Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Человек


Человек
А. И. Дьяченко
















ЧЕЛОВЕК
Книга рассказов

ОГЛАВЛЕНИЕ


Агитатор
Аникуша
Афанасий Пузин
Бабушка-старушка
Баловство
Беседы в женской бане
Болгарочка
Болтушка
Будем радоваться
Бунтарь
Бытовуха
Валентины
Великан
Взросление
Влияния
Внук и дедушка
Воровка
Воспитание действием
Восточная красавица
Врушка
Вызвали врача
Выручил
Выход найден
Генеральша
Герой
Главная роль
Голубка
Город дембельской мечты
Грезы Азы Кисловой
Достойно подражания
Дошутился
Женское коварство
Загадка
Заждалась
Здесь и сейчас
Знакомая
Издержки профессии
Интрижка
Истинное чувство
Каникулы
Карамболь
Карьера доктора Мямлина
Клиент
Копилка
Кошачий воспитатель
Кошка в шапочке
Критик
Кумир
Лентяй
Любимчик
Месть
Методы лечения
Молодость
Московские картинки
Моя деревня
Мужские проблемы
На посту
Наивный
Настоящий мужик
Неопределившийся
Непонимание
Нерасторопный
Никакой
Нина
Ночной звонок
Няня
Обманул
Обнимающая дерева
Обращение
Обыватель
Осечка
Отвергнутый соискатель
Папина дочка
Пари
Певица
Первое декабря
Первый учитель
Перекресток
Поезд мечты
Показалось
Помог
Помощница
Поэзия и проза
Пределы
Привычка
Прилежный ученик
Принципиальный разговор
Приятели
Приятная беседа
Прокурор в юбке
Пророчество цыганки
Проститутка
Психотерапия
Расстроили
Рассуждения
Реализованный шанс
Ругатель
Рукодельница
Русалка
Рыбачка
С носом
Саломея
Сватовство
Сектантка
Сирота
Сказочник
Скрипачка
Случай на участке
Случайный свидетель
Случилось
Смотрины
Советчики
Соседка
Старинный случай
Старший по подъезду
Страсть
Судите, если можете
Такая любовь
Такая штука
Тульская
Урок
Утешения
Философ
Хозяйка
Хоровод
Циркачка
Человеческая драма
Член семьи
Чужая обувь
Чужие






Агитатор


У музея Ленина всегда можно встретить словоохотливого старичка по фамилии Адушкин, зовут его Стален Семёнович. При нём всегда библия, он любит побеседовать с праздношатающимися людьми, в особенности с молодёжью. Как-то раз, не скажу что случайно, именно намеренно, был я свидетелем его беседы с молодым человеком которого можно охарактеризовать, как стоящего на развилке жизненных дорог.
- Главные враги человечества, милый мой, - внушал ему Адушкин, - это верующие в Бога и капиталисты. Вот ношу с собой я библию, читаю разделы про Иисуса Христа, пытаюсь вникнуть, понять, что там на самом деле произошло, в то стародавнее время. Сам я бывший прокурор и недоумеваю, если правда то, что в этой книге написано, тогда каких ещё улик евреям было нужно. Тут чёрным по белому в разделе «Евангелие от Марка» написано, что при свидетелях среди бела дня он угробил стадо свиней. Что это такое? Хулиганка? Нет. Чистая 69-я. Вредительство. Бесспорно, эти свиньи государственными были, и он нанёс урон в особо крупном размере. В том стаде две тысячи голов было. Каждая свинья, беру по минимуму, пусть килограммов по сто пятьдесят. Это я по минимуму, потому что знаю, забивали у нас свиней и по два и по три центнера. Сто пятьдесят помножить на две тысячи, сколько ж это будет. Что-то сразу и не соображу. Постой, сделаем так, умножим триста на тысячу, будет полегче. Триста на тысячу, это будет... Это будет...
- Будет триста тысяч, - подсказал молодой человек.
- Погоди, не сбивай. Да, ну? Не врёшь? Триста тысяч килограммов свинины. Вот это - да! Триста тысяч килограммов, не гнилой, не перемороженной, а парной свинины. Это я брал ещё по минимуму, а там все шестьсот тысяч, конечно, были. При свидетелях, среди бела дня, угробил такую гору свежего мяса. Оставил город на месяц без белка, посадил тысячи честных тружеников на голодный паёк. Да разве за ним только это. Пальцев не хватит загибать. Бегство за границу, бродяжничество, агитация и пропаганда, незаконное врачевание, загрязнение водоёмов, незаконный промысел, массовые беспорядки, клевета, воспрепятствование осуществлению религиозных обрядов, паразитический образ жизни, попрошайничество, групповщина, покушение на разрушение сооружений. Не понимаю! Какие им ещё нужны были улики для того, что бы схватить его и судить? А ещё говорят евреи умные люди, такой простой арифметики не поняли. Нужно было не разбираться, а сделать так, как в тридцать седьмом. Решением тройки по обвинению в вышеперечисленном назначить высшую меру социальной защиты и в тот же день в подвалах Иерусалима привести приговор в исполнение. Надо было его, во чтобы то ни стало, уничтожить. И уничтожить так, что бы ни славы, ни мифа, ни книг не осталось. Я, милый мой, просто убеждён в том, что если бы не было этих книг, то наша ленинская коммунистическая партия правила бы вечно. Вот я штудирую эту библию, читаю внимательно, стараюсь найти, выискать что-то хорошее. То, что помогло бы повернуть колесо истории вспять. Ведь не всё ещё потеряно, идея не исчерпала себя. Ведь, как хорошо можно было бы жить. Есть, есть у нас перспективы, есть возможность взять реванш. Почему развалилась страна? Почему всё пропало? Потому что коммунизм - это идея действия. Надо было действовать, а не спать! А мы сидели, сопли жевали, вот и разложились, провоняли. А представь себе нашу армию под руководством решительного Центрального Комитета возглавляемого энергичным Генеральным Секретарём. Ведь это что же мы могли бы наделать? Мы бы весь мир смогли перевернуть! Для начала бы запустили руку в мировой карман. Для этого сто десантных дивизий, ночью, в половине третьего, высадились бы в Швейцарии. А за сутки до этого дать приказ диверсантам, что бы сделали там взрывы, обесточили телефоны, телеграфы, а главное компьютерную их электронику. Что бы ни одной копейки, ни одного американского цента не смогли за границу в филиалы перевести. Десант захватывает банки и аэродромы, и пока в транспортные грузовые самолёты солдаты переносят золото, наша страна в лице умного и красивого Генерального Секретаря объявляет всему миру ультиматум: «Швейцария является сферой нашего интереса. Так что всем сидеть тихо и не рыпаться. Знаете, сколько в нашем арсенале атомных и водородных бомб? Ах, не знаете? Так можете узнать. Они у нас и в шахтах подземных, и на подводных кораблях, и даже на самолётах. Хватит всем. Мы кого хочешь достанем, кто своё жало из подворотни покажет. Но мы не агрессоры, нам чужая земля не нужна». За три дня грузим всё золото, все валюты, все долговые расписки и уходим домой. Всё! Больше нам ничего и не надо. Строим вокруг своей страны китайскую стену и живём себе припеваючи. Оружие у нас есть, нас боятся, к нам не сунутся. И деньги есть. А чего ещё нужно для счастия? Все богаты, все рады, страна процветает. Наёмные, жадные до денег американские рабочие за ихние же жалкие доллары строят нашим людям просторные и светлые дома, пекут хлеб, чистят унитазы, а мы только ходим, да подсолнухи поплёвываем.
От подобных перспектив глаза у молодого человека заблестели, он стал улыбаться, просто засиял. Обрадовался такой реакции на свои слова и Стален Семёнович.
- Погоди, - лоснясь от выступившего пота, как масляный блин, продолжал Адушкин, - то ли ещё будет. Ведь капиталисты, они хуже вокзальных проституток, они за деньги на всё готовы. Заплати им и они, будь-то президент США или Английская королева, тебе всё, даже самое позорное сделают. А денег-то у нас будет вагон и маленькая тележка, то есть сто тысяч вагонов и сто миллионов маленьких тележек. Все их деньги будут у нас, а за них они и петь и плясать и пятки лизать нам будут. А ещё... Ещё тёплое море у самой Москвы сделаем. С пальмами, с мартышками, чтобы не хуже чем в Сочи было. Американцы за кольцевой под море котлован выроют, а мы напустим тёплой воды туда. За деньги сделаем повсюду обогреватели, под землю тоже обогреватели вроем, и станет в Москве тепло зимой, как летом. Летом обогреватели можно отключать и так тепло, а чуть дело к заморозкам, включаем питание и лето продолжается. Не жизнь будет, а малина! Ну, чем тебе не Рай? И без всяких библий и Богов. Понимаешь, коммунизм - это когда всем хорошо, когда каждому даётся всё то, что душа пожелает.
- А, что дальше будет? - искренне поинтересовался молодой человек.
- Дальше? А на чём я остановился?
- Пойдёшь за кольцевую, а там море и пальмы с бананами.
- Да. Пальмы, бананы, хочешь, лазай, хочешь, ешь. Свистнул мартышке, она тебе оторвала тот, что поспелее, а они, мартышки, учёные будут, за деньги дрессировщиков наймём, они их научат всему. Снимет она хороший банан и тебе, нате, кушайте, дорогой товарищ. Не обманет, как в магазине. Гнильё продают и говорят: «Это специальный сорт бананов – леопардовые». Мартышка не обманет. Ты ещё не успеешь его сжевать, а тебе уже наш бывший враг, бывший агрессор, а теперь попросту холуй и шестёрка, стакан холодной водки подаёт. И по-своему «плиз» говорит, что по-русски означает «на здоровье». За деньги купим всех, научим водку остужать, заставим улыбаться. Подаёт он тебе, значит, водку, а с ней в комплекте бутерброд с осетровой зернистой икрой. Не плохо? Так-то! Ты всё это значит, «за воротник». Ага. Уже хорошо тебе, а впереди программа ещё лучше. Трутся, как кошки, специально привезённые для тебя из Парижу девчонки фигурные, без всяких там спидов и болезней. Ведь зачем, подумай, нам китайская стена нужна? Кстати, можно её и не строить, а купить у китайцев и на их же горбу к нам домой привезти. Для того, чтобы не тащили к нам спидов, наркотиков и всякой другой дряни. А девчонки, те, что на пляже, они уже согласные, тебе на них затрудняться не надо. Щёлкнул пальцем или там подмигнул со значением, и она с себя верхнюю защиту снимает. Щёлкнул ещё раз пальцем или там подмигнул другим глазом, и она с себя значит всё остальное, того, сбрасывает. Щёлкнул ты пальцем в третий раз или там зажмурился, к примеру, так, чтоб через щёлки меж глаз всё видно было, и она сама за тебя всё сделает, доставит, так сказать, тебе удовлетворение и ещё сама же спасибо скажет. Вот это и есть коммунизм. Каждому - по потребностям, то о чём так много говорил Ленин. А при капитализме что? Ничего хорошего. Пока молодой давай думай, размышляй, как тебе дальше жить. Что лучше, жить и наслаждаться или горбатится на дядю Сэма.
- Коммунизм победит, - убеждённо сказал молодой человек.

4.09.1997 г.





Аникуша


С первого дня моего рождения мама мне говорила: «Аня, кушай! Аня, кушай!». Так и прозвали Аникушей. Папа говорит, что, когда вырасту, меня все будут называть Анной. А бабушка, когда была жива, обращаясь ко мне, называла меня Нюрой.
Дома из друзей у меня только Чита, она умеет слушать. Она меня понимает. Всем остальным не до меня. Чита – это мягкая игрушка-инвалид. У нее нет ног. Говорят, что когда я была маленькой, я ей ноги повыдергивала. Дергала-дергала и повыдергала. Ноги у Читы есть. Они лежат в нижнем ящике папиного письменного стола и время от времени пришиваются, но нитки тонкие и быстро рвутся, и вдоволь походить на своих ногах у Читы не получается. Тонких ниток надолго не хватает.
Бабушка, пока не умерла, говорила, что это все пустая затея и напрасный труд - пришивание ног Чите простыми нитками и простой иглой. И нужна игла цыганская, а нитки – суровые. Так ее и не послушали. Так она и умерла, не увидев Читу твердо стоящей на своих ногах.
Да, бабушка умерла. Все старые люди должны умирать, так как молодым нужно освобождать место. Бабушка сама так говорила.
Чита моя лучшая подруга, но помощница из нее плохая. Я могу ей доверить все свои тайны. Могу ей рассказывать обо всем, и она будет молча слушать, не перебьет, не скажет, как мама: «Твоя трескотня надоела», не скажет, как папа: «Я думаю. Ты мне мешаешь», не скажет, как говорила бабушка: «Говори, деточка. Я сейчас прилягу, засну, а ты говори». Чита будет сидеть и внимательно слушать, но вот помощи от нее не дождешься.
А ведь у меня столько дел. Мне нужно столько помощников. Потому, что у нас много врагов. Первый враг – Чернильник. Он печатает только черное, плохое, и то, что с «душком», то есть что плохо пахнет. А пуще всего любит ложь.
А у папы все светлое, хорошее, и больше всего папа любит правду. То есть все то, что Чернильнику не подходит. У Чернильника мечта, чтобы над землей взошло черное солнце. Чтобы света белого никто невзвидел. А у папы совсем другие мечты, прямо противоположные. Он хочет, чтобы никто не голодал и чтобы люди в тюрьмах не сидели. Чтобы у каждого был свой дом, сад и любимая работа.
Второй враг – ювелир. Он увел маму. Он думает, что все за золото можно купить. Он ошибается. Он сделал кольцо, чтобы отнять маму. А мама у меня слабая, доверчивая, верит негодяям, но я ее люблю. Я ее верну и буду о ней заботиться.
Третий враг – Розяевы. Они хозяева квартиры. Они хотят выгнать нас с папой на улицу, так как мы «жильцы беспокойные».
Папа с врагами бороться не хочет, говорит, что это враги временные и не главные, а главные и постоянные – это вечная нищета, равнодушие окружающих, которое помогает плодиться злу, человеческая беспечность и человеческая же рассеянность. «Теряют люди жемчуг драгоценной любви. Забывают юношеские клятвы. Сбиваются с верного пути. Надо спасать людей! Пропадут люди, если их не спасти!» - так говорит папа. А бабушка перед смертью говорила, что спасется только тот, кто сделается ребенком. А как мне спасти родителей? Как сделать их детьми, если их так испортила, так запутала взрослая жизнь? Они меня не послушаются, не услышат. У них нет времени на детские глупости. Им нужно спешить, торопиться, они постоянно опаздывают. Их ждут «завистники», «предатели», «враги», «которые годами не звонят, не зовут к себе в гости», которые называются «бывшие друзья».
А еще я вижу то, чего никто не видит. Я об этом никому не говорю, так как все меня считают выдумщицей и ни одному моему слову не верят. А если и делают вид, что слушают, то только для того, чтобы меня не обидеть. Притворяются, одним словом.
Со слов мамы знаю, что заговорила я ровно в год. То есть, как только годик мне исполнился, так сразу же и заговорила. Все смеялись, глядя на меня. Я еще не твердо стояла на ногах, а говорила уже так, как это делает профессор с кафедры, то есть смело, уверенно, тщательно проговаривая все слова. Говорила чисто, правильно и не междометиями, как сверстники, и даже не отдельными словами, а целыми, законченными, осмысленными предложениями. Задавала уйму вопросов, мне на них отвечали всегда одно: «Вырастешь - узнаешь».
В тупик я ставила родителей своей любознательностью, неуемной энергией и желанием жить. Находясь в моем обществе, они комплексовали, ругались и очень скоро разошлись. Я осталась с папой, а мама ушла к ювелиру. А еще до ювелира и до папы у нее была «первая школьная» любовь. Мама любила настоящего пожарника. Он был героем, ездил по городу в красной машине с выдвижной лестницей, доставал людей из горящих домов, а больше всего он любил маму. Пожарник огня не боялся, он смело входил в огонь и говорил волшебные слова: «Огонь, огонь, не ешь меня». И огонь его не трогал. А потом он взял и сгорел. Сгорел из-за любви к своей соседке. Забыл маму, забыл волшебные слова и сгорел.
И тогда уже мама нашла себе другого. Нашла моего папу. Папа курил, пил, но имел идеалы. Сейчас папа подрастерял идеалы, но он все еще верен себе. А это, по словам папы, для писателя самое главное, если писатель хочет оставаться писателем. А мой папа писатель, и он очень хочет остаться писателем. А пока он мало пишет и много пьет. Пьет, а потом плачет и говорит, что это от стыда. И все время просит у меня прощения. Я у него спросила: «Папа, это такая игра?». Я думала, что прощения просят для того, чтобы больше не делать такого, за что тебе потом будет стыдно.
У взрослых, оказывается, все иначе. Папа неудачный писатель, но человек он очень хороший. Добрый, и меня любит «больше жизни». Я папу тоже люблю, но жизнь все же люблю больше. В жизни столько интересного, столько удивительного, столько всего. В жизни у меня и папа, и мама, и умершая бабушка, и сосед Андрюшка, хозяин огромной овчарки, и Чита, и дождь, и солнце, и даже враги. А как это так, всю эту огромную жизнь сделать меньше меня? У папы это получалось.
Жизнь у него действительно, была малоинтересная. Жил он на те деньги, которые мама ему давала на мое содержание. Как только она уходила, он делил деньги на две половинки и говорил: «Эта часть нам с тобой на еду, а эта часть мне на пропой». Я с ним не спорила. К еде я всегда относилась равнодушно, я могу неделями ничего не есть и буду сыта. Такая у меня «конституция», как говорит папа. А он все мечтал написать «настоящую книгу» и разбогатеть. Он говорил, что такая книга пишется лет пять-шесть, то есть столько, сколько я живу на свете. Это мне еще одну такую жизнь нужно было бы прожить, чтобы дождаться его «настоящей книги».
Я сказала ему:
- Пиши сказки. Сказки всем всегда нужны, с ними скорее станешь богатым и знаменитым.
- Нет. Сказка мне не по силам, - возразил папа. – Чтобы сказки писать… Проще солнце с неба достать.
Я поняла, что ему сочинять их трудно. А мне не трудно, я бы сочиняла и сочиняла. Сначала сочинила бы сказку о том, как мы папу излечили от пьянства. «Посадили его в стиральную машину и крутили три дня и три ночи, пока он не стал, как новенький. Затем вместе с ним в пещере у гномов достали самый красивый алмаз, а у рудокопов золото. И сделали такое красивое кольцо для мамы, что никакому ювелиру не снилось. И мама сразу от ювелира ушла и вернулась к папе. И мы втроем, вместе с Читой поехали на пароходе в путешествие вокруг Земли. А путешествие длилось круглый год, и на пароходе всегда было лето. Зима гналась за нами, а мы от нее убегали. А когда вернулись домой, то и дома уже было лето. И стали мы жить счастливо». Вот какие сказки сочиняю я каждый день, но никто об этом не знает.
Скоро я пойду в школу, и начнется для меня бессрочная каторга. Десять самых лучших лет будут выброшены из жизни. Так жила бы себе и жила беззаботно. И кто это только придумал, что человеку обязательно нужно ходить в школу и учиться? Тот, кто учится в школе, ни умнее, ни лучше не становится. А считать и писать можно выучиться и без уроков. В школе веселых и добрых детей превращают в умных и злых взрослых. Там кругом обман. Учителя говорят ученикам: «Не надо быть веселым и добрым – это в жизни не пригодится, а надо слушать учителей и все за ними повторять. И заставляют зубрить учебники. Говорят, что это принесет счастье. Но это счастья не приносит. Я это точно знаю. Не видела я ни одного школьника счастливым.
Папа говорит, что учатся для того, чтобы стать взрослыми. А если я не желаю быть взрослой? Среди взрослых я тоже счастливых не видела. Кто кричит, кто плачет, кто пьет водку и ходит потом по улицам, качается. Все мучаются. А зачем они стали взрослыми? Ведь от этого же все беды. Женятся, разводятся. Сами мучаются и мучают меня.
Мама, когда жила с нами, говорила, что пить и курить плохо, что курят и пьют только плохие, опустившиеся люди. Куда эти люди опустились, она не уточняла. На вид они были похожи на других и ходили по улицам, как и все нормальные. Сама же она вышла замуж за моего папу, который пил и курил. И когда я у нее спросила, зачем она вышла замуж за опустившегося, то она сначала разозлилась и сказала: «Посмотрю, какой у тебя будет», а потом сообразила, что говорит с «ребенком», который ничего не понимает и сказала: «У него тогда были идеалы, были достоинства, которые перевешивали табак и алкоголь».
Вскоре после этого разговора ювелир подарил маме кольцо с самоцветом, и в нашем доме был скандал. Папа кричал, плакал, пил водку, курил, а мама взяла чемоданы и ушла к ювелиру.
Меня ни о чем не спросили и даже слушать не захотели. Дети никому из взрослых не нужны. Взрослые заводят детей только для того, чтобы под старость было кому стакан воды подать. А зачем им под старость стакан воды? Я не замечала, чтобы бабушка в старости пила воду. Все больше чай с молоком, да кефир. А простую воду – нет, не пила.
Если говорить правду, то и взрослые никому из детей не нужны. От них только одно беспокойство. Без них, надо признать, ни в зоопарк, ни в кино не пускают. Да и в магазине без взрослых ничего не продадут. А так они не нужны. Лучше всего мне тогда, когда в квартире остаюсь одна. Я бегаю, играю, придумываю себе разную необыкновенную жизнь. И мне хорошо, весело, словами этого не передать.
А больше всего, как говорит папа, «сильнее жизни», я люблю смеяться. Смеюсь всегда. Иногда вслух, иногда про себя. У меня легко и просто это получается. И всем, кроме мамы и папы мой смех нравится, не кажется дурацким. Они, наверное, думают, что я смеюсь над ними. Над тем, что они на жизнь свою махнули рукой. А зачем махнули? И почему над этим смеяться неприлично? Я думаю, что, если смешно, то можно смеяться. Если радостно, то нужно радоваться. А то стану, как папа и мама и их «бывшие друзья». Они не смеются даже тогда, когда очень смешно. Они разучились радоваться.
У меня своя жизнь. Я пока на нее не махнула рукой. А если говорить всю правду до конца, то я ребенком себя не считаю. Скорее, мои родители являются капризными, плаксивыми и беспомощными детьми. Они не знают, зачем живут и зачем им стоит жить. Через слово об этом говорят. А я знаю, зачем живу и зачем мне стоит жить. Знаю, но им не говорю, чтобы не раздражать. И никогда при них я не называю себя взрослой, чтобы не насмешить до смерти. Хотят считать меня неразумным ребенком, пусть считают. Так спокойнее и им, и мне. А как оно на самом деле, вы знаете.



24. 12. 2008 г.





Афанасий Пузин


Я, Афанасий Пузин, простой, средний человек, без ярко выраженных индивидуальностей. Но, у меня есть собственное мнение и свой особый взгляд на всё. К вопросам брака и семьи я отношусь осторожно. Мне думается, что молодые, помимо чувств, не всё же им парить в эмпиреях, должны уметь твёрдо стоять на ногах. Должны уметь, в хорошем смысле слова, щёлкать пальцами на счётах. Это не то, что бы думать: «А сколько там, в кармане у мужа или жены?». Здесь смысл другой. Не в карман предлагаю заглядывать, а в мысли и в душу. И, прежде всего, в свою
Каждый должен искать свою дорогу в браке, в союзе с избранным человеком. Постоянно размышлять. А, удобно ли будет жене идти рядом со мной? Чем я могу ей помочь? И сможем ли вообще куда-либо идти, спустившись на землю с небес?
Думается мне, что такие вопросы влюблённые постоянно должны задавать друг другу. Мне видится, что несчастные браки, все, или почти что все, были заключены наспех. Не думали люди о том, о чём я сказал. Конечно, когда в руке её рука и тепло, растекается по телу, трудно соображать, но оставшись наедине с самим собой, это сделать можно.
И ещё хочу дать совет - не читайте книг. Вот говорят, чтение развивает. Не верьте. Соседка читала с шести лет, испортила зрение. Прочла тысячи книг, а всё равно осталась тёмной, неразговорчивой, глупой. Вот тебе и развитие. А я книг не читал, до всего дошёл своим умом и обо всём на свете умею рассуждать.
Вот для чего, к примеру, нужны сексологи? Всякие, понимаешь, сексопатологи? Знаете? Нет, не знаете. Они нужны для того, что бы учить людей жить с нелюбимыми и как-то, хоть как-то, вести с ними интимную, говоря по - научному, половую жизнь.
И все их таблетки, микстуры, то бишь, средства для потенции, всё для тех же неблаговидных целей. Что бы как-то с нелюбимыми устраиваться. Вот вы знаете, к примеру, что в году одно лето, одна весна, одна осень и две зимы? Одна зима в начале, а другая в конце года. Какого? А ведь это ж открытие! До этого же додуматься надо. Никто не придёт и не скажет. В каких книгах об этом прочтёте? Да, ни в каких. Только своим умом дойти до этого можно.
А про соседей, моих, в каких книгах узнаете? О теперешних соседях веду речь. Тех, с кем делю коммуналку. Детей у них нет, живут что называется, для себя. Но, как живут? Вот это - да! Жить ведь тоже можно по - разному.
Он, как услышит слово «золото», сразу начинает крутить головой по сторонам и кричать: «Где? Где?». Он на золоте помешан. Если золото увидит, то всеми правдами - неправдами старается им завладеть. Или купить, или выменять, или украсть. Толстый, маленький, на глазах очки-линзы, плюс четырнадцать, дальше носа даже в этих очках не видит, но машину имеет, катается на ней со скоростью двадцать км/час.
Жена у него такая же толстая, глупая и жадная, только без очков и на машине не ездит, боится. Эта врёт всем всегда, по нужде и без нужды. По радио скажут: «Московское время восемнадцать часов», переспросишь: «Сколько?». Скажет «восемь» и тут же сама с собой вслух рассуждает: «Магазин до семи, сейчас шесть, если поторопиться, то успею».
Жрёт, всё подряд, как поросёнок. При мне смешала грибной суп с прокисшим молочным и, не разогревая эту смесь, съела. Лопала холодный свиной жир без хлеба и запивала водой из-под крана. Не подумайте, что от бедности. У них не комната, а склад. Ковры, скрученные, в углах стоят. Вдоль стен ящики и коробки с нераспакованной новой мебелью и посудой. Всё про запас.
Сами спят на подстилках, как бобики.
Поживёшь с такими, затужишь. А вы говорите - книги. Где, в каких книгах, про таких написано? Там всё о высоком, далёком, возвышенном.
А жизнь - она не небеса. И мы в нашей жизни - не птицы. Мы - люди, человеки. Нам что-нибудь земное подавай.
1995 г.





Бабушка-старушка


Пошёл я в заводскую поликлинику, к терапевту. Попросил врача прописать матушке уколы. Церебролизин, если не ошибаюсь. Терапевт, приятная женщина, объяснила, что такие лекарства - прерогатива невропатолога. В заводской невропатолог болел, она меня направила в районную.
Встал я утром следующего дня, пошёл в районную поликлинику. К восьми часам, к открытию. Оказалось, зря так рано встал, невропатолог принимал с двух. Вернулся домой, поспал, а к двум часам поплёлся туда снова.
Вошёл, разделся в гардеробе, узнал в регистратуре, что к чему и иду к лестнице, чтобы подниматься. А у лифта, прямо на первом этаже, стоит старушка. Я ей улыбнулся.
- Мужчина, подождите. - Остановила она меня. - Со мной не подниметесь на третий?
- А вы одна боитесь?
- Я лёгкая, он меня не везёт.
- Неужели вы весите меньше двадцати пяти килограмм? - Спросил я, входя вместе с ней в лифт.
Старушка ничего не ответила. Так, в молчании, до третьего этажа и доехали. Вскоре выяснилось, что и она к невропатологу. Пока сидели, дожидались очереди, она рассказала случай из своей жизни.
- Хоть плачь, хоть смейся, - говорила старушка, - такая история со мной произошла. Поехала я к подруге в Ногинск. Было мне тогда сорок лет и не очень с мужчинами везло. А тут, иду мимо поля, стемнело уже, выходят из-за кустов двое и прямо мне нож показывают. Жить хочешь, говорят, иди с нами. Думаю, зарежут ещё, испугалась.
Повели в кусты. Один дежурить остался, смотреть, чтоб не шёл никто, а другой, что с ножом был, говорит: «Если жить хочешь, снимай штаны». Я не знаю, шутит или нет, а вдруг нет. Слушаюсь. Жить то хочется. Он тоже разобрался, навалился на меня и засопел.
Может минута, может, другая прошла, я о страхе забыла. И так, знаете, стало мне хорошо, что обняла я мерзавца обеими руками и стала его целовать. Прижимаю к себе, осыпаю лицо поцелуями, а он испугался. Стал визжать, как резаный поросёнок, кричать благим матом.
Плачет, умоляет: «Тётенька, отпусти. Честное слово больше не буду!». Тот, что в сторонке стоял, дежурил, как услышал крики, так пустился наутёк. Прямо по полю, по колдобинам. Боюсь, бедняжка в темноте ноги себе переломал. И тот, что с ножом, ухажёр мой сладкий, тоже поднялся и бежать, как ошпаренный.
А я полежала, помечтала, думаю вот ведь ребята какие пугливые. Встала, отряхнулась и пошла своей дорогой. Как говорится, хочешь плачь, а хочешь смейся.
Старушку слушал я внимательно, её сказка мне понравилась. Но про себя решил, что в лифте с ней больше не поеду.
1995 г.





Баловство


В деревенский дом старика Алфимова прибежал сосед, Владлен Локотков. Постучался и тот час вошёл, хозяин не успел даже сказать «входите». Этот Локотков всю сознательную жизнь, если точнее, шестьдесят восемь лет, прожил в городе и, вдруг, разом бросив всё, перебрался на постоянное место жительства в деревню.
Поселился в доме, купленном у Выходцевых, жил отшельником, ни с кем не знался. Зимой и летом ходил в кедах. Всё хозяйство – радиоприемник.
- Ой, сосед, горе какое, - заголосил Владлен с порога, – у Джорджа Клуни, американского актёра, умер поросенок! Как услышал, у меня чуть сердце не остановилось. Чуть было удар не хватил.
- И в самом деле, беда. Как же он его прозевал? Почему вовремя не заколол? Он у него что, хворал? Больной был?
- Что ты такое говоришь? Поросенок от старости умер, в восемнадцать лет. Это для людей, всё одно, что девяносто девять. Они с поросёнком жили вместе, душа в душу, а тут он, возьми, да и умри. Я в последний раз так убивался, когда погибла принцесса Диана.
- Это понятно. Не понятно одно. В слона, что ли, твой Луня, поросенка откормить хотел? Или на племя берёг? Зачем восемнадцать лет нужно было на борова добро переводить?
- С кем говорю! Поросёнок - другом ему был, а не куском мяса. Джордж спал с ним в одной постели, делился переживаниями. Кому я это говорю!
Владлен закрыл лицо руками и горько заплакал.
- Что ж это, у него ни детей, ни семьи не было? – Стараясь, как то, утешить соседа спросил хозяин дома, и тут же, словно опомнившись, прибавил в сердцах, - хотя какие дети, если не с бабой, а с поросенком спал.
- Да, ты пойми… Ну, как тебе объяснить? – Завопил, уязвлённый человеческой глупостью и человеческим же жестокосердием, Локотков. - Поросёнок был для него дороже отца с матерью! Дороже всех на свете!
Алфимов от этих слов, расхохотался так, как это делал только в молодости. И хохотал долго, чуть ли ни с минуту. Успокоившись, благодарный Будимиру за то, что он сумел его так рассмешить, тихо и ласково, сказал:
- Этого ты мне объяснить никогда не сможешь. Даже не пытайся. Мы живём по-другому. Для нас поросёнок – кормилец. Забьём его, живём целый год с мясом, а когда околеет внезапно, свалится от хворобы, тогда кукуй. Сиди весь год на картошке с капустой. Вот и весь сказ. А то, что задницу поросятам в Америке целуют, об этом я слышал. Хоть и в глухой деревне живу, но и до нас слухи доходят. Ну, чего хорошего в этом, Владлен? Признайся. Баловство одно.



6.12.2006 г.





Беседы в женской бане


Раскрасневшись, разомлев после парилки, женщины отдыхали в просторном предбаннике. Одни сидели, обернувшись простынёй, другие, накинув на плечи полотенце. Некоторые, отдыхая, предпочитали оставаться нагими. Пили чай из термоса, молоко из пакета, пиво и даже кое-что покрепче.
Между ними происходил неспешный, совсем не обязательный, но очень доверительный разговор.
- Хотелось ходить в шляпках с вуалью, в кружевах, спать на шелковых простынях, иметь украшения из золота и драгоценных камней. – говорила женщина «Из бывших». - Мечтала встретить настоящего мужчину. Остроумного, веселого. Чтобы в нем была бездна, неиссякаемый источник юмора. Пусть он даже был бы в преклонном возрасте. Это даже было б предпочтительней. Он бы подошел ко мне и сказал: «Станьте опорой моей старости, разделите со мной радости и огорчения жизни». Понимаете, покоя хочется, эдакого спокойного старичка. Уж слишком натерпелась я от молодых, да беспокойных.
Влюбчивая была. Влюбилась в игрока. Был он человеком азартным, неспокойным. Карты, бега, лотерея, страсть, ревность, долги, преступления. Все он куда-то спешил, куда-то торопился. Пешком не ходил даже в туалет, все время бегом. Бегал по улицам, по квартирам, по постелям, по головам. Я понять не могла, куда он торопится? А, оказывается, он спешил на тот свет.
В детстве я была необыкновенно красива. В нашем рабочем посёлке меня так и звали – Принцесса. А как только чуть-чуть подросла, что вокруг меня началось! Появилось много поклонников. Со мной стали говорить по-другому, не так, как со всеми. На меня стали смотреть по-другому, не так, как на всех. Мне стали дарить цветы. За мной стали ухаживать. Ухаживали молодые и старые, красавцы и уроды, принцы и нищие. Какие комплименты я слышала! Герои посвящали мне свои подвиги, подонки и негодяи – свои предательства и мерзости. Музыканты играли на скрипках, филателисты дарили мне редкие марки.
Каждый хотел услужить. Сосед-инвалид, будучи хромым и одноруким, выращивал для меня на своем подоконнике алую розу. Сочинял наивные, но при этом замечательные, искренние стихи. Появились первые женихи. Молодой, красивый, военный. Ухаживая, все втолковывал мне о том, что отвечает за людей, а те в армию приходят с гражданки слабые, неподготовленные. Говорил, что будет верным мужем. Я бы за него пошла, ей-богу, пошла бы, да уехал он на неделю в командировку, по своим военным делам, а там его и убили.
После военного руку и сердце предлагал профессор физик. От него узнала, что скорость света, представляете, триста тысяч километров в секунду, и, по словам Эйнштейна, она была конечна, но ученые в Принстоне, пропустив через сверхохлажденный цезий лазерный луч, достигли такой скорости, которая была быстрее скорости света, что противоречит второму постулату теории относительности Эйнштейна.
Я смеялась над ним, говорила: «Хотите понять устройство мироздания, читайте Библию». Не слушал. По поводу второго постулата объяснил, что полторы тысячи лет, если совсем точно, то тысячу шестьсот лет мы жили по понятиям о вселенной, открытым Птолемеем, затем триста лет жили по системе, рассчитанной Ньютоном, а с 1905 года живем по научной системе Эйнштейна, по теории относительности. Вообще-то их две. Это мне тоже он рассказал. Я бы своим умом не додумалась. Две. Общая и специальная. Общая, как ни странно, сложнее специальной и позволяет строить модели вселенной. От него же. Не от Эйнштейна, а от профессора своего я узнала, что в 1920 году Сан Саныч Фридман рассчитал и доказал, что пространство и время, то есть наша вселенная, возникла из точки максимальной плотности. Она взорвалась и распалась на элементарные частицы. Стала потихоньку остывать, складываться в молекулы и атомы, создавая, таким образом, наш многообразный мир. Что, скучно? Вот и я все слушала, слушала, и решила, что мне скучно. Профессор меня любил, но еще сильнее любил он свою науку. И я сказала ему, чтобы ехал он в свой Принстон, там искал своего счастья.
Затем ко мне посватался певец контр-тенор. Пел фальцетом, исполнял женские партии в шутливых спектаклях. Обладал всеми теми качествами, которые я ненавижу в мужчинах. Когда наступили «лихие года», то певца из театра выгнали, и бандиты назначили его директором магазина по продаже кожаных изделий. У него история развития кожаных изделий начиналась со слов Бытия: «И сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их». То есть подразумевалось, что коль скоро из Рая, понимай, из театра, выгнали, то ходить надо только в кожаных изделиях. «Ходить в коже, жить широко, щедро, - повторял он чужую глупость, как самые мудрые слова, - это на данный момент правильный тон, высокие манеры».
Бывало, как выйдешь во двор, у подъезда его машина стоит, и он рядом. Зазывает в ресторан. Обещал подарить колечко с бриллиантом. Говорил, что уже купил. Да, все никак, во время встреч, колечка с ним не оказывалось. Так и не передал. Застрелили его прямо в машине, а вместе с ним и девушку, сидевшую рядом. Я тогда подумала: «А ведь на ее месте могла бы оказаться я». И стало страшно.
Красота – беспокойная штука. Брат родной, играясь, покоя не давал. Под видом борьбы, тискал. Подглядывал за мной, когда мылась. Да, и отец проявлял нездоровый интерес. Мать ревновала, устраивала скандалы, закатывала истерики. Таким образом организовала время моего обучения и досуга, что дома я практически не появлялась. Тем внимательнее становились их взгляды, тем сильнее увивались они вокруг меня, в те короткие отрезки времени, когда мы встречались. Отец с матерью развёлся из за любви ко мне. На прощание завёз в березовую рощу, где сквозь листья зелененькие пробивалось лучами слепящее солнце. Я, как мертвая, подставляла свое бесчувственное лицо, под его холодные, прощальные поцелуи. Он уехал далеко на север, бежал. Но, напоследок, все же попросил у меня в той роще: «Разденься. Дай, на прощание, я на тебя полюбуюсь.».Я сказала: « А не ослепнешь?». Он извинился, уехал, и с тех пор ни весточки.
Не знаю, жив ли, нет ли. Я тогда училась в математической школе. Там настолько любили цифры, что даже классы отличали не по буквам, а по цифрам. Не первый «А», а первый «Первый». Не первый «Б», а первый «Второй». Тяжело в этой школе математической было, но лучше, чем в той, что до нее. В так называемой «средней». Там училось много детворы, было пять первых классов, пять вторых, и так далее. Учиться приходилось в две смены. Зимой хорошо по утрам, можно выспаться, но вот учиться зимой, во вторую-третью смену просто невмоготу. На улице тьма кромешная, а ты только в школу идешь.
- Я видела сегодня сон. Саму себя танцующую с бутербродом в руках. – Перебила её «Обезжиренная», худощавая женщина с длинным носом. - Звучала настоящая музыка. Повторяю, настоящая, а не какая-нибудь там инструментальная истерика. И я одна в пустом зале кружусь в вальсе, с бутербродом в руках. И счастливее меня не было никого. Бутерброды во сне мне заменяли кавалеров. Они были огромные, с человеческий рост, с руками, с ногами, они улыбались, они со мной разговаривали. Кавалер сменял кавалера. Бутерброд с бужениной сменял бутерброд с колбасой… С салом, с сыром, с красной икрой. У меня от этих танцев кружилась голова. От них исходили такие ароматы, они так влекли к себе, что я каждому признавалась в любви. Я от них ничего не скрывала. Я говорила, что готова съесть каждого, но они позволяли себя только целовать. О, что это был за бал! Как жаль, что такое бывает только во сне.
- А я счастье нашла буквально под ногами, на дороге лежало. – Заговорила женщина «Практичная». - Все проходят мимо, никто не замечает. Например, книги я не покупаю. Зайду в магазин, и читаю, какая понравится. В зоомагазин забегу, посмотрю на зверюшек. И не надо дома держать, кормить, ухаживать. В переходе музыкантов послушаю, и не надо платить за концерт. А потом куплю себе легонького вина, конфет, белую розу, приду домой и мечтаю. А что еще человеку нужно для счастья? Я счастливая.
Так жила я, купаясь в счастье своем до тех пор, пока не пустила к себе жильца. Попутал лукавый, захотелось легких денег, сдала свободную комнату старому чёрту. Он жизнь мою превратил в ад. Думала, общаться будем, беседовать за чаем. Какой там, он со мной не разговаривает. Позавтракает и на бульвар. В шахматы там на деньги дуется. А поздно вечером придет и на выигранные деньги купит водку и кефир. Выпьет и спать. И если бы спал, так нет же. Поверите, нет ли, но понравилась ему моя грудь. И этот старый ловелас каждую ночь, пользуясь тем, что комната, в которой я сплю, не запирается, приходит и трогает меня за грудь, думая, что я сплю. А я, во-первых, не сплю, как тут можно заснуть, а во-вторых, послушайте, как все это происходит. Он крадется ко мне на цыпочках, боясь разбудить, и я боюсь пошевелиться, показать, что не сплю. А потом, мысли же всякие в голову лезут: а может, он с бритвой в руках идет, или идет душить или насиловать? Я же одинокая, беззащитная, со мной можно сделать в такой ситуации всё что угодно. Но он только грудь трогает, и то одним пальцем, тихонько, чтобы не разбудить, а потом в обратный путь, так же, на цыпочках. Я с ним не высыпаюсь, и не знаю, как прекратить все это безобразие.
Смотрела свой альбом со старыми фотографиями и прожила с ним вместе жизнь заново. От колыбели, первой влюбленности до настоящих дней. В нем только последней фотографии не хватает, но ее вклеят уже без меня. Не догадываетесь? Да. Не хватает фотографии могильной плиты.
- Не знаю, как у вас, но у меня очень много достоинств. – Вступила в разговор «Старушка». - Я, например, знаю, как можно дешево похоронить. Спрашивайте о чем угодно - отвечу, так как хочу принести пользу, ибо помышления сердец человеческих для меня открыты. Я и внучку свою учила, говорила ей: «Когда тебя целуют, не стой соленым столбом. Одной рукой обними мужичка за шею, прижми к себе, а другой снизу, за «бубеньчики» легонько тронь, и зазвенит твой любезный, зажжется».
- А я, когда ходила со своей бабушкой в Парк культуры и отдыха, то каталась на колесе обозрения. – Заговорила «Внучка». - Его почему-то называют «чертовым». Я еще подумала, если у черта на велосипеде такие большие колеса, то какой же он сам должен быть. Я не папина и не мамина, я бабушкина. Она меня с пеленок растила, и сорок лет за мной ходила, как за инвалидом. Готовила, убиралась за мной. Насилу я от нее замуж вышла. А как вышла, бабушка сразу отдала Богу душу.
Пошла я в Храм, чтобы панихиду заказать, и удивительно хороший день выдался. Хотя погода была неважная, дождь противный моросил, люди хмурые бегали, а на душе было легко, благостно. Шла по переходу и остановилась, засмотрелась на то, как лепестки от роз заметают веником. Метут, как мусор. Продавщица цветочного магазинчика, находящегося в переходе, мела. Что-то в этом было трогательное. Продавщица бросила убираться, поинтересовалась, не нужно ли мне цветов. Потом посмотрела на меня, на гору лепестков и сказала: «Хотите, возьмите себе». Я поблагодарила и пошла своей дорогой.
Зашла в Храм, там ко мне сразу подошла девочка, дочка церковной служки, пожаловалась на то, что стержня нет в ручке, положенной для написания записочек. Скучно ей было одной в полупустом храме. Я дала ей шариковую ручку, и она тотчас принялась на чистом листке рисовать цветок. Как ни странно, тоже розу. Стол был для нее высок, ей приходилось стоять на цыпочках. Она мне на это пожаловалась. «Не беда, - постаралась я ее успокоить, - скоро вырастешь, так еще наклоняться придется». «Да. Вырасту и наклоняться придется», - сама себя утешая и уговаривая, повторяла девочка. Так в этот день я панихиду и не заказала. Развлекла меня девочка, развеяла грустные мысли.
- Беспокойное наследство досталось мне от родителей. – Перебила её «Завистница». - Кому в наследство достается дом, кому квартира, кому – капитал. А мне по наследству передалась от родителей зависть. Странное наследство. Сколько помню себя, всем всегда завидовала. Мать, и отец завидовали другим - я над ними смеялась, а сама за собой не замечая, так же завидовала. Говорят, у завидущих людей нет друзей. Наоборот. Весь мир – мои друзья. Нас абсолютное большинство, больше, чем индусов и китайцев, вместе взятых. Мы – та сила, которая двигает саму жизнь, прогресс, науку. Без нас земля бы не вращалась.
- Послушайте, - сказала «Поэтесса», - какие я стихи сочинила:

«Вот и кончился мой бабий век,
Сорок лет – одинокая баба.
Где же ты, мой родной человек,
Мой принц золотой, моя награда?

Я ждала тебя ночью и днем,
Нету веры, любви. Есть усталость.
Или так:
Выла, плакала, пела, смеялась
Вот:
Где же ты, мой родной человек?
Лишь надежда на чудо осталась.

Правда, здорово? Да? Нет? Не здорово? У меня на самом деле все есть. И семья, и дети, и дом – полная чаша. И даже принц золотой. По-моему, даже не один. Спросите: зачем мне это? Сама не знаю. Хочется пострадать. Пожалеть иной раз себя очень хочется.
- А я с семьей своей, с дочкой и мамкой, живу в одной комнате, в коммуналке. – Сказала «Распутница», засмеявшись. - По выходным, раз в неделю, привожу к себе мужика. Мать с дочкой выпроваживаю из комнаты, пока мужик моется, стелю постель. А у нас из ванной выходят два окна, на кухню и в уборную. Ванная комната получается, как бы проходной для дневного света. Вот в эти окна дочь из туалета, а мать с кухни, за мужиком и наблюдают. Подглядывают. Бывало, мужик заметит, что на него изо всех окон смотрят, и с криком убегает. Но чаще привожу таких, как бы точнее охарактеризовать, - не нервных. Таких, которым повышенное внимание к их скромной персоне нравится.
Приходят в комнату, со смехом об этом рассказывают. Я матери с дочкой ничего не говорю, не ругаю. Во-первых, бессмысленно, во-вторых, должны же они получить хоть какую-нибудь компенсацию за неудобства, связанные с изгнанием из собственной комнаты. Бывает, неделю другую никого не приводишь, они уже скучают. Интересы то у них какие? Мать уже старенькая, ей все время спать хочется, дочь на улице пропадает и днем и ночью, неизвестно, чем занимается.
Так и живём, песни поем, надеемся на лучшее, ждем хороших новостей.


2008 г.





Болгарочка


Ваня Иванова, черноглазый бесенок из Варны. Сама была, как мальчишка и научила меня играть в игру под названием «Сорванец». Это игра в кости. Играют две белые и одна черная, после броска из суммы белых костей вычитается число, выпавшее в черной кости. Мне кажется, она сама придумала эту игру. Большая была выдумщица. С ней было забавно.
Когда в первый раз я ее раздевал, она на нервной почве говорила мне такие слова: «Срамная баба кричала мне вслед, задирала свои юбки и звала меня в канаву». Уверяла, что сие творчество принадлежит перу русского поэта Александра Блока.
Солнечные зайчики наполняли ее маленькую комнату беспокойным светом. Нам было хорошо вдвоем.
А еще у нее все было расшито бисером - и кошелек, и сумочка, и даже нижнее белье. Научила меня древнему искусству счета на пальцах. Это не то, чтоб досчитать до десяти. На пальцах я теперь умею и девять тысяч показать. Другое дело, что вы не поймете, да и мне в быту ни к чему такая мудрость. Это тоже была игра. Одна из многочисленных любовных игр, которыми она владела.
Была она большой любительницей всего индийского. Песен, танцев. Иной раз сама надевала и носила сари. Готовила пряные индийские кушанья. Неугомонная была. Сразу, как только познакомились, дала мне задание подыскать ей квартиру с высокими потолками в центре города.
По профессии Ваня была танцовщицей. Чтобы не поправляться, вместо сахара в чай все какие-то таблетки бросала.
Танцевала для меня в неглиже умирающего лебедя. Понял я в ту ночь бессмертную музыку Чайковского. Понял и полюбил. А, с Ваней Ивановой из города Варны, так и неподыскавшей себе квартиры в центре Москвы, вскоре расстался. Уехала, Ваня домой.

2000 г.





Болтушка


Ксения Бусько была умная, богатая, красивая, но при всем притом, глубоко несчастная в личной жизни женщина. Какое-то время мы вместе работали и даже жили. Жили так, как живут соседи в коммунальной квартире – была общая кухня.
По утрам Ксюша была сама собой, естественной, томной, приятно было смотреть на нее, не защищённую косметикой и нарядами. И потом, по утрам она была молчалива. Молча, сварит кофе, сделает бутерброд и уйдет. А по вечерам, словно бес в нее вселялся, болтала, не умолкая. Принималась рассказывать о своих женихах.
То, это преследующий ее везде и всюду моторист со спецкатера премьер-министра, где она была в качестве приглашенной переводчицы и познакомилась с ним. Будто этот моторист ей звонит, поджидает на улице, а она уже, что только не перепробовала, чтобы он от нее отстал. Говорила, что замужем, что дети есть - не помогло. Просила брата позвонить мотористу, тот звонил, разговаривал с ним, все напрасно. Она уже и с психологом своим о мотористе беседовала.
Слушал я Ксюшу, а про себя думал: «Либо все это выдумка, либо ты сама сумасшедшая. Ведь к здоровым людям психи не пристают. Психи ищут таких же ненормальных».
То, это какой-то владелец приисков, который настолько богат, что его не интересует сколько, что стоит в цифрах. Требует, чтобы с помощью пальцев ему показали толщину денежной стопки. Тоже, на мой взгляд, выдумка.
Итак, слетая с ее языка, проходили передо мной бесконечной чередой тысячи Ксюшиных знакомых. И все приговаривала при этом: «Ты только не подумай. У меня с ними ни с кем ничего не было».
Говорила:
- Мы с тобой друзья, - и тут же поясняла, - но если будешь себя хорошо вести, то со временем…
И не договаривала. Дескать, додумайся сам. И я додумался: «Хорошо себя вести» - это у Ксюши означало - домогаться.
Я, конечно, все видел, понимал ее переживания, связанные с тем, что я к ней «не лезу». Понимал, но предпочитал придерживаться проверенной тактики, то есть держаться на расстоянии от коллег по работе. А в быту мы были добрыми соседями, хорошими друзьями. А если быть предельно откровенным, скажу так. Поменьше бы болтала про бесчисленные знакомства, глядишь, давно бы получила, чего хотела. А то рассказывает:
- Подруга шла ночью по городу, подъехал пьяный милиционер на «козлике», предложил подвезти ее. А у подруги пять лет никого не было, и в ту же ночь она милиционеру отдалась. И вот с тех пор подруга всячески подкупает милиционера, за уши тянет под венец. А тот упирается. Обещала, если он к ней приедет, на Новый год подарить ему новую стереосистему. Не приехал. Так теперь у нее в квартире стоят две стереосистемы. Покупала ему однокомнатную квартиру, не польстился, соблазняет теперь трехкомнатной.
Удивлялся я в этом Ксюшином рассказе двум вещам. Во-первых, тому, насколько же глупой должна была быть ее подруга, предлагая все эти «коврижки» за то, чего, в принципе ни покупать, ни продавать нельзя. А во-вторых, тому, какие, оказывается, есть у нас капризные и привередливые милиционеры.
И от всех этих ее бесконечных басен у меня шла кругом голова. Я не хотел, не желал ничего подобного слушать, а она все рассказывала и рассказывала мне о своих похождениях и о похождениях подруг.
- Пора рожать, - как-то сказала мне Ксюша, - и совсем необязательно при этом замуж идти.
- Да, - говорю, - но чаще всего интересным положением и приневоливают к женитьбе.
- Не очень-то вас, мужиков, этим приневолишь.
Я подумал и согласился с ней. В этом, возможно, была она права.
Все у Ксении было: красота, богатство, положение в обществе, интеллект, даже чувство юмора. В ее арсенале имелась тысяча басен и столько же побасенок, но, к сожалению, не было ни одной душевной истории, за которую можно было бы ее полюбить.
А так бы я сдался. Даже с удовольствием.


2000 г.





Будем радоваться

К художнику Золотокопытину подошёл сосед Карпов и, краснея, сообщил:
- Антон Анисимович, ваша жена, Катерина Васильевна, вам изменяет. Кавалера её зовут Сергей Любомудров, молодой парень, наш новый водопроводчик.
- Молодец, - пожимая руку доносчику, сказал художник.
- Да, я по дружески, по соседски, - с соболезнованием в голосе, зашептал Карпов.
- Я говорю, какой молодец этот Любомудров. Мою работу делает. Я конечно перед женой виноват. Весь в работе, в замыслах. Да, ещё и подхалтурить надо, денежку заработать, что бы семью содержать. А на Катеньку ни сил, ни времени не остаётся. И какая же она умница. Чтобы не скандалить, не трепать мне нервы нашла выход из положения. Насладилась с водопроводчиком, и должно быть уснула после этого сладким сном. Проказница.
- Да, вы что? Глумитесь?
- Ничуть. Вот вы, Олег Андреевич, и сами жену не ласкаете и строго следите за тем, чтобы её со стороны никто не приласкал. Поэтому у вас в семье бесконечные ссоры. Жизнь друг другу омрачаете. Но, вернёмся к моей семье. Конечно случившееся не норма, а исключение. Но относиться к этому надо философски. У нас, у мужчин, великие замыслы, мечтаем мир спасти, никак не меньше. За реализацией этих замыслов частенько забываем жену поцеловать. А ведь это смысл жизни любой женщины - быть целованной. Она и вам, ручаюсь, не раз приглашения делала. Вот почему вы так возмущены? Отчего с таким трепетом о измене моей жены сообщаете? Вы, наверное, и сами были бы не против оказаться на месте Сергея Любомудрова. Совесть помешала. Передо мной неудобно. Да, и перед своей женой стыдно. Жизнь, милейший Олег Андреевич, так сложна, из таких противоречий соткана. А семейная в особенности. Так, что я давно для себя решил. Чтобы ни случилось, буду всё встречать с пониманием. Всё прощать. Запрещать-то всё одно бессмысленно. Злиться, кричать - глупо. Только людей смешить. Так, что будем радоваться. И за жену, и за водопроводчика Любомудрова, и за себя, совестливых и находчивых.
Золотокопытин приобнял на прощание Карпова и отправился к семье.
- Как то это не по-русски, - Сказал Олег Андреевич ему в след. - Мир меняется, и люди становятся непредсказуемыми.

2012 г.





Бунтарь


Днем я спал, ночью бодрствовал. В будни отдыхал, в праздники работал. Зимой ходил в летней одежде, а летом в зимней. Ненавидел любую власть и презирал все мыслимые и немыслимые законы.
Моей любви искали умные, богатые, красивые женщины. Но я, всем наперекор, женился на нищей, уродливой дуре. С ней было невозможно прожить и одного дня. Я же заставил себя жить с ней в течение десяти лет. До тех пор, пока сама меня не бросила.
Все всегда я делал наперекор. Черное называл белым, белое черным. За добро платил злом, а за зло, чтоб не быть последовательным, и чтобы враги не смогли понять моей логики, еще большим злом.
И теперь я задаю себе только один вопрос. Зачем так глупо, так бездарно я прожил свою жизнь? Почему все делал шиворот навыворот? Нет, идея, конечно, красивая, быть революционером. Но зачем мне, все это было нужно? На что, потратил я лучшие годы свои? Мечтал прокричать на весь мир: «Бунтуйтесь!». Все это глупо. Но, годы уже не вернуть.

1995 г.





Бытовуха


Участковый Кондрашин разбирал дело соседей, подавших друг на друга жалобу. Опрашивал одного из потерпевших.
- Как было дело, Сергей? – Спросил он Гусева.
- Ко мне пришел Прошкин и стал звать на улицу. Якобы машину помочь ремонтировать, а на самом деле водки хлебнуть. А моя с ним сцепилась. Говорит, у Сергея и дома дел хватает, никуда его не пущу. И тут произошло интересное. Слушаю я, как они спорят, и вдруг вижу, на моих глазах, они превращаются в чертей. То есть самым натуральным образом. На голове рога растут, говорят на своем, лукавом языке.
- Опустим мистику. Из-за чего вышел спор, перешедший в драку?
- То-то и оно. Сосед говорит моей жене: «Я погублю этого праведника». А она ему: «Нет. Я погублю». И на меня смотрят. Ну, и чего мне было ждать? Схватил сковороду, что под руку попалось, и кинулся, жизнь спасать. Помирать - кому ж охота?
- Чего вы только, алкоголики, не придумаете.
- Истинный Бог, Сергей Сергеич, так все и было.

1995 г.





Валентины


В моей молодой бесшабашной жизни, оставили след три Валентины.
В Вале Тихомировой было что-то от годов пятидесятых. И лицо, и тело, и манера одеваться. Может мать пародировала, может бабку. Но ей это шло. Лицо было простое, без прикрас. И лоб, и нос, и губы – всё обыкновенное. А вот глаза! В них находилось то самое ретро. Сам взгляд был приветом из тех времён. Ну, и конечно причёска. Две косички без лент, спадающие на лацканы пиджака, очень напоминающего мужской, перелицованный. И юбочка строгая, и туфельки строгие. Самые обычные. И говорила просто, без затей. И жила бесхитростно. Без двойного дна, вся, как на ладони. Ясная.
Дома фикус, огромный, в кадушке. Листья блестящие, словно маслом растительным натёртые. Сантиметров по двадцать каждый. Круглый стол, матерчатая скатерть, пол дощатый. Обычные широкие доски, выкрашенные в жёлто-оранжево-коричневый цвет. На стене фотографии родни. Стулья деревянные старинные. Но, прочные, сто лет ещё прослужат.
С ней было просто. Всё просто. Она была, как воздух, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. К ней всегда, в любое время, в любом виде можно было прийти. И приютит, и накормит, и денег на дорогу даст. Бессловесная была. Жилы не тянула, признания не вымогала. Не говорила: «А, помнишь? Ах, не помнишь! Так, я тебе напомню». Умница. На таких стояла и стоит Россия.
Пришёл к ней как-то, а она беременная.
- Мой? - С испугом и тайным трепетом, спросил я.
- Ну, тебя же не было, - как-то кротко ответила она.
И я успокоился, повеселел. Выпил, покушал, переночевал и ушёл не прощаясь. Больше к ней не ходил.
И было ещё две Вали. Причём встречался с ними одновременно.
Валентина Владимировна Мах, когда-то была моей учительницей химии. Страстная была до безумия, искала меня повсюду и, как ни странно, находила.
И Валя Колесникова, так же со школой связанная. Ученица выпускного класса. Я к ней долго не прикасался, держал на расстоянии. Она мне по этому поводу даже истерики закатывала. Дескать: «Не любишь».
Знакомство с Колесниковой было романтическим. Я в тот день был сильно пьян и как там в сказке? На больного льва даже шакал нападает? Так вот, шакал был не один. Шакалов было много. Обычная шпана, подвыпили, раздухарились, а тут навстречу я – «тепленький». Ну, и слово за слово. Понеслось. Руки у меня ватные, ноги ватные, свалили с ног и били. Тут и появилась моя спасительница – вступилась.
Шпана оценила девичий порыв. А, может сами испугались того, что делают. В общем, отстали. Помогла мне Валя встать, дойти до дома. Помогла помыться, покормила. Помню, все лицо зеленкой измазала, раны прижигала. После этого с неделю носа на улицу не мог показать. Зеленый был, как Фантомас.
Хорошее было время, приятно вспоминать.
2002 г.





Великан


- Говоришь, делать добрые дела. А с чего начать?
- С мысли. Сначала подумай о том, что хочешь помочь. Не для выгоды. Не для славы. Не себе - вот главные слова. И Бог даст силы сделать доброе дело.
- Помыслить? Не глупо. Но как ты к этому пришёл? Когда?
- В юности. Сон видел. Чёрная пустыня бескрайняя, холод, ветер и на всём этом пространстве, как тени, толпы мечущихся людей. Напуганные, в лохмотьях. Один из них подбегает ко мне и говорит: «Надо бежать. Тьма сгущается. Это не туча. Это летит огромная чёрная птица, которая склёвывает всё, что движется». Я рассмеялся. «Наоборот, - говорю, - надо стоять на своём месте». «Как не бежать? Страшно.» - твердит он своё. «Так склюёт же? – Недоумеваю я. – Ты же это знаешь!». «Все это знают. Но невыносимо. Понимая, что глупо, все пытаются скрыться бегством. Для того, чтобы выстоять, нужно иметь стержень. А у оказавшихся здесь стержня нет. Поэтому бегаем и нас склёвывают». «Бедные, - подумал я, - надо, за них заступиться. Помочь». И только так подумал, стал расти и, прямо на глазах, превращаться в великана. И зловещая птица из монстра превратилась в безобидного воробушка, испугавшегося взмаха моей руки. Стоило только подумать о том, что сделаю доброе дело, как оно уже сделалось. Так и в жизни всё происходит. С Божьей помощью всё просто.
2010 г.





Взросление


В ранней юности была у меня любовь, звали Агния. Я, конечно, все больше тогда в киноактрис влюблялся, но они небожители, были далеко, а эта рядом. Работала мастером в парикмахерской. Я ходил подстригаться только к ней и втайне мечтал о взаимности. Работала она, то вечером, то утром, то с двух, то с девяти.
Меня уже знали. Пришел как-то утром, говорят: «Твоя после двух». Пришел вечером, говорят: «Раздевайся, садись, сейчас подойдет». А сами между собой щебечут о ней, о моей возлюбленной.
«Сходи, позови Агнию, - говорит одна другой, - стоит на ветру, в такую холодину и все болтает. Да, было б с кем, с Илюшкой».
Так в тот день она ко мне и не подошла, стричь стала другая. Я сказал, чтобы сняли немного. А через неделю опять в парикмахерскую прибежал, к своей.
Застрекотали ножницы над моей макушкой, сердце колотится, сижу, ни жив, ни мертв. Никого нет, только мы вдвоем. Я и она. Ну, думаю, сейчас объяснюсь, приглашу на свидание.
И вдруг приходит парень. Не раздеваясь, садится в свободное кресло и просит у нее денег. Да так, будто право на это имеет. Машина у него сломалась, а ему на ней надо в институт. Моим присутствием не смущаются, ни он, ни она.
А далее и вовсе, взял, да и вынес, искреннему чувству моему, смертельный приговор. Спросил:
- Может, у Кольки взять? До вечера. Вечером отдам.
- Сам ему и звони, - ответила Агния.
- Да, как же ты не понимаешь, - закричал на нее парень, - я с мужем твоим не могу говорить.
«Вот, - думаю, - и вся любовь».
Она подстригла, я расплатился и скорее на воздух.
Казалось, свет белый для меня померк. Последний день живу. Ан, ничего, прошло, зарубцевалось. Она и не узнала о моей любви. А я повзрослел.

2000 г.





Влияния


- Охо-хо, - произнес Огольцов.
- Что такое? – поинтересовался Щукин.
- Со мной происходит что-то ужасное. Одновременно возникло несколько проблем. От которых не уйти, не спрятаться.
- Все не вовремя, ни к месту? Руки опускаются? Это влияние Плутона.
- А может, кризис среднего возраста? Мне вчера стукнуло сорок лет.
- Тогда это влияние Урана! Точно, точно. Планета долго копит обиду на человека, не понимающего ее проявлений и, естественно, жестоко наказывает его. Причем, делает это всегда внезапно, используя свои, уранистические, механизмы.
- Ох уж эти, иронистические, механизмы. Но ничего, ирония иронией, но смеется хорошо только тот, кто свои сорок лет переживет. Правильно?
- Правильно. В сорок лет человек должен или более активно использовать накопленный опыт, либо совершенно отказаться от всего привычного и кардинально изменить свою жизнь.
- Человек ни в сорок, ни в шестьдесят, ни в восемьдесят - никому, кроме Господа Бога, ничего не должен.
- Я, собственно, об этом и говорю. Все беды в нас, и не стоит убегать в никому неведомые миры, сотворенные чьим-то больным воображением. Все в порядке. Солнце – греет, Луна – светит, а что еще человеку надо? Прорвемся.


1996 г.





Внук и дедушка


Пятидесятилетний внук беседовал со своим девяностолетним дедушкой, вернувшимся из длительной эмиграции на Родину. Не зная, с чего начать, он решил поговорить на отвлеченные темы.
- А вот скажи, дедушка, - спросил внук, - что, на твой взгляд, служит лучшим украшением для молодежи?
- Думаю, набожность, - нисколько не смущаясь вопросом, ответил дедушка, - она удерживает молодые сердца в невинности, предохраняет от нехороших мыслей, прогоняет грех, душе сообщает спокойствие, здоровью – крепость и, вместе с тем, приобретает честь у людей.
- Я, собственно, не об этом хотел говорить. Ну, допустим. Пусть – набожность. А что кроме, что после набожности?
- После набожности лучшим украшением для молодежи служит любознательность. Она состоит в том, чтобы как можно больше получить полезных знаний. Знание – это добро, которое не горит, не тонет, которое ни вор не украдет, ни червь не подточит.
- Очень интересно рассуждаешь, дедушка. Можно заслушаться. А на третьем месте что?
- И на третье место, что-нибудь найдем. Третьим украшением, для молодежи, будет – благопристойность.
- Расшифруйте, дедушка, для меня, убогого, искалеченного материализмом.
- Я говорю о том, что прежде чем сказать что-либо или сделать какое-нибудь дело, молодой человек должен подумать, обдумать хорошо ли то слово или дело. Чтобы потом не пришлось стыдиться за него.
- А если проще? Попроще.
- Молодой человек должен взять за правило не употреблять никогда нечистых и скверных слов.
- Ну, это в наши дни невозможно. Как говорится, «поезд ушел». Упустили «синюю птицу». Ты, дедушка, что попроще скажи, для теперешнего времени. Не с луны же свалился. Хоть и в эмиграции жил, но на земле. Помилосердствуй.
- Пожалуйста. Трудолюбие! Для себя ли, для другого, за деньги ли, или даром, по обязанности или добровольно - нужно работать усердно.
- То есть на чужого дядю, как на себя? Это мы проходили.
- На кого бы ни работал – все равно. Работа твоя должна быть честной и тогда она принесет тебе честь. А ленивцам – позор и осуждение.
- Это не нашему народу наставление. Русский работник – плохой работник.
- Плохо думаешь о своем народе, о себе, о сыне своем. С этого начни, то есть с себя. Отец учил тебя с раннего детства отдавать честь всякому, никогда не осуждать никого, кроме себя. Да видно, не в коня корм. Жаль, мой сын, твой отец, рано умер. И себя виню, что все эти годы с вами в разлуке был. Развратили вас, обезбожили. Стану молиться за вас, чем смогу, помогу.


2008 г.





Воровка

Был я молод и счастлив, жил по принципу «Если плохо тебе, то найди того, кому еще хуже и помоги. Станет легче и ему, и тебе». И я искал тех, кому хуже и находил, но помочь не всегда получалось. Отчего становилось хуже и тому, кому пробовал помогать и мне самому. Одного желания помочь, как оказывается, мало, а терпения в молодые годы у счастливых людей и того меньше.
Была у меня знакомая Таисия Скороходова, профессорская дочка. Ее отец, профессор, умер, когда она еще не родилась. Был он старенький, папка ее. Зачал Таю на восемьдесят третьем году жизни, а полюбоваться на ребенка уже не довелось.
Матушка Таисии была младше мужа почти, что на шестьдесят лет. Семнадцатилетней девчонкой, прямо из детского дома повел он ее под венец. Нарожала она ему пятерых детей, и осталась вдовой. Четверых детишек отдала в детский дом, а с Таисией, последним ребёнком, «мучилась, но растила».
Управы на Таю не было никакой, воровала на рынках, в магазинах. Меня обворовала при первом знакомстве, когда оставил ее на ночлег.
Познакомился я с Таисией в городе, представилась защитницей Белого дома. Сказала, что разругалась с матерью и ей негде ночевать. Я ей поверил, пустил в свой дом. Так, что же сделала? Обворовала и ушла, оставив записку.
Текст был такой:
«Обратишься в ментовку, засажу за совращение малолетней».
В голове возникло сразу несколько вопросов: «Зачем? Зачем она украла какие-то «копейки» из кошелька, которые я и сам бы ей отдал, если бы попросила? Зачем стащила пакет молока? Зачем ушла в моей старой курточке? Разве, что старый японский магнитофон прихватила?».
Но, и в этом я не видел не только большой, но и никакой потери.
Обворовала глупо, бездарно, только для того, чтобы казаться воровкой. Ничего существенного, из дома не пропало. Еще бы хомяка украла из клетки. Все это выглядело нелепо. Поступок ее казался детским.
Но, вот насчет растления малолетней, это она перегнула. Сама же показывала паспорт, а точнее, фотографию в паспорте. Я читать умею, зрение хорошее. Дата рождения, располагавшаяся чуть правее фотографии, говорила о том, что Таисии Скороходовой полных девятнадцать лет. Другое дело, что выглядела она молодо и этим, как я понял, пользовалась.
Раз уж заговорил о совращении, то скажу, что и в мыслях ничего подобного не было. «Девочке негде ночевать, бедная, голодная», - так все это я понял. Я накормил ее, постелил ей постель, сам лег спать в другой комнате. Вот и все. Если это считать совращением, то тогда – совратил. Правда, Таисия, в течение ночи раз восемь ко мне приходила. Будила под всяческими надуманными предлогами, но у меня и в мыслях не было к ней приставать. Она это видела, чувствовала и поэтому сама ко мне не лезла. Тем обиднее было читать записку. Эту гадость, написанную ее рукой на листке из моего блокнота.
Сначала я себя успокаивал, говорил:
- Глупое дитё. Хоть и дылда здоровая, но, дура дурой. Обыкновенная воровка. Плюнь и разотри. Выбрось из головы. Забудь.
Но, что-то не позволяло мне ее забыть. Мой принцип не позволял.
- А что, если ей плохо? – Разговаривал я сам с собой. – А, что, если действительно, попала в беду? Ну, стащила молоко. Сытый человек никогда бы не взял. Значит, голодает. А записку написала из страха. Боится наказания, как дитё малое.
Вспомнив, что она рекомендовала себя, как защитницу Белого дома, я отправился на Краснопресненскую набережную, где и встретил ее в толпе зевак.
Тая неспешно прогуливалась с открытым пакетом молока, батоном белого хлеба и моим магнитофоном, висевшим у нее через плечо на тесемочке, как у солдата висит автомат. Я поймал на себе ее настороженный взгляд, рассмеялся и, махнув рукой, пошел восвояси. Но, не тут-то было. Она пристала ко мне, как банный лист. Больше всего удивила Таю та быстрота, с которой я ее нашел.
- Ты откуда здесь взялся? Ты уже заявил на меня в милицию? Я отдам тебе деньги, у меня сейчас просто с матерью нелады.
- Пусти, - сказал я, - дай, пройду.
- Куда пойдешь? Я тебя никуда не пущу. Ты, что, в ментовку собрался? Я же сказала, все отдам. У меня сейчас нелады со всем миром.
Я и не рад был тому, что стал ее искать, а хуже того, что нашел. А главное, говорила она со мной так, как будто у нас с ней и в самом деле что-то было. Какой-то роман. Интим, страсть, бурная ночь.
Сказал, чтобы ко мне ни под каким предлогом не приходила. Но, это для нее было все одно, что «приходи поскорей». Мало того, что сама зачастила, стали приходить и ее дружки. Угрожали:
«Ты, чего это Таисией брезгуешь? Она хорошая, она исправится, женись на ней».
Что на это можно было ответить? Я помалкивал и наблюдал, как дальше станут развиваться события. В конце концов, все само собой утряслось и встало на свои места.
Таисия Скороходова была эдакой атаманшей у подростков. За ней ходили толпы молодых людей, дрались между собой постоянно. Я помню, в детстве своем наблюдал нечто подобное.
В наш подъезд, по обмену из другого района, переехала семья из четырех человек. Отец - горький пьяница, мать - труженица, сынок - лоботряс, мой сверстник, и дочка, только что закончившая школу.
За ней, с прежних мест проживания, потянулся шлейф старых знакомств. В нашем подъезде на всех этажах, с утра до вечера стояли толпы подростков. Это были ее друзья - ухажеры. Ходили они всегда кодлой, никто никогда по одному не приходил. И с Таей Скороходовой было точно так же.
- Это мои друзья, - коротко и ясно объяснила мне Тая.
И друзей не смутило бы, если б я с ней «любился» (ее словцо). А вот тот факт, что уличив в краже, я гнал Таисию от себя, это их задевало. Как это так? Пренебрегают их королевой. Человеком, за которого они готовы жизнь отдать. Ручаюсь, никто из них с ней не был близок физически. Она просто умела выслушивать их сумбурные, сбивчивые объяснения в любви. Умела, ничего не обещая, затеплить огонек надежды в каждом озябшем от неверия сердце. Была подростковым психотерапевтом. Ребята рассказывали ей все. Рассказывали о своих проблемах в семье, о том, как с друзьями ссорились. Им было приятно, что она – «свой парень». Что она, хоть и девчонка, но понимает их «мужские проблемы».
Ребята физически были развиты, а интеллект, знания, практические навыки – всё это полностью отсутствовало. И психика была расшатана. И становилось ясно, что каждый из них, ни сегодня завтра натворит что-то страшное. И, в лучшем случае, окажется в колонии или в психушке, а в худшем – на кладбище.
Им бы цель высокую. Работу тяжелую, но продуктивную. Нужную не только им, но и стране, и всему человечеству. Но, не было ни целей, ни дела, ни работы, сказали - живите, как хотите. А это для молодых, здоровых, полных сил, все одно, что сказать: «не живите». Ощущение ненужности, незаинтересованности в тебе, когда хочешь быть нужным, полезным и готов горы свернуть - это беда.
Конец века всех этих ребят в своих жерновах перемолол в муку. И я к ним не лез, ничем не мог, да и не пытался, помочь. Мне Таисии Скороходовой хватило.

2001 г.





Воспитание действием


Один друг звонил другому, по телефону.
- Кто это мешает нам разговаривать? – Спросил Гомонов. - У тебя что, ребенок кричит? Если бы мои так кричали, я бы их давно ремешком угостил. Знаешь, на них иной раз нападет блажь и, пока хорошенько не отлупишь, эта блажь не отпускает. Ремень – лучшее лекарство от капризов. Я и собаку так лечу, и жену, и тещу.
- Молодец, - хвалил Ледящев, - просто молодец. Другого слова не подберу. А у меня все руки не доходят.
- Знаешь, я иной раз бью их, даже когда молчат. Так сказать, для профилактики.
- Правильно, очень правильно поступаешь. Я просто восхищаюсь тобой. Жаль, что нет во мне твоей силы духа. Домашние заметили во мне эту слабость и сели на голову.
- Вот ты понимаешь, что без порки нельзя, а мои не смиряются. Отказываются принимать необходимое. Ой, прости. Жена с тещей, участкового привели. Придется идти в милицию.
- Зачем?
- Объяснительную писать.
- Объяснительную?
- Да. В лучшем случае. Но, чую одним местом, опять на пятнадцать суток закроют. Вернусь, продолжим разговор.

1995 г.





Восточная красавица


Гульнара, восточная красавица моя. Был бы поэтом, так бы о ней сказал: «Голос – чудесная музыка, глаза – драгоценные камни».
Гуля появилась в моей жизни, как легкое перышко, опустившееся с неба на ладонь, и так же, как перышко, влекомое дуновением ветра, исчезла. Угощала пловом с курагой и изюмом, спали с ней на перинах, расшитых золотом.
И, что она нашла во мне? Ни денег, ни славы, ни имени. Был бы красавцем, или дамским угодником, умеющим рассыпаться бисером у женских ног. Так, нет же. Ничего этого не было. Разве молодость? Я тогда только со службы пришел. Служил в Морфлоте. Расхаживал вразвалочку и ни одну юбку не пропускал, за каждой волочился. Все мысли были только об одном. Но, при всём при этом, был разборчив.
Гульнара была замечательной девушкой, но с ней случилась беда. Иначе это никак не назовешь. Словно кто-то околдовал ее. Сознание у нее помутилось. Взяла, отрезала свои длинные волосы, подрезала юбку, стала демонстративно пить и курить. И был у нас с ней последний разговор. Гуля в основном говорила, а я слушал.
- Я боюсь счастья, - говорила она, - боюсь быть счастливой. Так живешь себе тихо-спокойно и не думаешь о смерти, она где-то далеко. Так далеко, что, кажется, ее не существует. А когда я счастлива, то она рядом, стоит за спиной, и я затылком ощущаю ее холодное дыхание.
Конечно, и жизнь в моменты счастья в сто раз прекраснее и интереснее. И дни летят незаметно, как минуты, и минуты растягиваются в блаженную вечность. И, очень страшно все это потерять. А где страх, там всегда поблизости смерть.
Смерть, как гиена, ходит за тобой тенью и поджидает своего часа. Смерть знает, что люди, способные воспарить, решиться на высокий полет, рано или поздно должны упасть и разбиться. Да. Да. Это так. Я это чувствую. Поэтому я больше не стану кидаться в твои объятия, и стану отталкивать от себя. Счастье не для меня. Мне нужна тихая радость.
- Ты рассуждаешь, как старушка.
- А может, я и есть старушка.
- В твои двадцать лет?
- А, душа? Она же без возраста. И опыт у нее свой. Я, может, столько за двадцать лет выстрадала, что другой бы на девяносто хватило.
- Да. Наверное, ты права. Иди, своей дорогой, а я, «наивный», еще полетать попробую.
Так и пошли, и «полетели», каждый в свою сторону. С тех пор я Гульнару ни разу не встречал.


2001 г.





Врушка


Познакомился я с Женькой в ресторане. Когда спросил, кем работает, ответила:
- Моя профессия начинается на букву «б», а заканчивается на мягкий знак.
Говоря все это, она положила ногу на ногу и многозначительно мне подмигнула. И тут же рассмеялась, весело спросила:
- За кого вы меня приняли? Я библиотекарь.
Шутка мне не понравилась, но я не подал вида.
Знакомство наше началось с шутки, продолжилось враньем. Представилась Евой Валевской и довольно-таки продолжительное время в этом образе пребывала. Я, обращаясь к ней, называл ее Евой, столик в ресторане на следующее воскресенье заказала на это имя. А, потом все же призналась, что зовут ее Женей, по паспорту Евгения, но Евгенией просила не называть.
«Отец – Евгений, мать – Евгения, да и меня еще так станете величать». Такое вот было пояснение к просьбе не называть ее полным именем. Я почему-то уже тогда подумал: «Хлебнешь ты с этой барышней горя», но тут же успокоил себя, уверил в том, что все это эпатаж, желание показаться особенной, удивить оригинальностью.
Ох, как же она лгала! Вранье было ее второй натурой. Я теперь думаю, что Женьку нужно было бы занести в книгу рекордов Гиннеса. Все сказочники мира, со всеми своими небылицами не смогли бы сравниться с ней. С теми ее «правдивыми» историями, которые рассказывала она мне.
Я ей говорил:
- Когда бы был такой журнал – «Ложь» или газета «Кривда», то ты, без сомнения, была бы там главным редактором и самым печатающимся автором одновременно.
Особенное мое негодование вызывало то, что жила эта врушка - побрехушка на улице Правды. Я много с ней об этом говорил, грозил в шутку, что напишу на нее донос, так как не имеет она право жить на этой улице. Но угроза ее не исправила.
Сначала я думал, что это такая защита, в моем обществе чувствует себя неуютно, и из-за этого лжёт. Но оказалось, что это не так. Она лгала и родителям, и прохожим. И близким, и дальним, и своим, и чужим.
Ну, как можно было жить с таким человеком? Ее нужно было лечить. Лечить серьезно. А я с ней игрался, шутил. Как-то раз, в наказание за очередное вранье (вспомнив ее же жалобы на то, что, дескать, мало пороли), я попробовал дать ей несколько раз ремнем по заднему месту – не помогло.
-Ой-ёй-ёй, ты меня убьешь! Я не вынесу! Сердце лопается от боли!- кричала она истошным голосом в тот момент, когда я ее порол.
И тут же, когда я ремень в испуге бросил, стала смеяться, скакать, напевать:
- Ну, а мне не больно, курица довольна.
Да, было в ней много детскости, и вранье ее было тоже какое-то детское, не злое. Из-за этого, быть может, я с ней два года вместе и прожил. Хотя, что это за годы были, надо отдельно рассказывать.

2000 г.





Вызвали врача

Женщина-врач пришла по вызову к Светиной маме. Света, открыла ей дверь.
- Врача вызывали?
- Да. Проходите.
- Номер вашего дома? - Не входя, и как-то подозрительно насторожившись, спросила женщина.
- Проходите, всё правильно. - Постаралась Света её успокоить.
- Я спросила, номер дома? - Не успокаивалась женщина.
- Четырнадцатый.
- Корпус? Какой корпус? - Продолжала женщина свой допрос.
- Вы, правильно пришли. Входите.
- Я спрашиваю, какой корпус?
- Корпуса нет.
- Значит всё правильно.
Женщина вошла, разделась в прихожей и спросила, куда ей идти. Света указала на комнату, где в постели лежала мама.
Заметив, что девушка сильно простужена, женщина-врач поинтересовалась:
- К кому вызывали?
- К маме. - Сказала Света.
Мама, по своей наивности, стала просить человека в белом халате, что бы она и дочку послушала. Хотя бы затем, что бы знать, нет ли хрипов в лёгких. Бюллетень, был не нужен.
- Это невозможно. - Отрезала женщина-врач. - Вызов был один, я буду осматривать только одного больного.
У Светиной мамы было высокое давление, она просилась в больницу, на что женщина-врач рассказала историю о том, как «одна ходила своими ногами», но легла в больницу и умерла. Как выразилась женщина-врач «Ускорилась».
- Сама себя ускорила. Так бы жила потихоньку, ходила бы своими ногами, а то.. Только сама себя ускорила. Нет, не советую ложиться в больницу. Не советую.
Женщина побыла ещё какое-то время, выпила предложенное кофе, съела четыре бутерброда с колбасой, рассказала уйму страшных сплетен с летальными исходами, ничего не выписала, оделась и ушла.

1995 г.





Выручил


Летом, в июле, в период отпусков, я познакомился с Дашей. Заметил ее на Симферопольском вокзале. Она медленно спускалась по ступенькам в обществе старенького дяденьки. Я почему-то с первого взгляда понял, что это не дедушка, не дядя и не папа с ней. Дяденька был в шортах, вид имел отвратительный, ноги худые, кривые, в каком-то розовом пуху. Все подхихикивал. Видно было, что девушка им управляет.
На площади к дяденьке подошел наглый, хулиганистого вида паренек и, обращаясь к нему, спросил:
- Отец, как твою дочку зовут? Познакомь меня с ней.
- Я ей не отец, - растерянно ответил дяденька и, часто заморгав белесыми ресницами, беспомощно посмотрел на девушку.
- Это мой муж, - гордо заявила Даша
- Что? – переспросил парень, - Муж?
Он так громко и чистосердечно засмеялся, что дяденька смутился, скукожился и сник.
- Он тебе не муж, - вынес свой вердикт отсмеявшийся наглец и, сплюнув дяденьке под ноги, развернулся и ушел.
Парень ушел, а я остался. Даша заметила мой интерес к своей персоне и поздоровалась, как бы приглашая к общению. Ей бы, откровенно говоря, учитывая молодость лет, того забияку-парня загорелого. Но, вышло так, что стала встречаться со мной.
Я к ним подошел, успокоил дяденьку, сказав:
- Не обращайте внимания, здесь полно хулиганья. Давайте, я вам помогу.
- Помогите, - сказала Даша, опередив тем самым дяденькин отрицательный ответ. И я помог. Помог не только с багажом, и не единожды.
По окончании отпуска дяденька на прощание крепко жал мою руку, а Даша, не стесняясь условностями, прямо у вагона долго мусолила мои губы в страстном поцелуе.
По «молодоженам» было видно, что их отпуск удался. Оставили адрес, но я не писал.



2002 г.





Выход найден


«Вошь ли я дрожащая или право имею?». «Пролетариату нечего терять кроме собственных цепей». Нет, всё не то. Зачем я виню и ругаю во всех своих бедах других? Затем, чтобы не ругать себя, замечательного живописца Аркадия Рафаелова. Потому что привык лгать и обманывать.
Но почему я лгу? Зачем себя-то обманываю? Потому, что пью и не могу не пить, а как выпью, сразу же находятся виновные во всех моих бедах. Начинаю их ругать, и снова рука тянется к бутылке, чтобы успокоиться. И опять всё по кругу.
Выход есть. Не пить, не лгать и не ругать никого, кроме себя. Выход хороший. Но смогу ли я разрешить эти три задачи? Не уверен.
Допустим, брошу пить. Что тут начнётся. Сразу же налетят со всех сторон друзья и доброжелатели, поднимут такой вой, что чертям в аду тошно станет. Станут тащить на вечеринки, на утренники, на всяческие застолья. Те, что сегодня называют алкоголиком и яко бы пекутся о моём здоровье, будут первыми уговаривать сделать хотя бы глоток. Всё это мы уже проходили.
Допустим, всё это преодолимо. Что дальше? Вот я не пью. Молодец. За это - награда. Награда обязательно. Потому, как с моей привычкой к винопитию, сделавшейся зависимостью, с моими пьющими друзьями, чтобы сдержать себя, надо быть непременно героем. И пока мне отливают золотую звезду, давай-ка посмотрим, что дальше.
А дальше ещё страшнее. Не лгать, не ругать. Ложь, ругань - это корни всех зол. За тем, что бы люди лгали и бранились, не черти следят с кочерёжками и даже не бесы, а сам враг Господа Нашего. И тут уж борьба предстоит не шуточная. В пору имя менять, на Гавриила и браться за копьё.
Попробуй-ка без лжи, без вранья, без осуждения близких, прожить хотя бы день. В лучшем случае, ожидает больничная койка, а если не обманываться - тюрьма или сумасшедший дом. Вот и задумаешься. Тяжело, не возможно без вранья, без осуждения. Люди к ним настолько привыкли, настолько требовательны к отправлениям этих нужд, что лучше не шутить. Не хочу даже думать об этом.
Да, чего на людей валить, сам же первый завою. Не в лесу живу, не в пустыне. Трудно будет с лукавым бороться, слабосильный я. От этого и стану плясать. Поэтому буду ругать других, не себя же, в самом-то деле, буду лгать и пить отраву. Получается всё тот же, порочный круг.
А может решиться? Стать трижды героем? Не пить, не лгать, не ругать! И тогда другие, глядя на меня, пойдут вслед, высоко подняв головы. А хотя бы и не пойдут. Что мне до них, себя бы спасти. Сказал святой: сам спасись - вокруг тебя тысячи спасутся. Почему бы и не попробовать? Попробую. С нами Крестная Сила и Небесная Рать. Вперёд, на лукавого! Господи, благослови. Дай мне силы дойти до конца и выстоять.


2.04.2000 г.





Генеральша


Елена работала генеральным директором в автосалоне. Сейчас куда ни плюнь, повсюду салоны и генеральные директора. Работники за глаза называли Елену генеральшей. «Генеральша приехала», «генеральша уезжает». Она это за ними подслушала, и уж очень ей это понравилось.
Купила в палатке на Арбате генеральский китель и фуражку (если совсем быть точным, то китель вице-адмирала), и в эдаком наряде, надетом на голое тело, щеголяла, разгуливая по квартире передо мной.
Елена постоянно курила, дымила, как паровоз и матом ругалась страшно. А на вид была субтильной барышней, так что и не подумаешь. И все-то были у нее какие-то дела, какие-то «деньги». То ей должны какие-то «сволочи» какую-то «кругленькую» сумму. То она «кругленькую» сумму должна каким-то «сволочам». При этом постоянные, непрекращающиеся суды, постоянные разговоры со следователями, с адвокатами, с людьми, занимающимися опасной и противоправной деятельностью.
Сошелся я с Еленой, пожил месячишко. Думаю: «Мне все это ни к чему». И тут же драпанул от нее, не прощаясь.


2001 г.





Герой


С Аллой я познакомился осенью, в начале сентября. Погода стояла чудесная, двадцать четыре градуса. Но, на асфальте уже лежали опавшие листья, красные и желтые. Дождик время от времени моросил, но не сильно, как бы в виде тренировки перед предстоящим сезоном дождей.
Возвращался я через парк, во втором часу ночи. Смотрю, идет наперерез девушка. Я даже приостановился. Как-то выглядело всё подозрительно: ночь, девушка, стоящий в сторонке мужчину, странно поглядывающий на нее.
Девушка прошла мимо меня, очень бойко прошла, я посмотрел в том направлении, куда она шла, и решил, что направляется красавица в ночной магазин. Но она, как оказалось, шла к почтовому ящику. Опустила письмо. «Что может заставить девушку, - думал я, шагая своей дорогой, - среди ночи идти в чащу? Только неразделенная любовь».
Я невольно остановился и оглянулся. Захотелось еще раз, пусть мельком, взглянуть на нее. Она возвращалась той же дорогой, которой пришла. Навстречу ей неспешной походкой шагал тот самый странный мужчина. Я даже подумал, что это ее знакомый, провожатый. Ну, не одной же, в самом-то деле, среди ночи гулять.
Ошибся. Послышалась возня и мужской голос, бормотавший угрозы. Это был, если можно так выразиться, громкий шепот. Но, в два часа ночи, осенью, в парке все хорошо слышно. Затем раздался сдавленный девичий крик: «Помогите!». Я побежал на крик. Видеть их, я на тот момент не мог, мешал высокий кустарник.
Насильник меня не испугался. Да, и то сказать, на вид я не очень крупный. А про то, что когда-то был чемпионом Москвы по боксу, он об этом, конечно же, знать не мог. Мужчина был очень уверен в себе, держал одной рукой девушку за талию, другой пытался закрыть ей рот. Она вырывалась, кусала его руку.
- Вали, куда шел, - сказал он мне тоном, не терпящим возражений, - а не то башку оторву.
Я засмеялся, увидев перед собой настоящего, живого, насильника.
Если было бы можно, посредством машины времени, вернуться назад, туда, в ту ночь. Я бы с наслаждением сломал ему челюсть, и рёбра. Но, тогда вышло все само собой.
Он перехватил девушку, не выпуская ее. Стал держать за руку. И тут же ударил мне с правой, а точнее, намеревался ударить правой рукой мне по лицу. Я поднырнул под его руку и со всей праведной ненавистью, провёл «двоечку». Левой по печени, правой в челюсть. Он, видимо, был не готов к такому сопротивлению, бросил девушку, упал и замер. Алла вцепилась в меня. Так и познакомились. Стал для нее героем.
Приятно это, надо заметить. Будьте героями, не будьте негодяями. Их судьба – позор.


2000 г.





Главная роль

1

История эта произошла в конце двадцатого столетия с актером одного из московских театров, Глебом Хлебовым.
В понедельник утром Глеб вышел на кухню напиться холодной воды из-под крана, да так и остолбенел: на раковине, у самого крана, стоял на задних лапках таракан и, как Глебу померещилось, подмигивал ему левым глазом.
Казалось бы, чему удивляться, дом старый, а тараканы, они и в новых домах не редкость. Но за все сорок лет, что Глеб здесь прожил, тараканы в их доме не водились. Во всех окружающих строениях - поликлинике, школе, детском саду, не говоря уж о магазинах и помойках, тараканы жили, а в их доме – нет. Даже когда на лестничных площадках стояли баки для сбора пищевых отходов. Мыши, клопы, муравьи жили, а тараканов не было. А теперь, судя по этому рыжему бесстрашному наглецу, появились.
Глеб сразу сообразил, что виноваты новые соседи, жильцы, вселившиеся накануне в четырнадцатиметровую комнату, освободившуюся после смерти старичка Козырева.
Не успел Глеб подумать о соседях, как тотчас на кухню вышли и они собственной персоной. Муж и жена, очень похожие друг на друга, карикатурно полные, видимо, только что проснувшиеся. Муж был в одних трусах, так сказать, по-домашнему, жена с распущенными нечесаными волосами и в одной ночной рубашке.
Поначалу мелькнувшая в голове у Хлебова мысль извиниться за свой затрапезный вид, - он был в спортивных штанах и майке, - как-то сразу за ненужностью исчезла.
- Давайте знакомиться, - сказал скрипучим сиплым голосом новый сосед и протянул для рукопожатия огромную лапу. - Крошкины. Густав и Глафира.
- Хлебов, - представился Глеб, пожимая вялую липкую руку и, заметив вдруг гору грязной посуды, в раковине, уточнил:
- Как? Как вас зовут? Простите, не расслышал.
- Глафира, - игриво отозвалась Крошкина. – Помните фильм «Свинарка и пастух»?
- Да-да. Свинарка! – пожимая зачем-то и ей руку, сказал Глеб и поспешил к себе в комнату.


2

Далее все пошло-поехало как по накатанной. Позвонила Грета Сергеевна, заведующая постановочной частью театра, в котором он служил, и сообщила, что пришел новый режиссер и объявлен общий сбор труппы. А ведь у Хлебова сегодня был выходной, и Глеб собирался сходить с Евой в зоопарк, по настоятельной просьбе последней.
Нового очередного режиссера звали Фридрихом Фридриховичем Прусаковым. Этот человек был очень странно одет и, если можно так выразиться, походил на какого-то отрицательного персонажа из сказочного спектакля для детей. Нелепый вид удачно дополняли выстриженные под ёжик и выкрашенные хной волосы. Острые рыжие брови далеко выдававшиеся за пределы лица, и бледно-зеленые, выпученные, болезненно воспаленные глаза. Рыжие усищи под длинным носом, как две сабли, огнем горящие в лучах солнца, так же, как и брови, торчали в разные стороны, того и гляди, обрежешься об них. Сказочный злодей, ни дать, ни взять. И одет был соответственно. Не по росту длинный пиджак ржавого цвета, в черную полосочку. Черная жилетка, вплотную облегающая брюшко, черные коротковатые брюки со стрелками, облегающие жирные ляжки, носки болотного цвета и остроносые коричневые туфли на высоких каблуках. Одним словом, натуральный клоун в гриме и реквизите перед выходом на арену, а не театральный режиссер.
Кто он? Что поставил? Откуда? Никто ничего не знал. А сам он об этом предусмотрительно помалкивал, сохраняя интерес к своей персоне и загадочность. Зато сразу же сообщил о том, что намерен ставить произведение Франца Кафки «Превращение». И на главную роль назначил Глеба Хлебова, который «засиделся на скамейке запасных», «изнывает на вторых ролях» и прочее, прочее.
Все это походило на кошмарный сон. Утром, только проснулся, на кухне встретил его таракан. Пришел в театр, тут другой таракан, в человеческом обличье предлагает ему самому сыграть, «попробовать свои силы» в роли насекомого, жука, собственно говоря, того же таракана.
После того, как Прусаков объявил, что к репетиции они приступают немедленно, Хлебов понял, что ненавидит Прусакова, ненавидит Кафку и ненавидит таракана, которого ему придется играть. «Он явно из тех недалеких людей, - думал Хлебов о Фридрихе Фридриховиче, - что нахватались поверхностных знаний и ничего из себя толком не представляют. Не являясь по сути своей режиссером, он только играет роль режиссера, но делать нечего, главная роль, надо терпеть».
Мучения начались с того, что все участвующие в постановке лица прочли текст. Прусаков возбуждённо бегал перед актерской группой, усы и брови его стояли дыбом. Он рассказывал о том, какое это гениальное произведение, что оно о культуре двадцатого века, о культуре разложения, о предощущении грядущей войны, о том, что действие гениально продумано.
Актеры слушали, поддакивали: «Да, да! Гениально!», а Хлебов думал: «Какой урод. И чем мне в течение трех месяцев заниматься? Пойди, скажи Прусакову, что он кретин. Нет. Это может сказать «народный» или премьерша Ведмицкая, жена директора театра, да и то всегда это кончается драматически, режиссер всегда побеждает».
Победил режиссер и на этот раз, всех отпустил, кроме Хлебова. Оставил его одного в огромном зале. Глеб грустно посмотрел в окно, предчувствуя, что сейчас начнется какая-то гадость. Прусаков, потирая руки, сказал:
- Теперь сыграем этюд.
Это было самое страшное.
Актер всегда цепляется за текст. Когда текст выучен, тогда вроде как что-то понятно. До того, как Прусаков предложил сыграть этюд, Хлебов посмотрел рассказ и увидел, что он громадный, в нём дикое количество диалогов, а у него главная роль и ни одного слова. То есть он должен лежать или сидеть и что-то показывать. А для любого актера это самое страшное. Текст для актера самое главное. За текстом он спасается, прячется, а тут не было текста, не за что было спрятаться, спасения не предвиделось.
Когда актеру на сцене делать нечего, он начинает закуривать. Прусаков дал установку не закуривать, не садиться.
Хлебов посмотрел на Прусакова со страхом и, справившись с внезапно накинувшимся на него кашлем, голосом, исполненным трагизма и обреченности, спросил:
- Так. Что играть?
- Ну, как что? Вот. Жука, - возмутился Прусаков. – Сейчас Вам просто сыграть нужно.
- Это понятно.
- Ну, так играйте. Попробуйте. Попробуйте представить себе. Перевоплотитесь, подвигайтесь, посуществуйте вот здесь, в этом пространстве. У Вас дома есть тараканы?
- Да, появились. А откуда Вы знаете?
- Это не важно. Вы их помните визуально? Попробуйте изобразить.
Хлебов почувствовал себя голым.
- Ну что же Вы? – капризно поинтересовался Прусаков. – Хорошо. Лягте на спину. Там есть такая мизансцена, когда герой падает с кровати на пол на спину и не может перевернуться.
Хлебов со вздохом лег на спину.
- Там есть фраза, - продолжал Прусаков, - «насекомое падает на спину и пытается перевернуться, махая лапками». Вот, написано: «махая восемью лапками». Ну-ка, Глеб, давайте попробуем.
Бедный Хлебов, кряхтя и тужась, принялся махать руками и ногами.
- Нет. Стоп, Глеб, - почти закричал Прусаков, восприняв движения рук и ног актера как личную обиду. - Не надо дурачиться! Я смотрю и вижу, что у тебя их всего четыре. Четыре конечности. Причем, две руки и две ноги.
- Да, конечно четыре. Откуда…
- Нет. Ты должен так махать руками и ногами, чтобы я увидел, что у тебя не четыре, а восемь конечностей. Понимаешь?
- Мне это нужно представить?
- Представить. Прежде всего, представить, а потом уже и сделать так, чтобы я их мог увидеть. Сейчас у тебя их четыре. Длинные, красивые, но это не то. Они, во-первых, должны стать короткими. Ты меня понимаешь?
Двухметровый артист Хлебов стал изощряться. Прусаков его опять остановил.
- Нет, Глеб. Понимаешь.… Как бы.… А ну-ка, пошевели пальцами на руках и на ногах.
Хлебов пробовал шевелить, но у него ничего не получалось, и вдруг Глеб вспомнил жуткого рыжего таракана, которого он раздавил сегодня утром, как тот лежал беспомощно на спине и дрыгал лапками.
- Вот, вот, вот, вот. Что-то начало получаться, - залепетал Прусаков.
- Нет, - завопил Глеб и вскочил на ноги,- не могу!
- Почему?
- Я не понимаю, - стал лукавить и защищаться актер, - не чувствую зерна роли.
- Ничего, - успокоил его Прусаков, - нам спешить некуда. Главный режиссер нам разрешил репетировать три месяца, потом отпуск. Во время отпуска мы с Вами тоже встречаться будем. Ведь мы будем, Глеб, с Вами встречаться?
- Будем, - обречённо пообещал Хлебов, понимая, что у него нет выбора.


3

После репетиции Хлебов зашел в специализированный магазин и купил средство против тараканов. Продавец его инструктировал:
- Насыплешь этот порошок за плиту, за холодильник, под мойку, в вытяжку положи, под коврик при входе тоже не забудь, - это излюбленные места тараканов. Через день, когда сожрут, они одуреют от этой отравы и все вылезут на потолок. С потолка ты их пылесосом уберешь, и все дела. Самое универсальное средство. Избавит от тараканов без лишнего труда.
Вечером того же дня Хлебов сидел дома у своей невесты Евы Войцеховской. Она была актрисой того же театра, где служил Глеб. Он рассказывал ей, отсутствовавшей на общем сборе труппы, о новом режиссере и прошедшей репетиции.
Глеб смеялся с Евой над новым режиссером.
- А усы, - говорил Хлебов, - как у Сальвадора Дали. И пиджак о жилетку трется, издавая противный звук, как будто у него под пиджаком спрятаны чешуйчатые крылышки.
- Не верю, - смеялась Ева.
- Давай-давай, «Станиславский»! Придешь - сама увидишь: настоящий таракан.


4

Глеб провел весь комплекс мер по уничтожению тараканов, но положительными результатами травли порадоваться ему не пришлось. Утром следующего дня на глаза ему попались живые их представители. Причем совсем не одуревшие и на потолок лезть, как обещал продавец отравы, не собирающиеся. Один прогуливался у хлебницы, другой в наглую, среди бела дня сидел на краю раковины и убежал только тогда, когда увидел актера. Бежал он лениво, медленно, но вовсе не болезненно, не на последнем издыхании. И тот, что прохаживался у хлебницы, театрально шевеля усами, демонстрировал не только хорошее здоровье, но и как показалось Хлебову, превосходнейшее настроение.
Вред от всей этой дезинфекции, похоже, достался ему одному. А тут и вовсе произошло нечто вызывающее. Устав напоминать Крошкиным, чтобы не складывали свою грязную посуду в общую раковину, он решил взять да и помыть их тарелки, с целью пристыдить. Глеб открыл воду, взял губку с раковины, а на ней, на этой губке, как на сходке воровской, двадцать тараканов. Он отшвырнул губку на пол, и все они неспешно разбежались, можно сказать, разошлись. Хлебов так расстроился, что передумал мыть посуду. Завернул кран с водой и пошел к себе в комнату.
Собственно, сами по себе тараканы не мучили бы его так, если бы ни одно обстоятельство. Дело в том, что как раз накануне их появления он решил начать новую жизнь, в которой не будет места злу. Решил жить ни на кого не ожесточаясь. И свято уверовал в то, что может добиться огромных результатов в вопросе самосовершенствования. И тут вдруг эти тараканы! И теперь даже не стояло вопроса: «Убивать их или нет?». Он при одном только виде этих насекомых мгновенно свирепел, лицо становилось свекольного цвета и уже ни о какой любви, ни о каком смирении не могло быть и речи.
Вот эти терзания, эти внутренние противоречия очень сильно его огорчали. Казалось бы, только он приготовился к тому, чтобы любить весь мир, всю живность, всех пташек, всех малых жучков-паучков, как вдруг – тараканы. И отвратительнее всего было то, что буквально за три дня до появления тараканов, а в театре Прусакова, одержимого идеей сделать из него каракатицу, он, выпивая с актером Смаковым, учил последнего, что всякая крошечная мошка – суть творение Божье и что в многообразии жизней и заключается любовь Всевышнего к своим созданиям. Учил Смакова тому, что каждую мошку нужно любить и только тогда с миром станешь един и обретешь покой, умиротворение и благодать.
Правильные слова Глеб говорил, и даже Смаков не спорил, задумался (до этого он ел жуков из бравады и этим хвастался: «что тебе чернослив в шоколаде»), а уже через три дня на голову Хлебова свалились такие беды, такие испытания: тараканы, Крошкины, Прусаков и ненавистная роль насекомого.
- Неужели и этих подлых тварей тоже создал Господь Бог? – спрашивал себя Хлебов и все более стал склоняться к теории Дарвина и его варианту появления человека на земле. Очень скоро стал ненавидеть не только тараканов, но и всех окружающих, как произошедших из тараканов путем эволюции. О чем, собственно, красноречиво свидетельствовал режиссер Прусаков. Фридрих Фридрихович был зримым воплощением таракана в человеческом обличье. В этом Хлебов уже и не сомневался.
Однако нельзя было сидеть, сложа руки, нужно было бороться. Не откладывая в дальний ящик намерение раз и навсегда разделаться с тараканами, Хлебов решил им устроить Варфоломеевскую ночь. Завел будильник на три часа ночи, встал по звонку, выскочил на кухню и, включив свет, открыл свою кровавую охоту.
Убил штук шесть маленьких тараканов, двух больших, очень хитрых и ловких, причем бил их и доской, на которой резал колбасу и ершиком, которым мыл банки изнутри и пальцами давил и топтал ногами. То есть в ход шли все силы и все подручные средства.
Покойные тараканы показали перед смертью чудеса изворотливости и жизнелюбия. Опять же в смекалке нельзя было им отказать. Они бежали, петляя по открытому пространству, затаиваясь за ножками табурета, прячась в щель между стеной и плинтусом, прыгали, крутились и вертелись, как волчки.
Это были совсем не такие насекомые, представителя которых Хлебов должен был воплотить на сцене. Это были хитрые, наглые, безжалостные твари и убивать их совсем было не жалко. Из щели актер их выжигал пламенем зажженной спички, дул на разгоревшееся пламя, а далее выскочивших из укрытия тараканов бил всем вышеперечисленным подручным инструментом до тех пор, пока тараканы не переставали показывать пусть даже малейшие признаки жизни. «Если лапа дергается, значит, еще жив».
Уже под утро повезло ему напасть на неуклюжую, здоровую тараканью самку, тащившую в себе огромное яйцо с потомством. Он глазам своим не поверил. Казалось, совсем легкая добыча. Но Глебу не повезло. То ли оттого, что от радости руки дрожали, то ли оттого, что после ночи бессонной под утро уже глаза не так хорошо стали видеть, но все его удары не имели успеха.
Самка таракана спряталась за плинтус и уползла за громоздкий кухонный стол Крошкиных, - знала, где прятаться. Актер высматривал ее, стерег. Из-под стола Крошкиных вынул мешочек с алебастром и металлический гнущийся шланг для прочистки водопровода. «Приобрели, видимо, для того, чтобы не зависеть от слесарей, - решил Глеб, - должно быть, Густав купил. Надо будет все же им, «чистюлям», посуду помыть». И все смотрел под стол и сторожил.
Следил за ней даже тогда, когда мыл Крошкиным посуду. « А вдруг? – думал Глеб, складывая чистые тарелки в стопку, - а вдруг у них совесть появится? Вдруг подумают о том, что не одни живут и нельзя общественную раковину захламлять своей грязной посудой».
И еще раз появилась тараканья самка. Глеб не поверил своему счастью. Бил в нее, бил по ней, громил изо всех орудий, но опять мимо. Природа охраняет и бережет матерей во всех проявлениях.
Спать Глебов лег в шесть утра. В семь разбудил его стук в дверь, стучала соседка.
- Спасибо Вам, что посуду помыли, - говорила Глафира, - вот, возьмите. Вчера с мужем в гостях были, с собой нам дали «селедку под шубой», она слегка с кислинкой, надо было бы сразу в холодильник поставить, а я недодумалась. Но ничего, есть можно. Приятного аппетита.
- Ну, что Вы, спасибо. Спасибо большое, - притворно-вежливо поблагодарил Хлебов и скрылся в своей комнате. Селедку тут же вместе с шубой завернул в тройную газету и положил в мешок с мусором. «Да, у кого совести нет, - подумал он, - у того она не проснётся. Придется все время за ними посуду мыть».
Глеб вошел в ванную комнату умыться, но увидел, что его там ждет сюрприз – пустое тараканье яйцо.
- Все-таки сбросила бомбу на Хиросиму, - со злобой сказал он и стал глазами по углам искать мамашу. И все не мог простить себе, что упустил тараканью самку. Когда брился, порезался.
С тех пор актер Хлебов взял себе за правило каждый день убивать хотя бы по одному таракану. Их присутствие делало Хлебова совершенно больным. Все свободное время он тратил на то, чтобы заглядывать в щели, сидя на репетиции, думал о том, что они плодятся и что неплохо бы их теперь убивать, а не тратить время попусту.
У служебного входа его ждали поклонники, говорили о своей любви к его творчеству, а он слушал их в полуха и в это время думал о том таракане, который убежал от его горящей спички и спрятался под раковиной.
Все мысли Хлебова были теперь о тараканах, он ходил в читальный зал районной библиотеки, интересовался специальной литературой о тараканах, покупал дорогие отравы и ловушки всех видов и сортов. Ночью спать не мог, ставил будильник на час, на два часа ночи, с целью застать тараканов врасплох, просыпался по звонку будильника, выскакивал на кухню и бился с ними всеми средствами и изо всех сил.
Но все было тщетно. Уничтожить их до конца он не мог. При этом и сам нес заметные потери, получал ранения на фронте борьбы с тараканами. Ночью приготовил кипяток, чтобы ошпарить тараканов, кастрюлю поставил рядом с кроватью, прилег на пять минут, чтобы тараканы успокоились на кухне, и он мог воспользоваться фактором внезапности. Вскочил через пять минут и угодил ногой в кастрюлю с кипятком, обварился.
В борьбе был союзник, паук, живший на кухне. Как-то бросил он ему в паутину живого, но раненого таракана, паук его скрутил, спеленал и утащил к себе в закрома. Затем Глеб бросил ему мертвого, паук его не тронул, но ночью тоже утащил, спрятал.
И тут случилось следующее. Хлебов в очередной раз не выдержал, психанул и стал опрыскивать из баллончика дихлофосом все стены, все окна, все двери. После того, как успокоился, тронул пальцем паутину, но паук не отозвался, не выбежал, как это делал обыкновенно. Даже носа не высунул из укрытия своего. Не то погиб в «газовой атаке», не то эмигрировал. Остался Хлебов один на один с проклятым рыжим воинством.


5

А в театре его ждал ад не лучше домашнего. Там режиссер делал таракана из него, из Хлебова. Помимо репетиций, читая пространные лекции о системе Станиславского, о «вживании в образ» и растолковывая Хлебову смысл термина Константина Сергеевича «магическое «если бы».
Самому отказаться от главной роли у Хлебова не хватало сил. Видимо, такова актерская сущность, что даже от неприятной, невыносимой роли, от работы с антипатичным, ненавистным режиссером он отказаться не может. Хлебов решил попросить помощи у Молодова, главного режиссера их театра, сидевшего дома на больничном. Решил пойти к нему и попросить Эразма Эльпидифоровича об этой услуге, то есть, чтобы он своим волевым решением снял его, актера Хлебова с роли насекомого. Хлебову казалось, что Молодову легче будет переговорить об этом с Прусаковым, чем ему самому.
Эразму Эльпидифоровичу Молодову было девяносто три года, и он давно уже был лишь формальным руководителем театра, но все же власть, какая-никакая у него была. Именно на эти остатки власти и рассчитывал шагающий к нему Хлебов.
Молодов жил в однокомнатной квартире с внучкой и правнуком. Открыл дверь сам, и тут же, приставив палец к губам, и пояснив, что правнук спит, а мать его ушла в магазин, проводил Хлебова на кухню, прибавив к сказанному, что там им никто не помешает. Угостив Хлебова коньячком, Молодов тут же заговорил о наболевшем.
- Тоже мне, открыватели, - говорил главреж, - открыли новую теорию возникновения конфликта «Отцы и дети». А я всегда знал, что люди заводят семьи инстинктивно! Я это с пеленок знал. Сто лет прошло, а они для себя это только открыли. Каково? Рожают детей, будучи уже сложившимися, законченными эгоистами, а дети, они с рождения эгоисты и в результате этого существует постоянный и непрекращающийся конфликт между «отцами и детьми». Что в свою очередь является насущной необходимостью, непременным условием для развития детей, цивилизации, и для нормальной жизни тех же брюзжащих и брызгающихся слюною отцов. Без конфликта, без трения душами одну о другую нет жизни, нет движения, только смерть и болото. Ты, наверное, похвастаться пришел? Слышал-слышал, поздравляю. От чистого сердца поздравляю тебя с назначением на главную роль. Ну, что же ты? Давай не молчи, давай хвастайся.
- Да я, собственно, совсем и не рад этому назначению, - робко начал Хлебов. – Я не хвастаться, а жаловаться пришел. И отец мой, и мама моя очень сильно переживали из-за того, что я у них в такого «урода» превратился, в актеры пошел. Они никак не могли понять, что это за профессия. Отец говорил: «Ты взрослый, здоровый мужик, а наряжаешься в чужие платья, пудришь лицо, кривляешься, а они ведь тебе за это даже денег не платят». Родители очень переживали, хотели видеть меня инженером, приличным мужем, семьянином. У меня до сих пор сердце болит от одной мысли, что я им принес столько горя. Я всерьез считаю, что загнал их в могилу гораздо ранее того срока, который им был отпущен Господом Богом. Переживали они из-за меня очень сильно, не понимали меня. Положа руку на сердце, я и сам себя иногда спрашиваю: «Кто я? Зачем живу? Чем занимаюсь?». Постойте, так это Кафка почти что обо мне написал свое «Превращение». Кажется, я нашел зерно роли. Дело-то не в том, что он превратился в жука, а в том, что он больше не может быть инженером, а родители в другом качестве его не воспринимают. Я стал актером, а для них – насекомым. Ужасным, отвратительным, непонятным, к которому кроме брезгливости, ничего нельзя испытывать. Постойте, погодите, надо будет просто объяснить Прусакову, что не следует из меня делать каракатицу, у которой восемь лап. Для этой трагедии вполне достаточно двух рук и двух ног. Не внешнее сходство здесь нужно играть, а внутреннее. Будь я режиссером, я бы решил постановку иначе. Я бы сделал так. Все сначала ходят в лохмотьях и на четвереньках, у меня, то есть у главного героя, портфель в зубах. Он так же, как все, передвигается на четвереньках, на четвереньках ходит в контору. А когда с ним происходит превращение, он встает на ноги, надевает свежее белье, накрахмаленную белую сорочку, шикарный фрак, берет в руки трубу, играет на ней, великолепно танцует при этом. За спиной у него могут быть белые крылья, которые окружающие воспринимают, как панцирные крылышки насекомого. И все в ужасе. Не похож на них. И они мучают героя своей ненавистью, своим непониманием, в лучшем случае – своей жалостью. И успокаиваются только тогда, когда убивают его. Эту сказку нужно ставить, как быль, как вопль талантливого, гениального человека, погибающего от сострадания к своим близким. Я должен был умереть, видя страдания матери и отца, но я, как это в вашей древней теории про отцов и детей правильно сказано, был эгоистом и свел их в могилу.
- Ты об этом с Прусаковым своим говори, - огрызнулся Молодов.
- Ситуация складывается комическая, - продолжал Глеб. – Еще на первом курсе ГИТИСа я показывал этюд. Очень смешной, всем нравился. Этюд такой. Я возвращаюсь домой уставший, медленно снимаю с себя плащ, хочу почистить ботинки, беру из обувного стеллажа щетку, а из-под нее выскакивают тараканы. Я с ними героически борюсь, плююсь на них, топчу. Ну, то есть, мне кажется, что я победил, раздавил таракана, снимаю с себя ботинок, переворачиваю, смотрю на подошву, а таракан, оказывается, не на подошве, как я того ожидал, а убежал. Затем с ботинком в руке, вместо шпаги, я, как фехтовальщик, его преследовал, нанося удары. Все хохотали. Чуть погодя, уже на втором курсе, я эту придумку взял в свой отрывок по Чехову с названием «Цирюльня». И вот теперь на самом деле в квартире моей завелись «прусаки», а режиссер Прусаков на своих репетициях делает из меня таракана.
- Ему, ему все это говори, - зло повторил Молодов. – Что ты здесь передо мной каешься?
Так беседовали между собой актер Хлебов и режиссер Молодов, как вдруг дверь распахнулась, и на кухне появился проснувшийся ребенок. Ребенок, долго не думая и зря не мешкая, тотчас кинулся к кухонному столу и, открыв его, стал вынимать из него пакеты с крупами и мукой, и все содержимое пакетов высыпать на пол, в одну большую кучу.
Молодов спокойно наблюдал за происходящим, а потом предложил:
- Пойдем в комнату. Сейчас его мамка из магазина вернется, ребенка бить будет.
Сказал он все это привычно, даже как бы буднично.
- Зачем же бить? Надо бы отвлечь, приласкать, - сказал Глеб, вставая и отправляясь в комнату, следом за Молодовым.
- Да ведь сил у нее нет на это. На работе устает очень.
- Получается, на то, чтобы бить, сил хватает, а на то, чтобы полюбить, никаких сил не остается?
- Да. Так уж получается. Так выходит. У тебя-то дети есть?
- Пока нет.
- Вот. А когда будут, посмотрю я на тебя, «полюбить, приласкать». Поверь человеку с опытом. Тут задача другая – не убить. Не прибить, когда бить станешь.
- Я, пожалуй, пойду.
- Погоди. Ты что, обиделся? Заходи. Мы еще повоюем. Мы еще победим. Мы так просто врагам не сдадимся. А я-то думал, что Вы только и ждете моей смерти. Я и тебя, Глебушка, недооценивал. Ну, ничего, сейчас закончу курс лечения, доберусь до театра и мы поставим что-нибудь настоящее. «Молодую гвардию» или «Овода». И мне кажется, Глеб, Вы неплохо сыграли бы Олега Кошевого. Или нет, погоди, что я говорю? На носу двадцать первый век. Какая теперь к черту лысому, «Молодая гвардия».
- Да уж, - подтвердил Хлебов, и в душе его затеплилась надежда.
- Не до Олега Кошевого теперь, - назидательно и твердо заговорил Молодов, - будем ставить «Как закалялась сталь» Николая Островского. Присмотрись к роли Павки Корчагина.



6

- Старый идиот, выживший из ума маразматик, - говорил вслух Хлебов, шагая от Молодова. – И зачем я к нему поперся? Чего хотел? На что рассчитывал? Все плюют на него и правильно делают. Из театра выперли на «больничный» и забыли. Забыли, пока живет, а точнее, доживает. Все смерти его ждут. Как умрет, все тут же засуетятся, забегают. Станут кричать: «Молодов – совесть нации! Последний романтик уходящей эпохи! Вместе с ним мы прощаемся с традиционным, классическим театром!». Как все это противно. И как я умудрился в клещи такие попасть? Прусаков хочет превратить в насекомое, Молодов хочет реанимировать издохший, ненавистный мне мир, с высосанными из пальца, фальшивыми идеалами. И как тут не запить, не уйти в запой? Придешь домой, там встретят Крошкины, раковина с их грязной посудой и тараканы, ставшие хозяевами в моем доме.
Хлебов купил торт, цветы, бутылку шампанского и отправился в гости к Еве Войцеховской.
Съели торт, выпили шампанское, поцеловались и Глеб, как старший товарищ и, в конце концов, как жених, стал рассказывать молодой актрисе про театр, про светлые и темные стороны закулисной жизни.
- Театр – волшебная, прелестная штука, - говорил Хлебов, - но при этом зачастую он бывает двурушным и в нем случаются абсолютно гадские театральные ситуации. Да, бывают такие ситуации. И, если честно говорить, то в театре они бывают почти всегда. Когда репетируют - то все в восторге от режиссера, от истории, от репетиционного процесса, а в результате выходит дерьмо. Премьеру сыграли, зрителей полный зал. Сыграли второй, третий спектакль - и конец. И нет, не случилось, не получилось разговора с Богом. И зритель сидит тихо, а потом с пятого спектакля уходить начинает. А бывает наоборот. Когда актеры репетируют и ненавидят режиссера, считают его идиотом, подонком, и с великим трудом выпускают спектакль. Спектакль еле-еле проходит сдачу, его с трудом принимают, а потом он после пятого, после шестого показа начинает расти и актеры начинают играть и ловить при этом кайф необыкновенный. И спектакль живет очень долго и как бы существует уже самостоятельно, не как мертворожденное дитя, а как рожденное в муках, кесаревым сечением, рожденное в язвах и миазмах, но…. Потом этот ребенок растет и превращается в настоящего богатыря или в удивительно красивую женщину. Спектакли - они тоже разнополые. Есть спектакли-мужчины, есть спектакли-женщины. Бывают спектакли среднего рода. И у меня ощущение такое, что я теперь в таком вот занят. Ненавижу.
- Почему же не откажешься? – спросила Ева, испытывая легкое недоверие ко всему услышанному.
- По той причине, о которой сказал. В театре всегда существует эта обманка. Всегда актер обманывается. И на это все попадаются. Вот почему театр изначально ложная вещь. Более-менее опытный актер, репетируя с никчёмным режиссером, всегда думает: «Вот было же точно так. Тоже приходил похожий на Прусакова режиссёр, всё было хреново, гадко, а потом – бац, и получился хороший спектакль. А репетировали с главным, с Молодовым, «Ромео и Джульетту», и все на репетициях порхали, смеялись, ловили кайф, а спектакль получился провальным.
Ева с трудом дослушала Глеба и решила переменить тему разговора. Ее в данный момент более занимала мистика, параллельные миры, путешествия во времени, волшебные зеркала профессора Козырева.
- Знаешь, - перебил ее Глеб, - а со мной ведь тоже в одной квартире жил сосед старичок, не профессор, конечно, но у него тоже было огромное зеркало, с которым он постоянно разговаривал, и его тоже звали Козырев.
- И где оно теперь?
- У меня. Я после его смерти зеркало взял себе, теперь оно стоит в моей комнате, на полу. Зеркало старинное, двухметровое, и часы с боем, должно быть, еще царских времен, напольные. Я и их к себе затащил. Козырев как умер, без пяти двенадцать, так его часы сразу же остановились. Приду, надо будет завести, пусть ходят. Это я про часы с боем.
- Я поняла. А знаешь, почему зеркала завешивают, когда человек умирает?
- Из глупости. Все это предрассудки. Ну, хорошо, традиция такая, все поступают так испокон веков. Я, к примеру, когда Козырев умер, этого не делал.
- А вот и зря. Зеркало является очень хорошей запоминающей средой, оно запоминает все, что видело. Зеркала завешивают затем, чтобы астральное тело, вышедшее после смерти из грубого физического тела в него не спряталось. А если спрячется, то будет потом приходить из неведомых миров зазеркалья и беспокоить.
- Не рассказывай на ночь всякие гадости, а то я не засну.
- Да. А еще, - не унималась Ева, - разбитое зеркало нельзя держать дома и смотреться нельзя в осколки, когда их собираешь. И выбрасывать осколки нужно только в проточную воду.
- Надо же, как интересно. Смотрю, ты про зеркала все на свете знаешь.
- Да. Знаю. Зеркала способны усиливать мысль. При определенных навыках в зеркале можно увидеть прошлое и будущее. С помощью зеркала можно заглянуть вперед и назад. А еще зеркала отражают негативную энергию. Если будешь носить с собой зеркальце в нагрудном кармане, то все колдуны и ведьмаки станут обходить тебя стороной. Скажи только зеркальцу, чтобы оно отражало все завистливые и злобные взгляды и все будет тип-топ.


7

«Оно и неплохо бы, чтобы все колдуны и все ведьмаки обходили меня стороной», - думал Глеб, заводя напольные часы.
- Без пяти двенадцать, - отметил он, сказав это вслух и решил, что надо будет поставить настоящее время, но не поставил. Вместо этого он подошел к зеркалу, доставшемуся ему после смерти соседа и стал вглядываться в свое отражение.
Вспоминая рассказанное Евой, он посмеялся про себя над всеми этими потусторонними глупостями. Глеб точно знал, что если на белом свете что-то из разряда непознанного даже и встречается, то случается это лишь с теми людьми, которые во всю эту мистику верят. Верят и боятся ее.
Часы пробили полночь, Глеб вздрогнул. Уж очень громко в ночной тишине звучал бой старинных часов. Глеб посмотрелся снова в зеркало, но своего отражения там не увидел.
- Что такое? – тихо сказал он.
Через зеркало, как через открытую дверь, вошёл в его комнату покойный сосед Козырев.
«Свет горит. Часы тикают. Я не сплю, не пьян. Что же это такое?» - мелькали в голове Хлебова беспокойные мысли.
- Не пугайся, - сказал старичок Козырев спокойным голосом, - ты не сошел с ума и это не белая горячка.
- Что ж это тогда такое?
- Долго объяснять, да тебе и не к чему. Расскажи лучше, как твои дела.
- Кому? Привидению, живущему в зеркале? Мне не до разговоров, мне страшно.
- А ты не бойся. Какое же я привидение? Видишь, такой же, как был. Твой сосед.
- Ну да. Ну да. Как дела, спрашиваешь? Плохи, плохи дела, сосед. И все же страшно. Давай договоримся так. Поговорим о делах, и ты уйдешь, а я.… А ты…Вобщем, уйдешь и больше приходить ко мне не будешь. Договорились? Ты пойми, я против тебя ничего не имею, но живым людям такие визиты неприятны. Ты же мертвый, в конце концов.
- Ну, какой же я мертвый? Ты же видишь - я живой. Ты же вот со мной разговариваешь.
- Ну да, Ну да. Разговариваю. Вижу. Рад за тебя. Но ты только больше ко мне не приходи. А я расскажу.… Расскажу тебе о своих делах, а ты уж, давай, держи свое слово. Больше не приходи.
- Если так страшно, то я могу и сейчас уйти. Хочешь?
- Да. Если честно, то – да. Сам понимаешь, умер, так умер. А мне еще жить да жить, а как мне жить с этим. Это же травма на всю жизнь, заворот мозгов.
Фантом старичка Козырева усмехнулся и направился к зеркалу.
- Только без обид, без обид. Хорошо, сосед? – лепетал Хлебов, не зная, что предпринять в подобной ситуации. Свет включить? Так он включен. Проснуться? Так он и не спит.
- Постой. Не уходи, - вдруг неожиданно для самого себя сказал Глеб. – Раз уж пришел по-соседски и не пугаешь, то, пожалуй, оставайся. Но больше, как договорились, не приходи. Поговорить с тобой можно?
- Можно, - возвращаясь из зеркала в комнату, сказал фантом Козырева. – А о чем ты хочешь поговорить?
- О том, что будет, хочу узнать, - робко сказал Хлебов.
- Ой, ли? – не поверил ему фантом бывшего соседа, - Это не тайна, скоро узнаешь. А мне, откровенно говоря, хочется простого разговора. Так называемых, приземлённых, новостей дня. Ты же обещал мне рассказать о себе, о своих делах. Расскажи.
- А ты откуда знаешь, что я жаловаться хочу? Да, действительно, придется жаловаться и скулить.
- Давай, давай, не стесняйся.
- Да понимаешь, тараканы у нас завелись, вот главная беда, - стал жаловаться Хлебов. – Разве мог я подумать, что обычный рыжий таракан станет моим проклятьем.
- Что ж ты хочешь, - оживленно включаясь в разговор, заговорил фантом Козырева. – Человек вздрючил природу, и она ему за это мстит. Таракан появился на земле на десять миллионов лет раньше человека и все эти десять миллионов лет он чем-то занимался, что-то делал, совершенствовался. Пока человека не было, они жили природной жизнью, совершенно замечательной. Им человек не мешал. Земля была их планетой. Потому, что вымерли динозавры, ихтиозавры, бронтозавры, а тараканы не вымерли и даже не очень изменились. Был мезозой, палеозой, а тараканы, как вода сквозь сито прошли через эти толщи времен и остались самими собой – хозяевами. И потом, когда появился на планете малоприспособленный к жизни на ней род млекопитающих, человеки, и размножился, заселив их пространство, тараканам ничего не оставалось делать, как просто окультурить эту породу. Грубо говоря, из дикорастущего картофеля, под названием человек, сделать его своей домашней штучкой, скотинкой, удобной для того, чтобы тараканье племя множилось и продолжалось.
- Выходит, тараканы побеждают людей? – вопрошал Хлебов, успокоившись и совершенно уже примирившись с тем фактом, что он беседует с фантомом.
- В каком смысле побеждают? Они их уже победили. Они их победили, поскольку тараканам же не нужно, чтобы люди исчезли. Они, наоборот, заинтересованы в том, чтобы люди как можно больше плодились и размножались. Причем для тараканов выгодно, чтобы человек был грязен, необразован, глуп и распущен. Им не нужны схимники, постники, люди, которые мало едят, которые чисто за собой моют. Им этого не нужно. Стремление таракана, идеал его существования – это грязный человек, который пожрал очень обильно и при этом оставил после себя очень много жирных объедков. Такой человек, который наваливал бы себе столько, сколько не в состоянии съесть, и потом он был бы очень неопрятен. Он должен непременно в тарелке оставлять. Это праздник для тараканов, это их идеал. И вот этого человека они будут пестовать, холить и искусственно выращивать. То есть тараканы будут вести войну против опрятных, умных, чистых, за неопрятных, глупых, суеверных. И они ведут эту войну, и они в этой войне побеждают. Оглянись. Посмотри вокруг себя. Людей-то порядочных все меньше и меньше. А почему? Тараканы их уничтожают.
- Но надо же что-то делать, сопротивляться. Искать средства. Есть же средства против тараканов, - робко говорил Хлебов.
- Да, есть, - соглашался фантом Козырева, - но даже эти средства против тараканов придумали сами тараканы. Они-то знают по большому счету идеальное лекарство от них самих, но они специально направляют человечество по ложному пути. По пути применения химикатов, электрозвука. Какой бы химикат ни придумали, человек им отравится. Честный, порядочный. Грязнуля не станет травить тараканов, ему все равно. Так вот, человек отравится от химикатов, а таракан через два поколения станет еще здоровей, страшнее и отвратительнее. Тараканы же плодятся очень быстро. Самка яйцо, как контейнер, выбросила, и их уже сто тысяч.
- Ты прав, сосед! – крикнул Хлебов. – В нашем доме никогда тараканов не было, а когда приехали Крошкины….
- Это иллюзия, Глеб, они были.
- Нет. Их не было. Неужели ты забыл?
- Они были. Были, но только их держали в узде. Пока не приехали неряшливые жильцы. Их побеждал моральный тонус. Они были, но не смели высовываться. Они не чувствовали себя хозяевами в нашем доме. В нашем доме энергетический плюс, людей порядочных побеждал. И вот приехали ублюдки, и в доме изменилась энергетическая ситуация. Быдла в подъезде стало жить больше, тараканы почувствовали себя хозяевами. Они же чувствуют то, что люди не чувствуют. И они просто осмелели. «Ну, кто такой актер Хлебов, когда мы в такой силе?». Они же безбашенные, им совершенно на все наплевать. Они обладают коллективным сознанием. Для них гибель одной особи совершенно ничего не значит. Для них важно, чтобы популяция, тот самый тараканий муравейник, который они создают на энергетической грязи человека, чтобы он день ото дня возрастал. И где-то внутри есть матка. Тараканья матка, которая всеми управляет и всех направляет. Абсолютное зло.
- Да, да. Ты прав, сосед, - сказал Хлебов, - я даже догадываюсь, кто эта матка.
Ошарашенный своей догадкой, Глеб лег в постель и мгновенно заснул, а когда проснулся, то так и не смог себе точно ответить, сон ли это был или все случилось наяву.
Старинные часы ходили и за ночь били, должно быть, не раз, вот только боя он их не слышал. Возможно, так крепко спал. На всякий случай, занавесив зеркало старым покрывалом, он стал собираться в театр на репетицию.


8

Прусаков на репетиции был в ударе. Репетировали на сцене. В помощь себе и Хлебову, Фридрих Фридрихович позвал приму их театра Веронику Ведмицкую. Жену директора театра Ариэля Зингера, глядя на которую Глеб всегда дрожал от благоговения. Она не была задействована в спектакле, но Прусаков, попросив помочь, заставил ее делать такое, что у Хлебова, от увиденного, волосы встали дыбом. Прусаков обладал над ней какой-то загадочной, какой-то даже мистической властью. Репетиция проходила за гранью дозволенного. Всем наблюдавшим было неловко. Стало неловко и самой Веронике. Она покраснела, чего с ней никогда не случалось, и попросилась в гримуборную.
- Спасибо за помощь, - сказал Фридрих Фридрихович в спину уходящей со сцены Ведмицкой и, обращаясь к Хлебову, спросил:
- Ну, как?
- Что «как»? – растерянно, вопросом на вопрос, ответил Глеб.
- Я говорю, хороша стерва?
- А-а, это. Да. Хороша.
- Не успел с ней еще переспать?
- Нет. Что Вы, как можно.
- А вот я уже успел, - во всеуслышание заявил Прусаков.
Хлебов молчал, не зная, что на это ответить, как вести себя в данной ситуации. То ли хвалить, восхищаться успехами Прусакова, то ли предупредить, что всех счастливых обладателей прекрасного тела Вероники ее муж, взашей, с позором изгонял из театра.
Возникшую неловкую тишину нарушил Фридрих Фридрихович.
- Что ты, Глеб, меня все на «Вы» да на «Вы». Надо будет нам с тобой на брудершафт выпить. Постой, а что если прямо сегодня. Ты как? У тебя сегодня вечером есть спектакль?
- Нет.
- Заметано. Не будем откладывать, я тебя приглашаю.
- Куда?
- Да хотя бы в кафе напротив. Ну, в то, что через дорогу.
- Там дорого.
- Я угощаю.
В кафе и Хлебов и Прусаков очень сильно напились. Говорили о театре, о пьесе, о Веронике Ведмицкой.
- Эх, сейчас бы завалиться куда-нибудь, - стал мечтать Прусаков.
- Да-а, - рассеянно поддержал его в этом Глеб.
- Постой. Я из другого города и в театре вашем человек новый, никого не знаю. Но ты же…. Давай, сообрази, к кому бы можно было бы сейчас зайти посидеть. Просто посидеть, поговорить, так сказать, продолжить. Лучше, чтобы знакомым была какая-нибудь нимфа. Сам понимаешь.
- Можно к Еве Войцеховской зайти. Она совсем рядом живет, - предложил Глеб, и Прусаков согласился.
Купили конфет, бутылку шампанского, бутылку водки и «завалились» к Еве.
Ева не ожидала столь позднего визита, но очень скоро собрала на стол, включила музыку, переоделась, причепурилась, и «праздник» продолжился.
- Ты меня, Глеб, недолюбливаешь, - сказал за столом Фридрих Фридрихович, - а без взаимной любви ничего хорошего не получится. Нам надо друг друга любить. Давай выпьем.
И выпили. После этого, не зная, что Ева является невестой Глеба, Прусаков стал вести себя с ней очень свободно. То есть ухаживать. И, к удивлению Глеба, Ева позволяла Прусакову это делать, то есть ухаживания, как ему казалось, принимались с благосклонностью. Глеб понял, что тараканизм побеждает, побеждает везде, на всех фронтах. И в быту, и на службе, и даже в личной жизни.
Прусаков тем временем разошелся. Он вспомнил, что он режиссер и стал с Евой разыгрывать этюд. Так сказать, стал помогать ей по работе.
- Давайте, Ева, прямо здесь и сейчас, прямо за столом, сыграем что-нибудь. Вот, все бросьте, отложите свою вилку в сторону и не улыбайтесь, дело серьезное.
Ева вопросительно смотрела то на Прусакова, то на Хлебова. Фридрих Фридрихович напирал на нее своими предложениями «порепетировать», а Глеб сидел и угрюмо молчал.
- Нет, я серьезно, Ева, - говорил Прусаков, - сыграйте мне, пожалуйста, огурец. Ну, пожалуйста. Ну, представьте себя… Вы же актриса, вы профессиональный человек. Я же не требую немедленного результата. Я говорю, Евочка, я не хочу, чтобы сразу что-то получилось. Не хочу. Главное, чтобы ты почувствовала себя огурцом. В первый раз не получится, просто попробуй. Нет, нет, нет, нет, Ева. Вот Вы сейчас руку за голову закинули. Вы выпендриваетесь. Вот Вы закройте глаза и представьте себе солнце. Вы на грядке. Нет, закройте, закройте глаза, расслабьтесь. О-о-о, Вам очень хорошо. Вы в своей искусственной среде, Вы прекрасны, Вы замечательны, Вы зеленая, пупырчатая. Вокруг Вас такие же, но Вы лучше всех. У вас есть центр. Вот отсюда, - Прусаков дотронулся до Евиной макушки, - растет.… Как его? Как называется?
- Хвостик, - сказал Глеб и громко икнул.
- Глеб, ты очень сильно пьян, - сказала Войцеховская, - Иди домой, проспись. Завтра поговорим.
- Вот оно как! – вырвалось у Хлебова.
- Да, именно так. А чего ты хотел? – говорила Ева совершенно незнакомым, чужим голосом. – Иди. Иди домой, выспись.
И Глеб пошел домой, про себя повторяя одну и ту же фразу: «Действительно. А чего я хотел?».



9

Дома Хлебова ждали тараканы, раковина с грязной посудой соседей Крошкиных и разговор с фантомом покойного Козырева.
Но все по порядку.
Тараканы на кухне были повсюду, и их было больше прежнего. Отрава их не брала, купленные и расставленные повсюду ловушки свои функции не выполняли. Глеб давил их спокойно, как будто выполняя привычную, рутинную работу. Раздавить удалось много. Возможно, тараканы были сонные, или все же отрава как-то на их здоровье повлияла, ходили они медленно, как пьяные.
На этой кровавой, убийственной ниве Глеб потрудился так, что устал, как после разгрузки вагона угля. Думал, что заснет сразу же, как только доберется до постели, но лег и не смог заснуть. Встал, включил свет и стоя у зеркала стал звать к себе в гости соседа Козырева. Фантом соседа Козырева без промедления явился.
- Знаешь, сосед, у меня горе, - начал Глеб без предисловий. – Когда с женщиной складываются товарищеские, дружеские отношения, то даже лежа с ней в одной койке, не обязательно делать это. Ну, ты понимаешь. Если ты женщину любишь, то просто даже рядом полежать или поспать – и то большое наслаждение. А сегодня я вдруг понял, что ей не нужно любви. Ей нужны те самые безобразия, на которые такой большой мастак Прусаков. Жаль, ты не видел, что он с Вероникой Ведмицкой сегодня на сцене выделывал. А я ведь разгадал Еву не сразу и все не мог понять, чего же ей нужно. Ведь она тонкий, целомудренный человек. Обожала детей, обожала меня и вдруг такое. Я просто нахожусь в растерянности. Мой мир, мой человеческий мир стремительно исчезает. Просто тает на глазах, гаснет. Мне сегодня наглядно дали понять, что ничто человеческое уже не имеет ценности, что тараканьи штучки, они все одно, будут круче. Ну, что ты молчишь, ответь мне, скажи. Почему это так? Почему мир тараканий побеждает?
- Потому, что мир тараканий более приспособлен к существованию на земле, - сказал Козырев.
- Но ведь Прусакову же не тараканьи самки нужны, ему нужны люди. Ему нужны самки человеческие. Сейчас, после разговора с тобой, я отчетливо понял одно. Если я не убью Прусакова, то тараканы завоюют весь мир. Что мне делать, скажи?
- Делай, что знаешь, - сказал фантом и скрылся в своем зазеркалье.
Одевшись и захватив с собой молоток и баллончик дихлофоса, доведенный до психопатии актер побежал среди ночи в театр. Но перед этим разбил молотком зеркало и перебил все тем же молотком посуду Крошкиных, которую те складировали в раковине.
«Не мыть же мне ее постоянно за ними, в конце-то концов» - хохоча болезненным, сатанинским смехом, подумал Глеб.
В театре ночью оставался только пожарник. Всего в штате пожарников было трое: Амельченко, Ефимов и Горелов; они работали сутками, дежурили посменно. С первыми двумя у Глеба как-то отношения не сложились, они были вредные, малообщительные. А вот с Колей Гореловым он был на «короткой ноге», даже иногда выпивали вместе, и тот ему частенько позволял оставаться в театре, ночевать в репетиционном зале.
На его счастье в эту ночь в театре дежурил Горелов и, опять же на его счастье, не один. То есть в театр ночевать его Коля пустил, но к себе не позвал и в репетиционный зал не велел подниматься, сказал, чтобы спать Глеб шел на сцену.
Послонявшись по пустой сцене, походив по ней из конца в конец, Хлебов зашел в «правый карман» и уснул там на старом занавесе. Ему снились кошмары.
Сначала во сне все шло как в жизни. Так же поссорился с Евой. Так да не так. В кошмарном сне Ева давно уже была его любовницей и принимала его не каждый день. Глеб знал, что он у нее главный, но так как жениться на ней не хотел, приходилось мириться и с другими ее ухажерами. А ухажеров у нее, во сне, было трое. Прусаков, какой-то ему неизвестный далекий от театра и театральных дел «технарь» и, как ни странно, пожарник Коля Горелов. И так же, как в жизни идти ему, Глебу, было некуда – дома тараканы, у Евы – Прусаков. Или ночевать на вокзале, или, если разрешит пожарник, в театре, в репетиционном зале.
И он в своем кошмаре идет в театр и так же, как в жизни, Коля Горелов его впускает, но в репетиционный зал подниматься запрещает, направляет на сцену. А на сцене стоит фантом Козырева. Тот, да не тот. Весь прозрачный, стеклянный, как бы склеенный из крупных и мелких неровных кусочков, которые взад-вперед самопроизвольно двигались. И вот эта плохо склеенная и непонятно на чем державшаяся статуэтка в рост человеческий пыталась сказать Хлебову что-то важное.
- Учти, Глеб, запомни, - с трудом говорил разбитый вдребезги и плохо склеенный фантом, - в борьбе с тараканами нужны союзники. Учти, у тараканов есть только один настоящий соперник – крысы. Вот с кем у них настоящие разборки. Вот кого они по-настоящему ненавидят.
Договорив с трудом последнее слово, фантом Козырева тотчас рассыпался, превратившись в мелкие осколки. И осколки покатились по сцене и превратились в тараканов. Эти тараканы стали бегать туда-сюда, но не успел Глеб даже испугаться, как из-за кулисы выскочила заведующая постановочной частью, толстозадая, пожилая Грета Сергеевна и принялась бегать на карачках по сцене и зубами ловить тараканов.
«И это правильно. Так и надо, - думал Хлебов в своем кошмаре, глядя на Грету Сергеевну, - потому что у людей тоже есть сила сопротивления. Люди не хуже крыс. Они тоже сопротивляются. Только это, должно быть, настолько секретная, настолько законспирированная организация, в которую совсем не каждого принимают. А меня-то и вовсе не примут, поскольку в их глазах, благодаря стараниям Прусакова, я наполовину таракан».
Кошмар продолжался. На сцену дали свет, и вышел Прусаков. Хлебов сжался в комок и с ужасом понял, что его сейчас снова станут погружать в бездну ада. Что все еще впереди, что это не конец мукам, а только их начало. От горя и отчаяния Хлебов закричал:
- Отойдите от меня, я не буду репетировать!
- Почему? – спросил Прусаков.
- Кругом одни тараканы. Я не могу в такой обстановке работать. Или отменяйте спектакль, или увольняйте меня.
- Ну, что ты, Глеб, - сказал Прусаков, - ведь роль почти что уже сделана. Конечно, мы вытравим всех тараканов. Ну, что ты.
Тут Хлебов стал напряженно соображать, думать, в чём подвох. «Да, - мелькали мысли одна за другой, - Прусаков - замаскированный таракан, сверхприспособленный к жизни. Он съест нас всех. Он не может так дешево проколоться – быть против травли тараканов. Он будет первым. Он возглавит дезинфекцию. Как мог я это не предвидеть?».
И действительно, как это бывает только во сне, дезинфекция уже полным ходом проходила в театре, и вдруг выяснилось, что одному из санитаров, занимавшемуся уничтожением тараканов, в кулисах отгрызли голову. Причем обнаруженные на шее покойного следы были от человеческих зубов. И подозрение пало на Грету Сергеевну, которая якобы сошла с ума, надышавшись дезинфекционной дрянью. Дезинфекцию свернули, а ее забрали. Об этом Хлебову сообщил Прусаков.
- Ты же сам, Глеб, видел, что она сумасшедшая, - говорил Фридрих Фридрихович, у которого и на губах и на подбородке была свежая кровь, он даже не удосужился ее стереть, - зубами хватала тараканов. Подлечат, отпустят.
Воспользовавшись тем, что Прусаков отвел глаза в сторону, Хлебов убежал от него в кулисы, в правый карман, зарылся в старый занавес, затаился. Но от Прусакова так просто не скрыться, и уже слышны его шаги, слышно, как он подходит, он рядом, он разворачивает занавес и трясет Хлебова за плечо.
В этот момент Хлебов проснулся и действительно увидел, что он за кулисами, в правом кармане, на старом занавесе, и что над ним склонился Прусаков, который тормошит его за плечо. Но следов крови на губах и подбородке уже нет, видимо, стер. Хлебова затрясло крупной дрожью, как после тяжелого похмелья.
- Давай, давай, вставай, Глеб, - улыбаясь, говорил Прусаков, - пора репетировать.
На сцене было много актеров, декораторов и рабочих сцены. Глеб поискал и не нашел молоток, взял в руки баллончик с дихлофосом и, поднявшись, прыснул из него отравой Прусакову в нос и глаза.
Фридрих Фридрихович закричал от неожиданности и выбежал на сцену. Хлебов сразу же последовал за ним. Выхватив у находившейся на сцене уборщицы швабру с мокрой тряпкой, он стал наотмашь бить ею Прусакова по голове, в запале приговаривая:
- Запомни раз и навсегда. Я не таракан! Я человек! И тебе, тараканья матка, из меня таракана не сделать!
Хлебов гонял Прусакова по всему театру, охаживая его мокрой половой тряпкой и брызгая дихлофосом из баллончика, пока Фридрих Фридрихович, наконец, не догадался спрятаться от него в туалете. Причем Хлебову делать это никто не мешал, и происходящее, похоже, даже не вызвало большого удивления.


10

После случившегося актер Хлебов целую неделю пил горькую. Пил и лежал на диване, не выходя не только на улицу, но даже и на кухню. Весь пол в его комнате был усыпан осколками разбитого зеркала. Он ходил по ним в ботинках, не имея сил даже прибраться. Телефон молчал, Глеб был в полной уверенности, что с роли снят, и Прусаков репетирует с другим актером, постепенно погружая того, другого, в состояние восьмилапости. О Еве Войцеховской и думать не хотелось после всего случившегося, но отчего-то думалось.
Нужно было идти в театр, а для этого, прежде всего, надлежало встать с кровати и привести себя в порядок. Взяв мыло, зубную щетку, бритву и банное полотенце Глеб направился в ванную комнату.
Включая на кухне газовую колонку, он с удивлением обнаружил, что раковина не такая, как прежде. Она была не только свободна от грязных тарелок, но еще и до блеска вымыта.
Принимая ванну, Глеб с удивлением, именно с удивлением, а не с испугом, заметил, что вместе с ним плавает крыса. Она вела себя не агрессивно, и Хлебов не испугался ее и, крыса, судя по всему, его не боялась. И была даже симпатичная. Крыса поплавала, выбралась на досточку и не убежала, а стала маленькими розовыми лапками очень смешно расчесывать свою мокрую шерстку. Возможно, Глебу только показалось, но он отчетливо увидел, как крыса, глядя на него, ему подмигнула.
Как только он вышел из ванной, к нему навстречу кинулась незнакомая женщина. Как вскоре выяснилось, новая соседка, поселившаяся в четырнадцатиметровую комнату Козырева, вместо Крошкиных. Оказалось это жена покойного старичка, имеющая на комнату все права. Звали ее Лариса Борисовна. Она сразу же поинтересовалась у Хлебова:
- Не видели ли Вы Марусю? Это крыса моя ручная. Она купаться очень любит, и я почему-то решила, что она забралась к Вам в ванну.
- Да. Так оно и было, - весело сказал Глеб, - мы с Марусей вместе поплавали. Вон она на досточке сидит, прихорашивается.
Перед тем, как идти в театр, Хлебов зашел в мужской монастырь, что на Пролетарской. Долго стоял под высокой колокольней, смотрел на нее снизу вверх. Казалось, она на него заваливается. Но не завалилась.
В театре были большие перемены. Заведующая постановочной частью, Грета Сергеевна, Хлебову сообщила:
- Как? Ты не знал? Да. Прусакова выгнали. Выгнали с позором. Он же с женой Ариэля спутался. Причем, связь была скандальная, демонстративная. Этого Зингер стерпеть не мог. Он даже за мелкие интрижки со своей женой никого не прощает, а тут такое. Да и ты, молодец, помог ему в этом. Прусакова обвинили в пьяном дебоше, в том, что он драку затеял в театре. В-общем, все одно к одному. У нас, кстати, новый очередной режиссер. Опанас Тарасович Пасюк. Собирается ставить в духе времени мюзикл «Мышиный король».
- «Щелкунчик и Мышиный король»? – попробовал поправить Хлебов.
- Нет, - загадочно улыбаясь, настояла на своем Грета Сергеевна, - «Мышиного короля», без всякого там Щелкунчика. Но это еще не точно. Возможно, замахнется на Бартоломео Франконти «Из жизни крыс». Но пока об этом говорить рано.
Тут к Хлебову подошла Ева.
- Ты, конечно, герой. В театре только о тебе и говорят, - сказала она, волнуясь и часто моргая. – Ты только не думай обо мне плохо. У меня с Прусаковым ничего не было. И зачем ты его приводил? Я его прогнала. А ты… Ты, наверное, подумал…
- Не важно, - перебил ее Глеб, - не хочу ничего слышать о Прусакове.
- Да. Знаешь, - восхищенно сказала Ева, - я сегодня в театре огромную крысу видела. Сама серая, животик беленький, лапки розовые. Прямо на меня бежала.
- А ты случайно не знаешь надёжного средства от крыс? – поинтересовался у неё Хлебов и, взяв Еву за руку, повёл к выходу.

23.08.2008 г





Голубка


В раннем детстве была у меня нянечка баба Лиза. Родители с утра до ночи, в три смены, работали на заводе, а она за скромное вознаграждение приглядывала за мной. И рассказала баба Лиза мне сказку про кота и голубку, которую я запомнил на всю жизнь.
Сказка такая:
«Под вечер, отбившись от стаи, чистая голубка прибилась к сизарям и вместе с ними оказалась на помойке. А там всем заправлял кот. И, прибрал он голубку в свои лапы. Сначала хотел съесть, а затем передумал, решил на ней жениться, чтобы коты с других помоек завидовали. Всю ночь он рассказывал голубке про свою помоечную жизнь, о том, сколько грязи видел. Всю ночь голубка слушала кота, дрожа от страха за свою собственную. А утром, как только взошло солнышко, увидела она в высоком небе своих белых собратьев. Расправила крылья, вспорхнула и улетела к ним. И остался кот ни с чем».
Такую сказку в раннем детстве баба Лиза рассказала. Я тогда, у нее спросил: «Надо было съесть голубку?». Она улыбнулась, погладила меня по голове и ответила: «Вырастешь, станешь взрослым, найдешь свою голубку, вспомни эту сказку».
Дескать, сам решишь, что с ней делать, есть или отпустить.
И как-то так получилось, что всю юность, всю раннюю молодость, несмотря на то, что не считал себя «котом помойным», искал я везде и всюду «чистую голубку». И нашел. Звали ее Машей, была она родом из города Воронежа, училась в Московском Государственном Университете, на филолога. Шесть иностранных языков изучала, два или три из которых называла «мертвыми». Из этих двух или трех «мертвецов» я только латинский запомнил. На этих «мертвых» языках ей нужно было говорить, писать, читать книги, сдавать по ним зачеты и экзамены.
Познакомился я с Машей летом, в Пицунде. Там, у самого моря, их лагерь университетский располагался, под названием «Солнечный». На танцплощадке и познакомились.
Одержим был идеей, жениться на умной, образованной девушке. Думал так. Если учится в Университете, то значит, и добра, и хозяйственна, и детей любит. И обладает всеми другими превосходными качествами.
Жила Маша в университетском общежитии на проспекте Вернадского. Туда я ей сумки с продуктами и возил. Не знаю, как сейчас, но тогда студенты сильно голодали. Тараканов в университетском общежитии не было. Возможно, это было единственное общежитие, где не жили «пруссаки». Тараканов не было не потому, что их травили химикатами, а потому, что студенты не оставляли им на пропитание ни единой крошечки. Все подъедали сами.
Ездил я на проспект Вернадского два года, кормил Машу и ее подруг, привозя с собой раз в неделю две огромные сумки с продуктами. Когда я приходил, вместо того, чтобы оставить влюбленных наедине, в ее маленькую общежитскую комнатёнку сбегались студенты со всего этажа. Голод не знает ни стыда, ни совести, ни элементарных правил приличия. «Кормилец пришел», - слышал я клич, разносившийся эхом в коридорах общежития.
А как закончила Маша Университет и как предложили работу в Париже, понимай «как увидела в высоком небе белых голубей», так сразу же «расправила крылья, вспорхнула и улетела». И остался я, как тот кот помойный, ни с чем. А ведь я с нее пылинки сдувал, прикоснуться боялся, хотел девственность ее сохранить, сберечь до свадьбы, чтобы все было торжественно, при свечах, чтобы запомнилась ей ее первая брачная ночь. Подумывал о венчании.
И так стало жалко мне себя, горемычного, так тяжело, что вспомнил я детство, бабу Лизу и, говоря с ней, как с живой, стоящей напротив, спросил: «Баба Лиза, ответь мне. Правильно ли я сделал, что отпустил ее? Или нужно было съесть, мою голубку?».
И подул ветер, и почувствовал я на своей голове теплую руку моей милой и доброй нянечки. Руку, приглаживающую мои густые, непослушные волосы. И услышал я ее тихий голос.
- Умничка, - сказала она.
И поднял я голову в небо, интуитивно ища в нем Машу в образе птицы. И представьте, увидел в высоком синем небе белого голубя. И сразу стало тихо, умиротворенно у меня на душе. Я успокоился.


2001 г.





Город дембельской мечты


Когда призывник приходит на службу в армию, то первое время живет воспоминаниями о доме. Прослужив полгода, с головой погружается в армейские будни. Когда же срок службы подходит к концу, солдат начинает задумываться о том, кто встретит его на гражданке.
Поздней ночью в казарме беседовали старослужащие. Пили кофе и каждый расхваливал свой город, рассказывал о том, как сладко ему будет житься после демобилизации.
Мимо них проходил командировочный с другой части, определённый в роту на ночлег. Услышав, о чем они говорят, он тихо сказал:
- А у нас в городе, если девчонка приходит на танцы в трусах, с ней никто не танцует.
Сказал и прошел мимо. Должно быть, разделся и лег спать на отведенную ему койку.
Его никто не остановил, не поинтересовался, что это за город. Все сразу замолчали.
Каждый представил себе свой город с такой танцплощадкой и, конечно, себя на ней. Всем захотелось на танцы. Каждый ощутил, чего был лишен последние два года, и к чему предстояло вернуться. В мечтах своих они уже кружились, о чем красноречиво говорили их затуманенные взоры, направленные внутрь себя.
Да. Подарил командировочный им сладкие грезы.


2001 г.





Грёзы Азы Кисловой


Качаясь в гамаке и находясь в состоянии, между сном и бодрствованием, Аза Кислова вслух рассуждала:
- Что за удивительные люди, все эти мошенники, воры, убийцы, грабители, разбойники, шпионы, дезертиры, членовредители, хулиганы, расхитители государственной собственности, фальшивомонетчики, террористы, скупщики краденного, симулянты и спекулянты разных мастей. Сводники, самоубийцы, рецидивисты, растратчики, проститутки, отравители, порнографисты, пособники и подстрекатели, посредники и попрошайки.
Лица мужеского и женского пола, осуществляющие подлоги, подкупы, поджоги, подделку документов, погромы, оговоры, обвешивание и обмеривание.
Как прекрасно и весело должно быть живут насильники, наркоманы, многожёнцы, мародёры, лжесвидетели, контрабандисты, конвоиры и извращенцы.
Как хорошо клеветникам, калымщикам, и кобелям всех стран и континентов. Истязателям, изменникам, вымогателям, вредителям, бродягам, бандитам и алкоголикам.
Как интересно, должно быть, живут все эти люди, какая богатая впечатлениями, насыщенная у них жизнь.
А я, несчастная, вынуждена изучать этику, эстетику, живопись, архитектуру, литературу, музыку, языки, совершать конные прогулки, заниматься теннисом, художественной гимнастикой, менять наряды по три раза на дню.
Не оторваться бы от жизни настоящей.

5.02.2003 г.





Достойно подражания

Коля Налимов утешал соседа Малькова, похоронившего мать на девяностом году. Тот не хотел утешаться.
- Понимаешь, - объяснял Мальков, своё нежелание, - мать конечно жалко, но она хоть пожила. А мне теперь в пятьдесят лет, что делать? Не смогу уже ни семьи завести, ни наследника родить.
- Нездоров? - поинтересовался Налимов.
- Здоров. Ещё, как здоров. А, что толку? Время-то упущено.
- Всё от тебя зависит. Люди и в девяносто лет сыновей делают. У казахов таким детям дают прозвище Токсанбай.
- Да. Может и у девяностолетнего дедушки родиться сын. Но только в том случае, если у него двадцатилетний сосед. Я привык своему опыту доверять, а рассказов за свои пятьдесят лет, знаешь сколько наслушался. У тебя, кстати, тоже отец старый. Тебе двадцать, ему шестьдесят. Если он лет двадцать ещё проживёт, то ты окажешься на моём месте. Вспомнишь тогда, как соседа морочил пустыми россказнями.
- Ты имеешь ввиду Гошу?
- Ну, да. Георгия Ивановича.
- Он мне не отец, а родной брат. Я ведь не Николай Георгиевич, а Николай Иванович. А отец наш, Иван Мелентиевич, умер восемнадцать лет назад, когда мне всего два годика было. А родил в девяносто. Так, что по казахски я Токсанбай.
- Не верю.
- Спроси Гошу, брата моего, которого за отца принял. История и в самом деле удивительная. И Гоша, возможно, постесняется рассказать. Да, и я бы умолчал, но коль скоро у тебя такое горе, а что хуже того, безверие в себя, слушай. Сначала на моей матери, Татьяне Горностаевой, женился брат, Георгий Иванович. Было ему тридцать девять, а ей двадцать пять. Отцу нашему было уже девяносто. Он носил длинную бороду, рубашку на выпуск, подпоясанную ремешком. Писатель Толстой, один в один. Да, к тому времени он слёг, ждал смерть с минуты на минуту и ни о чём другом, как о душе своей, рассуждать не хотел. Снохе свёкр очень понравился, она, как только увидела его беззастенчиво сказала: "Интересный вы мужчина, Иван Мелентьевич, рано вам о душе думать у вас ещё и земные дела не закончены." И случилось чудо. Отец выздоровел, состриг бороду и сделал матери предложение руки и сердца. Решил увести жену не у чужого дяди, а у родного сына. И, что забавнее всего, получилось. Смех - смехом, шутки - шутками, но она вскоре от Ивана Мелентиевича забеременела. Меня вынашивала. Гоша запил, развёлся с ней, а отец записался. Прожили они душа в душу два года, мать при повторных родах умерла. Родила девочку, ребёнок месяц прожил и за ней отправился. Не смогли спасти. Вот после всего пережитого умер и отец на девяносто втором году, оставив меня на попечение старшему сыну. Гоша для меня няню нашёл, а потом на ней женился. Такая вот, почти неправдоподобная история. А ты в пятьдесят лет руки опустил. Ноешь, как баба: "Не успею пожить. Время упущено". Пока жив человек, у него всегда на всё есть время. Бери пример с отца моего.

2012 г.
Москва





Дошутился


- Сколько людей, столько и мнений, - говорил Василий Шутников своей жене. – По Гурджиеву, Луна – молодая планета и мы, то есть Земля, снабжаем ее своей энергией. Кормим ее и когда живем, и когда умираем. По Рериху, Луна – отжившая планета, и все то, что на Луне было растением, преобразившись после смерти, на Земле уже стало животным. А животные с Луны на Земле сделались людьми. Люди – ангелами и богами.
Я не Гурджиеву, а Рериху верю.
Зинка, не обижайся, но ты точно на Луне собакой была. В лучшем понимании этого слова. Ну, сама на себя посмотри. Превратили тебя в человека, поселили на такую хорошую планету, как Земля. Дали превосходного спутника жизни, а лаять так и не отучили.
- Шут гороховый, - огрызнулась Зинаида. – Не зря свою фамилию носишь.
- Как это интересно. Из минерала – в растение. Из растения – в животное. Из животного – в человека. Из человека – в бога. Эволюция!
Постой. Если есть эволюция, то должен быть и обратный процесс. То есть моя собака, сучка Нэнси, возможно, деградировавший человек с другой планеты? А может, даже с нашей? И я даже начинаю догадываться, что это был за человек.
- Ты мою маму, даже после ее смерти, не можешь в покое оставить. А что она тебе плохого сделала?
- Да, это я так. Не сердись. Вот, хотел пошутить, сказать: «Тебя родила». Да, ты ведь шутки не поймешь. Не оценишь. Неужели думаешь, что если бы и в самом деле я так полагал, то говорил бы об этом вслух. К тому же тебе. Я люблю и тебя, и тещу покойницу. В церкви её поминаю.
- Побольше в Храме поминай, поменьше всуе.
- О! О! Прямо, как Господа Бога Нашего. Да-а, поговорили. Постой. Если допустить, что теща, перевоплотившись, стала собакой, то кем бы, интересно, я мог бы стать? Только не говори «свиньей». Это банально и пошло.
- Попугаем.
- Попугаем? Почему?
- Только и знаешь, что за другими повторять. Это главная твоя черта. Можно сказать твоя натура. Так что готовься к жизни в клетке.
- Типун тебе… Сплюнь.
- А, я пошутила. Да, ты, я вижу, тоже шуток не понимаешь.
- И понимать не хочу. Сгинь.
- Ва-а-ся. Вася хо-ро-ший, - говорила Зинаида, подражая птице.
- Ведьма.
Василий хлопнул дверью и побежал в магазин за пивом.


06.01.2009. г.





Женское коварство


Денис Кругликов не старый человек, но когда, обращаясь к нему, употребляют слово «дед», он не вздрагивает, не раздражается. Привык к такому обращению. Ему нет и сорока, а выглядит на семьдесят. Живет на деньги, вырученные от сбора и сдачи пустой посуды.
Случилась с ним история.
Прохаживаясь, как обычно, вдоль реки в поисках бутылок, заметил он человека, собиравшегося наложить на себя руки и пригласившего в союзники двух помощников: сучок, что потолще и веревочку, что покрепче. Денис, увидев такое дело, очень испугался. Не помня как, добежал до охраняемой территории и перелез через высокий деревянный забор. Ни собак, ни охранников не обнаружил, но было нечто, словами неописуемое.
Взору предстала Жар-птица Царь-девица. Светилась, как солнце, а прекрасна была настолько, что померкли все самые смелые его мечты о женской красоте.
Кругликов собрался оправдываться, поведать об увиденном, но, онемев, стоял, как завороженный и, наслаждался процессом созерцания.
Это ещё не история, а предыстория, история будет впереди.
Заметил Денис, что красавица смотрит на него влюблёнными глазами, от чего всё в нем перевернулось и захотелось по маленькому.
Той же дорогой, через забор, только в обратную сторону, возвращался Кругликов домой. «Нет, померещиться не могло, - думал он, - смотрела на меня. Смотрела долго, любовно».
Находясь под защитой сладостных грёз, он не испугался даже повесившегося. Машинально снял с его руки часы, пошарил по карманам и помочился под деревом, на котором несчастный висел.
«Чего же особенного она во мне увидела? Что разглядела? – Размышлял Денис, разглядывая себя дома в треснутое зеркало. – Конечно, глаза. Они ей всё сказали. Они – единственное, что осталось. По ним всё прочла. Увидела в них, красивого и гордого сокола, предводителя окрестной шпаны. Короля, находящегося в зените славы, которым я был двадцать лет назад.
Конечно! И, как я сразу не догадался. Она хочет меня возродить. Хочет помочь мне встать на ноги. Должно быть, уже дала на этот счет распоряжения и ее люди расспрашивают местных ханыг. Скоро разыщут.
Даст денег, оденусь, наемся. Может, выйдет за меня замуж, богачки своенравны. Возможно, она мечтала обо мне с самого детства. Не исключено, что я ей помог двадцать лет назад, и сам того не заметил. А она запомнила, решила отблагодарить. Чувствую, что встреча не случайна. Не зря же я полез через забор, чего никогда не делал. И не странно ли, что охраны не было, а она была. Нет, случайного ничего не бывает. Это судьба.
Постой, что ж это я? Она спросит, чего хочу, а я до сих пор не определился. Надо хорошенько подумать, а лучше записать все свои желания. Мне кажется, она миллионерша. Теперь их много. Те дети, которые двадцать лет назад утирали грязными ручонками зеленые сопли, теперь все богаты.
Попрошу у нее трехкомнатную квартиру, да чтобы ванну в ней новую поставили, с кислородными пузырями для массажа. Машину с водителем. Дом, в сосновом бору, чтобы речка была под горой, а людей вокруг не было. Только звери ручные.
Все! Больше ничего не надо. Буду жить припеваючи. А вдруг она скажет: «Вот все я выполнила, что ты захотел. Но, могу я задать нескромный вопрос? Вот, все у тебя есть. Все, что только душа твоя пожелала. Но, допустим, сказала бы, откажись от всего этого за один мой поцелуй? Ты б отказался? Потерял бы все за один поцелуй?».
Тут я, конечно, ответил бы: «Ты сама знаешь, сколько я страдал, сколько натерпелся от злых людей. Мечтал вдоволь пить, есть и жить в сосновом бору с ручными зверями. Хотел мыться в ванной с кислородными пузырями и все же, готов от всего отказаться за один твой поцелуй».
Она подойдет ко мне, счастливая, посмотрит ласково, и я ее поцелую. А что же потом? Опять ходи, собирай посуду, стой рядом с пьющими пиво, жди, пока допьют, чтобы кто другой не умыкнул бутылку? Опять стой у магазина, проси мелочь у сосунков. У тех сосунков, чьи отцы мне двадцать лет назад пятки целовали?
Нет, все же лучше уклонюсь от поцелуя. Лучше возьму деньги, дом в сосновом бору с ручными белками, трехкомнатную квартиру с ванной на кислородных пузырях.
А, ведь и поцеловать плутовку хочется. Не знаю, что делать. Пойду, завтра к ней, там видно будет».
На следующий день он опять перелез через забор, и опять ни собак, ни охранников не было, а Царь-девица была. И смотрела она так же ласково, как накануне. Кругликов подошел и стал говорить:
- Простите меня. Поцелуй – это лестно. Но, променять на него кукушку. Дятла. Прозрачный воздух. Высокие сосны, верхушками, уходящие в небо. Заячью капусту. Ландыши. Бревенчатый дом. Мягкую и ласковую ручную белку. Машину с шофером. Квартиру с ванной…
По мере перечисления благ, которые, в совокупности, по мнению Кругликова, перевешивали любой поцелуй, он сбился на шепот, а затем и вовсе стал произносить слова про себя, при этом шевеля губами.
Стараясь войти в положение старого человека, который второй день подряд зачем-то перелезал через забор, молодая хозяйка дома наклонила к Денису голову и подставила ушко прямо к шевелящимся губам.
«Вот же бабы, коварные сволочи, - мелькнула в голове Круглова воспаленная гневом мысль. – Говоришь, хочу ванну с пузырями, новые зубы, счет на сберкнижке. А она, как будто не слышит. Подставляется - на-ка, целуй. Ой, святые угодники, как от нее вкусно пахнет, как соблазнительно гладка кожа. Ладно, шкура, твоя взяла. Пропадай дом в сосновом бору, машина с шофёром. Не жили богато, не стоит и начинать. Вот только поцелуем в щечку не отделаешься. Ишь, подлая, совсем совесть потеряла. Я с таким богатством прощаюсь, а она рожу воротит».
Кругликов взялся обеими руками за прелестную головку, развернул её лицом к себе и поцеловал женщину взасос. Прямо в алые, нежные, губы.
Но насладиться поцелуем, не удалось. Женщина не оценила его жертвы, не ответила взаимностью. Стала вырываться и, как только освободилась, плюнула Денису в лицо.
Вслед за плевком Кругликов был повергнут наземь, и получил несколько сильных ударов кулаком по лицу. Это появились, наконец, отсутствующие охранники.
Они бы изувечили, но женщина вступилась за него и велела просто вывести вон.
Кругликов шел домой и горько плакал. Не столько от боли, сколько от обиды, что по слабости к женской красоте утратил столько жизненных благ.


3.08.2001 г.





Загадка


Я приехал поступать в Московский институт и, по поручению отца, зашёл к его старинному приятелю. Валерий Павлович принял, как родного.
- Серёжка, сколько лет, сколько зим! Милый, как ты быстро вырос. В высшую школу? Поможем, поможем. Проходи в комнату. Если б ты только знал, как я тебе рад.
В комнате, находилась миловидная женщина лет тридцати. Стол, за которым она сидела, был по-праздничному сервирован.
- Мне, Серёженька, сегодня стукнуло сорок восемь. Если не торопишься, раздели этот вечер с нами. И Татьяна Александровна тебя об этом попросит. Правда, Танечка?
-Да, Серёжа. Мне можно вас так называть? Побудьте этот вечер с нами. Он очень важен, для меня и Валеры. Валерия Павловича.
- У меня на сегодня никаких планов, - с лёгкостью отозвался я на столь радушное приглашение.
Не успел усесться и положить в отведённую мне тарелку снеди, как зазвенел звонок. Хозяева молча переглянулись и Валерий Павлович, пожав плечами, пошёл открывать. Оказалось, пришли из института. Сработала важная сигнализация, отключить которую мог только он. Сказав, что это дело на полчаса, именинник извинился и оставил нас.
Буквально через пять минут в дверь снова позвонили. Татьяна Александровна открыла, и вскоре за столом оказался новый гость.
- Я родной брат Валеры, Василий, - представился он.
На вид это был приятный, благовоспитанный юноша, обладавший, не по возрасту, сильным магнетизмом. К нему так и притягивалось внимание. Он за собой, видимо, знал это свойство и, выждав определённую паузу, заговорил:
- Вы так пристально смотрите на меня, словно ждёте, что выдам какую-нибудь семейную тайну. Ну, что ж, люди вы брату не чужие, и, в конце концов, это ваше гражданское право. А вы, Татьяна, просто обязаны лучше узнать человека, с которым собираетесь связать свою жизнь. Ведь, если не ошибаюсь, он уже сделал вам предложение?
- Нет. Пока нет, но всё к этому идёт, - зардевшись, стала оправдываться Татьяна Александровна. - Быть может, это случится очень скоро. Возможно, сегодня вечером. Валерий Павлович мне дал это понять.
- Вот, - многозначительно сказал Василий и погрузился в себя.
Мы смотрели на него, как заворожённые и ждали пояснений этому «вот».
- Я понимаю, что вы хотите от меня не панегирика, ибо с парадной стороны брата знаете. Ожидаете, что перед самым ответственным в жизни каждого человека моментом я расскажу такое, о чём Валера, предпочёл умолчать, - пояснил нам Василий мотивы нашего напряжённого молчания.
- Он женат? - взволнованно спросила Татьяна Александровна.
- О, нет. Успокойтесь. В этом смысле всё хорошо. То есть, с вашей точки зрения. Холост и был холост всегда. По мне, будь я женщина, предпочтительнее было бы, что бы хоть раз был женатым. За полвека-то прожитых. Меньше было бы кривотолков, и подозрений.
- О чём это вы? - спросила, задетая намёками, Татьяна Александровна.
- Да, как вам.. Если уж рассказывать, то с самого детства. Смотрите, не пожалейте. Не пожалеете?
- Надеюсь, ничего нового вы мне о Валере не скажите, - как-то даже с вызовом парировала этот бестактный вопрос, возмущённая женщина.
- Как знать, как знать, - медленно начал Василий. - Когда я родился на белый свет, отца уже не было. Брату было семнадцать. Мать его родила в восемнадцать, меня в тридцать шесть. Когда я начал что - то соображать и задавать вопросы, меня научили, что Валера мой родной брат и я должен называть его братом. При том, что вёл себя он дома, как отец, и фактически являлся для нашей общей матери супругом.
- Какая гадость, вы всё лжёте! - Закричала Татьяна Александровна. - Перестаньте немедленно! Слышите! Вы не смеете!
- Мне говорили это с самого детства, - продолжал Василий. - Ты не смеешь. Не смеешь об этом расспрашивать и рассуждать. И я действительно молчал, как рыба. Но, всему приходит свой срок. Не входи вы в нашу семью, я бы и не позволил себе об этом заикнуться. Поймите меня правильно. Связывая свою судьбу с судьбой брата, вы просто обязаны знать о нём то, о чём он вам по той или иной причине не захотел или не смог сказать. Да, был, как и все, озорной. На службе в армии, мыл ноги в кастрюле с компотом. Но ведь это не криминал?
- Да, - согласилась растерянная невеста, - но, по-моему, Валера в армии не служил.
- Ну, не в армии, на офицерских сборах. Какая, в сущности, разница. Брат мой очень хороший человек. Мне грех на него жаловаться. Многому научил, что в жизни потом пригодилось. Хотя воровать я не стал, как он этого ни хотел. Приходилось брату одному отдуваться. Ну, нет во мне этой жилки, не смог я этим Валеру порадовать.
- Вы что ж, утверждаете, что Валерий Павлович воровал? - вступил я в разговор.
- Воровал - мягко сказано. Мёл всё подряд, что только на глаза попадалось. А за что же его, по-вашему, из института три раза выгоняли? Был хуже сороки-воровки. Его лечили, есть документ, от всем известной болезни - клептомании.
- А-а, так он просто был болен, - успокоилась Татьяна Александровна.
Реакция Василия на эти её слова была бурной и продолжительной, он чуть со стула не упал от взрыва гомерического смеха.
- Конечно, болен. А, как же иначе его можно было от тюрьмы спасти, единственного кормильца и надёжу. Ему же пятнашка светила за кражу государственной собственности в особо крупных размерах.
- Он, что же, ограбил банк? - поинтересовалась Татьяна Александровна.
- Нет. За банк, в те времена, сразу б голову сняли. Законы были суровые. Всё было гораздо проще. Он с подельником с завода станок украл и погрузчик. Собственно на погрузчике станок с территории завода и вывез.
Его схватили, судили, но адвокатам мы заплатили, и эти свиньи всё подтвердили. Как то, что часто его ловили за воровством. Дескать, сорок раз был пойман в институтской раздевалке при выворачивании карманов. Представили в суд справки написанные задним числом, что были с ним припадки и приступы. И всё. Над братом смилостивились. А его подельнику дали девять лет строгача.
Да, трудные тогда времена для нашей семьи настали. Брата выгнали из института, никуда не брали, чудом за взятки и по протекции удалось ему устроиться помощником машиниста электропоезда. Собственно дядя Юра, за него хлопотавший, его к себе в бригаду и взял. И чего он только о брате потом не рассказывал.
Говорил: «Идёт мужик по путям, я хочу гудок дать, пугануть, а Валерка шепчет, - не надо, мы сейчас, его голубчика, толкнём. А что б вы знали, тормозной путь электропоезда с вагонами - восемьсот метров. Сбили паренька, пополам разрезали, у него ещё руки ноги дёргаются, а Валерка спрыгивает с электровоза и по карманам у него шарит».
Брат злым тогда был, весь мир ненавидел. Дядя Юра рассказывал, сбили они ночью кого-то, послал он Валерку смотреть, в кабине один остался. Кругом лес, ночь, тишина. Жутко ему стало. Слышит, кто-то лезет. Он весь сжался от страха. Дверь открылась и через открытую щель человеческая голова закатывается. Он от страха так подскочил, что аж к потолку прилип. Следом за головой залезает Валера. «Вот всё, что от мужика осталось». Дядя Юра ему: «выбрось», а тот взял голову за волосы, да на километровый столбик поставил.
- Ужасы какие-то рассказываете, - выдавила из себя Татьяна Александровна.
- Это жизнь, - продолжал наставлять её Василий. - Вот вам, наверное, хочется узнать, почему мой брат, прожив полвека, всё ещё холостым ходит? Могу открыть секрет. Так сказать приподнять завесу семейной тайны. После суда, после того, как озлобился он на весь мир, приключилась с ним ещё одна беда. Не за столом будь сказано, стал по ночам ходить под себя.
- Как? - вскрикнув от услышанного, спросила Татьяна Александровна.
- Так. Самым естественным образом. Всё это случалось с ним во время сна. Сам спит, а процесс идёт. Поэтому-то с ним более одной ночи никакая женщина и не выдерживала. Очень хорошо помню то время. Повсюду сохнущие матрацы и простыни. Сам стал побаиваться, как бы всё это не оказалось наследственным.
- Вы говорите не одна женщина... Но до этого сказали, что у Валерия был роман с мамой?
- Да. Был. Но, мать к тому времени умерла. Вот он и таскал всяких. Вокзальных, площадных. Надеялся на снисхождение. Но, и те после «мокрой ночи» сбегали, как ошпаренные. Потом, и того хуже. Додумался, стал ко мне приставать, хотел сделать своим любовником. Насилу отбился. Почему, вы думаете, мы раздельно живём? Я через суд добился разъезда. Пригрозил, что сообщу об истинных мотивах, и он не препятствовал. Но своих пагубных пристрастий Валера не оставил. Видел я его с семилетними мальчиками. Катал их на своей машине. Бьюсь об заклад, что и вас, Сергей, мой брат уже обхаживал.
- Зачем вы пришли? - со слезами на глазах, спросила Татьяна Александровна, - Что бы очернить Валеру? Опозорить его?
- Нет. Ни в коем разе. Пришёл поздравить. Я, видите ли, убеждён, что брат брата должен прощать и принимать его таким, какой он есть.
Не успел Василий закончить последнюю фразу, как входная дверь распахнулась, и в квартиру вошёл вернувшийся из института Валерий Павлович.
Разуваясь в коридоре, ещё не видя нас, он со смехом стал рассказывать, что это была за сигнализация. « Ничего страшного, просто подчинённым захотелось поздравить шефа. Я с ними завтра планировал посидеть, но им неймётся, на сегодня переиначили. Хочешь, не хочешь, а рюмку-другую пришлось опрокинуть».
Говоря всё это, он вошёл в комнату и, увидев брата, остолбенел. Замер так, как должно быть, замирает кролик, встретившись взглядом с удавом.
- Не пугайся. Я поздравить тебя пришёл, - по-свойски сказал Василий.
- Что? - настороженно переспросил Валерий Павлович.
- Говорю, пришёл поздравить с днём рождения.
- Пришёл, так сиди. Это мой родной брат, - с плохо скрываемой неприязнью, сказал Валерий Павлович.
За столом воцарилась гнетущая тишина.
- Василий нам рассказывал, как ты машинистом... - выдавила из себя Татьяна Александровна фразу, которую закончить так и не смогла.
Её голос задрожал и пресёкся.
- Машинистом? Конечно. Я предполагал. О чём же ещё мог он поведать, - добродушно ответил Валерий Павлович, накладывая себе салат.
И вдруг, схватив брата за грудки, он стал его бить кулаком по лицу. Наотмашь, сильно, озверело. Татьяна Александровна попыталась его остановить, но он обозвал её скверным словом и велел убираться. Она хотела ослушаться, но он настоял и не успокоился, до тех пор, пока за ней не захлопнулась дверь.
- Поздравить пришёл? Салатика поесть? Кушай! - кричал Валерий Павлович, избивая лежащего брата.
Сказав последние слова, он схватился за скатерть, сгрёб все угощения и обрушил их на Василия.
- Пусть отмечает моё сорока-восьмилетие, - сказал он, обращаясь ко мне, - а мы, Серёжа, давай пойдём из этого дома. Тут уже ничего не исправить.
Влекомый властной рукой Валерия Павловича, я вскоре оказался на улице. Мне предстояло слушать оправдательную речь старшего из братьев, столь же душевную и доверительную.
- Не поверите, - заговорил он, обращаться ко мне на «Вы». - Покойная мать, царствие ей небесное, аборт хотела сделать. Ну, куда говорит в тридцать шесть рожать, люди засмеют. Да и устала она, не в силах была за ребёнком маленьким ходить. Я настоял. Сказал, рожай мама, все заботы возьму на себя. Выращу. И растил. Бывало, встанешь среди ночи, говорит «писать хочу», и идёшь, горшок несёшь. Пописает, говорит: «хочу кофе сладенького». Попьёт кофе, сказку читай. Делать нечего, время полчетвёртого, а я книгу беру и сказку читаю. А с утра работа, институт.
Это только мне одному известно, с какими трудами я его вырастил. И вот благодарность. Наверное, не те сказки читал. Пять невест у меня было, и всех отвадил. Со всеми разлучил. Как ни следи, не уследишь. Прознает, где я живу, подгадает момент, ворвётся и всем сказку про белого бычка расскажет. Брат спал с матерью, воровал, ходил под себя, убивал людей, работая машинистом, менял сексуальную ориентацию и прочее, прочее. Я уж и квартиру разменял, и свой адрес хранил в секрете, переезжая с места на место раз десять. Всё зря. Каким-то невообразимым образом меня находит и пакостничает.
- Через адресное бюро, - уверенно сказал я.
Заговорил я собственно для того, чтобы как-то успокоить дядю Валеру, показать своё расположение. Убедить, что клевете не поверил.
- Зря вы, Валерий Павлович, с Татьяной Александровной так грубо обошлись, - высказал я то, что более всего меня задело.
- Милый Серёженька, голубчик вы мой, золотое сердце, - начал он витиевато, - так ведь не отмыться же. Не оправдаться за всю жизнь. Как там Геббельс говорил, чем страшнее ложь, тем больше вероятность того, что хоть что-нибудь после неё останется.
Женская, да возможно и общечеловеческая природа такова и никуда от этого не деться. Поэтому Татьяну Александровну я и прогнал. Уже не склеить, не вернуть того, что было. Наша семейная жизнь после напутствий брата, просто обречена. Я пробовал, живя с другими, «загладить, искупить». Увы, всё тщетно.
Гуляя по городу, мы подошли вдруг к железнодорожному полотну. Совсем рядом маленький маневровый тепловоз тащил за собой огромную платформу с щебнем. Поравнявшись с нами, из кабины тепловоза высунулась круглая, чумазая, физиономия и, окликнув Валерия Павловича, сказала:
- Ей, извращенец, поехали людей давить. По карманам опять будешь шарить.
- Некогда, - крикнул в ответ дядя Валера.
- Ты, смотрю, опять за своё. Ничего, смазливый мальчишка!
Физиономия скрылась, а мой спутник, смеясь, стал объяснять смысл произошедшего.
- Это тот самый дядя Юра и есть, с которым я, якобы, работал в бригаде помощником.
- Понял, - согласно кивнул я, а сам задумался: «кому верить?».


15.07.1999 г.





Заждалась

Обычно муж приходил с работы в восемь, а тут на часах одиннадцать, а его всё нет. Молодая жена заплакала, утешать её пришли родные.
Мать сказала: «Хвали его почаще, мужчины это любят».
Отец сказал: «Не в похвалах дело, живи его интересами».
Бабушка, выставила родителей из внучкиной комнаты и, стала её расспрашивать:
- Ты, не плачь, не горюй, моё солнышко. Расскажи, что стряслось?
- Любимого мужа нет. Что-то случилось. Я замечала, в последнее время, он слушает меня, а сам мыслями далеко. Не завёл ли другую?
- А, ты возьми жирку медвежьего, да помажь ему на теле, и он навсегда забудет изменять. Или корень травки одной, «Кукушкины слёзки», я тебе принесу, будешь понемногу добавлять ему в чай, в суп.
- Бабушка, откуда это всё?
- Не волнуйся, не переживай, это средства испытанные.
- Не хочу я средства твои. - Снова заплакала молодая жена.
- Не плачь, солнышко, есть и другие.
- Какие ещё?
- Возьми его носовой платок, поплачь в него от души, высуши от слёз и затем сожги на церковной свече. Пепел оставшийся будешь понемногу подсыпать изменнику в пищу.
- Не буду я ему ничего подсыпать. Что за советы, бабушка?
- Ну, последний. Не понравится, я умолкаю. Подстриги своего неверного, возьми три его волоска и три своих, скрути их, в жгутик, и приговаривая: «Господи, сожги огнём Духа Святаго наше сердце и наши почки», жги этот жгутик на свече. И увидишь, твой, ни на шаг от тебя не отойдёт.
Вскоре приехал муж и объяснил задержку. Всё встало на свои места. Лёжа в постели, и целуя супругу руки, молодая жена каялась.
- Знаешь, как намучалась, настрадалась за те три часа, что тебя не было? И чего только родные не советовали. Бабушка учила ворожить, мать учила хвалить, отец говорил, что надо жить твоими интересами. А я их слушала, а про себя думала. Если он не чувствует моей любви, не понимает, что он для меня - всё, то что ещё мне может помочь.
Муж, целуя жену, с нежностью в голосе, отвечал:
- Я чувствую твою любовь. Но, положа руку на сердце, скажу, родные давали хорошие советы. Тебе так не кажется?
- Кажется. Буду жить твоими интересами, хвалить. Но, не для того, что бы сильнее привязать к себе, а только потому, что люблю тебя. Не задерживайся, пожалуйста. Помни, что я волнуюсь.
1997 г.





Здесь и сейчас


В темную подворотню, с целью облегчиться, забежали два приятеля. Расстегивая штаны, один другому говорил:
- Запомни, Филькин, настоящего не существует. Есть только прошлое и будущее. Точка.
Он так и не успел до конца справиться с пуговицами, когда почувствовал нож, приставленный к горлу. Стоявший за его спиной грабитель, с интонацией школьного учителя, ему на это заметил:
- Точку ставить пока воздержимся. Если будете вести себя смирно, ограничимся запятой.
Приятель Филькина почувствовал, как чьи-то проворные руки чистят его карманы. Он непроизвольно испортил воздух.
- То-то же, - засмеялся грабитель. – Действительность любого фантазера заставит себя уважать. От Настоящего еще никто никогда не уходил. Стой, как стоишь. Одно неосторожное движение, и ни прошлого, ни будущего у тебя не будет.
Когда грабители убежали, приятель Филькина смог выдавить из себя только одно:
- Кажется, я обмочился.


2009 г.





Знакомая


Попал я как-то в новую компанию, и подошла ко мне для знакомства очередная парочка, муж с женой.
- Будем знакомы, - сказал муж и представил себя и супругу. – Меня зовут Геннадий, а это Валерия, моя вторая половина. Не самая лучшая, надо заметить, а если уж говорить, не лукавя, то это та самая свинья, которая всегда грязь найдет.
- Это он про мой веселый нрав, - спокойно пояснила Валерия и тут же, при муже и гостях, недвусмысленно мне подмигнула.
Я смутился.
- Не церемоньтесь, - успокоил меня ее муж, - она все равно в штаны к вам залезет. Здесь нет ни одного смертного, с кем бы она не переспала.
- Ох, Генка, не предвосхищай событий, а вдруг товарищ бессмертный, - шутила Валерия, все больше и больше смущая меня своей развязностью и кокетством.
- Это в смысле «Кощей»? – хохотнул Геннадий и, заметив приятеля, оставил нас.
Я стоял в оцепенении и не знал, как на все это реагировать. К подобной свободе в общении с малознакомыми людьми я не привык.
Пророчества Геннадия стали сбываться уже за столом, а то, что я не «бессмертный», она мне объяснила той же ночью.
Затем встречались еще пару раз; она просила, чтобы я отвел ее в Храм. Грехи замаливать намеревалась. Но поход в церковь, начавшийся с милостыни нищим, закончился покупкой свечей и водружением их перед иконами. На большее ее не хватило. Ни исповедаться, ни службу отстоять она не захотела.
Сказала: «Как-нибудь в другой раз».
И мы поехали развратничать ко мне на квартиру.
- Мой муж милиционер, а я бывшая валютная проститутка, теперь домохозяйка, - говорила Валерия, когда мы гуляли с ней по Ботаническому саду.
- Сотрудники, как правило, на учителях или на врачах женятся, - сказал я.
- Да. Точно. Нижние чины, а мой-то давно уже не «мальчик». По молодости лет и у него была жена «дохтурша», ходила в белом халате не только на работе, но и дома.
И постоянно его пичкала таблетками. Да, и то сказать, ты прав, по образованию я - учительница. Педагогический, в свое время заканчивала. Ну, а потом понеслось. А сказать точнее, понеслась Валерка по «кочкам».
Генка тогда меня спас, из трясины вытащил. Я за это ему всегда, по гроб жизни буду верна и благодарна. Он потому так легко и относится к моим интрижкам, что знает - в душе, в сердце своем, я всегда с ним. Ведь он же у меня единственный.
«Ну, - думаю, - и живи с мужем, раз у вас такая идиллия».
Перестал с ней встречаться, а потом узнал от общих знакомых, что и у «единственного» запас терпения кончается. Стрелял Геннадий в нее из своего табельного оружия, лежит Валерия в реанимации. В нее стрелял и в очередного «смертного». Жену покалечил, «смертного» убил.
А ведь и я мог оказаться на месте последнего.

2000 г.





Издержки профессии


Гинеколог Сергей Ксенофонтович Лобков приехал в родное село хоронить отца. Избежать неприятных разговоров с односельчанами не удалось.
На поминках он напился, вышел посидеть, покурить на скамеечку у дома и к нему подсел сосед, Кузьма Иванович, давний друг отца. У них завязался разговор.
- Ксенофонт говорил мне, что у тебя специальность бесстыжая, - начал дядя Кузьма. - Бабам под юбки заглядаешь, да с них же за это деньжищу дерёшь.
- Стыдно Вам, Кузьма Иванович, такие вещи говорить. - стал оправдываться Лобков. - Начнём с того, что деньжищ не платят, в пору нищенствовать идти.
- Знать, тебе и деньги не важны, лишь бы только под юбку заглянуть?
- Да, зачем мне под юбки заглядывать? Честное слово. Юбки снимаются и женщины, конечно только в медицинском аспекте, показывают то, о чём вы с таким вожделением говорите.
- Да, что ты? Не брешешь? Вот бабы. Ни стыда, ни совести. А я ведь всегда знал, что город до добра не доведёт.
- Вы, наверное, не понимаете, что я врач, что есть женские болезни. Я не от большого удовольствия этим занимаюсь.
- Ну, хоть не врёшь.
- В каком смысле?
- В прямом. Признался, что хоть и не большое удовольствие, но получаешь.
- Да, у Вас какая-то склонность, дядя Кузьма, всё шиворот на выворот переиначивать.
- Ладно, ты только на меня не сердись. Давай, объясни мне свою работу по- своему.
Забыв о том, что перед ним сидит семидесятилетний дед, который всю сознательную жизнь пахал и сеял, Лобков стал ему толковать про эрозию шейки матки, про непроходимость фаллопиевых труб. Кузьма Иванович слушал его и дивился.
- Это значит, у бабы там трубы?
- Да. Две.
- Скажи, пожалуйста. Жизнь прожил и не знал. И эти трубы значит, подвержены каррозии. Они что же, железные, что ли?
- Да, нет. Всё намного сложней.
- Знаешь, Сергунька, ты умника из себя не строй. Понял я тебя насквозь. Ты, значит, эти сказки рассказываешь бабам, дескать, у вас там две трубы и они проржавели, засорились, вот у вас и непроходимость. Давайте-ка, задирайте юбку повыше, сейчас я эти засоры прочищу. Сначала одну трубу хорошенько прочищу, затем другую, а по-нашему, по-простому, говоря - два захода сделаю. Ведь так, Сергуня? И не верти ты хвостом перед односельчанами.
- Если бы, Кузьма Иванович, Вы не состояли с отцом в крепчайшей дружбе...
- Ну, не сердись. Я об этом, то есть о том, что раскусил тебя, ни единой душе не скажу. Ты, вот послушай-ка, мои собственные наблюдения. Они тебе в твоей работе огромную службу сослужат. Как, это по-городскому? Помощь, значит, великую окажут. Я, например, сделал такое наблюдение. Если, баба курит, то значит она и сосит. Твоя жена как? Курит?
- Так... Ведь... Это... Как Вам сказать?
- Ну, что ты всё «Вы» да «Вы». Давай-ка, на «Ты». Тебе сколько годков?
- Пятьдесят пять.
- А выглядишь на все девяносто. Так, что давай, по-простому, без городского притворства. Я ещё оченно не уважаю, когда бабы жвачку жуют. Еле сдерживаюсь, чтоб не ударить и придумал для себя утешение. Смотрю на которую, что жвачку жуёт и представляю, что это она, значит, у меня сосит. И знаеш, сразу на душе хорошо делается, куда только злоба деётся.
- У меня, сомнение насчёт сигарет.
- Это ты даже не спорь со мной. Это точно. Той бабе, что курит, всё равно, что сосить. Фильтер у сигареты или «лакомку». А вообще, я тебе открою по секрету. Это страшная болезнь и называется она «минет». Хотя, что я тебе говорю ты же сам по этому делу доктор. Ой, какой же разврат из этого города пошёл, всё село испакостилось. Как вы это по-учёному говорите - возвратилось. Возвратилось, как я это, значит, понимаю, к обезьяньему образу жизни. Это, что же, Сергунь, получается? Как в обезьяньей стае, с кем хочу, значит, с тем и трусь? Ужас, что такое. Ты анекдот этот знаешь?
- Какой?
- Брат, значит, родной сестре, говорит: «А ты в постели лучше матери». А она ему, значит, коза, отвечает: «Я знаю, мне и отец об этом говорил». Раньше над этим смеялись, а теперь так вот жить стали. Стыдобища.
- Ну, до этого, наверное, ещё не дошли.
- Дошли, Серёженька, дошли. Прямо-таки дорвались. Переселилась к нам из города семейка одна, голышом на речке загорают. Так эти наверняка такой жизнью живут.
- Откуда такая уверенность, дядя Кузьма?
- Да, я к ним подлёг на берегу и подслушал. Равно, как в анекдотце, брат сестре говорил: «Это у тебя даже лучше, чем у матери получается». Так и сказал.
- Может, он имел в виду что-то другое? Корову доить, или суп варить?
- Да? Ты думаешь? Голые люди лежат на берегу и говорят о том, как лучше корову доить?
- А многие теперь загорают голышом. Поветрие такое. Нудистами зовутся.
- Ой, точно. Правильно ты подметил. Они и есть. Ты только знаешь, Сергунь, так громко матом не ругайся. Здесь слышимость хорошая. У вас, у городских, конечно, свои законы. Но, всё же похороны, такой день, надо уважение иметь.
Тут из избы вышла жена гинеколога Кира Владимировна и, подходя к скамейке, где секретничали её муж и дядя Кузьма, закурила. Кузьма Иванович посмотрел на неё, а затем, как-то странно и ехидно улыбаясь, на Сергея Ксенофонтовича.
- А ну, немедленно погаси сигарету, - не помня себя от ярости, закричал на неё врач.
Кира Владимировна, на которую муж за всю их совместную жизнь ни разу не повысил голоса, поняла, что нарушила какие то неписаные законы и тут же послушно потушила сигарету. После чего достала и стала жевать мятную жвачку, конечно, только из тех соображений, чтобы, вернувшись в дом, от неё не исходило табачного духа.
Кузьма Иванович смотрел на неё своими похотливыми глазками, и Сергею Ксенофонтовичу было ясно, что тот себе воображает. Кира Владимировна так нервно и так страстно мусолила жвачку, что в помутившемся от водки и глупых разговоров, рассудке врача стали клубиться подозрительные мысли.
«Она слышала, о чём мы говорили, - решил он, - да и как не слышать, лавочка у дома, в двух шагах. Сколько помню, никогда не жевала жвачку. Это она старику намёки подаёт. Вон, как смотрит на него. А старик на неё. А я, говорит, на девяносто лет выгляжу. Может оно и так, но ведь она же мне пока ещё жена. Зачем же так явно и бесстыдно изменять».
Необъяснимая злоба овладела гинекологом. Неожиданно для всех и, прежде всего для самого себя, он встал и с размаху отвесил жене оплеуху.
На следующее утро, проснувшись до зари, Сергей Ксенофонтович понял, что ему как можно скорее нужно бежать из села. Жена, с синяком под глазом, давно уже сидела одетая, и не понимая в чём её вина, послушно ждала пробуждения мужа. Не завтракая, ни с кем не прощаясь, они спешно покинули отчий дом.
Через месяц Сергей Ксенофонтович получил от матери письмо. Из письма узнал, что Кузьма Иванович распустил по селу слух о том, что жена его, Кира Владимировна, больна неизлечимой болезнью под названием «минет». И, что сам он, врач и светило науки, не в силах спасти её от этого страшного недуга.
Увидев мужа позеленевшим, Кира Владимировна поинтересовалась, в чём дело, о чём пишет мать.
- Издержки профессии, - обречённо сказал Сергей Ксенофонтович, разрывая письмо и понимая, что в отчий дом ему дорога заказана.
2001 г





Интрижка


- Как здорово, что мы от всех убежали, - сказала студентка Воробьёва, взволнованно дыша.
- Да. Здорово, что вы меня от них увели, - согласился профессор Миланов, поглядывая на ее алые губки.
- Увела? Сами влюбили в себя, а теперь я во всем виновата.
- Влюбил? А, сам того и не заметил.
- Это всегда происходит незаметно. Кажется, ничего особенного нет, а потом вдруг – бах, и влюбилась.
- И часто у вас это «бах» бывало?
- Вы не подумайте, что я ветреная, легкомысленная. Просто я молода, а жизнь одна. Хочется счастья, любви. Вот и тянешься, как бабочка, к огню.
- И, обжигаешься?
- Обжигаешься. Ну, что ж с того? Кто не любил, тот и не жил на свете. Жизнь промелькнет кометой на полуночном небе, и в старости я буду вспоминать о днях прекрасной юности своей.
- Любите стихи. И конечно, сочиняете.
- И конечно, сочиняю. Но, вам читать не стану.
- Не надо. Догадываюсь, о чем они. Несчастная любовь. Я устала от жизни. Мысли о самоубийстве с любимым на пару. О чем еще может писать молодая, пышущая здоровьем девушка?
- Как вульгарно вы выразились – «пышущая здоровьем». О человеке сказали, как о печке. И потом, не такая я молодая. Мне уже двадцать второй.
- Беру свои слова обратно.
- Хорошо все же мы сделали, что убежали. Этот Максимка… А кстати, почему его все зовут Максимкой? Ему, если не ошибаюсь, уже восьмой десяток. А ведёт себя, как паренёк. Ёк-йок.
- Не знаю. При знакомстве представился Максимкой, а на другие обращения демонстративно не отзывается. Вот и зовут, как маленького мальчика. Кстати, «йок» по-татарски «нет».
- В переводе с татарского на русский, вы хотели сказать?
- Ну, само собой разумеется. Вы же прекрасно меня поняли. Беда все же с вами, с молодыми, да ранними, пытающимися вслух строить здание собственного «я».
- Не поняла. О чем Вы?
- Все у вас вслух. И переживания, и мысли. Это понятно. Так надо. Но, уж очень, подчас, раздражает.
- Вас?
- Всех. Не все об этом говорят, но ручаюсь, раздражает всех. Вы, наверное, не замечаете. Но, что бы вы ни делали - это комментируете. Не смущайтесь. Это нормально. Идет процесс самоиндификации личности во времени и пространстве. Процесс осмысления своих поступков и поступков окружающих. Взрослеете, одним словом.
- Не люблю заумные речи. Вы, когда так со мной говорите, должно быть думаете, что самый умный. Но со стороны выглядите, доложу я вам, как дурак.
- Вот и объяснились друг другу в любви. Чего смеетесь?
- Да, вспомнила, как сегодня за завтраком полковник Ушков кричал на Васильевну.
- Я завтрак проспал. Расскажите.
- Ну, как же? Все знают, что Ушков с Васильевной с самого заезда сошлись. И под ручку гуляли, как муж и жена. А тут он взял, да и выкинул фортель. Изменил ей с Пузиной, бывшей пассией шеф-повара. И утром, как ни в чем не бывало, уже с ней за одним столиком сидел. Вместе завтракали. Васильевна смотрела, смотрела на них, и не выдержала. Подошла и давай на Пузину кричать: «Чего ты мужика моего отбиваешь?».
И это при всех. Пузина покраснела, опустила голову, молчит. Не знает, что ответить. И тут полковник за нее вступился. Ушков встал, и на всю столовую командным голосом: «Ты чего орешь? Чего пристаешь к ней? Мы как познакомились, ты мне бутылку поставила? Нет. А она, поставила». Все так и попадали от смеха со стульев. Да, здесь, на базе отдыха своя атмосфера, своя мораль. И можно то, чего в Москве нельзя.
- Це ж курорт.
- Что?
- Я говорю, обычная курортная мораль.
- Да. Мораль. Курортная.
Миланов обнял Воробьёву, привлек к себе, и они с жаром, всласть, поцеловались.



25.12.2008 г.





Истинное чувство

Олег Струнников сидел с невестой в маленьком уютном ресторане. Ласковый свет, тихая музыка не мешающая говорить и вкушать, никаких песен и шумных танцев. Ресторанчик был довольно дорогой, но даже и с деньгами туда не просто было попасть и, несмотря на своё тесное знакомство с хозяином ресторана, столик на этот день Олегу пришлось заказывать заранее.
Его невесту звали Елизаветой, ей исполнялось восемнадцать, собственно ради такого случая он в ресторан её и пригласил. Училась Елизавета в Университете, не то по финансовой, не то по юридической части, Олега это мало занимало. Интересовало его в ней, во-первых, богатство, её отец был известным на всю страну воротилой, а во-вторых, её молодость и красота.
«Лиза, - думал он, - чистая, прелестная девушка. Юная, наивная душа. Но я не люблю её. Не люблю, но женюсь. Возможно, будь победнее, я бы её любил. Любил бы, но меня не тянуло бы к ней так сильно, как тянет теперь. Да, хочешь не хочешь - тридцать лет. Пожил на авось, поголодал, похолодал - хватит. Хочу тепла, уюта и покоя. Устал.».
В том, что Елизавета его любит, Олег не сомневался. Как впрочем, не сомневался и в том, что она с удовольствием поменяла бы этот тихий ресторан на шумную танцплощадку.
Олег познакомился с Лизой полгода назад на вернисаже, с тех пор встречался с ней в неделю раз. Водил на художественные выставки, в театры, в кино, сидел с ней за шампанским в ресторанах. Прогуливал по бульварам и набережным, и как-то незаметно свыкся с мыслью, что стал для неё женихом, а она, стало быть, для него невестой. Впрочем, ответственных, главных слов ещё сказано не было. Собственно, в день её восемнадцатилетия он и намеревался сделать предложение, но в самый последний момент вдруг заколебался. Нет, в положительном исходе дела у него сомнений не было, сомнения были другого характера.
«А нужно ли мне всё это? - Думал он. - Нужна ли мне сама Лиза, этот брак с ней и всё прочее?».
Эта мысль угнетала, и поэтому он оттягивал минуту признания. Он оттягивал, а Елизавета наоборот, как ему казалось, этой минуты ждала и как бы всеми силами души вымогала из него признание. Наступил критический момент, о пустяках говорить не хотелось, оба сидели и молчали. Вдруг Елизавета спросила:
- А, что, было в твоей жизни истинное чувство?
- Что? - Вздрогнул Струнников.
Ему почему-то захотелось вскочить и бежать, без оглядки. Он даже удивился такой реакции на в общем-то детский вопрос. И тут, словно его прорвало, он неожиданно стал делиться своими сокровенными воспоминаниями. И знал ведь из опыта, что подобные откровения ничем хорошим не заканчиваются, да уж было поздно, не мог остановиться.
- Говоришь, настоящая любовь? Была, была такая штука сентиментальная. Я с детства знал, что это непременно со мной произойдёт и что случится всё именно так, как случилось. Мы сразу узнали друг друга. Не помню, чья это была квартира, кто меня туда привёл, и что именно там должно было произойти. Не помню оттого, что мы сразу оттуда ушли. Ушли, не сговариваясь, просто взялись за руки и пошли. Любовь - это удивительная страна! Кто хоть однажды в этой стране побывал, тот никогда не забудет её парки, аллеи и бульвары. Людей, спешащих куда-то, мчащиеся мимо сигналящие автомобили и даже каплю дождя, упавшую за воротник. Не забудет, потому что всё это вызывает ликование, заставляет сердце петь. Мы ходили, взявшись за руки, смеялись по любому пустяку, и всякий встречный поперечный был счастлив нам служить. Скупая торговка мороженным, тётя Клава, становилась вдруг щедрой и, протягивая нам «Эскимо», шептала: «Бесплатно ребятки, бесплатно». А мы смеялись, брали сладкие подарки, как будто так положено и шли дальше. Матершинник дядя Слава, подметавший тротуар, злословивший всякого мимохожего, заметив нас, подбирался и, глупо улыбаясь, пробовал читать стихи. Мы шли с ней рядом. В одной руке я держал мороженое, а в другой её ладошку, такую живую и горячую что за спиной вырастали крылья. И я уже не шёл, а парил над землёй. Глаза её смеялись и блестели, она кормила меня мороженым, которое держала в своей руке, а я её мороженым из руки своей. И оба были молоды, и впереди была жизнь размерами в вечность. И мне хотелось взять её на руки и нести, а точнее подбросить до самых небес и лететь самому вслед за ней, благо крылья за спиной тогда были. А потом она стала проситься домой, говорить, что уже второй час ночи и родители волнуются. А я стал говорить, что разлуки не перенесу и пойду с ней, а родителям всё объясню. «Родители должны понять, поверить и разрешить, - убеждал я её, - а я буду сидеть у изголовья твоей кровати и смотреть на тебя спящую, а большего мне и не надо». Мы медленно поднимались по лестнице вверх, на каждой ступеньке останавливались, о чём-то шептались, итогом чему непременно был смех. В прихожей действительно встретили удивлённых родителей, которые не ругались. Немного погодя я сидел в кресле посреди её комнаты и пил чай, а она мне рассказывала о себе. О том, как подруги над ней смеялись и называли ненормальной, говорили, что принц из сказки не придёт, что надо любить деньги и учиться обманывать. Она их не слушала, верила родителям, верила собственному сердцу и не ошиблась - ждала и дождалась. Она говорила, что я - её принц, что она меня знала с самого детства, что я являлся ей во снах, а теперь вот пришёл наяву, что можно спокойно умирать, так как всё самое необыкновенное в её жизни уже произошло. Я уверял, что умирать не надо, что даже слово такое надо забыть, что не будет теперь в её жизни бед, не будет даже светлой грусти, будет только радость и свет, свет великой любви. Я вытирал с её щек слёзы, слёзы благодарности и счастья, а она всё не могла понять и спрашивала, отчего другие влюблённые всё обнимаются и целуются, а ей и так хорошо. «Я так счастлива, что о поцелуях и объятиях смешно даже думать. Ты только не обижайся на вздорную девчонку, ведь никуда от нас и это не уйдёт, ну а пока...». Я ей согласно отвечал, кивая головой. Вошли её родители, смеялись, показывали на часы, говорили, что уже поздно, или наоборот, слишком рано. Рассказывали о том, как сами были молоды, как негде было жить и нечего поесть. Затем сознались, что проголодались и накрыли царский стол. Открыли бутылку шампанского, закусывали, выпивали, и тосты были все за любовь, да за счастье.
Елизавета слушала раскрыв рот и смотрела на Струнникова с восхищением. Олег тем временем достал из лежащей на столе пачки сигарету, закурил её, налил себе в рюмку водки и выпил, при этом смотрел на Елизавету почти враждебно. Дескать, что, получила, чего хотела? Довольна или ещё добавить? Не замечая его враждебности, Елизавета спросила:
- А целовались? Ну, это... Потом-то целовались?
- Поцелуи? Да, были и поцелуи. Катались зимой на коньках, она неудачно упала и прикусила губу. Я, как верный пёс, зализал языком эту рану. Весной пошли в кино на последние деньги, ехали без билетов в автобусе и бегали от кондуктора, а потом... Потом она не пошла домой, а родителям сказала, что из-за дождя, который шёл, вынуждена была всю ночь простоять в телефонной будке.
- А потом? Что было потом?
- Потом она улетела с родителями в Америку, на один год, а я её провожал.
- А дальше?
- Куда уж дальше. Дальше жил как мог и ждал от неё писем, мои же письма почему-то до неё не доходили. Она написала мне двадцать, и в каждом было «Любимый, почему молчишь?». А я не молчал. Я на каждое её письмо писал по пять, по семь своих. Затем наступили совсем невесёлые дни. Она сообщила, что остаётся там навсегда, и письма приходить перестали. Тогда-то я и поумнел, решил не играть больше с огнём, ни в кого не влюбляться. Пытался зачем-то покончить с собой, после неудачной попытки лечился. Мне до сих пор нельзя ни пить, ни курить, можно только вести до безобразия правильный образ жизни. Вот и вся любовь. А кто дослушал - молодец.
Струнников понимал, что многое из того, что сказал, говорить бы не следовало, но уж слишком сильно были задеты самые живые струны души. Невозможно было хитрить и на ходу подбирать слова. Он выпил ещё, взвесил все «За» и «Против» и, наконец, собравшись духом, предложил Елизавете стать его женой. Елизавета озорно покачала головой и не без злорадства в голосе сказала:
- Не-а. Я тоже хочу такой вот любви. Хочу настоящего, истинного чувства.
10.11.1995 г





Каникулы


После окончания девятого класса поехал на лето к дядьке в деревню. Думал, отдохну, побездельничаю, помечтаю, глядя на высокое небо, которого в городе из-за домов и проводов не видно. Собирался через год поступать в Университет, взял конспекты, книги для занятий. Хотел, напиться вдоволь, парного молока. А вышел отдых, как говорит моя мама, своеобразный. Вместо книг и покоя - каторжная работа, вместо парного молока - водка с перцем.
Дядька мой, Семён Платонович, работал в леспромхозе. Что он там делал, чем занимался, не ведомо. Знаю только, что был первоклассным плотником и приказом начальника на всё лето был откомандирован на строительство дач. Меня дядька, совершенно не задумываясь, взял с собой, так как представление об отдыхе имел своё.
Строил дома он быстро, а главное, с гарантией качества. За что ценился. Умел работать, создавал вокруг себя рабочее настроение. Если бы ещё и пил меньше, то цены бы ему не было.
Топор у дядьки был острый, огромный, по сравнению с ним он казался лилипутом. Но стоило Семёну Платоновичу начать работать, как топор в его руках уменьшался, а дядька вырастал на глазах и становился великаном. Уверен, что его жена, красавица тётя Ира, влюбилась в дядьку и предпочла Семёна Платоновича другим соискателям её сердца лишь тогда, когда увидела моего родственника за работой.
Рубил он с плеча, сильно и точно. В движениях была уверенность и красота, невозможно было глаз отвести. Все инструменты у дядьки были особенные, сделанные на кузнеце по специальному заказу. Ни у помощников, ни у кого другого ничего подобного не наблюдалось.
Помощников было двое. Одного звали Самовар, а другого Гвоздь. Сами так представились.
Самовару было под сорок. Имел большой живот, а заднее место, в смысле упитанности, практически отсутствовало. Ноги короткие, руки длинные. Лицо красного цвета, нос и щёки пронизаны тоненькими сине-красными жилками. Зубы искусственные, из металла жёлтого цвета, имевшего едкий зеленоватый оттенок, уверял, что золотые.
Когда Олег, так назвали его мама с папой, стоял, уперев руки в бока, выставив живот, и широко улыбался - действительно, глядя на него, можно было смело сказать: «Да. Ни дать, ни взять – самовар».
Серёге было годиков тридцать, и он очень был похож на оживший гвоздь. Худой, длинный. Бёдра, плечи и грудь – узкие. Заднее место, как и у Самовара, полностью отсутствовало. Голова маленькая, руки и ноги длинные. Ходил так, будто лом проглотил, не гнулся. Работая, гнулся. Гнулся, как говорится, но не ломался. В общем, как представился Гвоздём, так я сразу ему и поверил, и готов был в этом образе воспринимать. Гвоздь, так Гвоздь, Самовар, так Самовар. Какая мне, в сущности, разница, как их называть? Люди они, как выяснилось, были хорошие, а ведь на самом деле только это и важно.
Олег с Серёгой обладали, в отличие от меня, тем самым волшебным качеством, которое не купишь ни за какие деньги. Они использовали каждую минуту своей жизни с максимальной пользой. То есть, у них всегда на всё хватало времени. Только что работали, смотришь, а они уже из леса грибы несут, не успеешь оглянуться, волокут рыбу с речки.
Успеют и рыбу наловить и искупаться, да ещё и одежду свою постирать. Главное, совсем не уставали и всё делали со смехом, с весельем, с радостью какой-то внутренней.
И за меня взялись, приучили, стал вместе с ними ходить на речку. Сначала пройдёмся с бредешком, а затем уже моемся и стираем одежду.
Намылив вспотевшее за день тело, я опускался под воду и, смывая грязь, получал удовольствие, которого раньше не испытывал. Вместе с грязью смывалась усталость и к утомлённому телу возвращалась свежесть и лёгкость.
Ночи были тёплые, одежда за ночь высыхала полностью и пахла рекой и кувшинками. Именно там и именно тогда научился я радоваться жизни, каждому прожитому дню. Научился перед сном смотреть на звёздное небо, на его лазурный западный край. Всё это было, но было не сразу. И реку, и звёзды, стал замечать лишь на строительстве третьего дома. А до этого были два предыдущих, неимоверный по тяжести труд и сложности с привыканием.
Угнетало всё. Даже рабочий язык, круто замешанный на «матушке», был непонятен и раздражал. Когда просили пойти и взглянуть, прямо ли стоит столб или доска, которую забивали, или, как они выражались, «зашивали», то непременно говорили: «Пойди, стрельни». Если собирались пилить доску вдоль на рейки, говорили «надо эту досочку распустить». Надо было забивать, говорили «зашивай, шей». Если нужно было отпилить у доски неровный конец, говорили: «отторцуй». Сучки и всякого рода выступы именовались «горбами» или «пупами».
Дядька учил меня выставлять топорище, разводить пилу, учил рубить и пилить. Показал, как отбивается, как точится коса. Научил косить. В плотницком деле, как оказалось, столько премудростей, столько науки и техники, что хорошего плотника я бы без преувеличения сравнил с академиком. Семён Платонович, дядька мой, был именно таким. То есть, академиком плотницкого дела. Да и не только плотницкого. Был и электриком и каменщиком, мог сделать всю проводку в доме, сложить камин и печь. Помню, как из ничего, из листа жести, на моих глазах он сделал изумительную трубу с крышей. Сделал так быстро, так искусно, что я потом смотрел на неё и всё не верил, как это так, из помоев, образно говоря, компот получился.
Сначала сильно уставал. Ныли руки и ноги, и самому хотелось ныть. На ладонях натёр столько мозолей, что невозможно было сосчитать, все кровоточили и болели нестерпимо. Никому их не показывал и никому о них не говорил. Теперь этим горжусь. В первые дни работы дядьку ненавидел. Казалось жить хуже, чем я живу, нельзя. Казалось, дядька слишком много заставляет меня работать. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что это было не так, и ненависть была плодом усталости. Никакой лишней работы я не выполнял, дядька строго следил за этим. Как-то Гвоздь протянул мне молоток и сказал: «На, Коля. Зашить сможешь?». Дядька побагровел, затрясся, и со злобой вместо меня ответил: «Он может анонимку на тебя в КГБ написать, а это сделаешь сам. Что бы было надёжно».
К тому времени он известил уже своих подручных о том, что его племянник писатель. Дело в том, что лет пять назад до описываемого лета, не то в «Костре», не то в «Мурзилке», печатались мои детские стишки. Журнал с моими стихами послали, разумеется, дядьке и с тех пор в деревне меня называли не иначе, как писателем и всерьёз прочили эту карьеру.
Услышав про анонимку и КГБ, я сразу же принялся оправдываться и убеждать, что не такой и на это не способен. Меня не слушали. Теперь я понимаю, что никто меня в этом и не подозревал, просто дядька давал понять, что если и понадобится племянника чему-нибудь учить, то этим будет заниматься лично он и чтобы не смели совать мне в руки пилу или молоток. Всё понимается со временем, а тогда до меня не доходило.
На первых порах, к строящемуся дому, я и не подходил. Бегал за водой к колодцу, готовил несложную еду. Варил картошку, яйца. До меня всем этим заведовал Гвоздь. Завтрак он так и продолжал готовить, так как я не мог рано вставать, всё же меня жалели. Затем стали постепенно приобщать к плотницкой работе, стали доверять выпрямление гвоздей и доставание их гвоздодёром из досок, разрешили подавать брёвна, доски и все сопутствующие материалы. Затем доверили эти самые брёвна и доски торцевать. Так помаленьку и ввели меня в курс дела, научив практически всему. Дошло до того, что не боялись доверять циркулярку, на которой я один, без надсмотра, распиливал доски на рейки.
Отец мой, специалист по радиотехнике, не мог забить в стену гвоздя и мне, тогда уже познавшему кое-какие секреты, и съевшему на забивании гвоздей собаку, всё это казалось смешным и нелепым. Я гордился собой, а отца презирал. Воистину, кто не был глуп, тот не был молод.
Первый дом был для меня открытием. Открытием во всём. Даже дядя предстал с неизвестной, наивной и трогательной своей стороны. Его в щёку укусил комар, простой, обыкновенный, каких тьма. Дядя стал чесать укус, а затем вдруг, обращаясь ко мне, сказал: «Ну-ка, Николай, выдави». Я стал отговаривать, уверять, что зуд через минуту пройдёт. Он посмотрел на меня с разочарованием и тихо, еле слышно признался: «Чешется сильно, не могу терпеть. По-моему, она мне яйца туда отложила». Услышав такое от деревенского жителя, я чуть не засмеялся, по-моему, улыбку всё же скрыть не удалось. Комариный укус дядька расковырял до крови и только после этого успокоился.
Основная работа, то есть тяжёлая, началась для меня со второго дома. Это там я заработал все мыслимые и не мыслимые мозоли. О мозолях вспоминаю лишь к тому, чтобы лишний раз похвалить Самовара и Гвоздя. Они видели мои мозоли, доброжелательно улыбались, подбадривали, говорили «здоровей будешь». Им нравилось, что я не скулил. Мозоли, действительно, болели только тогда, когда я себя жалел, когда спал или работал, то их словно и не было, про них забывал.
Сначала болели и мышцы, и кости, и жилы - всё, что только могло болеть. Болела голова, я не высыпался. Ложился спать и долго не мог заснуть. Перед глазами плыли брёвна, которые я корил, снимал кору, доски которые торцевал и подавал, инструмент, кривые гвозди, циркулярка. Всё это шло как в калейдоскопе, кадр за кадром. Пока всё увиденное за день и запечатлённое памятью не промелькнёт перед глазами - не засыпал.
А бывало наоборот. Только коснёшься головой телогреечки, которая заменяла подушку, и сразу сон. Даже не сон, а мгновенный провал в забытье, короткий и сладостный. Кажется, не успел ещё, как следует веки сомкнуть, а ночь уже прошла, будят, говорят: «Вставай Коля, что-то заспался, завтрак остыл».
Признаюсь, второй дом для меня был всё одно, что Сталинград для фашиста. Точно так же попал в окружение, из которого невозможно было выбраться, потерял все силы и собирался сдаваться. Рубашка на мне не просыхала, хотелось пить, спать, одолевали комары и слепни. Много работали. С семи утра и до двенадцати ночи включительно. Хозяевам не мешали, ибо они не жили на стройке, приезжали два раза в неделю на час, другой, давали указания и уезжали. Если заказчика что-то не устраивало, то всё без нареканий исправлялось.
Как я уже говорил, дядька не только строил дома, он ещё, по желанию заказчика, тянул в них проводку. Помню, сидел Семён Платонович на крыльце и прутиком рисовал на земле какой-то, только ему одному понятный, чертёж. « Это генератор, это нагрузка... Ну, всё правильно. Нет, погоди, - говорил он сам себе, стирая рисунок и принимаясь за другой. - Это у меня сила, это у меня ноль. Отсюда провод идёт на эту клемму, отсюда на эту. Ну, правильно».
Он встал, энергично отшвырнул прутик и вошёл в дом. Это был последний день на втором строительном объекте. Дядька подвёл провода к счётчику, запер дверь на ключ, а ключ отдал хозяину. Не денежного расчёта, не распитой бутылки по поводу окончания строительства, ничего не последовало. Видимо обе стороны были заранее предуведомлены, да и скорее всего, заказчики рассчитывались и пили с начальником леспромхоза, а насчёт строителей была строгая директива - не угощать.
Да оно было и к лучшему, что без спиртного, ведь уже в тот же день мы вели подготовительные работы на новом месте.
Новое место, третье по счёту, стало, если можно так выразится, кульминацией моего «отдыха». Строительство велось в деревне, два первых дома возводили на дачных участках, от воды далеко и с едой плохо. А тут – раздолье. Парное молоко, свежие яйца, огород, лес, река и сам дом на горе - красотища. В общем, всё по -другому, иначе.
Сначала спали в хозяйском доме, а затем перешли в тот дом, который сами же и строили. Сделали двухэтажные нары, временные конечно, на них и расположились. Надо сказать, что строительство началось с того, что хозяин попросил сделать в старом доме террасу, затем, оценив работу, долго не думая, заказал и новый дом.
Звали хозяина Антонасом Антонасовичем. Впоследствии от жены его узнал, что соседи дразнили бедолагу, называя то Фантомасом Фантомасовичем, то Сатаною Сатонасовичем. Дядя называл его Анатолием и хозяин не обижался.
Жену его, Регину, в первый раз увидел в тот день, когда закончив террасу, мы были приглашены на ужин. До сих пор не могу себе объяснить свинского поведения Антанаса Антанасовича за столом. Возможно, он думал, что мы так едим и хотел показать, что такой же. То есть, хотел подмазаться к рабочему классу, или нервничал из-за того, что я смотрел на его жену. Затрудняюсь объяснить, но то, как он ел, как вёл себя, с брезгливым отвращением я вспоминал ещё долго.
Он лез со своим надкушенным блином в общую тарелку со сметаной. Обмокнёт блин, откусит, и снова обмакнёт, не прожевав ещё то, что откусил. Пока жевал, сметана с блина текла на руку, на манжет рубашки, на рукав пиджака, капала на брюки и на скатерть. Указательным пальцем другой руки он вытирал её, а точнее, старался собрать и со стола, и с брюк и с запястья, и отправлял всё это в жующий рот. Было противно на него смотреть.
Зато дядя, Самовар и Гвоздь порадовали, ели чинно и аккуратно. Да они и всегда так ели и им не было нужды притворяться.
Жена у «Анатолия» была молодая и красивая. Как потом я узнал, Антанас Антанасович был её институтским преподавателем, ставил ей двойки, а потом развёлся с женой и женился на, отстающей, ученице.
Когда пристраивали к старому дому террасу, заморосил мелкий дождь. Дядька велел работы не прекращать. Дождь усилился. Под дождём я работал впервые и, надо признаться, занятие не из приятных. К тому же из дома доносилась музыка и звонкий, беззаботный смех молодой хозяйки. Тогда я её ещё не видел, но по смеху догадался, что должна быть красива. Помню, посмотрев тогда на моё недовольное лицо, дядька подмигнул и сказал: «Ничего Коля, всё будет нормально».
И был прав, что не позволил прохлаждаться. Несмотря на дождь, мы в тот день поставили каркас, рамы, навели крышу, на следующий день стелили пол, оббивали террасу вагонкой.
Всё бы ничего, если бы я не раскис. Я не собирался болеть, но так получилось. Случилось непредвиденное. Утром, встал с чугунной головой, стал чихать, кашлять, из носа потекло. Одним словом - простыл.
Работа была сделана, дождь не помешал, но этот дождь не прошёл для меня даром. Заболеть посреди лета! Разве не обидно? Конечно, меня в тот день щадили, не то что лишний раз, но даже тогда когда было необходимо, старались не тревожить. Я этого тогда не замечал, было не до того, потом, задним числом, вспомнил.
Именно в тот день, закончив террасу, мы были приглашены хозяином за стол. «Анатолий», похвалил, сказал, что доволен работой. Признался, что не ожидал такой скорости и такого качества. Уезжая в город, он давал ужин мастерам, которые в его отсутствие должны будут построить новый дом. После возведённой террасы он уже не колебался и не хотел искать других строителей. А до этого помышлял литовских пригласить.
За ужином о чём-то говорили, ели, пили. И я ел вместе со всеми, разве что не пил и не говорил. Дядька взялся меня лечить и, не вставая из-за стола, изготовил микстуру. Налил в стограммовый стакан водки, насыпал туда гору перца и всё это ложкой размешал. « Выпей до дна вместе с перцем, - сказал он, - и всё пройдёт».
Я выпил водку, и Регина подала мне маринованный помидор. Хотелось проглотить его целиком, но вместо этого, пересилив себя, я прежде сказал ей шёпотом «спасибо», а уж после этого, надкусив кожуру, стал сосать из помидора соки. Выступили слёзы, всё вокруг затуманилось.
Гвоздь рассказывал, что после этого я бесстыдно, весь вечер, смотрел на хозяйку. После водки с перцем, насморк сняло как рукой. А может, подействовала не водка, а помидор поданный Региной и то, что сама она сидела рядом. Не берусь судить. Помню, хозяин то и дело спрашивал:
- Что Коля, красивая у меня жена?
- Да, - отвечал я, - очень красивая.
- Подожди, заработаешь денег, выстроишь дом, заведёшь такую же.
На следующий день Антонас Антонасович уехал в город, а Регина осталась за старшего.
Это было замечательное время, прекрасные деньки. Вошёл в ритм работы, ощутил вкус преодоления усталости, вкус отдыха, вкус настоящей жизни. И работал, и чувствовал себя, хорошо. Твёрдо решил, что в Университет поступать не буду, а буду строить дома, что бы жили в них люди, радовались, да и меня бы добрым словом поминали.
Физическую усталость к тому времени не ощущал. Бицепсы и трицепсы росли на глазах, когда никто не видел, ими поигрывал. О мозолях и грязном теле тоже не приходилось вспоминать, кожа на ладонях загрубела, а от пота и грязи была под горой река.
С реки всё и началось. Никогда не купался голым, трусы, и те стирал на себе. А тут, как нарочно, снял, постирал, повесил на сучёк ольхи, росшей прямо у воды, и стал плавать. Из воды выходил и вдруг Регина. От стыда, от самого факта, что она видела меня голым - чуть сквозь землю не провалился.
Регина пришла на речку окунуться. Забегая вперёд, скажу, что искупаться не решилась. От дяди она узнала, что мои стихи печатались в журнале, и как «профессионала в поэзии» пригласила вечером к себе, что бы почитать мне свои.
С дядиного разрешения я ходил, и она действительно читала свои стихи и стихи подруги. Стихи были средние, но читала их Регина хорошо. А потом пили чай, молчали.
Было неловко, думал, ребята будут сердиться. Они-то работали, а я сидел в гостях. Но ребята наоборот, когда вернулся, смотрели добродушно и поощрительно усмехались.
С самого начала следующего рабочего дня, с семи утра, Регина стала наблюдать за строительством, смотреть на то, как я работаю, и во взгляде было что-то тёплое, ласковое.
Через день попросила, что бы кто-нибудь поменял дверные петли у неё в спальне. Дядька криво улыбнулся и сказал, что с этим и Колька справится. Но она, услышав моё имя, взбрыкнула:
- Нет, Колю не надо. Он ещё не очень хороший мастер.
Но только дядька хотел отправить к ней Гвоздя, как она, с излишней торопливостью, изменила мнение:
- Хотя, работа несложная, думаю, и Николаю по силам.
Говорила дрожащим от страсти голосом и, едва договорив, повернулась и ушла в дом.
- Конечно, несложная, - сказал дядька, подмигивая Самовару, - должен справиться. Не имеет права не справиться. Иди, Микола, трудись.
Открыв в широкой, бесстыжей, улыбке все свои, ещё крепкие, зубы и слегка ударив меня рукой ниже живота, от чего я конфузливо вздрогнул, он шепнул:
- Смотри, стамеску не сломай.
Я взял инструменты и направился к дому, споткнувшись на крыльце, за спиной услышал:
- Не торопись, пись, пись. Приободрись, дрись, дрись.
Регина проводила в спальню, на второй этаж, была словно не в себе. Я стоял и ничего не предпринимал. Тогда она, опомнившись, предложила:
- Хочешь, покажу картину моего друга, художника?
Я кивнул. Она достала холст с изображением голой женщины, лежащей на диване. В одной руке женщина держала яблоко, а другой гладила кота сидевшего на полу, рядом с диваном.
- Нравится? - Спросила она.
- Да, - без энтузиазма ответил я.
- С меня писали. Правда, он многое исказил, испортил. У меня ведь большая, красивая грудь, а он намалевал, прыщи какие-то.
С этими словами расстегнула рубашку, которая была на кнопках. Не расстегнула, а разорвала пополам, и взору предстали действительно достаточно большие груди.
- Красивые? - Поинтересовалась Регина.
- Да, - спокойно ответил я.
- Хочешь погладить? – Спросила она, глядя в сторону.
Я вспомнил, что на картине вместе с Региной был нарисован кот и стал смотреть по сторонам, вместе с ней, в поисках последнего. Регина засмеялась, но не своим звонким и свободным, а каким-то визгливым, вымученным смехом.
- Да, не кота, а груди.
- Зачем? - Не понял я.
- Посмотришь, какая мягкая кожа, - пояснила она, пристально всматриваясь, пытаясь понять, не валяю ли я «Ваньку».
Осторожно, одним пальцем, дотронулся я до груди и сразу же руку убрал.
- Да, гладкая, - сказал я, как бы отвечая на вопросительный взгляд Регины.
- Ты всей рукой, - тяжело дыша, пояснила она.
Я положил ладонь на грудь и слегка её погладил.
- Помни, посмотри, какая мягкая.
Помял, действительно оказалась мягкой, а вместе с тем и упругой.
- Там молоко? - Поинтересовался я.
- Ага, коровье, - не выдержав, огрызнулась Регина. Она уже не сомневалась в том, что я над ней издеваюсь, знала бы какой телок перед ней.
- Почему коровье? - Удивился я.
- Ну, почти такое же, как коровье, - что-то уже придумав, сказала Регина, - по вкусу почти не отличимое. Хочешь попробовать?
Она задала вопрос и, не дожидаясь ответа, подняла ладонью грудь и предложила мне. Я припал губами к соску и стал ждать, когда же, наконец, в рот польётся молоко.
- Думаешь, само потечёт? Надо с силой сжимать грудь и в помощь, хотя бы для начала, подсасывать.
Я стал потихоньку, как музыкант, играющий на флейте, надавливать пальцами на белую плоть груди и при этом мусолить губами сосок. Регина вздрогнула, у неё при этом вырвалось, что-то похожее на стон. «Ассс», - прошипела она, и после этого стояла некоторое время, замерев, с открытым ртом и закрытыми глазами.
Я бросил грудь, стоял и смотрел на неё.
Открыв глаза, она спросила:
- Никак? Наверное, закупорилась. Попробуй другую.
Подсунула вторую грудь. Со второй была та же история, молока не дала, а хозяйка, точно так же болезненно-сладостно простонав, сказала, что молока два дня не пили, вот и застоялось. Попросила более интенсивно размять груди, для чего легла на диван, перед этим сняв джинсы и оставшись в одних трусиках.
Я стал массировать её груди, сначала одну двумя руками, затем другую.
- Не так, - стала учить Регина, - одной рукой одну, а другой другую, и одновременно.
Я слушался. Когда Регина легла, груди не выглядели большими. Казалось, молоко растеклось по телу и его не собрать. Думал: «Зря легла», но ей ничего не говорил, добросовестно разминал. Правда, массировать пришлось недолго.
- Бог в помощь, молодой человек, - услышал я за спиной голос Антанаса Антанасовича. - Вам, смотрю, самую тяжёлую работёнку подкинули.
- Ерунда, - радушно отозвался я, продолжая массаж, что называется, на совесть. - С приездом.
Услышав мой ответ и видя, как при этом я добросовестно наминаю груди его жене, Антанас Антанасович разразился таким гомерическим хохотом, каким сдержанные литовцы, должно быть, не смеются. Да и я, глядя на него, оставил своё занятие и тоже стал смеяться.
В тот же день Регину Антанас Антанасович отправил в город, а нас прогнал. Видимо решил, что литовцы будут строить лучше. Ну, что ж, как говорится, хозяин - барин.
Встретил я зимой того же года их на Невском, Антанаса Антанасовича и Регину. Прохаживались, гуляя под ручку, улыбались друг дружке, меня отказались узнавать и в ответ на приветствие промолчали.
Однако надо рассказать, каким образом закончилась моя плотницкая карьера, так называемый, отдых в деревне.
Строили мы дом двум скромным пожилым людям, с первого дня и началось. Хозяйка, седая старушка, сварила хороший суп из белых грибов. Сидели мы в их старом доме, ели суп, всё было тихо и мирно. Гвоздь первым съел свою порцию, облизал ложку снаружи и изнутри, никогда так себя не вёл, и сказал:
- Вот что, мамаша, работа у нас тяжёлая, нам надо, чтобы каждый день в супе мясо было.
Тут и началось. Дядька, чуть было, прямо за столом, Гвоздя не убил. Сцепились, еле разняли. Дядька выгнал Гвоздя из бригады, но на этом беды не кончились. Я как-то сразу почувствовал, что моя плотницкая эпопея подходит к финалу.
Хозяева сами помогли. Они, как выяснилось, заготовили, для рабочих, десять бутылок самогона и шестнадцать литров браги. То есть спиртное полилось рекой. Ну, а у дядьки и Самовара просто не было сил бороться с искушением, тем более что всё было по-домашнему.
Хозяева к ним с радушием, как к родным, так что стесняться было нечего. Главная ошибка хозяев заключалась в том, что выставили, напоказ, весь арсенал. Тут-то дядька с Самоваром и сошли с ума. Стали пить, хвалить хлебосольных хозяев, ругать своего нерадивого товарища и, снова пить. В результате напились до чёртиков.
Когда ещё не потеряли облик, то о чём-то говорили, что-то рассказывали. Дядька учил не бояться лося в лесу. Говорил, что надо подпрыгнуть к нему под брюхо и это брюхо распороть. Вся требуха из лося вывалится, и он не сможет забодать. Такое рассказывал. Помню, пели пьяными голосами народные русские песни.
Домик у стариков был маленький, они дали нам кое-какие вещи, дядьке дали даже перину и мы пошли в сарай, где, растеребив тюк пакли, устроились на ночлег. Ночь прошла без приключений, утром, как только встали, сразу же пошли опохмеляться. И тут снова хозяева поразили хлебосольством. На работу бригада опять не вышла.
Завтрак перешёл в обед, обед в ужин. Снова дядька с Самоваром упились до чёртиков, пели песни. Снова, чтобы лось не забодал, дядька учил старика со старухой прыгать к нему под брюхо. Представляю старушку, кидающуюся под брюхо к сохатому с грибным ножом. Такая картина ждёт своего художника.
Как я уже сказал, работники, за моим исключением, напились до чёртиков. Да ещё добрые хозяева дали им с собой в сарай трёхлитровую банку с брагой. Дядька с Самоваром колобродили всю ночь. Отопьют браги и тут же мочатся, не выходя из сарая, чуть ли не туда, откуда встали и куда опять ложились. Я забился в угол и смотрел на них с ужасом. Вели себя, как скоты, я им об этом говорил, но они не слушали, даже не замечали меня.
Утром дядька имел со стариками разговор. Просил отпустить нас на пару дней домой, «сходить в баньку, постираться, привести себя в порядок». Старички отпускали и даже по стаканчику самогона налили на дорожку. Дядька с Самоваром выпили и пошли. Я хотел забрать инструмент, но дядька сердито прикрикнул:
- Зачем брать? Через двое суток назад придём.
Я инструмент оставил. Выйдя за деревню, не сговариваясь, дядька пошёл в одну сторону, Самовар в другую. Я кричал Самовару, звал, но он не откликался, да и дядька хитро подмигивал и говорил:
- Не зови, пусть идёт.
Остались с дядькой вдвоём, шли по направлению к автобусной остановке. Дядька шёл и под нос себе что-то бормотал, кому-то грозил кулаком, какому-то врагу невидимому. Несколько раз терял равновесие и падал. Он хоть и выпил утром всего один стакан, но после двух суток непрерывного пьянства, был как в дыму, не видел, не различал вокруг себя ничего. Поддерживать себя категорически запрещал. Иногда правда хватался за мою руку и держался за неё до тех пор, пока не находил равновесие. Ну и намаялся же я с ним в тот день.
Идём, уже остановка видна, и вдруг поворачивает назад, и опять бредём к гостеприимному дому. Говорит, за инструментом, дескать, жалко оставлять. А как придём, снова просит стаканчик и на меня кричит:
- Не трожь инструмент, мы же скоро вернёмся.
И мы действительно, поплутав по распаханным полям, по тухлым лужам, похожим на болота, хоть и нескоро, но возвращались. И возвращались не за инструментом, как дядька клялся на дороге, чтобы меня обмануть, а за очередным стаканом.
Когда пришли в третий раз, старичок не выдержал, налил дядьке стакан браги, а остальное прямо на его глазах вылил в крапиву. Быть может, это повлияло на то, что мы с четвёртой попытки, все в грязи и репейнике, всё-таки дошли до остановки.
Кое-как на позднем автобусе доехали до железнодорожной станции. Там дядьку, как пьяного и невменяемого схватили стражи порядка. Но схватили не сразу, успел и на станции дел понаделать. Украл чью-то сумку с тряпьём, с какой-то никому не нужной ветошью, спрятал её под перроном, завалив сорванными лопухами, и всё шептал на ухо, чтоб я запомнил место.
С кем-то поругался, с кем-то сцепился, тут его и взяли.
Не вступился я за дядьку потому, что всё одно, ничем бы ему не помог. Да, и устал я от него за последние три дня. Осточертел, он мне, физически стал противен. Да и потом, думал я, не в тюрьму же забирают, не на пятнадцать суток, просто протрезвиться. Что ж плохого? Сел на электричку и не заезжая в деревню за книгами поехал домой, в Ленинград.
На вопрос матери:
- Как отдохнул?
Я ответил:
- Не помню.
Дядька всё же получил пятнадцать суток, которые отработал на химическом заводе в городе Калинине, в цеху, где невыносимо пахло тухлым яйцом. О чём сам, впоследствии, рассказывал.
Со временем, плотницкие навыки мои стали забываться. И теперь я, как отец, ни гвоздя в стену забить не могу, ни что-либо ровно отпилить не умею.


5.01.1996 г.
Москва.





Карамболь

К Соне Сойкиной приехала сестра Вика из столицы и первым делом спросила:
- Как, с женихом?
- Костя думает.
- Ах, он думает. Похвально. Нет ничего прекраснее думающего мужчины. А ты знаешь, сестренка, что такое карамболь?
- Танец? Паук ядовитый?
- Твой Костя – ядовитый паук. А если без шуток, то паук называется каракуртом, а танец – румба. Карамболь – это удар в бильярде, после которого шар, отскочив от другого, попадает рикошетом в третий. И эту тактику мы применим в твоей личной жизни. Помнишь, Софью Михайловну, соседку мою? У нее муж умер.
- Дядя Петя? Горе-то, какое.
- Повторяю. Умер муж. Пожалуйста, не перебивай. Но, она-то не умерла. Тут, как тут, нарисовался завидный жених. Положительный, но такой же, как Костя твой, размышляющий. Все, говорит, в ней хорошо, но что-то суховата, мрачновата, старовата для меня. Так мы, что сделали? Мы ее нарядили, причесали и в ресторан с женихом раздумчивым пригласили. С ребятами своими познакомили. Она закусила, выпила, да и давай отплясывать. Оказывается, в пятьдесят лет жизни не заканчивается, а только начинается. Сосунки со всего ресторана набежали, вьются вокруг нее вьюнами. Увидел все это «раздумчивый» наш и тотчас дозрел. В тот же вечер сделал Софье Михайловне предложение руки и сердца. Так она его еще и промурыжила. Сказала: «Все это несерьезно. Это вы под воздействием шампанского». Так, уже на следующее утро, он в костюме, выбритый, с букетом, стоял у ее двери, как стойкий оловянный солдатик в сказке Андерсена. И в трезвом уме повторил свое предложение, как зазубренное. Как отличник таблицу умножения. Она и второй раз думала отказать, но смилостивилась. И женился он на ней, с превеликой радостью, с милой душой. А то рожу кривил, то не так, это не эдак. С мужиками надо проще. Операция «Карамболь» и будешь окольцованная.
Сестры весело рассмеялись.


2010 г.
Ивантеевка





Карьера доктора Мямлина


- В хорошее время живём, в интересные дни, - говорил доктор Мямлин. – Вот, говорят, старикам трудно жить.… Всё это ложь. Не люблю нытиков. Сынулька мой приёмный возглавлял завод военный, бомбы делал атомные, привык к почёту, привык в президиумах сидеть. А тут изменение курса, бомбы в таком количестве стали не нужны, деньги платить перестали, в президиумы приглашать перестали. Его – хвать - и ударил паралич. Не смог приспособиться к новым условиям. Зять, тот тоже талантливым был, в семнадцать работал простым чертёжником, в тридцать пять стал главным инженером Научно Исследовательского Института и молод, и энергичен, а вот пришло новое время, ему бы в президенты, а он взял, да и сломался. Потерял жену, себя, живёт на моём иждивении. А мне семьдесят пять - и я не сник, и даже наоборот, как выражаются мои подчинённые, «поднялся». И поднялся за короткое время, что называется, просто в струю попал. Ведь в жизни что главное? Держать нос по ветру. Если ты способен чувствовать конъюнктуру, то ты не в жизь не пропадёшь. Вот я, старик с меня песок сыплется. А у этого, старика миллион долларов в швейцарском банке, охрана, любовницы, дорогие машины, дома - всё то, что только придумать можно, а главное признательность народа. Ну, что заинтриговал? Не терпится узнать, кто я такой, кем работаю, откуда деньги беру? Пожалуйста, у меня секретов нет. Всё о себе расскажу, со всеми поделюсь, подражайте старику, богатейте на здоровье.
Начну с того, что по образованию я врач. В своё время давал клятву не то Гиппократу, не то Герострату, но сознаюсь честно, что не учился и не любил эту профессию, душа к ней не лежала. За всё время врачебной практики только один укол и сделал. Проколол больному вену насквозь, у меня шприц отняли и с тех пор к уколам не подпускали.
Да, я и сам не особенно рвался, велика нужда людям вены дырявить. Я тогда уже, с юных лет был экспериментатором и изобретателем, хотел сделать в медицине что-то своё, ни на что не похожее, хотел открыть свой метод лечения.
Решил, что буду лечить не уколами, не таблетками, а психологическим воздействием, то есть настраивая человека не болеть. Тогда уже мечтал лечить словом.
Помню, приходит ко мне пациент, жалуется. Доктор, тут болит, там болит, высокая температура. А я ему посмотрю в глаза пристально, пожму руку крепенько и скажу, эдак, со значением: «Будьте здоровы». И это действовало получше таблеток. Бывало, после этих слов больной в слёзы, в мольбы кидался, но я был непреклонен. Поплачет, поумоляет, встанет и уйдёт. Так всю свою жизнь, до самой пенсии и проработал.
А как на пенсию ушёл, так сразу новые времена начались, тут пошло поехало. Врачам, как и пенсионерам, деньги платить перестали. Перестали платить в самом прямом и ужасном смысле, а шарлатаны и проходимцы, смотрю, расцвели. Смотрю, дипломированным врачам народ перестал доверять, а к самозванцам идёт с распростёртыми объятиями. Ну, думаю, настало твоё время, Мямлин. Честь, совесть, всё это понятия эфемерные, у меня сотни коллег, хирургов, все они резали людей и подтверждают, что есть печень, есть желудок, есть мочевой пузырь, но никто из них чести и совести не видел, а значит, их и не существует. А значит, когда стыдят меня, говоря «нет у Вас ни чести, ни совести», я спокойно улыбаюсь, потому что убеждён в том, что их нет ни у кого.
Я отвлёкся. А говорил о том, что шарлатанам все стали доверять. Думаю, стану-ка и я одним из них. Тем более что шарлатан я с большим стажем. Пошёл в банк, попросил кредит. Многие просили и политиканы, и фермеры, и изобретатели, среди них многие известные люди, но никому не дали. А меня выслушали, сказали «этот вернёт», и дали беспроцентный. Рассказал им всё прямо, как есть, что буду ворожить, буду колдовать, нужна охрана, помещение с железными дверями, нужна всякая полынь трава, хрустальный шар, чалма как у факира, телескоп, чтобы следить за звёздами и прочий реквизит. Далее - дело техники.
Снял подходящие апартаменты, дал рекламу и пошли люди, как овцы. Только успевай шерсть с них стриги, то бишь, вытряхивай карманы. А рецепты простые. Голодай и холодай… Не помогло - значит, наоборот: посытнее кушай, да потеплее кутайся. Если и это не помогает, то пей мочу и мажься калом. Ещё хуже стало? Значит, чаще мойся, а после ванны сто грамм и кружку пива. Если зима на дворе - походи босиком по снегу, если лето - по траве, если весна или осень - шпарь по лужам.
Как это ни смешно, многим эти советы помогали, а тех, кому не помогли, не боюсь. Как уже упоминал, у меня и охрана, и двери из железа, и никаких обязательств. Я неподсуден. А захотят взяться всерьёз, откуплюсь.
Я ведь пока не стал шарлатаном, негодовал на них, письма писал во все инстанции, предлагал всех их сжечь на кострах. Ну, а коли не прислушались, думаю, значит, государство само в их существовании заинтересовано. С тех пор и ловлю я наш легковерный народ на все возможные и невозможные крючки.
Таким образом, и превратился я из дипломированного врача без зарплаты, из заслуженного пенсионера, обречённого на голодную смерть в миллионера, целителя и благодетеля. Да, а как же, без благодеяний нельзя. Куплю для детского дома одного плюшевого зайца, а затем об этом трублю целый год. Это то же, своего рода обманка, дескать, деньги, что хапаю, все на благотворительность пускаю. Кому же хочется налоги платить? Вот и все мои секреты.
Если есть деньги, а мозгов нет, приходите лечиться.


2003 г.







Клиент


Каких только встреч в моей жизни не было. Но самая странная случилась всё в том же девяносто втором году. Мне было тридцать лет, работал в шведско-российско-австрийской фирме. Только что похоронил жену.
В поисках укромного места, свернул с Тверской, а там, в закоулке, целая ватага молодых девиц. Да все разодетые, нарядные.
Я остановился и невольно заинтересовался происходящим. Во дворик медленно въехал серебристый «Мерседес», и тут же, как по команде, перед ним выстроились мои красавицы. Их было с десяток. Из автомобиля вышли молодые люди и стали выбирать подруг на вечер.
Ко мне подошел сутенер.
- Чего, земеля, смотришь? Завидно? А ты не жмись, себе тоже возьми. Девки хорошие. Если приплатишь, то и с поперечной тебе найду. Улыбаться будет, так сказать, на всех уровнях. Не шучу. Бери, пока подешевели. Они до семнадцатого сотню баксов стоили, а сейчас всего шестьдесят.
- Ну, что вы, они мне и даром не нужны, - сказал я, и вдруг сердце моё дрогнуло. Один из «мерседесовских» выбрал ту, которую отдать ему я никак не мог.
- Уговорили. Мне нужна та, в синем платьице.
- Проснулся, - присвистнул сутенер, - ее уже взяли. Выбирай, брат, другую. Вон их сколько еще осталось.
- Я не шестьдесят, а двести долларов заплачу.
- Чего? А ну, покажь.
Я достал и показал деньги. Сутенер тут же, не мешкая, молнией метнулся к «мерседесовским» и стал их уговаривать выбрать другую.
- Братаны, оставьте эту шкуру, у нее сегодня проблемный день. Намаетесь, проклянете все на свете. Возьмите самую лучшую, от себя отрываю.
Он жестом подозвал к себе высокую, которая в общем строю не стояла, пряталась в подъезде.
- Она такое умеет, - расхваливал он ее, пока та подбегала.
- А мы и лучшую возьмем и проблемную, - смеялись «мерседесовские», - проблемную посадим за руль, и она повезет нас через «роттердам» в «попенгаген». Поведёт в шоколадные цеха свои, на экскурсию.
- Вопросов нет, - согласился с ними сутенер и, получив с ребят деньги за двоих, неспешно подошел к Тимуру. Было заметно, как на скулах у него ходили желваки.
- Тю-тю, земеля, увезли твою Забаву Путятишну. Она тебе кто? Сестра? Жена? – устало поинтересовался он. – Чего ты уперся? Ну, это быдло можно понять, они себе уши накачали и думают, им все позволено. Но ты-то интеллигентный человек, ты же должен уметь с любой ладить. Ну, что, зёма, уговорил?
- Меня Тимуром зовут, - зачем-то соврал я.
- Очень приятно. Роман. Ну, не смотри ты на меня так. Хорошо. К тем двум еще сотню накинешь, и я тебе предоставлю её в целости и сохранности. – Сутенер рассмеялся. – Ишь, сказанул. В целости они уже давно не наблюдаются. Короче. Три бумаги, и она твоя.
Я кивнул, и Роман тут же достал из-за пазухи мобильный телефон и, не глядя, набрав номер, сказал:
- Серебристый «мерин», в нем четверо. Номер…
Он продиктовал номер. Через пятнадцать минут в арку двора въехал знакомый уже серебристый Мерседес. Из него вышли все те же молодые люди. Они были сильно раздражены.
- Что за дела, в натуре? – обратились они к сутенеру. – Мы только выехали, нас тут же менты повязали. Документы проверили, шкур отобрали.
- Вот шакалы! – закричал Роман, матерно ругаясь, - им и башляешь, и девок даешь, они еще и клиентов грабят. Ну, менты, они и есть менты – сучье племя. Но, с другой стороны - это судьба. Ей богу, намаялись бы. Выбирайте других, они все у меня вкусные. А выезжайте не там, где ехали, а в эту арку и по дорожке налево.
- Смотри, в натуре! – не унимались ребята.
- А я… А моя в чем вина? Я ведь тоже мог бы засомневаться. Кто знает, может, вы их уже отымели, выкинули и за другими приехали, или к корешам пересадили. В нашем деле без доверия нельзя. Я же вам верю. Верьте и вы мне.
- Много говоришь, - огрызнулись ребята.
Они выбрали двух других, сели с ними в машину и уехали по указанной сутенером дорожке.
Как только Мерседес скрылся за поворотом, Роман открыл дверь своего авто и сказал:
- Садись, Тимур, поехали в ментуру.
У Романа был нервный тик, дергались щека и глаз, да и говорил он, на нервной почве, заикаясь.
Когда ехали в «ментуру», глядя на его дергающуюся щеку, я спросил:
- Тяжелая, наверно, работенка? Никогда не хотелось сменить?
- Сменить? А на что? В ОМОНе я был два года, в «личке», личной охране, год проторчал. Надоело. Ушел. Живешь чужой жизнью, ни выходных тебе, ни проходных. А тут чего? Бандюки свои, менты свои, бобла немерено. Работка не пыльная. От добра добра не ищут. А что еще нужно? Бывает, заезжают отморозки. Одни приехали, взялись права качать. Я повалил одного на землю, стал душить, он аж посинел. Заскочил в машину, только их и видели. Случается, приезжают и дикие менты, но и с ними тоже вопросы решаем. Жить можно. Я здесь родился и вырос, сам себе хозяин. Всех знаю, все меня знают. Отец был заместителем начальника отделения милиции. Туда, кстати, едем. На этой территории, если я даже кого и убью, мне ничего не будет. Вот и приехали.
В помещение отделения милиции Роман, действительно, вошел, как к себе домой. Со всеми радушно поздоровался, в особенности с одним пожилым капитаном, с которым о девушках разговор и завел:
- Где, Палыч, мои курочки?
- Как полагается, в курятнике.
Девушки сидели в железной клетке для задержанных.
- Не трогали?
- Обижаешь, Роман. Мы люди дисциплинированные. Только по взаимному согласию или с разрешения… - Он так и недоговорил, с чьего разрешения, рассмеялся. Смеялся недолго, перестав смеяться, Палыч вдруг поинтересовался:
- Как, эти верблюды двугорбые не воняли?
- Да, не особо. Я им такую пургу там нагнал. Они кричат: «Менты козлы!», и я кричу: «Менты козлы!». Поверили.
Палыч улыбался, слушая Романа, но затем улыбаться перестал и стал его наставлять.
- Вообще-то нельзя допускать, чтобы голос на тебя повышали. Я считаю, за это надо обязательно наказывать. И потом объясни ты мне, старому, что это за слово такое «менты»? Я смысла не пойму.
- У нас, когда я был в ОМОНе, оно расшифровывалось так: «место нашей тревоги», - растерянно пояснил Роман, явно не ожидавший подобной реакции на свои слова.
- Не понимаю. Эти слова: «мусор», «легавый» - они для меня ясны. Я их даже за оскорбление не воспринимаю. МУСР – это аббревиатура Московского уголовно-сыскного розыска. Так было даже при батюшке царе. После революции слово «сыскной» убрали, остался МУР. А легавыми называли из-за значка на отвороте пиджака. Там был у сотрудников приколот кругленький значок с изображением морды охотничьей собаки, легавой. Мол, не уйдете, все одно, достанем. Из-за этого «легавыми» звали. А что за «мент»? Да, еще употребляют в ругательном смысле. Хоть убей, в толк не возьму.
- А я и сам, Палыч, другого смысла не знаю. Знаю «место нашей тревоги». Но как это в ругательном смысле можно? Не знаю. Я тебе, помнится, должен был. Вот сотня баксов, мы в расчете. Давай мне курочек моих, а то им здесь, смотрю, понравилось. Пригрелись на жердочке, не хотят уходить.
- А что? У нас, как дома. Оставил бы, Роман, одну, для дела. Она бы нам задание сделать помогла. Длинноногую не прошу, понимаю. А вот эту бы, страшненькую.
- А что, может, оставим? – обратился Роман ко мне с издевательским вопросом.
У меня чуть было ноги не подкосились. Я от неожиданности даже рот открыл, хотел выматериться.
- Шучу я, успокойся. Видишь, Палыч, этих никак нельзя. Сейчас для задания других пришлю. Враг будет повержен.
- Смотри, Ромка, не обмани, - смеясь и в то же время заискивая, говорил Палыч. И вдруг, ни с того ни с сего, он треснул кулаком по зубам мужичка сидевшего в клетке вместе с девушками и успевшего уже задремать.
А прокомментировал своё действие так:
- Ты что же думаешь, Воропаев, можно безнаказанно жену обижать? Думаешь, управы на тебя не найдем?
Чтобы не видеть все это безобразие, я развернулся, пошел на выход, но заблудился в коридорах. Забрёл в грязную и вонючую комнату, где на полу, прямо в форме милиции, лежал пьяный сотрудник. Его приятель, так же еле державшийся на ногах, увидев меня, стал кричать:
- Чего? Куда? Куда лезешь?
Тут, на моё счастье, объявился Роман и вывел из смрада на свежий воздух.
Пока шагали к выходу, он говорил:
- Беги скорей отсюда, а то насмотришься, будет уже не до чего.
Получив свои триста долларов и усадив меня с девушкой в такси, Роман на прощанье сказал:
- Заглядывай, Тимур-завоеватель, буду тебе рад. А с этой делай чего хочешь, только, не убивай.
С этими словами дверцу и захлопнул.
В такси, по дороге ко мне домой, ехали молча. Девушка заметно нервничала, грызла ногти. Поднимаясь по лестнице, остановилась на освещенной площадке и попросила сигарету.
- Не курю, - сказал ей я.
- Вообще-то я тоже, - затараторила она, пристально всматриваясь в мои глаза и стараясь понять, что я за человек. – Даже представить себе не могу, как это другие курят. У нас только и слышу: «Привыкла, не могу бросить». Что значит «привыкла»? Да, от этого дыма кони дохнут. К наркоте, говорят, привычка большая, если уколоться. Не знаю. Сомневаюсь. Я и простых-то уколов с детства боялась, а тут коли в себя всякую дрянь мерзкую затем, чтобы пьяной потом ходить. Иди, купи себе бутылку и напейся. Зачем иголкой вены сверлить? У нас девчонка по имени Зулейка. Вообще-то она Людка, а Зулейкой зовется просто так, для шарма, для красоты. Клиенты любят яркие имена. Меня же тоже не Анжелой, а Аллой зовут, но дело не в том. Вот эта Людка-Зулейка не может жить без кофе. Когда свободна, за сутки может выпить сто чашек кофе. Организмы у всех разные, по всякому люди живут. Я и одной чашки кофе выпить не смогу. Вот семечки – это да. Это моя страсть. Семечки если раз попробуешь, то уже не сможешь оторваться. Хочешь?
Алла достала из кармана пригоршню семечек.
- Что у тебя за семечки? – стал приглядываться к ним я.
- Обычные, от подсолнуха. Хочешь? Возьми.
- Только немного.
Войдя в холостяцкую мою квартиру, Алла все не могла успокоиться, всему удивлялась.
- Какой большой коридор! Какая большая комната! Какая большая кухня!
Я поставил на плиту чайник и спросил:
- Есть хочешь?
- Нет. Есть ничего не хочу, худею. Сегодня я уже поела. Съела банку сгущенки и выпила таблетку слабительного.
- Слабительного? Может, в уборную хочешь?
- Нет. Все нормально. Шампанского хочу или водки, немного.
- У меня нет спиртного.
- Сходи, купи. Трезвая в постель не лягу.
- Я не собираюсь заставлять тебя спать со мной.
В глазах у девушки появился ужас.
- А что же тогда ты со мной будешь делать? – еле слышно спросила она.
Алла побледнела, спала с лица и уже совсем другим, не похожим на свой, голосом, жалобно залепетала:
- Вы обо мне плохо не думайте. Я вас смогу удовлетворить. Я умею все. Могу «госпожой», могу «рабыней». Я обычно прошу клиента рассказать о своей службе в армии. Если он начинает рассказывать, как над ним издевались старослужащие, я его начинаю лупить чем попало, вхожу в образ госпожи. А если с упоением рассказывает, как сам издевался, то я тогда играю роль рабыни. Об одном прошу, не убивайте меня, пожалуйста. Я еще совсем молодая, жить хочется.
Алла заплакала.
- Да, что ты! Что ты! И пальцем не дотронусь, - стал утешать ее я. – Объясни, почему ты меня так боишься?
- Сама не знаю. Боюсь, а объяснить почему, не могу.
- Ну, успокойся. Слушай, ты можешь мне суп сварить? Какой-нибудь домашний, настоящий?
- Спрашиваете, - всхлипывая и утирая слезы, говорила Алла. – А можно нескромный вопрос задать?
- Любой. Какой угодно.
- Если нельзя говорить, то не говорите. Я всегда из-за своего любопытства страдаю. Кто вы по профессии?
- Учился в МЭИСе, Московском электротехническом институте связи. После института работал в ЦКБ, центральном конструкторском бюро при Министерстве связи. Шесть лет я там проработал, до девяностого года и перешёл в шведско-российско-австрийскую фирму, которая разрабатывает различную аппаратуру. Я специалист по разводке печатных плат. Чтобы было понятнее: разводка – это конструирование. А печатная плата – это стеклотекстолит, на котором установлены микросхемы, резисторы, конденсаторы. И их выводы соединены металлическими, металлизированными дорожками на печатной плате. Это уже тот продукт, который имеется в любой аппаратуре.
- Ой, у нас Любка-Кулебяка тоже училась в институте, но только не на связиста, а на юриста. Она, дура, на руке себе большую татуировку сделала. Кольцом через все предплечье колючую проволоку наколола. Вот судья или прокурор из нее бы вышел, с такой-то татуировочкой. Неужели, правда, связист?
- Чистая правда. Инженер - конструктор.
- Ой! Поклянитесь, что не опер и не мент.
- Клясться не буду. Даю тебе честное слово.
- У-у-у. Прямо камень с души. Я их терпеть не могу.
- Неужели хуже бандитов?
- Ха. Бандиты, что. Вот ОМОНовцы, опера. Вот это настоящие беспредельщики. Любку, ту, что с татуировкой, о которой рассказывала, высунули в окно с четырнадцатого этажа и держали одной рукой за ногу. Сама рассказывала. Хорошо, что не бросили, а могли бы и бросить. Про них столько наслышана. Это такие же бандиты, только с погонами и ущемленным самолюбием. Они вроде и власть, но им не дают вдоволь украсть. Понимаешь?
- С трудом. Чем тебе милиция не хороша?
- Всем. Ментов знать надо. Шакалы они самые настоящие. Трусливые, шакалы. Если стрельба, разбой, кого-то убивают, грабят, там их нет. Будут рядом, убегут, ни за что не вступятся. Они там, где можно, что-нибудь безнаказанно поиметь или пьяного обворовать после получки. Тут они первые. Хуже всего то, что именно такие менты всем и нужны, всех устраивают. А иначе как объяснить, что такая у нас милиция.
- Не все же такие. Нет, я с тобой не согласен.
- Ты с ними еще не сталкивался. Столкнешься, вспомнишь меня. А я почему-то просто уверена была, что ты какой-нибудь убийца. Бывший Ромкин сослуживец, вернувшийся откуда-нибудь из «горячей точки». Они там все отморозки без крыши. Мозги у них там закипают, в этих «горячих точках».
- Нет. Я простой инженер.
- А почему тебя Ромка назвал завоевателем?
- Наверное, он имел в виду того древнего Тимура, что из человеческих черепов горы выстраивал. В Третьяковской галерее была? Там картина такая есть.
- Нигде я не была. Москву только из окон такси и видела. Все койки, кавалеры да квартиры. Так тебя на самом деле Тимуром зовут, или есть еще другое, настоящее имя?
- Да, есть. На самом деле меня зовут Михаилом
- Я услышала и не поверила. Клиенты себе часто имена придумывают. По сути своей такие же проститутки, даже хуже. Разве что деньги у них есть, а у нас нет. Морального же превосходства никакого. Зачем же ты, Тимур - Миша, такие деньги платил? Суп я тебе, конечно, приготовлю, но уж слишком он дорогой выйдет.
- Не хотел, чтобы мерзавцам досталась.
- Всего-навсего? Странный ты какой-то. Мне, признаться, везет на дурачков. То цыган, назвавшийся Будулаем, всю ночь на гитаре играл, пел свои песни. То был еще очкарик, профессор, тот все истории рассказывал.
- Какие истории?
- Разные. Про поезд, который зашел в туннель и пропал, растворился в толще времен. Пропал до революции, а появился в наши дни, да так и ходит, курсируя, по железным дорогам, пугая честных тружеников. О том, что у погибшей Медузы Горгоны осталось две сестры, которые до сих пор людей превращают в камни. О людях-саламандрах, способных жить в огне без ущерба для здоровья. На которых даже одежда не сгорает. Домашним, видимо, надоел, а я сидела всю ночь, слушала. И она остался доволен, нашел, наконец-то свободные уши.
- Ты на жену мою покойную похожа. Я ее любил.
Я достал из шкафа и показал Алле несколько Ритиных фотографий.
- Да. Поразительное сходство, - удивилась Алла, - а отчего она…?
- Врачи ей запрещали рожать, но она не представляла себе семейную жизнь без ребенка.
- Почему?
- Потому, что любила меня и считала, что семья без продолжения не семья.
- Взяли бы в детском доме ребеночка.
- Как ты не понимаешь. Она хотела сама родить и родить от меня. Это же так понятно, так просто.
- Просто, - передразнила Алла. – Вот и умерла.
- Да. Умерла.
- Зачем же ты ей не запретил? Почему?
- Не знаю. Наверно потому, что я тоже любил ее и, так же, как и она, мечтал о малышке. Я так же, как все мы, надеялся на авось. Думал, все будет хорошо. Думал, что все обойдется.
- Не обошлось?
- Не обошлось.
- А родители? Родители что говорили?
- О-о, родители. Родители не то, что против родов, они против самого нашего брака были. И мои, и ее. Как, собственно, и все родители на свете. Родители не хотят, чтобы их дети женились и выходили замуж, они хотят, чтобы дети всегда оставались маленькими, и всегда были при них. Наверно так устроены все люди. Меняют гнев на милость лишь тогда, когда уже ничего не исправить.
- А ребенок жив остался?
- Да. Девочка. Назвал Аннушкой. Она сейчас у матери, то есть у тещи. Завтра у меня выходной, поведу в зоопарк. На улице уже светло. Ты, Алла, давай, ступай потихоньку. Я перед тем, как за дочкой ехать, хоть часочек-другой вздремну. Не обижайся на меня, что выгоняю. Как в песне поется? «Мы странно встретились»?
- И странно разойдемся, - грустно закончила Алла. – А суп я вам так и не сварила.
- Не страшно. Я научился сам себе готовить. На, возьми деньги на такси. Прощай, не помни зла.
- Я ей завидую, - закрывая за собой входную дверь, сказала Алла.

2008 г.





Копилка


В школьные годы я играл в «трясучку» и просто влюблён был в монеты. Изучил до мельчайших подробностей и лицевую, и оборотную сторону каждой. Фаворитами были монеты достоинством в двадцать копеек, за ними шли десятикопеечные, а уж на третьем, утешительном, месте теснились пятнадцатикопеечные.
Любовь к монетам доходила до того, что я раскладывал их перед собой по годам выпуска и по степени изношенности, можно сказать, строил парадные ряды. Самые замаранные оттирал при помощи соды, зубного порошка и щётки.
Деньги снились мне, это было серьёзно. Они обладали силой, властью и в свою очередь подчинялись мне. Я был их властелином, хозяином. Ближе и дороже денег для меня ничего не было. Тогда же я принял решение никому не давать взаймы. Я превратился в скупого. Попросил у отца сделать на заводе копилку, куда с недетской аккуратностью стал опускать монеты.
Опускал только серебро, медь в счёт не шла, я её презирал. Известно, что любовь не просит, но это была не любовь, а страсть, и она не просила, требовала. Я стал воровать. Забирался в кошелёк отца, в кошелёк матери. Воровал не для себя, не для того, что бы испытать при этом новые ощущения. Я воровал ради неё, ради моей копилки и лишь за тем это делал, что бы опустить в неё две-три очередные монетки.
Опуская монетки в узенькое выпиленное отверстие, через которое обратно их невозможно было достать, на душе становилось спокойно.
Я играл в «трясучку» с самого утра, начиная задолго до первого урока, а заканчивал тогда, когда педагог, ответственный за группу продлённого дня, говорил своим подопечным: «Пять часов вечера, идите домой». Я был удачлив. С десяти копеек, за этот своеобразный рабочий день, я наигрывал до трёх рублей. Надо признаться, это был каторжный труд, требовавший концентрации всех сил. Труд, несравнимый, ни с чем.
Я трудился, уставал, кормил копилку. Закончилось всё в один день. На все, скопленные и выигранные, деньги я купил государственную лотерею. Одним махом мои накопления превратились в ворох бесполезных бумажек. Государство обошлось со мной немилосердно, оно не знало, и знать не хотело, какими трудами мне всё это досталось. А ведь играя на переменах в «трясучку», я чуть с ума не сошёл. Возвращаясь из школы домой, в ответ на приветствие старушек сидевших у подъезда, я машинально отвечал: «Стоп, орлы».
И неизвестно, чтобы со мною стало, куда бы завела эта пагубная страсть, если бы государство не отрезвило.
Давно это было. Обо всём этом я успел забыть, и не вспомнил бы никогда, если бы совершенно случайно не подслушал разговор двух подруг. Не услышал бы объяснение в любви к монете, доносящееся из уст одной из них.
«Влюблённая», видимо, ругая сына, говорила:
- Деньги, они ведь живые. Имеют чувства. Любят, когда их берегут. А, тот, кто их тратит, им ненавистен. Они от такого бегут, прячутся.
Я сразу вспомнил школьные годы и улыбнулся.


6.02.1996 г.





Кошачий воспитатель


Родители у меня люди ученые, в том смысле, что кандидаты в доктора. А таким, поверьте, не до детей. Хотели определить меня в интернат. Я уперся. Дело в том, что мы дрались с интернатскими, я знал их, как озлобленных на весь мир недоумков. Сейчас, с возрастом, своё мнение переменил, но тогда все они казались одной сплошной серой массой, которая, подобно трясине, засосёт и погубит.
Упёрся изо всех сил, говорю родителям:
- Не пойду в интернат, лучше сразу убейте, чтобы не мучился.
Они свою линию давай гнуть:
- Ты взрослый. Сам видишь, в какой семье родился. Папа гвоздя не может забить, мама не умеет ни постирать, ни приготовить. Одна наука на уме, не до тебя. Если не пойдешь в интернат, действительно, придётся убить. Не предавать же высокой идеи спасения человечества, которую мы хотим реализовать посредством написания докторской.
Говорили они всё это шутя, но я понимал, что всё сказанное - чистая правда.
В утешение мне говорилось:
- Вырастешь, станешь академиком, поймёшь нас.
Даже не прибавляли «простишь» или «поймёшь и простишь», так как не считали себя виноватыми в том, что им было наплевать на судьбу собственного ребёнка.
- Ладно, изверги, - мать сама себя так называла, так как родила, извергнула меня из лона семимесячным. - Отдавайте на заклание, - говорил я, - но только знайте. Как стану академиком, лишу вас всех ваших степеней и наград и свою служебную машину в гору толкать заставлю.
Я уже приготовился к смерти долгой и мучительной в застенках интерната, как случилось чудо. Объявился вдруг дядя Яша, старый еврей, дамский портной, добрейшей души человек, который согласился меня взять к себе. Обещал предоставить ночлег и пропитание. Взамен его ласковости и сговорчивости я должен был покупать ему свежий хлеб и кефир, мыть и сдавать бутылки из-под кефира, а так же заниматься в двух девчоночьих кружках – «Мягкой игрушки» и «Кройки и шитья», у его ученицы Розы Либерман.
Собственно, шить и кроить он меня мог бы научить и сам, но в том Творческом Центре, который я был вынужден посещать, подрабатывала та самая Роза. Она вела кружки и получала за это зарплату. В кружки никто не ходил, и их в любой момент могли закрыть, а её лишить пусть и небольших, но таких необходимых для молодой девушки денег.
И я ходил в эти кружки, не обращая внимания на колкие шутки друзей и приятелей. До сих пор у меня осталась прихватка для сковороды, сделанная в виде кошачьей мордочки. И, собственно, сам кот в сапогах, мягкая игрушка. Излишне говорить, что всё это сделала Роза, хотя выдавалось это как продукция учеников.
И кот, и прихватка, с моим именем, долгие месяцы пылились на стенде-витрине наших кружков, зазывая новых членов. А потом, когда стали делать ремонт в помещении Творческого Центра, то Роза отдала их мне в безвозмездное пользование. Так они и сохранились.
Роза любила кошек. Кружка у неё была с изображением котят. Дома у неё жил кот Михаил, огромный, ленивый. Роза шерсть с него ежедневно счёсывала пуходёркой. Я потому это так хорошо знаю, что какое-то время жил у неё.
Дядю Яшу положили в больницу, я денёк-другой переночевал в его огромной квартире и попросился пожить к Розе. Роза, не считая кота, жила одна. Там-то я и получил своё прозвище «кошачий воспитатель».
Я научил ленивого кота Михаила ходить на задних лапах, на передних подтягиваться. Оказалось, с ним просто никто не занимался. Он был хоть и старый, но резвый и сильный. Научился уклоняться от моих подзатыльников и, как заправский боксёр, отвечать ударом на удар.
Это я фильм, про боксеров, посмотрел и кота стал готовить к соревнованиям. Роза сначала ругала, но, заметив, что кот, как привязанный, повсюду ходит за мной, успокоилась.
Кот даже спал вместе со мной под одеялом. Накрою его, он улыбается и спит.
Коту, как всякому живому существу нужна была любовь и ласка, нужно было внимание. А Роза даст ему поесть-попить, уберётся за ним и всё, не приставай. Ну, пуходёркой почешет. Не до кота ей было, надо было личную жизнь устраивать. А я пришёлся, как нельзя кстати – «кошачий воспитатель». Так она меня до сих пор и зовёт, когда встречаемся.


1995 год.





Кошка в шапочке


Ехал я как-то в метро. День был пасмурный, за окном шёл дождь. Маленького мальчика, предварительно протерев ему подошвы, поставили на сидение лицом к окну. И сказали:
- Смотри Саша, что там за окном? Не спи, сейчас домой приедем.
Ребёнок не хотел смотреть в окно, хотел спать. Постоял одно мгновение, силясь исполнить желание матери, а затем закрыл глаза, опустил голову и поддерживаемый со спины заботливой родительской рукой, стал сползать по спинке сидения вниз. Его встряхнули, разбудили, снова поставили.
- Тебя, брат, как часового на пост. - Сказал наблюдавший за этим, небритый мужчина. - Спать нельзя, курить нельзя.
Ребёнок оживился, заинтересовался небритым дядькой.
Сидевшая рядом с ребёнком женщина, решила помочь молодой маме и развлечь малыша.
- А, ну-ка скажи, маленький, что ты там видишь? Что в окошке?
- Вижу кошку в шапочке.
Мальчик сказал это так чистосердечно, что спрашивавшая его тётя невольно сама повернулась и стала смотреть в окно. Пощупав жадным взором серый унылый пейзаж, она опомнилась и сказала:
- Это только в сказках бывают кошки в шапочках, а в жизни такого не бывает.
Мальчик посмотрел на неё, долгим, недетским взглядом, а потом с назиданием в голосе пояснил:
- Я же понарошку.
- А-а, понарошку бывают. - Созналась тётенька и отвернулась обиженная тем, что была уличена в некомпетентности.
- Одинокие дамы и в жизни наряжают собак и кошек. - Как бы в продолжение прервавшегося разговора, сказал небритый мужчина, но так как его не поддержали, то и он замолчал.


1995 г.





Критик


Журналист Буквоедов был не в духе, не спал всю ночь. Вчера, в телевизионной студии Останкино, один косматый исполнитель своих песен, при всех, обозвал его журналюгой.
«Тварь безголосая.- Думал он, шагая по улице. - Кто дал ему право? Я сотрудник уважаемой газеты, честный и принципиальный человек. Не будь он другом главного редактора, я б ему так ответил».
Буквоедов шёл на спецзадание, путь его лежал в драматический театр. Редактор попросил написать хорошую рецензию на только что вышедший спектакль. Видимо, были у редактора на то свои тайные планы, но Буквоедов угождать ему более не собирался.
Пришёл аккурат перед самым началом и со злорадством отметил, что зал полупустой, а те немногочисленные зрители, которые пришли на премьеру, процентов на девяносто состоят из школьников да курсантов. То есть людей подневольных, по чьей - то указке, как скот кнутом, на спектакль этот пригнанных.
«Ну, что ж, поглядим. - Потирая руки и ощущая в себе ретивый дух бунтарства, размышлял Буквоедов. - Сначала поглядим, а затем пригвоздим. Так раскатаю, что у редактора и его косматого дружка на голове волосы дыбом встанут. Посмотрим, кто из нас журналюга, а у кого ещё принципы остались, коими не торгую».
Спектакль долго не начинался, наконец, актёр в гриме показался из-за кулис и, махая рукой кому-то невидимому, прокричал:
- Гасите! Гасите свет!
Свет в зале погас.
- Ну, вот, тоже мне столичный театр. - Раздражённо прошипел журналист. - Начинают, как в Вышнем Волочке.
Всё ему в этом театре не нравилось, начиная с низких писсуаров в туалете, безропотного зрителя и заканчивая постановкой, которая со скрипом шла на подмостках. Картонные декорации казались отвратительными, игра актёров безобразной, возмущало и то, что освещение сцены менялось по особым просьбам героев спектакля:«Сделайте ночь! Включите луну!.. А теперь у нас день! Включите, пожалуйста, солнце!». Что не являлось режиссёрским изыском, а было следствием халатного отношения к работе со стороны осветителей. Более же всего не давал покоя мужчина, сидевший рядом, от которого разило перегаром.
«И как их, пьяных, в театр пускают? - Мысленно возмущался он. - А, впрочем, кто за ними будет следить. Билетёрша книгами торгует. И какими? «Как уклониться от воинской службы». «Сто сочинений в помощь поступающим». Страна дураков! Нет у людей никаких принципов».
Запах перегара потому так нервировал журналиста, что он третий день не пил. Воздерживался, крепился, стараясь не впасть в очередной запой. Что можно было смело прировнять к подвигу, который не каждому пьющему человеку под силу. А, тут, под боком, такой аромат.
На перерыв Буквоедов вышел, желчно пережёвывая баранку, чудом завалявшуюся в кармане пиджака.
- Я этот позор театральной Москвы так пропишу, - ворчал он, - будет вам, господин приятель косматых певцов, хорошая рецензия.
Мотивы редакторской просьбы стали ему сразу же ясны, как только он увидел молоденькую смазливую актрису, игравшую главную роль.
«Переспать с ней хочет, седой кобель, но я ему не сутенёр. Так и напишу: спектакль - дрянь, актриса - бездарь. И пусть попробует возразить».
Прогуливаясь по фойе, он как-то само собой подошёл к стойке буфета.
- Девушка, там у вас коньяк в коробках, или это пустые коробки из-под коньяка? - поинтересовался он.
- Коробки, - покраснев, ответила буфетчица.
- Ну, а выпить есть что-нибудь?
- Джин с тоником в банках, а в разлив - Мартини - бианка.
- Джими и Толик - братья на век, - передразнил журналист, недовольно морща лоб, - это не хорошо. Налейте мне, милая девушка, мартини. Два по двести. И дайте-ка один бутерброд с колбаской.
Выпив «Мартини» и, мысленно обругав этот напиток, он с бутербродом в руке направился в зал. И тут, вдруг, словно что-то щёлкнуло у него над головой и всё преобразилось. Ненавистные курсанты и школьники стали любимыми. «Это же наши защитники, надежда и опора». Картонные декорации показались теперь верхом совершенства, чуть ли не лучшим из того, что он видел в театрах. Актёры, вышедшие после антракта и игравшие на сцене, стали блистать талантом и красотой.
«Воистину вино нас примиряет с действительностью». - Подумал Буквоедов и, крикнув «Браво!», в ответ на очередную реплику героини, предложил мужчине, сидевшему рядом, проследовать с ним в буфет. Мужчина не отказался.
Затем Буквоедов угощал актёров в забегаловке на углу, обещая им фантастическую похвалу. После этого пил с прохожими в подворотне, с отъезжающими на вокзале. И с кем только не пил, пока добрался до дома.
Дома Буквоедов вышел на балкон и ему померещилось, что перед собой он видит редактора. Редактор был прозрачным, невесомым, как воздушный шар, и при этом задавал вопросы.
- Кто ты такой? - спрашивал редактор.
- Я - Солнце Российской журналистики! – Остервенело, кричал Буквоедов, отвечая, как ему казалось, на очевидное.
- Где положительная рецензия?
- Я хотел её написать, но не смог, случайно ушёл в запой, - оправдывалось «Солнце».
- Всё же хотел? - Злорадствовал редактор. – А, где же твои принципы, ведь ты не собирался?
- Мой принцип - беспринципность! - Орал Буквоедов, и швырял в «редактора», в этот фантом, цветы в горшках, стоявшие на подоконнике.
Закончилось всё хорошо. Не смотря на административные взыскания со стороны правоохранительных органов, штраф, и диагноз «белая горячка», Буквоедов остался сотрудником уважаемого издания.
Работает журналист, служит не лёгкому делу и мечтает стать первым в газете, а если повезёт, то и в профессии.


19.02.2000 г.





Кумир


Я бывал у Цветковых каждый день. Приходил с раннего утра и засиживался до полуночи. Это было неприлично, но на приличия я внимания не обращал. Находиться в её доме, рядом с ней - вот что было для меня главное. Я был влюблён, надо мной подсмеивались, но, возможно, из-за этого и не прогоняли.
С обожанием я рассматривал её руки, глаза, волосы. Следил за тем, как говорит, как жестикулирует. Её смех был самой желанной музыкой. Всё это завораживало и не давало покоя ни днём, ни ночью. Пока имел возможность её видеть, был спокоен. Но, как только мне намекали на поздний час, охватывала тревога. Казалось, что я её больше никогда не увижу.
Домой я всегда возвращался с тревогой на сердце, зато каждое утреннее пробуждение было праздником. Я наскоро умывался, одевался и бежал к Цветковым.
Пока они спали, сидел на веранде, слушал птиц, смотрел, как растут цветы, мечтал. Постепенно их дом пробуждался. Бабушка Гавриловна ставила самовар и поила меня чаем.
- Верка, поднимайся! - Кричала Гавриловна в доме. - Ухажёр твой давно пришёл. Смотри, разлюбит. Кавалеры не охочи до лежебок.
Вера вставала не сразу, а когда вставала, ещё долго ходила по комнатам, ахала, зевала, капризно ругалась с бабушкой, мамой, дядей Мишей, и лишь после этого, прихорашиваясь на ходу, выходила ко мне на веранду.
- Какой ты смешной. - Говорила она добродушно. - И откуда в таком крошечном тельце такие взрослые чувства? Тебе варенье положить?
Я кивал головой.
- Ты, Игорёк, ещё маленький и во взрослых барышень тебе влюбляться нельзя.
- Почему? - Удивлялся я.
- Потому, что я не смогу, даже если захочу, стать твоей женой. Я выйду замуж за сверстника, а скорее всего за человека, который будет гораздо старше. И если ты меня не разлюбишь, для тебя это станет трагедией. Будешь страдать. Только поэтому.
- Вера...
- Что, влюблённый мой? - Смеялась она.
- Если ты можешь стать женой человека, который гораздо старше тебя, то почему бы не попробовать стать женой человека, который тебя гораздо младше?
Вера в ответ на этот, для меня предельно серьёзный вопрос, хохотала до слёз и говорила, что её скорее в тюрьму или в сумасшедший дом посадят, чем разрешат выйти замуж за ребёнка.
Прошли годы, я встретил Веру Цветкову. Она поблекла. Шла под ручку с третьим мужем, который был её гораздо младше. Вспомнили прошлое, дачные деньки, мою безответную любовь и прослезились.
Молодой её муж отошёл с брезгливой гримасой в сторону.


28.01.1996 г.











Лентяй


Семён Жиганов проснулся от звонка будильника. На циферблате было шесть часов. Превозмогая головную боль, отправился умываться. Побрившись, почистив зубы, стал одеваться и настраиваться на предстоящий рабочий день. Точнее, на сутки. Так, как работал охранником на мясокомбинате, и работа была суточная.
- Не смогу. Сломаюсь, - обречённо сказал он вслух и лёг в не заправленную ещё, постель.
Спасительная мысль пришла тот час.
«Вызову участкового терапевта Костина, подмажу, и побиллютеню смены две. В себя приду».
Поставив золочёную стрелку будильника напротив цифры десять, он стал погружаться в сон.
« Вызов до двенадцати. Всё успею», - бормотал он перед тем, как заснуть.
В десять часов, на его просьбу вызвать врача на дом, неприятный женский голос сказал, что вызов закончен, и ему придётся прийти самому.
Проклиная Минздрав и грязно ругаясь, Жиганов поплёлся в районную поликлинику.
- Скажите пожалуйста, в каком кабинете принимает Костин? - Спросил Семён в окошке регистрации, сообщив предварительно адрес.
- Костин не принимает, ходит по вызовам. Ваш участковый Шоколадникова. Она сегодня будет работать во второй половине дня. Даже, чуть позже. Не с четырнадцати, а с шестнадцати. Триста двадцать пятый кабинет.
- Это невозможно. До четырёх её ждать я не смогу, - стал умолять Жиганов о помощи. - Направьте к другому терапевту. Я сильно болен, у меня температура.
- Идите к заведующему в триста двадцать четвёртый.
В кабинет к заведующему тоже была очередь. Не большая, состоящая из трёх человек.
Жиганов даже спрашивать не стал кто последний, просто стоял и ждал. Тут случилось непредвиденное. Подошла женщина в белом халате, годов сорока пяти и, обращаясь ко всем, сразу, стала выговаривать:
- Какие же вы подлые, бесстыжие, люди, Ни стыда у вас нет, ни совести. На вид все взрослые, солидные. А ведёте себя хуже некуда.
- В чём дело? - спросил Жиганов, у которого от её нытья зазвенело в голове.
Оказалось, что вчера кто-то нагадил, на запасной лестнице.
- По-моему, это сделал мужчина, - поспешила с вердиктом пожилая пациентка, - женщина в любом случае дошла бы до туалета.
- А вот и нет. Не мужчина. Потому, что там гигиеническая тряпочка лежала. Но вы-то каковы. Нет бы пристыдить, так наоборот. Кто-то ей бумагу через лестницу просунул. Где же ваша совесть? Сказали бы, знаешь, милая, иди-ка в туалет.
Жиганову стало ясно, что для женщины в белом халате все пациенты безлики и представляют собой единое неистребимое зло. Те, что были вчера, будут и сегодня и завтра и послезавтра. И цель у пациентов только одна - мучить врачей. Вчера между вторым и третьим навалили кучу, сегодня, с утра, собрались у кабинета заведующего и что-то ещё нехорошее замышляют.
Семёна это возмутило. В поликлинике полно врачей, медсестёр, уборщиц, а виноваты больные люди, пришедшие в поликлинику на следующий день после случившегося. И ведь начни объяснять, что в этом виновата, прежде всего, она и винить должна только себя - не поймёт.
Еле сдерживаясь, чтобы не накричать на врача, Жиганов направился к выходу и тут - нечаянная радость, сюрприз, награда за терпение. По лестнице поднимался Костин.
- Пал Андреич, здравствуйте, - засуетился Семён, рабски кланяясь. - Тут такое дело, заболел. Дочка с женой гриппуют, лезут целоваться. Не оттолкнёшь, вот и заразили. Хотел вас на дом вызвать, да опоздал.
- Пойдёмте, - устало пригласил врач.
Они вошли в триста двадцать пятый кабинет. Костин достал из своей сумочки кипу синих больничных листов и выписал Жиганову «отпуск». Вместо положенных трёх дней, целую неделю. Благодарный Жиганов сунул Павлу Андреевичу десять рублей, тот посмотрел на них равнодушно и убрал в карман.
- Лекарства выписать? – Спросил доктор.
- Нет. Спасибо, - заторопился Жиганов, - я народными средствами. Молоком, мёдом.
Одно дело было сделано. Оставалось главное, где-то найти, отданные Костину, и опохмелиться.
«Сказал, что жена и дочка болеют, он же знает, что это не так, - казнил себя Семён, по дороге домой. - Соврал, что лезут целоваться. Зачем? Привычка. Самозащита. Пал Андреич простит. Враньё, без корысти - это не враньё. Это артистизм, желание обогатить событиями нашу скудную жизнь. И всегда-то с похмелья меня на философию тянет. А жена с дочкой в доме отдыха. Звонили весёлые, счастливые. Из-за этого, может быть, я и взял вчера лишнего. Думаю, закрутила там с кем-нибудь стерва ненасытная».
Не успел Жиганов прийти домой, позвонил начальник. Решил узнать что случилось, почему он не вышел. И Жиганов ему про грипп, про то, что жена с дочкой, целуя, заразили.
Говорит, а про себя думает: «И откуда такое враньё на ум приходит? Ни жена, ни дочка никогда не целовали. Сам лезешь и то отворачиваются».
После начальника неожиданно позвонила любовница.
- Ты то, чего всполошилась? Я же на работе сегодня должен быть.
- Проверяю. Значит, совсем, на работу забил?
- Дура. Я заболел.
- Серьёзно?
- Понарошку.
- И не звонишь.
- Вот только, что хотел. Поговорил с начальником, а тут и ты.
- Приедешь?
- Не сегодня. Я для чего больничный взял? Сейчас поеду к брату, он работу предлагает. Может, буду, как он, театральным барышником. По несколько сотен в день обещает.
- Ты же в другую охрану собирался переходить, где больше платят? Если в барышники пойдёшь, зачем тогда лицензию делал, такие деньги платил?
- Не тараторь, Тараторкина. Я найду охрану, сутки трое, а в свободные дни буду билеты продавать.
- Только обещаешь. «От жены уйду, на другую работу устроюсь». Не от кого ты не уйдёшь, и никуда не устроишься.
- Ну, это ты не права.
- И знаешь, почему?
- Почему?
- Потому, что ты - лентяй!
Любовница бросила трубку. Последние слова были сказаны срывающимся голосом. Это были даже не слова, а отчаянный крик женщины, разочаровавшейся в избраннике.
Слово «лентяй», сказанное ей в запале, задело Семёна за живое. Дело в том, что точно так же, «лентяем», жена называла соседа по коммунальной квартире, учёного Андрюшу. Тут, даже мысли про опохмелку, и те отошли на второй план. Воображение рисовало одну картину безобразнее другой, возбуждая бешенную ревность.
«А, что если они сейчас вместе в доме отдыха? Гуляют. И дочка с ними. Всё знает и скрывает».
Он заорал во всё горло «Убью!», выскочил в коридор и с силой толкнул соседскую дверь. Дверь легко поддалась и раскрылась настежь.
- Что с вами? - спросил Андрюша, недоумённо глядя на Жиганова поверх очков.
Сосед мирно сидел за круглым столом и пил чай.
- Да, так. Дай, думаю, зайду, - переводя дыхание, стал объяснять Жиганов. - Скучно стало одному.
- Чаю хотите?
- Чаю? А может, покрепче что есть?
- Только чай. Сам спиртное не переношу и других травить, не намерен, - с чувством и убеждением сказал Андрюша.
Так сказал, что Семёну стало стыдно за свою просьбу.
- Чай, так чай, - согласился он, - только, если можно, одной заварки.
Сосед взял дорогую фарфоровую чашку, вся внутренняя часть которой была позолочена, и налил в неё то, что просил Жиганов.
- А ты что же, зашит, закодирован?
- Не понял?
- Ну, говоришь, «дрянь», «травить никого не намерен». Значит, знаешь, о чём говоришь?
- Знаю. Столько горя от этой водки. Столько вдов, сирот, погубленных жизней.
- Сам-то пробовал?
- Не пробовал и, надеюсь, не придётся.
- Может, и не куришь?
- Не курю.
- Почему?
- Не сделал привычки. Привычка дурная, пользы от неё никакой. Вред один и курильщику и окружающим.
- Ага! Ясно. То есть, я хотел сказать другое. Ты, Андрюша, хоть и учёный, но не самый умный. Не обижайся. Я так говорю не потому, что хочу обидеть. Просто были и есть люди поучёнее тебя. Они пьют, курят, понимая, как ты говоришь, что это вред сплошной. Почему это так?
- Это надо спрашивать у них. У тех, кто пьёт и курит. А действительно, Семён, скажите, почему вы пьёте и курите?
- Почему? Хе-хе-хе. Да, от жизни собачьей. Тут ты прав. Как прижмёт, клянусь, что больше ни-ни, ни одной капли. А, как отпустит, так опять за своё. Про курево и не говорю. Как-то бросил, целый год не курил. Не поверишь, каждую ночь сон снился, что прячусь, кого-то боюсь, и втихоря, в кулачёк, покуриваю. Это пытка страшнее Освенцима. Вот почему я пью, курю и матом ругаюсь. Всё потому, что нет любви хорошей у меня. Это шутка. Слова из песни. Не обращай внимания. А тебе ещё можно вопрос задать?
- Пожалуйста. Какие угодно.
- Тебе, Андрюша, тридцать лет, чего не женишься? Не моё это, конечно, дело, но ты и баб к себе не водишь. Вот, что подозрительно. Вроде нормальный мужик. Умный, образованный, не извращенец. А, живёшь, прости за сравнение, - Жиганов посмотрел на старинные иконы, стоявшие в углу под потолком, и с отвращением сказал, - как монах какой-то.
- До монаха мне далеко, - стал спокойно отвечать Андрюша, - а случайные связи, я считаю, не меньший вред душе и телу приносят, нежели табак и спиртное. Я в данный момент себя полностью посвятил науке. Понимаете, если будешь распыляться, то на результат можешь не рассчитывать. Серьёзные учёные, как правило, женятся уже, чего-то добившись. Но, зарекаться не стану, если встречу ту, единственную, что для меня предназначена, сразу же сделаю предложение. Создам семью, родятся дети, буду воспитывать. Так я понимаю правильную жизнь.
- А-а, понятно. Правильно жить хочешь?
- А кто же не хочет? Вот, вы сами говорили, что и курить бросали, и выпивать сколько раз зарекались. Значит тоже, правильно жить хотели. Хотели, но.
- Не сумели? Так, что ли? Я не сумел, а ты сумел. Выходит я плохой, а ты хороший?
- Какой уж я хороший? Не мне судить людей. Сам, в грехах, как в шелках.
Услышав это, Жиганова прорвало.
- Какие у тебя грехи, Андрей? Противно слушать! Ты, здоровый мужик, не пьёшь, не куришь, с женщинами не спишь. А тебе между прочим тридцать лет. Зачем ты заживо себе могилу вырыл? Я бы, на твоём месте, поставил посреди комнаты койку, с ржавыми скрипучими пружинами, и таскал бы с улицы каждую встречную. У меня бы пружины и женщины визжали так, что вся Москва и область слюнями поисходили. Ты в Бога, вижу, веришь. В церковь, наверное, ходишь. Тогда объясни мне такую вещь. Ты, взрослый мужик, пусть и не знавший женщин, неужели ты можешь допустить и всерьёз верить в то, что может быть непорочное зачатие?
- Отчего именно это вас так занимает?
- Да, оттого, что чушь какая-то. Дева Мария, непорочное зачатие. Я в это всё не верю.
- Это не чушь. Даже в современной медицине довольно часто встречается непорочное зачатие. Я, к сожалению, не могу привести статистику, но поверьте мне, это так. Даже термин такой существует «Случай Богородицы». Но всё это к истинной вере, к Деве Марии родившей Христа, никакого отношения не имеет. Для меня, как для человека верующего, нет сомнения в том, что Дева Мария зачала от Духа Святого.
- Значит, от голубя. - произнёс Жиганов в задумчивости, и с чрезмерным откровением, заговорил. - Сколько у меня их было, этих женщин. И, все говорили одно и то же. Начинают с того, что у них была «задержка» и при этом смотрят на твою реакцию. А потом спрашивают: «Что будем делать?». А у меня ответ один: «Что хочешь, то и делай».
В поликлинику сегодня ходил мимо школы. Вспомнил молодые годы, деньки весенние перед каникулами. Во дворе жгли старые, рваные учебники, исписанные тетради. Повсюду летал пепел похожий на чёрный снег. Остатки, чьих-то радостей и горестей. За школой стояли поставленные друг на друге в четыре яруса, пошкрябанные дверными ключами, исчерченные ручками, старые парты. А впереди было целое лето. Три месяца беззаботного отдыха. И ботинки не жали и ни что не беспокоило. Разве мог я предполагать, что буду работать охранником на мясокомбинате. Будь проклята навеки моя дурная жизнь.
Эх, Андрюша, чего я там только не видел. Телёнка трёхмесячного гнали забойщики, из трёхмесячных телят делают особо вкусную колбасу. Убежал он от них, быть может, через загородку перескочил, скорее в щель какую-нибудь вынырнул. Эти телячьи глаза надо было видеть! Он же понимает, что его на бойню гонят, сопротивляется, как может, а они его окружили с палками.
Захотелось подобрать арматуру да отходить их всех до полусмерти. Все думают, что мясокомбинат это деликатесы, колбаса, деньги. Думают, не работа, а курорт. Завидуют. А, того и не знают, что там на самом деле. А там самый смрад, там неумолкаемый вопль везомых на казнь животных, загоны с десятками тысяч обречённых глаз смотрящих на тебя с надеждой. Там вокруг цехов горы переломанных кровавых костей. Горы кровавых коровьих шкур. Миллионы крыс, бегающих то туда, то сюда, стучащих коготками лапок своих по гранитным ступеням забойных цехов. Мимо ходят эти нелюди, забойщики. У них в руках окровавленные полуметровые ножи. На ногах сапоги резиновые, чтобы ноги в крови не замочить.
Забивают, конечно, не ножами, электрическим током. Но, случается, что током не убьёт, тогда в ход идут ножи. А ты спрашиваешь, почему Семён курит и пьёт и ни с кем в койке успокоения не находит. Там смрад! Удушающий запах гниения, падали и мочи. Везде по периметру бешеные сторожевые псы. Коллеги – охранники, все сплошь хронические алкаши. Но хуже всего то, что работа бессмысленная и беспощадная. Вот, что убивает.
Ты прости меня, Андрюша, за лирику и за то, что я на тебя накричал. Чай у тебя превосходный, но мне пора в аптеку бежать. Я ж заболел, сосед. Врач целый ворох лекарств выписал. Боюсь, денег не хватит. Не одолжишь мне до завтра тридцать рублей? Если сомневаешься, вот, посмотри больничный. Всем на три дня дают, а мне на целую неделю выписали.
Андрюша отсчитал ему тридцать рублей.
Жиганов купил на эти деньги четвертинку водки и полулитровую бутылку пива. Водку выпил одним махом, прямо у ларька. А пиво стал пить медленно, растягивая сладостные минуты. При этом удивлялся и негодовал:
- Вот, уж лентяй, всем лентяям лентяй. Не курит, не пьёт, с бабами не трётся. Живут же на свете такие. Сейчас поеду к Тараторкиной. Расскажу, всё, как есть, что бы не ругала меня почём зря.


12.01.2000 г.





Любимчик


Ее полное имя – Элеонора Генриховна Кривоколенцева. Но, все её звали попросту - Норой, так как не только фамилия кривая с коленцами, но и имя под стать, пока выговоришь, язык в узел завяжется. Её матушка, Татьяна Николаевна, назвала дочку в честь Элеоноры Беляевой, которая вела в бытность свою телевизионную передачу «Музыкальный киоск».
Отца Нора не знала. Он зачал ребенка, можно сказать, отметился, и был таков. На этом его отцовство закончилось. Узнав, что Татьяна Николаевна беременна, он сбежал, не оставив ни только алиментов, но даже и фамилии. С мужчинами такое случается. К тому же Татьяне Николаевне на тот момент было пятьдесят два, а ему всего двадцать.
Татьяну Николаевну все отговаривали, но она родила Нору и растила ее одна. Ни сестры, которых было восемь, ни взрослые дочери ей не помогали.
Когда я с Норой познакомился, то как-то сразу отметил, что очень старенькой была ее матушка. Но, Татьяна Николаевна на этот счет не комплексовала.
- Пусть я старуха, - говорила она, - зато смотрите, доцка у меня какая. Сколько любимциков у нее.
Это любовников Татьяна Николаевна называла любимчиками, а так как букву «ч» не выговаривала, то получалось «любимцики».
Одним из таких «любимциков» Норы, был я. И учитывая то, что любил ее нелицемерно, хотел быть единственным, и, подобно Одиссею Гомера, всех других соискателей руки и сердца мечтал перебить. Но, ничего не получилось. Нора не позволила. Все же у Одиссея была другая ситуация. Пенелопе он был законным мужем, а я у Норы одним из женихов. И прав, какие были у Одиссея на Пенелопу я не имел.
Да, «любимциков» у Норы, действительно, было много. Гормоны играли, девица была в самом соку. Бывало, идешь с ней по улице, и все мужчины оглядываются. Смотрят на нее с восхищением, а на меня с нескрываемой завистью. Да, и не только мужчины восхищались Норой, любовались и женщины. Многие, те, что были в возрасте, подходили и говорили:
- Вы очень красивы и должны это знать. Смотрите, распорядитесь красотой правильно. Это дар Божий, он дается единицам для того, чтобы миллионы могли любоваться и стремиться стать лучше.
Нора, благосклонно выслушивала подобные объяснения, не смеялась, знала себе цену. Надо отметить, она умело пользовалась красотой. Пока человек был ей хоть чем-то интересен, она смотрела на него широко раскрытыми глазами, слушала раскрыв рот. Позволяла до себя дотрагиваться. Но, как только человек утрачивал в её глазах свою изюминку, то, главное, в чем заключался интерес к его персоне, то он и сам утрачивался. Нора переставала его замечать.
Тянулись к ней многие, единицы дотягивались. Еще меньше было тех, кто дотянувшись, мог удержаться на той высоте, которую Нора им задавала. Падали, и разбивались.
Миллиардеров превращала сначала в миллионеров, а затем в людей без определенного места жительства. И это в лучшем случае. Случались и трагедии.
Собственно, Нора не ставила перед собой задачу пустить кого-то по миру. Несчастные сами кидали к её ногам миллионы, пытаясь привлечь внимание. Удержать ее интерес к своей персоне.
Со стороны могло показаться, что Нора настоящая акула, пожирающая и толстых карасей и премудрых пескарей, но на деле все было не так. Я, например, золотых приисков не имел, но, как выражалась ее матушка, Татьяна Николаевна: «Смог влезть к доцке в душу». А все потому, что любил ее. Любил, повторюсь, нелицемерно.
Любовь, что ни говори, творит чудеса. При мне один «миллионщик», ползая перед Норой на коленях, рыдал и кричал дурным голосом:
- Ну, что ты нашла в этом голодранце? У него же нет ни гроша за душой. Ты с ним не сможешь быть счастливой.
- Смогу быть любимой, - отвечала ему Нора. – Ты же не можешь мне этого дать. Не сможешь любить меня так, как он любит. Ты деньги любишь, ну, так и живи с ними.
- А если я от всего откажусь? – Кричал «миллионщик», в горячке. - От денег откажусь, буду жить тобой?
- Деньги измены не простят. Отомстят жестоко. Да, и я такой жертвы не готова принять. По той причине, что не люблю тебя.
- Люблю, не люблю. Все это детство, глупость какая-то! Нет ее, никакой любви! Нет, и не может быть! – Вопил, «миллионщик» и безутешно плакал.
Он был не прав. Общаясь с Норой, я понял, что любовь не только существует, но и сама по себе есть величина всеобъемлющая. И тот, кто имеет в себе любовь, воистину всесилен. Любящему человеку все подвластно. Жаль, что меня, как сосуд, который любовь выбрала, в котором поселилась и жила какое-то время, она все же оставила.
Оставила, но понятие о себе, знание своей силы, своего величия дала.
Своим крылом и Нору любовь коснулась. Нора так же знала цену любви и не хотела менять «золото» на «медь». Ей смешны были люди, принявшие черепки за целое, о «миллионщиках» говорю, пытающиеся сбить её с истинного пути, своими заблуждениями. Она играла с ними, как кошка с мышками, а затем съедала.
Любил я Нору, думал, что буду любить всегда. Но, как-то вдруг, взял, да и разлюбил. Проснулся однажды в своей постели и понял, что больше ее не люблю. На мой взгляд, без видимых причин это случилось. А там, как знать, отчего, почему.
Я даже не стал ничего объяснять. Увидев меня, сама все поняла. Заплакала.
Что с ней сейчас, не знаю, но мне кажется, она не пропадет. Элеонора хорошо разбирается в людях, а главное, любит людей, и люди платят ей той же монетой.
Я желаю тебе счастья, Элеонора.


2001 г.





Месть


Подходя к остановке, Геннадий Горохов знал, что народу будет тьма. Это обстоятельство не сильно печалило, у него была своя тактика, как в обход толпы пробраться к дверям и войти в числе первых. Он останавливался чуть поодаль, не доходя до остановки шагов десяти. Оттуда и вёл наблюдение. Когда автобус подходил, бежал, как помешанный, рядом с задними дверями, кричал не своим голосом и пихал локтём всякого, кто попадался на пути. Таким образом, впереди всех и оказывался.
Но на этот раз не суждено ему было уехать на автобусе. Поздно заметил, не успел принять образ зверя, и оттеснили. Он и знал, что не пробиться, не залезть, но продолжал работать локтями, кричать: «Пропустите мамашу с ребёнком». В результате в автобус не сел, сцепился с громилой и чуть не получил по зубам.
После того, как автобус ушёл, Геннадий отошёл в сторонку. Во-первых, надо было занимать новый старт, чтобы на этот раз не промахнуться, выйти прямо к задним дверям. А во-вторых, хоть у громилы, сразу после отхода автобуса, пылу и поубавилось, но его подстрекал к драке беззубый старичок. Дедок на случившуюся потасовку отреагировал с опозданием и стоя теперь рядом с соперником Горохова, облизывая губы, приговаривал:
- Что вы, ребятки, ругаетесь? У вас что, кулаков нет?
«Только драки не хватало», - подумал Геннадий.
И тут, в самый притык к бордюру, на котором, подражая канатоходцу, он балансировал, подкатил белый «жигулёнок». Из открывшегося пассажирского окошка выглянула женщина. Сняв с глаз солнцезащитные очки, она спросила:
- Не узнаёте? Меня Яной зовут. Вспомнили?
- Да, - неуверенно произнёс Горохов.
Солгал. Не помнил он никого с таким именем. Тут к остановке стал подходить автобус, сигналя стоявшему на пути «жигулёнку». Горохов занервничал. Янна поняла суть его переживаний и предложила:
- Садитесь, Геннадий, я подвезу.
Горохов ушам не поверил, успокаивало лишь то, что незнакомка знала его имя.
- Давайте, давайте. Мне по пути. - Приглашала она, подталкивая к действиям.
И, под сигналы нетерпеливого водителя автобуса, под гул негодующей толпы, он схватился за ручку дверцы.
Вскоре и гул, и толпа, и то беспокойство, которое было - всё осталось позади. В Горохове проснулся внутренний голос, который годами молчал. Этот голос сказал: «Ехал бы, на автобусе. Зачем тебе всё это?»
Он даже спорить с ним не стал. «Какая разница, на автобусе приеду домой или на машине? Хотя жена может караулить на остановке. Если заметит, устроит скандал. В последнее время совсем спятила, цепляется за каждую мелочь, а тут такой подарок. Надо будет попросить, что бы высадила, не доезжая до остановки». - Так успокаивал себя Горохов. А Яна говорила:
- Вижу, Геннадий, Вы меня совершенно не помните. А ведь было время, я в вас по уши была влюблена.
- Да? - Удивился Горохов.
- Да. - Подтвердила Яна, глядя на него тепло и ласково, от чего Геннадий вдруг взял, да и зажмурился.
Далее всё происходило так, как бывает только во сне, когда руками и ногами двигаешь, способен соображать, но собой не владеешь. Твоя воля, как бы парализована и ты действуешь по чужому произволению.
До остановки действительно не доехали, хотя он её об этом и не просил. Остановились у ресторана. Был столик, официант, выпивка и закуска. Яна не заметно, под столиком, совала Горохову деньги, чтобы тот, как это и подобает кавалеру, мог расплатиться.
Затем поехали к ней за зонтиком, который у Яны оставила его сестра. «Она и сестру мою знает»,- думал Геннадий, не переставая удивляться.
Не стал удивляться лишь тому, что когда приехали и вошли в квартиру, Яна о зонтике уже не вспоминала.
Снова выпивали, закусывали. Яна смеялась, говорила о каких-то пустяках и не двусмысленно дала понять, что он может остаться. Горохов забыл и про жену, и про то, что мастер грозил уволить, если тот ещё хоть раз опоздает. Сидел и как заворожённый смотрел на красавицу, взявшуюся неведомо откуда и озарившую тёмную жизнь его.
Захотелось пожаловаться. Он стал рассказывать о том, что руководство завода отменило два перекура по десять минут, во время которых можно было хоть в туалет сходить и заставляет всех гнать план, не разгибаясь.
- Как же так? – Удивлялась Яна. - И в мужскую комнату совсем нельзя отойти?
- Можно. – Охотно пояснял Геннадий. - Но заметят, спросят, где был. В туалете? А может, не в туалете? Может, просто шатаешься, не хочешь работать? Смотри. С «Серпа и Молота» люди пришли. Им, платим меньше чем вам, но они не ропщут. На «Серпе и Молоте» им платили совсем крохи, да и выплату задерживали на три месяца. Ты ходи, скажут, Горохов в туалет. Ходи, но помни, что они тебе в спину дышат. И план спускают большой, с утра до вечера работаешь, как проклятый.
Яна посочувствовала и рассказала о себе. Говорила до четырёх утра, а затем постелила ему отдельную постель. Горохов нервничал, дрожал и, несмотря на не свежее бельё и на большое количество выпитого, вспомнив былую удаль, стал умолять Яну о близости. Яна улыбалась, гладила его по темечку, начинавшему лысеть, утирала ему пьяные слёзы, но на уступки не пошла.
Разбитый, не выспавшийся, не удовлетворённый, брёл Геннадий, с утра пораньше, к себе домой. О том, что бы идти на завод, не могло быть и речи. Пусть уволят - ему было всё равно. С женой не хотелось ругаться. Хотелось лечь в постель и уснуть.
Повезло. Скандала не было по той причине, что не было жены. На столе лежала записка, начинавшаяся словами: «Долго я терпела». Он читать её не стал, сел с наслажденьем на диван, готовый завалиться, отшвырнул в сторону цветастый дамский зонтик, данный ему Яной и якобы принадлежащий его сестре и вдруг, как ужаленный, вскрикнул:
- Янка! Да, неужели же это она? Точно! День рождения сестры!
Горохов всё вспомнил.
Десять лет назад, он, тогда ещё студент Университета, факультета журналистики, отмечал тридцатилетие сестры.
Было много гостей, много вина, много дорогих и хороших закусок. До окончания Университета оставалось меньше года. Он тогда уже пил за троих и всем жаловался. Его не понимали, отказывались слушать. Жалобы воспринимались, как кокетство.
Вот в таком настроении он и прибывал на дне рождения сестры. Сидел пьяный за столом, бубнил что-то, себе под нос, никого вокруг не замечая. Затем встал и, с трудом передвигаясь, направился в другую комнату, где играла музыка и танцевали гости.
Там, прислонясь к стене, стояла юная девушка. Даже в темноте Горохову было видно, что она хорошо воспитана и о мужчинах серьёзно ещё не помышляет. Это-то Геннадию в ней и не понравилось. Нужна была прожжённая, с которой можно было бы и ночь провести и утром не мучиться от угрызений совести.
Он давно приметил такую, среди гостей. Следил за ней, навёл у сестры справки. Прожжённая работала врачом патологоанатомом. Она поглядывала на него бесстыжими, похотливыми глазками. Впрочем, она поглядывала так на всех мужчин, и её надо было стеречь. А он засиделся за столом, упустил прожжённую из вида, оставалось теперь только руками разводить.
Делать было нечего, не стоять же истуканом в проходе, пригласил на танец юную, хорошо воспитанную, но такую при этом не нужную. Девушка отозвалась на его приглашение с готовностью, но только стали они танцевать - музыка закончилась.
Он пригласил её за стол. Очень уж хотелось ему, в тот вечер, жаловаться. Она спиртное не пила, но нытьё его слушала терпеливо и вдумчиво. Из чего он заключил, что она совсем ещё ребёнок и ей что не говори, всё будет молча и покорно принимать.
Он разозлился и умолк. Так и сидели какое-то время в гнетущем молчании. В комнату заглянул гость и окликнул её по имени. Тогда-то он и услышал впервые имя Яна.
Гость звал в ту комнату, из которой Горохов её увёл.
- Пойдём танцевать? - Предложила ему девушка.
- А это кто? - Недовольно осведомился Геннадий.
- Мой родной брат. Он вместе с вашей сестрой работает. - Пояснила Яна.
- Не люблю танцевать. - Отрезал Горохов. - А ты иди, повихляйся.
- Я немного потанцую и вернусь. - Сказала Яна и скрылась с гостем.
Оставшись в одиночестве, Геннадий выпил ещё пару рюмок и принялся разыскивать женщину-патологоанатома.
Он искал среди танцующих. Искал на кухне, в ванной, в туалете, на лестничной площадке и даже у соседей. Поиски ни к чему не привели. Сестра, после долгих расспросов и дознаний, повинилась в том, что сознательно спровадила прожжённую домой. А в сопровождение даме дала кобелину ей под стать. Очень уж опасалась того, что её брат с ней подружится.
Разочарованный Горохов вернулся к столу, что бы продолжить пьянку и оторопел от увиденного. В самом тёмном углу комнаты сидел гость, которого Яна представила, как родного брата. А у него на коленях Яна. Причём брат страстно, взасос, целовал сестру в губы.
«Вот тебе юная и чистая, - подумал Геннадий, - а мне сразу показалось странным, что с братом на вечер пришла».
Его, как кто взял и встряхнул. Весь хмель из головы вылетел. Он кинулся в прихожую, схватил свой плащ и, не прощаясь с сестрой, ушёл. Точнее убежал. Только на улице вспомнил, что у Яны чёрные волосы, а у той, которую целовал её брат, были белые.
Хотел вернуться, но передумал, гордыня не позволила. Но на следующее же утро прибежал к сестре, заставил звонить коллеге по работе и узнавать у него телефон Яны.
Брат Яны жил отдельно, о чём Горохов узнал от сестры.
Коллега охотно продиктовал телефон и он вечером того же дня звонил Яне. Она, по-детски непосредственно, обрадовалась его звонку и согласилась встретиться. На встречу пришла вовремя, не заставляя себя ждать. Но, пришла сама на себя не похожая.
Губы были ярко-красные, крашенные, ногти такие же, сапоги надела мамины, голенища были широки, ноги в них болтались, как палки в проруби, на голове то же было непонятно что надето. У Горохова сразу же пропал к ней интерес. Он и понимал, что она хотела сделать всё как лучше, чтобы понравиться, но не смог побороть в себе отвращения.
Осмотрев Яну с головы до ног, он извинился, солгал, что появилась срочная работа и ушёл. Ей, наверное, было обидно, но он не хотел думать об этом.
Разве мог он предположить, что когда-нибудь с ней ещё встретится. С тех пор много воды утекло. Он бросил Университет. Можно было бы взять академический отпуск, не захотел. С тех пор кем только не работал. Много пил, лечили, снова пил.
«Эх, Яна, Янка. - Думал Горохов. - Кто бы мог подумать, что такой красавицей станет. И зачем ей была нужна эта ночь со мной? Потешить самолюбие? Захотела унизить? Сомнительно. Ведь ни словечком не обмолвилась о прошлом. Но, отомстила. Отомстила».


1995 г.





Методы лечения


За утренним чаем, листая газету, Хохлов обратил внимание на объявление красовавшееся на последней странице. Оно состояло из двух частей. Первая часть была посвящена борьбе с алкоголизмом и звучала так: "Новая методика прерывания запоя. Снятие физической алкогольной зависимости, по методу профессора Кощеева. Дорого. Эффективно. Конфиденциально". Вторая часть посвящалась борьбе с ожирением. Она гласила: "Однажды становится очевидным - необходимо похудеть. За последние восемь лет огромное количество страдавших ожирением избавилось от "родных" килограммов благодаря психотерапевтическому воздействию профессора Кощеева. Значит метод действенен." Далее шли две фотографии. Полной девушки весом в сто тридцать килограммов и той же девушки похудевшей до семидесяти пяти.
Хохлову показалась эта девушка знакомой и он вспомнил, как она приходила к его однокласснику Сморкачёву, жившему тогда уже за городом и мечтавшему разбогатеть занимаясь не традиционным лечением.
- Представляешь, Максим, - делился Сморкачёв своими соображениями, - набрать группу, из обжор и пьяниц человек в двадцать. Запереть их в холодный подвал, предварительно отняв одежду и средства связи. И кормить одной водой в течении месяца. Да, но сначала желающие похудеть и излечиться от алкоголизма, должны будут подписать бумаги, что заранее отказываются от претензий к методу лечения в пользу обещанного, стопроцентного, результата. Для этого надо будет походить перед ними в чёрном шёлковом халате, накинув капюшон на голову, и представиться каким-нибудь профессором Кощеевым. Люди склонны к мистике и любят авторитеты. И конечно пугать каждый день, в течении этого месяца смертью лютою. А по истечении срока, можно будет объяснить им, что это модель Ада в который они непременно попадут, только во сто крат облегчённая. И ручаюсь, люди не только перестанут пить и обжираться, но и вообще чем-либо злоупотреблять. Спасибо мне потом скажут.
Неужели Сморкачёв решился? - Глядя на фотографию девушки, вслух сказал Хохлов. - Бога не боится.

2002 г.
Москва





Молодость


- Это было в семидесятом году. Восьмого мая, накануне дня Победы, - рассказывал Сергей Леонтьевич. – Холодно было, но мы поехали на дачу. А тут дружок, Андрюша, привязался. «Я с вами», - говорит. Пошел, купил двух синих куриц. Сели в машину, поехали к знакомой продавщице в кулинарию. Хотели прикупить кое-чего для стола. А у этой продавщицы, Нинки, грудь - девятый номер. Андрюша, как увидел ее титьки, говорит: «А можно взять ее с собой?». Спрашиваю: «Нинок, поедешь?». «Поеду». И взяла с собой торт, размером в поднос.
Сели в машину, она и спрашивает: «А музыка у вас там есть?». «Нет». «Ой, а давайте, заедем к подруге, у нее магнитофон. Ей ничего не надо, ей только музыку послушать, похохмить». Короче, взяли и Ленку с магнитофоном.
Приезжаем, а на даче гости гуляют, человек пятнадцать. Эта Ленка поддала, с дядей Васей взасос целоваться стала. А ему шестьдесят три, жена его психанула, ушла. Но, это так, частности.
Андрюша все рядом с Нинкой вился и все гладил ее по плечу, да по титьке сбоку. Ну, пока она трезвая была, все это терпела. А, как выпила, да вышла покурить, там ее сорвало. Андрюша-то на террасу следом за ней побежал. Он тогда не пил, не курил, но он с ней за компанию, рядом постоять. И все крался, гладил. Она к тому моменту контроль за собой потеряла, говорит: «Ну, что ты все гладишь, да гладишь. Ну, на». И взяла, вывалила груди. А там, такие дыни, больше чем у ребенка голова. Народ, как увидел, так попадал с крыльца от смеха.
Смотрю, и Ленка ужралась, и Нинка. А они заранее предупредили: «Завтра День победы, нам в Парке надо за столиками стоять, поскольку мы буфетчицы». Спрашиваю: «Как завтра торговать будете?». «Просто. Инвалиды налево, ветераны направо. Вот и вся наука».
Пили, ели, веселились, как угомонились, Нинка легла с Андрюшей, а в соседней комнате Ленка с нинкиной дочкой. Только Андрюша на Нинку залазит, Ленка ребенка за зад ущипнет, та орать. Нинка кричит из-за стены: «Лен, ну угомони ее». Та вроде как успокоит. Только они соберутся, Ленка опять за свое. И так раза три. Нинка рассердилась, плюнула, ушла от Андрюши к дочери, говорит Ленке: «Иди, добилась своего». Та, пошла к Андрюше.
А утром просыпаюсь, я же человек ответственный, будто мне больше всех надо. Смотрю - уже половина десятого, а они-то просили в девять разбудить. То есть вру. Они сказали, что им к девяти надо быть у ресторана. Я будить их скорее. Повскакали, одеваться, а Ленка ни трусов, ни лифчика найти не может. Искали, искали, - плюнули, поехали так. Подвожу их к ресторану, директор на крыльце стоит, все глаза проглядел, торговать-то некому. Вышли из машины, подошли к нему. Он, как глянул и говорит:
- Лена, что такое? Вы без бюстгальтера.
- А у меня и там ничего нет, - говорит ему Ленка и, смеясь, задирает юбку.
Ну, мы хохотали тогда до слез. Что же ты хочешь - молодость.


1995 г.





Московские картинки


Утром, выйдя из дома, поднял голову, хотел взглянуть на небо. Прямо надо мной летела ворона с прорехой в крыле, не хватало нескольких больших перьев. Я стал следить за ней, попутно размышляя, кто бы ей эти перья мог выдрать. Мальчишки? Кошка? А может каким-то образом сама себе?
- О чём я думаю. - Произнёс я вслух, продолжая следить за вороной.
Ворона скрылась за крышами домов и я, наконец, обратил свой взгляд на небо. Небо было высокое, ясное, синее. Без единого облачка.
- Так и жизнь пройдёт. - Бросило меня в философию. - Вместо того, что бы небом любоваться, всё на ворон гляжу.
Шёл по городу, смотрю, женщина несёт на руках ребёнка. Думаю, что-то не то, а что именно, понять не могу. Ребёнок, размышляю, большой, мог бы и сам ходить, но это не главное. А, что же главное? Посмотрел на лицо и ахнул, оказалось, что не ребёнка несёт, а обезьяну.
У здания Моссовета сердобольные старушки устроили настоящую столовую для бродячих кошек. Мурок и Барсиков собралось десятка два. Они были настолько перекормленные и ленивые, что даже сизари отбирали у них колбасу. Смотреть на это не привычно и смешно.
Спустился в метро, вошёл в вагон, в котором не было света. Только отъехали от станции, стало совсем темно. Стоящие рядом со мной парень и девушка принялись целоваться. Я вспомнил, что, входя в вагон, обратил внимание на их томные лица. Возможно, катались часами, благо поезд идёт по кольцу.
На улице солдаты попросили закурить:
- Мужик, сигаретки не будет?
- Нет, ребята, не курю. - Ответил я.
- Не куришь? Ты, что, баба?
Они обиделись. Обиделись не потому, что не курю и не угостил. Обиделись на то, что я сопляк, их сверстник, к которому они почтительно обратились, назвав мужиком, обозвал их ребятами.
К вечеру пошёл сказочный снег. С неба медленно падали белые хлопья. Бездомные собаки смешили прохожих тем, что подпрыгивали и очень забавно, на лету, хватали зубами этот снежный десант.
Поужинать зашёл в ресторан. Когда заканчивал трапезу, за мой столик села девица. Отпила вино из моего бокала, оставляя на стеклянной его стенке жирный след помады, и причмокнув язычком, сказала «вкуснятина». Я вопросительно посмотрел на неё, ожидая, что ещё она выкинет, и вспомнил ворону с прорехой в крыле, чем-то девица на неё походила. Мой взгляд девице не нравился, но она продолжала молчать. Подозвав официанта, я рассчитался и ушёл.
Домой возвращался, воспользовавшись метрополитеном. В вагоне напротив меня сидела толстенькая, некрасивая женщина с чёрными усиками, а рядом с ней потешный на вид старичок. Он объяснялся ей в любви, говорил, что одинок и что она ему очень нравится. Женщине были приятны его признания, видимо не так часто приходилось выслушивать. Немного смущало её то, что они делались прилюдно, но вскоре она перестала обращать на это внимание.
Старичок прямо в вагоне, попросил у неё руку и сердце.
У меня сложная ситуация, - сопротивлялась женщина, - у меня ребёнок, муж.
- А сколько ребёнку?
- Двенадцать.
- Сколько? Два? - Льстил старичок.
- Двенадцать.
- Так он уже взрослый. Да, вы не думайте, я помогу вам его воспитать.
Сообщение о муже полностью игнорировалось. Старичок и руку у женщины целовал и достал бумажник, показал крупную сумму денег. Он даже стал плакаться, дескать, денег много, а скоро в могилу. Намекал на то, что бы она помогла их растратить. Женщина колебалась. Я вышел на своей станции, так и не узнав, чем дело кончилось.
1995 г.





Моя деревня


1


Август. Жара тридцать градусов. Ласточки высоко в небе гоняются стаей за соколом. Мама в который раз говорит, чтобы шёл собирать смородину. Я согласно киваю, но никуда не иду. Пью чай с баранками, читаю словарь малопонятных слов из православного молитвослова, а так же слушаю всё то, что говорит мой приёмник, включённый в сеть.
К окнам нашего дома подъехал соседский мальчик Кирюшка на своём велосипеде. Ему одиннадцать лет, все его сверстники уже в городе, готовятся к школе, и я для него остался, пусть старшим, но, как выяснилось, единственным приятелем во всей деревне. Конечно, ему скучно, поэтому каждый день приезжает в гости. В дом не заходит, стесняется матушкиных расспросов, встанет под окнами и свистит. Вот и теперь. Стоит рядом с велосипедом и с надеждой смотрит, не выгляну ли.
Стёкла на окнах со стороны улицы, как зеркала, он меня не видит. Я его вижу, но не хочу выходить. Кирюшка всегда приезжает не вовремя. Тем не менее выхожу, он зовёт купаться. На речке, ребята с дачного посёлка, и он хочет с ними познакомиться, но стесняется.
Заметил я этих дачных ребят раньше Кирюшки. Брат с сестрой, годков десяти, гордые и заносчивые. Играют во взрослых и, несмотря на то, что ростом чуть выше метра, на всех смотрят свысока. Пришлось пойти с Кириллом на речку. Купаться я не собирался, так как речушка очень мелкая, а вот постоять на берегу в качестве группы поддержки согласился.
Брат с сестрой, эти гордые дети, были серьёзны и с презрением смотрели на нас. Не то, что с Кириллом, даже со мной не стали разговаривать, что не могло не вызвать во мне приступа смеха. Очень вжились они в роль взрослых, серьёзных людей. Должно быть, копировали родителей, но с такими детскими румяными личиками невозможно всерьёз играть роли желчных стариков. Смех мой, однако, не растопил лёд их сердец, передо мной стояли Кай и Герда, заколдованные Снежной Королевой.
Объяснив своему маленькому соседу, что с этими детьми у него дружбы не выйдет, предложил ему, не теряя времени, взять да искупаться.
После купания Кирилл перевернул свой велосипед колёсами вверх и стал крутить педаль, демонстрируя, с какой скоростью способно вращаться заднее колесо. Так бывало всякий раз, он заводил разговор о своём велосипеде, переходил на мечты о мотоцикле, а заканчивал просьбой пойти ко мне в сад за яблоками.
Я привык к такой последовательности и, не форсируя события, всякий раз терпеливо выслушивал его. Разумеется, мы шли в сад и Кирилл, забираясь на антоновку, обрывал зелёные, ещё незрелые плоды. При этом характерно озирался, так как знал, что матушка моя не слишком одобряет сыновье попустительство.
Но на этот раз он, вопреки установившейся традиции, не заговорил о яблоках. Одевшись, стал прощаться. Видя разочарование и печаль в его глазах, я решил Кирюшку приободрить. Сказал, что сейчас мне некогда, надо собирать смородину, а вечером, вместе, пойдём за молоком в соседнюю деревню.
Кирюшке такие походы нравились. Я, иной раз, на прямой просёлочной дороге, где две колеи, бегал с ним наперегонки. То есть я-то, конечно, бежал, а он ехал на велосипеде. Ну и потом, добравшись до соседней деревни, мы пили с ним тёпленькое, парное молоко, прямо не отходя от коровы. Затем, довольные, с трёхлитровыми банками в сумке, неторопливо шли домой, беседуя обо всём на свете.
Но в тот день не пришлось нам попить молочка. Прямо у реки Кирилл сообщил такую новость, что я еле удержался на ногах. У тёти Гали, у той самой, что держала корову и поила нас молоком, случилось несчастье, беда непоправимая. Её младший сын, мой сверстник, Женька, погиб в Москве, попал под поезд метрополитена. Вся деревня, оказывается, уже об этом знала, не знали только мы с матушкой.
У матушки больное сердце, её не хотели беспокоить рассказами о таком страшном горе. Ну, а меня не поставили в известность всё по той же причине, то есть, чтобы как-нибудь ненароком не сболтнул ей о случившемся.
Женька, как выяснилось, находился в отпуске. Жена думала, что он у матери в деревне, мать думала, что у жены в Москве. Когда созвонились и поняли, что что-то случилось, стали искать, объявили розыск и нашли.
Тело было сильно изувечено, но старший брат опознал его по огромному родимому пятну на плече. Каким образом это могло случиться? Как мог он попасть под поезд в метро? На эти вопросы никогда не получим ответа. И зачем понадобилась Женьке эта Москва? Жил бы припеваючи в деревне, тут бы точно под поезд не попал. За молоком, в тот день, с Кирюшкой мы не ходили.

2

Наша первая встреча с Фаиной состоялась в конце июля. Я жил в деревне, вместе с матушкой, и с успехом продавал дачникам всё то, что созревало в огромном моём саду. Она пришла с подругой, с мамой и тётей, а так же с соседями и их многочисленными детьми. Я сразу выделил её из многоликой толпы, но виду старался не показывать, хотя смущения скрыть не смог. Она всё поняла и, как мне показалось, осталась довольна произведённым эффектом.
Я был в тот день особенно взволнован и сразу же повёл пришедших дачников на плантации. Именно на плантации, так как другого слова для определения того, что и как произрастало в моём саду просто не подобрать. Благодаря стараниям покойного родителя, Царство Небесное моему батюшке, смородина росла у нас в несколько рядов и этот, довольно-таки обширный участок, более всего походил на имущество совхоза-миллионера, нежели на частное владение.
Все дачники, за редким исключением, при первой встрече с этими бесконечными рядами, если и не теряли рассудок и не становились на колени, то непременно заходились в длинных речах, сутью которых был восторг и преклонение. И, конечно, все просили, чтобы по осени им дал черенки.
На этот раз всё было точно так же. Сначала восторгались, затем умилялись, в конце концов, дошла очередь и до рассады. И только когда пообещал каждой, да ещё и из собственных рук, немножко успокоились, отпустили меня, и стали собирать смородину.
У нас покупатели собирают смородину сами. За это отдаю им её в полцены. За это разрешаю, есть её вдоволь. Ибо, как птицы не помогают в уборке, а всё одно, сохнет ягода на ветвях, и ни одного года ещё не прошло, чтобы урожай был убран без потерь.
Поэтому спокоен я душой, и щедрость моя не имеет границ. Инной раз не успеешь предупредить, чтобы ели вдоволь, не озираясь, неожиданно появишься в саду, а кто-нибудь как раз в этот момент горсть ягод в рот отправляет. Увидит меня, сожмётся, кашляет, давится. А мне каково в такие положения попадать? Так, что во время уборочной страды, во-первых, стараюсь лишний раз в саду не показываться, а во-вторых, поставил себе за правило без предварительного инструктажа никого в сад не пускать.
Инструктаж такой. Говорю: ешьте вдоволь, кто сколько хочет. Ягоду отпускаю в полцены, с большим походом. У кого не хватит денег, занесёт, когда будут. Если денег не будет и не предвидятся, то считайте смородину подарком. Собственно, и весь инструктаж.
Всем такое, можно сказать, братское отношение нравится. Тем более, что всё это правда и говорю я от чистого сердца. Ведь тут ещё, как посмотреть, кто для кого спасение, я ли для них или они для меня? Всё одно, такую прорву смородины на рынок везти, не навозишься, а смотреть, как гибнет ягода, сохнет на ветвях, сил нет, сердце кровью обливается. Поэтому готов в ножки кланяться покупателям.
Мы с матушкой, для облегчения их труда, специальное приспособление сделали. А именно, пустые бумажные пакеты из-под молока на верёвочке. Верхняя часть пакета отрезается, и получается лёгкая сумочка-короб, которая преспокойненько висит на шее, освобождая обе руки для сбора ягод. Как эта сумочка-короб наполнится, так её высыпают в корзинку или в другую заранее приготовленную ёмкость, а так бы гнуться и гнуться бедным сборщикам.
Я сам через всё это прошёл и хорошо знаю, как устаёт спина от эдакой постоянной и принудительной гимнастики. Детям пакеты очень нравятся, они их надевают с удовольствием, верёвочку только сделаешь им покороче, для чего просто-напросто завязывается на верёвочке узелок.
Возвращаясь к Фаине. Оставил я её с мамой, тёткой и прочей свитой в маленьком садике и пошёл за пакетами. У меня два сада, маленький и большой, в обоих смородина.
Пришедшие за ягодой и понятия не имели, что труд на моих плантациях модернизирован и автоматизирован, принялись было по старинке собирать ягоду прямо в эмалированные вёдра, которые принесли с собой. Увидев чудо прогресса, все кинулись ко мне и стали толкаться, требуя сумочку-короб прежде всего себе. Излишне, думаю, говорить, что первый, самый лучший, самый новый, самый красивый, пакет я хотел дать Фаине. Но по известному всем закону, именно ей-то пакета и не досталось.
Сначала налетели дети, им отказать нельзя, за ними старики, известное дело, те же капризы, а там и взрослые подоспели, с криками ликования, смехом и шутками. Последний пакет взяла её подруга, девица не очень красивая, но сразу в меня влюбившаяся. Надо заметить, последнее обстоятельство меня нисколько не обрадовало.
Фаина, оставшись без пакета, осмотрелась по сторонам и скрестила руки на груди. Сделала это таким образом, словно с неё сорвали платье и она, стыдясь наготы, хотела спрятаться от алчных, похотливых взглядов, а заодно и согреться. Нет, мне не показалось, на неё в разгар жаркого и душного летнего дня напал озноб.
У неё даже зубы стучали, как в январскую стужу. Я понял, что всему виной моя глупость и моя застенчивость. Нужно было сказать громогласно, что я эту девушку люблю и самый лучший пакет для неё. А уж там, пусть бы шутили, журили и прочее. Главное, не случилось бы того, что случилось. А случилось то, что самый дорогой для меня человек стоял передо мной, и его трясла нервная лихорадка.
Я понял, что если сию же секунду не предпринять каких то решительных мер, то может случится что-то страшное и непоправимое. Я сказал Фаине «сей момент» и стремглав помчался в дом. Трясущимися от волнения руками я резал пустую молочную коробку, протыкал в ней ножницами дырки, завязывал тесёмку. Тесёмки мне не нравились. Такую, какие были на готовых коробах вставлять не хотелось. Это была или суровая нитка, или жгут, которым на почте завязывают бандероли. Я достал бинт, скатал его и завязал по краям коробки.
Померил, потёр бинтом шею, и только убедившись, что мягкость и комфортность моего приспособления отвечает всем требованиям международного стандарта, побежал в сад отдавать коробку Фаине.
Каково же было моё разочарование, когда я увидел, что меня опередили. Её матушка, сухая беловолосая дама в соломенной шляпке и длинном льняном платье отдала ей свой пакет, а сама, согнувшись в три погибели, собирала смородину в эмалированное ведро. Так, что моя комфортабельная коробочка досталась не тому, кому предназначалась.
Но на этом разочарования не закончились. Глядя на мою кислую физиономию и, чувствуя себя в этом отчасти виноватой, матушка Фаины, дабы развлечь и сделать, по её мнению, что-то приятное, стала интересоваться, отчего на листьях смородины появляется красный налёт. Я сказал, что налёт появляется и на наших кустах, но потом незаметно, без ущерба для растения и урожая проходит. Женщина не унималась, завела длинный и беспредметный разговор о садоводстве, видимо пологая, что меня это интересует. Подошла вплотную и стала просить, чтобы я к кустам прислушивался. Я тут же ей это пообещал.
Когда взвешивал собранную ягоду, Фаина с каким - то неподдельным интересом, рассматривала мои руки. Когда ловил её взгляд, опускала глаза или отводила их в сторону. Её матушка, расхваливая меня , обещала на следующий день прислать Фаину с подругой.
Я был этому рад, весь следующий день просидел на крыльце, ожидая её. Но она не пришла, пришла её подруга с тётками, соседками, да малыми детьми. Её подруга, в тот день, меня совершенно замучила. По сто раз приходила и спрашивала, на самом ли деле можно есть ягоду и как, и когда я ей дам черенки.
К тому же собирала ягоду в разные пакеты, себе и родне, и всё боялась перебрать, поминутно приходила взвешивать, затем отправлялась почему-то помогать тем, кто с нею вместе пришёл на сбор и, наконец, просто подошла и спросила, где уборная, а то домов много, и она не может отыскать.
Домов действительно было много, старый и новый, а так же сараи, но спутать их с маленьким, в полтора квадратных метра полезной площади, одиноко стоящим домиком, не смог бы даже слепой. Ей, конечно, прежде всего нужно было общение и другого вопроса, для того что бы достучаться до моего каменного сердца, в её копилке просто не нашлось. Я проводил и показал ей то, что её интересовало. Как же обидно быть нелюбимой, но что мог поделать, она мне не нравилась. Сам много раз испытывал горечь неразделённой любви.
Проводив покупателей, я совсем потерял надежду встретиться с Фаиной, увидеть её. И признаться, нашёл в этом много положительного. «У меня работа, писательство. – Думал я. - Не ко времени. Не до любви». Постарался забыть о ней, и у меня почти получилось.
Уезжал на две недели в Москву, вернулся, и совершенно неожиданно встретился с Фаиной во второй раз. Встреча произошла днём. Она пришла в длинном платье с тётками и застала меня, месившим глину.
Дело в том, что накануне одна из лип, посаженных ещё отцом, сломалась пополам. Матушка сказала, что дул сильный северный ветер, который и погубил деревце. Вспомнил я, что в своё время не замазал появившееся в дереве дупло, которое и разъело его изнутри. Так, что получалось - я виноват.
Сломанное деревце я спилил, убрал, и тут же решил замесить глину, замазать все прорехи в липах и яблонях. За этим, малопривлекательным, с эстетической стороны занятием, Фаина меня и застала. Она стала ещё красивее.
Пришедшие, само собой, хотели купить смородины. Тётки, как конвоиры, следили за каждым шагом Фаины и за каждым моим взглядом. Видимо взгляды были очень красноречивы.
Хотелось с Фаиной поговорить, но это было невозможно. Её не оставляли наедине. Я показал хороший куст, и они стали собирать ягоду. Фаина, видимо чувствуя, что я хочу ей одной что-то сказать, поинтересовалась, не осталось ли ягоды в маленьком саду. Там, где они собирали её с матушкой.
Я повёл Фаину в маленький сад, а тётки кричали нам вслед: «Фаина вернись! А, вы, смотрите, не дотрагивайтесь до неё. Она ещё маленькая и очень скоро на совсем уезжает из нашей страны».
В маленьком садике Фаина посмотрела на пустые, обобранные, кусты и вернулась к тёткам, но я успел ей сказать то, что хотел. Сказал, что хочу поговорить наедине. Просил прийти вечером. Просьбу мотивировал тем, что она уезжает насовсем, а я намерен жить безвыездно, стало быть, никогда не встретимся.
Она молча выслушала, и ничего не ответила. Вернувшись к тёткам, стала собирать ягоду вместе с ними.
Затем Фаина смело разгуливала по саду, пробовала, ягоды облепихи, которые мы не продавали. Наблюдая за ней, я понял, что свободы у неё достаточно и она вольна поступать так, как хочет. И тётки, хотя внешне и командуют ей, на деле являются не командирами, а скорее, подчинёнными.
Подойдя к чуть начавшей темнеть и совсем ещё не зрелой чёрной рябине. К кусту, который матушка пятый год просила выкорчевать. Фаина спросила: «Скажите, это винная ягода?». «Винная ягода - это виноград», - томным голосом пояснил я. – «А это чёрная рябина, причём незрелая».
Фаина не поверила, сорвала одну ягоду и попробовала на вкус, тут же сморщилась и выплюнула. Она попросила угостить её крыжовником и я, как попка, ничего своего не придумав, бездумно повторил слова матушки, сказанные ею местному жителю, «пионеры съели». На деле же было иначе, съели не пионеры, съели маленькие дети, которые приходили с родителями и бегали по саду.
В Фаине тоже было много детского, ну и, конечно, женского. При ослепительной, можно сказать, чарующей, колдовской красоте в ней совершенно не было кокетства. Была естественна.
Фаина задавала много вопросов. Зачем глина? Когда созреют яблоки? Я подвёл её к грушовке и сорвал для неё несколько яблок. Намеренно положил их в пакет из-под молока, чтобы у неё был повод прийти ко мне, возвращая его. Но тётки тут, же пересыпали яблоки в эмалированное ведро, а пакет из-под молока, вместе с моими надеждами, вернули мне.
Я благодарил за покупки, прощался, а сам не смог удержаться, чтобы не заплакать. «И действительно. Что же происходит? - Думал я. – Какие-то старые, злые ведьмы, как личная охрана, постоянно при ней. И не скажи при них искреннего слова, не объяснись. Вот приходила она второй раз, а я опять всё проворонил. Ворона, я ворона. Настоящая, серенькая. Так ли ведут себя соколы».
Замазав глиной, растрескавшиеся, деревья я помыл руки и вышел на террасу с книгой.
В половине десятого, созерцал сизое небо и бледно-розовую луну. Через час картина изменилась, небо стало тёмно-серым, а луна приобрела едко-жёлтый цвет. Оставив чтение, вышел во двор полюбоваться звёздами, не оставляя надежды на то, что случиться чудо, и придёт Фаина. Надеялся, несмотря на то, что всё это было наивно. Её поход, ночью, одной, к молодому человеку, был бы сравни безумию. Я понимал всю тщетность своих надежд, и в то же время, веря в чудеса, продолжал надеяться. И чудо произошло.
Оторвав глаза от звёзд, увидел её. Она стояла рядом, обхватив себя руками, и ласково смотрела на меня. В её взгляде не было страсти, какого-то страшного для дальнейшей судьбы решения. Глаза светились покоем.
Я пригласил её на террасу, обещал чай, варенье. Но, она попросила, что бы я показал ей сад.
В саду было темно, яблони различались лишь по светлым пятнам яблок, висящих на ветвях. Нас окружала жаркая августовская ночь, тишину которой нарушали лишь кузнечики своим стрекотанием. Очень громко в ночной тишине падали яблоки. Ударяясь о землю, они подпрыгивали, как резиновые мячики, и падали не по одному, а сразу по два по три. Происходило это с завидной периодичностью.
И всякий раз, когда срывались они с веток и падали, Фаина хваталась за меня, и это не было игрой или каким - то девичьим притворством. В этих срывах и падениях действительно было что-то жуткое, зловещее. Быть может, думала о том, что сама похожа на яблоко, оторвавшееся от ветки.
Я рассказал ей о том, как отец сад закладывал, сколько сил на него тратил, сознался, что сам, как ни стараюсь, поддерживать всё это сокровище на надлежащем уровне, ничего из этого не получается, так как не имею того запаса любви, которым обладал отец. А сад, как ребёнок, существо живое, зависимое, и без любви и усилий, которые требуется на него затрачивать, жить и нормально развиваться, не способен.
Показал Фаине старый, маленький домик, в котором жили когда-то, до постройки нового. В домике стояли бутыли с домашним вином, банки с вареньем нового урожая и практически повсюду лежали яблоки, и на полу, и на печке, и на подоконниках, и даже на кроватях. Дух, исходящий от яблок, делал этот домик похожим на уголок Рая.
Фаина попросила разрешения присесть, а так как ни стульев ни табуреток в домике не было, я снял какое-то количество яблок с одной из кроватей и очистил от таких же яблок ей тропинку на полу. Фаина присела на освобождённое для неё место. Матрас продавился и с кровати на пол покатились яблоки.
Падающие яблоки просто преследовали её. Она посмотрела на меня умоляющим взором. Я осторожно снял с кровати все остававшиеся, положил их тихонько на пол, а ей, для успокоения, налил домашнего вина.
Вино она пить не стала, а вместо этого прижалась ко мне, как ребёнок прижимается к матери, и тихо заплакала. Плакала долго, я ей не мешал. Сидел, не шевелясь, стараясь не напугать ни словом, ни жестом, ни каким-либо другим неосторожным движением.
Через два часа провожал её к дачным участкам, в ту волшебную страну, в которой домик стоит на домике, и все одной крышей укрываются. Кроме глубоких ям, ничего у них на участочках не было. Каждый вырыл себе собственный колодец – воды ни у кого не оказалось.
Не доходя до своего дома, Фаина сильно обняла меня, сладко поцеловала и сказала:
- Теперь я сама. Возвращайся.
Даже в кромешной темноте я увидел, как по щекам у неё ручьями текут слёзы. Удерживаясь, чтобы и самому не заплакать, я быстро отвернулся и зашагал в сторону деревни.
Вернувшись, бездумно сидел на террасе, уставившись в одну точку. Спать не хотелось. Не помню, сколько так просидел, но когда взглянул на часы, было четыре утра. «За водой сходить, что ли? - Думал я. – Да, нет. Куда? Ночь на дворе, увидят, засмеют».
Я встал и вышел на улицу. Когда провожал Фаину, было темно, хоть глаз коли, а теперь, вдруг, на небе появилась луна, висела над самой головой, и свет от неё исходил не простой, а какой-то особенный, была ярче обычного. И звёзды сияли в ту ночь так ярко, как потом уже никогда не сияли. На мгновение в голове мелькнула мысль - поехать вслед за ней, что бы воссоединившись, в чужой стране, жить вместе. Но, тут же, я улыбнулся. «Нет, - думал я, - мне воздуха там не хватит. Привык к просторам. Поживу в России, в саду своём».


3


Сосед строился, рыл котлован под фундамент нового дома. Для чего, предварительно оплатив, из близлежащего города выписал экскаватор. Экскаваторщик, силами железного друга, быстро справился с поставленной задачей и, выпив за обедом лишнего, рассказывал историю своей жизни. Начал издалека, с того момента, как в детстве его лягнула лошадь. Дёрнул он её за хвост, а она возьми, и копытом в живот.
- С тех пор стал я сохнуть, - говорил он, - к воде подойду близко, тошнит. Съем чего-нибудь, вырвет. Делали операции, всё зря. Что-то вырезали, что-то зашивали, не помогало. Всё ходил, ёжился, за живот держался. Мать куда только не возила. В Москве по врачам ходили, ничего они не находили, ничем помочь не могли. Так я до девятого класса и дожил, всё за живот держался. А тут, старший брат подрался, я полез разнимать, да сам ввязался.
В общем, посадили нас с братом. Ему, дали пять лет, а мне три года. И как говорится, нет худа без добра. В тюрьме сделали операцию, врач хороший попался. Сказал, что у меня весь желудок был заросщий хрящами. Он их удалил, желудок почистил и стал я здоровей здорового.
Только вот на смену прошлой новая беда пришла. Стал есть за четверых, за раз съедал по четыре миски супа. Думаю, как же я, с таким аппетитом, на воле-то жить буду? Какая же баба за меня пойдёт, за такого прожорливого?
Но, ничего, освободился, взял в жёны девушку, родила она мне дочь и сына. Сама медицинской сестрой в больнице работала, а я ведь работящий, и печки класть и плитку, и всё-всё-всё умею. Свиней держал, кур, телёнка, за всем сам следил. А жена в больнице с одним туберкулёзником сошлась, да и убежала с ним, оставила детей на меня. Ни записки, ничего не оставила.
Подал в розыск, три месяца её искали, а на суд пришла, смеялась, мол, ну и что? После этого дети сказали, что будут жить только со мной, и её лишили родительских прав. Как говорится, жить нужно дальше, стал жить без жены. Приводил женщин, а они ленивые, работать не хотят, на детей не смотрят. Нет, думаю, такие не подойдут. И вспомнил я тогда о женщине, с которой работал на стройке.
Замужем она никогда не была, но у неё тоже двое детей. Пошёл, поговорил, и поладили. Стали жить вместе. Она встаёт рано - в пять, даже в половине пятого и меня будит. Я ей сам сказал, что бы будила рано. Встаём, всё по дому делаем, дети нам помогают, всё у меня теперь хорошо.
Жена сына родила, теперь пятеро детей у меня. И есть, и пить всё мне можно, нельзя только сладкого и молока. И дети замечательные, вот только сын её младший, слегка на голову слабоват, в школе отстаёт от других. А так, я ему скажу, Мишь, сходи, принеси воды или там сделай что, он идёт, несёт, делает. С этим всё в порядке, а вот в школе учителя на него жалуются.
Ну и что, говорю, вон племянник мой, Колька, тоже плохо учился, а теперь возьмёт в руки приёмник, разберёт, соберёт и снова разберёт и часы тоже может отремонтировать и что хошь тебе. Я говорю, это не показатель, нельзя за то ругать, что человек плохо учится.
Много он в тот день говорил, всего не перескажешь. А я подумал о том, какие же разные, интересные у людей судьбы.


27. 04. 2003г





Мужские проблемы


Накануне крещения жена все уши прожужжала. «Неси святую воду. Только раз в году дают». В тот же день, восемнадцатого, звонил дружку, Веньке Забелину, он живёт в трёх шагах от Храма, дал задание налить пятилитровочку.
Девятнадцатого, в пятницу, я приехать к Забелину не смог. Отмечали крещение и понятное дело - до беспамятства. Но перед тем, как потерять дар речи, я Вениамину телефонировал.
- Привет, бугай! - Поздоровался я. - Все углы моей водой окропил?
- Какие углы? Зачем?
- Это шутка. Вода святая у тебя?
- Ой, прости, Максим, забегался. Ты же знаешь, у меня рядом. В субботу зайду и налью.
Двадцать первого, в воскресение, я взял две трёхлитровые банки под святую воду, брата Феликса и поехали мы в Храм, что стоит у дома Забелина.
Думаю, что на Веньку полагаться, сам зайду и налью. Вышли из метро, купили у старушки воблу. Хотели взять бутылочного пива, поправиться. Смотрим, несут разливное.
- Мужики, хорошее? - Спросил брат.
- Да, что вы не местные? С Останкинского завода, неразбавленное, свежее. Вон палатка, идите, берите скорей.
- Ну, что? - Спрашивает Феликс. - Возьмём?
- Во что?
- Да, в твои банки. Твой же, корешь, должен был взять. Куда тебе столько святой воды?
Думаю, Забелин хоть и трепло, но не мог же не пройти три шага. Решил, в последний раз, ему поверить. Согласился с братом.
Налили в банки пива, шагаем к Вениамину. Перед нами по дороге идёт священник.
Я брату говорю:
- Надо в церковь всё же зайти, узнать наливают там ещё воду или нет.
Вдруг, поворачивается батюшка, я решил, что он услушал наш разговор и хочет ответить, а он сам с вопросом:
- Не подскажите, как к гостинице «Байкал» пройти?
Мы, подсказали, объяснили.
А, когда он ушёл, Феликс и говорит:
- Вот тебе загадка. По дороге к Храму идёт священник и два негодяя, с пивом в сумке. Кому из них в церковь, а кому в гостиницу?
- Да-а, - удивился я, - всякое в жизни бывает.
Зашли в церковь, спросили воды крещенской. Нам сказали: «На Крещение и нужно было приходить. Роздали всю».
Пришли к Забелину, он тоже не ходил.
- Ну, хочешь, убей меня. - Плакал Веня. - Ноги отнялись. Не то, что за водой в церковь, в магазин за пивом сходить не мог. Чуть ночью не умер, сердце останавливалось.
Ну, что тут поделаешь? Нет, так нет. Подлечили мы Веню. Пиво из банок выпили, а туда, налили воду из-под крана.
Пришёл домой, жена весёлая. Только что от соседа вернулась, ещё позёвывала.
- Опять пьяный? Ну, хоть воду принёс. - Миролюбиво сказала она, вынимая банки из сумки.
Через неделю вода протухла.
- Ну, вот, - ругалась жена, - а уверяли, стоит вечно.
Мне было стыдно, хотел открыться. Но, передумал. Что, бабе, говорить? Разве войдёт в положение? Разве поймёт мужские проблемы? Я промолчал.
Прости меня, Господи, грешного раба твоего.
1995 г.





На посту


Ночью, на дежурстве, два инспектора ГИБДД вели беседу.
- Сергунь, ты бы лег, поспал, чего зря маешься, - говорил молодому сотруднику старший товарищ.
- Да не могу, на душе тошно. Как похолодало. Смотри, ведь только начало августа, а ощущение такое, будто завтра октябрь.
- Избаловала жара, разнежились, забыли, что в Москве живем, а не в Сочах.
- Коль, а ты заметил, когда жарко было, то по улицам одни красавицы ходили, а как похолодало – ни одной. Словно все они с птицами на юг улетели. Остались одни кривые, горбатые и старые.
- Так ты из-за этого кручинишься?
- Нет. Другое печалит.
- Ну, расскажи. Отведи душу, полегче станет.
- Да, парень хороший девчонку любил, жениться на ней хотел, а тут вдруг нашелся другой, у которого хрен по колено, и она парня бросила. Ушла с другим, с тем, кто ей до гландов достать может.
- Этот парень, он что, дружок твой или родственник?
- Да, нет. Совершенно незнакомый парень. Просто, Коль, обидно, что столько зла на земле. Вот живешь с женой душа в душу, а придет тот, у кого хрен по колено, и она тебя бросит. - Сергей вдруг горько и безутешно заплакал.
Николай принялся товарища утешать.
- Да, с чего бы ей тебя бросить? - Говорил он. - У тебя что, очень уж маленький?
- Да, нет, не очень, - утирая слезы и всхлипывая, отвечал Сергей, - я линейкой замерял, двадцать сантиметров.
Николай засмеялся.
- Тебе, Сергунь, бояться нечего. Если и уйдет к другому, то не по этой причине.
- За другое я спокоен, а вот насчет этого пункта неувязочка. Конечно, у меня не самый маленький, есть люди, у которых еще меньше. Но, все же у меня не по колено. А придет тот, у которого по колено, и жена с ним уйдет. Я же вижу, что у нее гланды чешутся, а мой до гландов не достает.
- А, ты подкати с другого крыльца, тогда точно до гландов достанешь. Может успокоится?
- Николай… Ты, честное слово… Ты, такие вещи говоришь. Если бы не был ты старшим товарищем, я бы тебе за такие слова…
- Ну, тогда и не знаю, что тебе посоветовать, как успокоить. Скажу лишь одно. Живу на свете сорок два года, повидал немало, но ни разу не видел мужика, у которого хрен был бы по колено. Так что можешь спать спокойно.
- Ты не видел, а Любка Сидорова, подруга жены, видела. Точнее слышала. Она на хлебзаводе работает, и у них там какой-то Ваня Людоведов или Людоедов трудится. Так вот, мужики там смеются над ним, говорят, что он даже под душем трусов с себя не снимает, опасаясь насмешек. Жена, как услышала про этого Людоведова - Людоедова, все к Любке и пристает: «Познакомь меня с ним». И вот, сейчас я на дежурстве, а она, глядишь, с этим Ваней чешется. А уж после такого Вани, какой я ей муж? Одна эмблема, одно название.
- Ну, тут я и не знаю, что тебе сказать. Одна надежда на то, что к нему уже очередь выстроилась. Да, на совесть твоей жены, которая, может быть, просто и не захочет тебе подлянку устроить.
- Она, может и не захотеть сделать подлянку, и винить себя всю жизнь потом будет, но в какую-то минуту может не выдержать, и бабья сущность, похотливая, возьмет верх над совестью. Вот чего я боюсь. А потом-то ей, конечно, понравится, и она скажет сама себе: «Зачем совесть, верность, этот Серега?».
- А у меня, Сергунь, сказать по совести, в стоячем состоянии всего лишь восемь сантиметров, и я не боюсь никакого Вани Людоведова. Потому, что если жене только это и нужно, пусть она тогда берет швабру и засовывает себе промежду ног. Пусть тогда с этой шваброй всю жизнь и живет. А я найду себе такую, которой я, как человек, буду нужен и интересен.
- И то, правда. – Заулыбался Сергей. – Вернусь домой, так жене и скажу.

3.08.2001 г.





Наивный


Душно летом в Москве. Все, у кого появляется свободная минута, стараются искупаться. Окунуть разомлевшее на жаре тело в прохладную воду.
Так встретились на берегу Москва - реки три холостяка, Иван, Пётр и Василий. Искупались, выпили, а затем, как-то само собой, затеялся разговор. Из тех, что зовётся беседой по душам. О чём в таких случаях говорят мужчины? О женщинах.
- Если бы я поймал золотую рыбку, как дурак-Емеля из сказки, - стал говорить, захмелевший Иван. - Я бы щуке так и сказал: хочу сам себе выбрать жену, работу, и смерть.
Сделаешь, по-моему, отпущу. Не сделаешь, переломлю хребет и в уху. Она бы, думаю, согласилась. Какая ей, в сущности, разница.
И попросил бы я жену в возрасте, опытную. Умеющую, в постели, всё. Что бы даже за меня могла мою работу выполнять. Умеющую готовить, хорошо и разнообразно. Разбирающуюся в кухнях, всех стран. Захотелось, например, закусить мексиканским блюдом - пожалуйста.
А ещё хочу, чтобы рукодельницей была. Свитер зимний и вязанные шерстяные носки нужны. И, чтобы стирала, посуду мыла, пол подметала. И всё это делала с песнями.
За детишками чтобы смотрела, но, прежде всего, разумеется, чтобы меня, мужа своего, ублажала. Хочу, например, выпить. Она почувствовала это, и бегом в магазин, без лишних вопросов.
Весёлую хочу и, чтобы много родни было. Люблю шумные семейные застолья: то у брата свадьба, то у дядьки похороны. Нет ничего приятнее, чем сидеть за столом в семейном кругу. Да, да. Главное, чтобы весёлая была. Красивая, не нужна, с лица воду не пить. К любой красавице привыкнешь и красоту замечать перестанешь. Верность её мне тоже не к чему. Понравился, кто на стороне - иди, гуляй, сворачивай «налево». С тем условием, чтобы не знал.
Само собой, должна иметь квартиру, машину, много денег для моего содержания, тёплый гараж с погребом, и конечно дачу с садовым участком на берегу широкой реки. Чтобы выйти, так вот, позагорать, поговорить с мужиками.
На этом мои требования по первому, женскому, вопросу заканчиваются. Вторым пунктом. Следующим, жизнеобеспечивающим для щуки, условием, является моё трудоустройство. Она должна будет предоставить работу, какую я скажу. А саказ будет такой. По щучьему велению по моему хотению сделай щука так, чтобы на любом производстве, где бы не работал, ко мне не приставали. Пусть платят мало, пусть ничего не платят, но чтоб не лезли с претензиями.
У меня жена всё умеет, все делает. В конце концов, она богата, а это значит - всё будет хорошо. И теперь третий пункт. Самый важный и ответственный. Да. Это - смерть. Умереть хочу на миру. Будет не так страшно. Такую же смерть хочу, как у Степана Разина.
- Так его же четвертовали, - не выдержав, влез Пётр. - Отрубили руки, ноги, голову.
- Да? Это ж боль, какая адская. Тогда не надо четвертовать. Слышишь, щука, - сказал Иван, глядя в сторону реки, - я последнее пожелание переиграю. Хочу лечь, уснуть - и всё. Темнота, пустота. Уснуть и не проснуться, по-русски говоря.
Вот все мои желания. Не нужно берегов кисельных и рек молочных. Родина - с тобой навеки! Теперь вы узнали, что я за птица. Давайте, ваша очередь рассказывать философию своей жизни.
- Если можно было бы выбирать жену, работу и смерть, - вступил в разговор Пётр, - то я сделал бы свой выбор. И был бы мой выбор отличным от вашего. Женился бы на молодой, бедной сироте. Возраст, опытность, конечно, имеют свои преимущества, но молодость, свежесть. Они настолько притягательны. За что мы любим молодых?
- Я не люблю, - огрызнулся Иван.
- Простите, не точно выразился, - поправился Пётр. - Хотел сказать, за что мне они дороги. Да, за то, что из их глаз ещё не выветрилась сумасшедшая жажда жизни. За то, что жив ещё интерес ко всему окружающему. Рядом с ними и самому полнокровно жить хочется, становишься легче и моложе. И пусть не умеет готовить, это было бы даже забавно. Ведь какое удовольствие обучать юную, неопытную жену варить борщ. Сколько в этом прелести. Это не говоря обо всём другом, во сто крат более приятном. Разве есть в природе взаимоотношений полов что-то большее, нежели возможность стать для юной, входящей во взрослую жизнь девушки, первым мужчиной. Как стал этим первым мужчиной Адам для Евы.
- Давай не так высокопарно, - поправил Иван.
- Сбили вы меня с высокой ноты. Не знаю, что теперь и говорить.
- Вот я и не пойму. Какие, могут быть высокие ноты, раз ты на бедной сироте жениться хочешь?
- А-а, это я охотно объясню. Понимаете, бедная во всём от вас зависима. А, это на самом деле, очень большой плюс в семейной жизни. Может быть она и хотела бы взбрыкнуть, показать по молодости характер, а вы ограничите в средствах, и это её сразу охладит. Хорошая плеть всегда необходима резвой кобылке.
Сиротство вас задело? Ну, что же я и это поясню. Сироте, понимаете ли, надеяться не на кого. После брака стану ей и мужем и родителями в одном лице. Случись что, не побежит плакаться - не к кому. И ещё такой момент. Смотришь, иной раз, стоят рядом мамаша и дочь, похожие как две капли воды. Только то их и отличает, что дочь юная, цветущая, а мать седая и в морщинах. И тут волей неволей переносишь на юное лицо дочери морщины матери. Мысли сами в голову лезут: «А ведь и она такой дряхлой станет. Пусть через двадцать лет, а вдруг через два года - как знать». И сразу к такой девушке, как бы ни была хороша, интерес пропадает.
А сирота, она и есть сирота. Её не с кем сравнивать - одна на земле, одинёшенька. Что может быть прекраснее юной, бедной, красивой жены? Это предел мечтаний! С лица говорите воды не пить. Очень может быть, что вы правы, но я предпочёл бы вести рядом с собой красавицу, а не корягу какую - ни будь.
А работа пусть будет любая. Пусть даже самая грязная и тяжёлая, лишь бы хорошо за неё платили. Конечно, была бы щука из сказки, что, к сожалению не реально. Попросил бы у неё такую, чтобы время и силы не отнимала, и в то же время была бы высокооплачиваемой. Всё из тех же, всем понятных, соображений. То есть для того, что бы все силы и всё своё свободное время тратить на молодую жену.
Умирать - не хочу. Ни на людях, ни во сне. Хотел бы жить вечно. Но, коль скоро вечно невозможно, хочу жить годиков до ста. Буду цепляться за жизнь из последних сил, а отрадой мне в старости и болезнях будут внуки и правнуки. Красивые, молодые, полные сил.
Пришла очередь говорить Василию, он был краток.
- Смерти – нет. Я это знаю. Работу мне желать нечего. Лучше той, что имею - не найти. А жениться хочу по любви. А богатая или бедная, красивая или не слишком, юная или опытная - всё это второстепенно.
Иван с Петром подняли Василия на смех.
- Наивный! - Кричали они. - Любовь только в книгах бывает. Работаешь кем?
- Пишу эти книги, - тихо ответил Василий.

30.06.1999 г.





Настоящий мужик

Хотите, расскажу историю о настоящей, нелицемерной, любви? Слушайте.
Это было давно, когда водка была личным врагом, стоявшем на пороге во взрослую жизнь. С врагом, как известно, необходимо бороться. Водку надо было пить.
Да, да. Именно, надо. Надо было её побеждать. Она казалась отравой, чем-то средним между цианистым калием и серной кислотой, но всё моё окружение, настоящие мужики, её потребляли. А следовательно, тот, кто хотел, что бы его считали товарищем, а не изгоем, должен был соответствовать.
И я её пил. Выпью, через силу, чуть-чуть, так что бы только был запах, и скорее бегу к приятелям, хвастаться: «Простите, выпил с мужиками. Так как в общем-то, и сам мужик и почему бы нам, мужикам, не выпить».
И очень старался, при этом, дышать на собеседников. Что бы те, учуяв спиртные пары, зауважали. Так поступал не я один, то же самое делали все мои сверстники.
Все, кроме Сашки Парфёнова. С удивлением замечал я, что он никогда не хвалился, когда выпивал. И, даже наоборот, всячески старался это скрывать. Что бы сбить запах, заедал водку жаренными семечками, зажёвывал лавровым листом, холодком, просил понюхать не ощущается ли душёк.
Его, не характерное, для сверстника, поведение меня настораживало.
«Дурак, что ты делаешь? - думал я, - ведь если от тебя товарищи услышат запашок, ты только поднимешься в их глазах».
Его, как оказалось, это менее всего занимало. Теперь-то, по прошествии многих лет, я понимаю, что он был влюблён. Не притворно, как я, бегавший да похвалявшийся всем: «Я выпил! Смотрите на меня!», а по-настоящему. Когда о чувствах помалкивают.
Чувства, со временем перешли в привязанность. Привязанность в болезнь. В данный момент, Сашка опустившийся тип. Алкоголик, с синим опухшим лицом, который стоит у магазина и просит мелочь. Приятели, сумевшие завязать, из тех, что остались в живых, стараются побыстрее откупиться и пройти мимо.
А тогда, в юности, всё было иначе. Тогда я считал его, самым что ни на есть, настоящим мужиком. Чуть ли не чемпионом мира.

1995 г.





Неопределившийся


На паперти Храма Вознесения, что у Никитских ворот, стоял лженищий и просил милостыню.
- Подайте, копеечку, на пропитание, - обратился он к спешащему прохожему, мужчине приблизительно его лет.
Прохожий остановился, и с интересом стал разглядывать просящего.
Лженищий тотчас решил отрекомендоваться, объяснить, как дошел до жизни такой.
- Когда-то ощущал присутствие Бога живаго. Руководствовался принципами совести, - начал он, привычно, поставленным голосом. - Недолго это продолжалось. Пал, согрешив. Потерял благодать. Утратил ориентиры. Перестал различать, где белое, где черное. Но жить как-то надо. Стал придерживаться законов общества, по которым жило государство. А тут, сами знаете, трах, бах, и в один миг не стало государства. Не стало общества, законы перестали существовать. Как жить человеку, за какую щепку хвататься, попав в стремнину? Решил держаться за родственников. Все же кровные узы, и прочее. А пожил так, смотрю, каждый тянет одеяло на себя, всем на семью плевать. Сделался и я таким. Во главе угла поставил корысть, стал жить ради наслаждений. А ведь когда-то ангелов видел. В данный момент живу, как скотина, животной жизнью. Ко всему безразличный, опустившийся. Иной раз даже впадаю в отчаяние, посещают плохие мысли.
- Ну, что ж. Смешно, - сказал, терпеливо и внимательно выслушавший его, прохожий.
- В каком смысле?
- В прямом. Смешно отвергать Бога, человеку, видевшему ангелов. Ты золотой, который у тебя был, не оценил. Разменял на серебро и стал считать его ценнее утраченного золота. Но и на этом не остановился. Ты, и серебро не смог удержать в руках, разменял на медяки. Опять же уверяя себя в том, что они ценнее утраченного серебра. И как же не смеяться? Послушай себя. Весь мир перед тобой виноват. Впрочем, так устроены все люди, что живут без Бога в душе, без царя в голове. Ничего не поделаешь.
- Но, почему? За, что? Я столько хорошего сделал людям. Так - помогите. Верните мне хотя бы частицу того, что я отдал вам. Сделайте это по закону справедливости. Все должны возвращать долги.
- О каких законах ты говоришь? Жалуешься на невозвращённые долги? Но кому их возвращать? Кто ты?
- А, кто я?
- Не знаю. Мне не жалко ни копейки, ни рубля, но не могу я давать их пустому месту. Сначала определись, кто ты такой, а потом уже проси милостыню.


2003 г.





Непонимание


Взявшись за новое произведение, литератор Николай Наседкин решил, что для большей достоверности, ему необходимо посмотреть на те апартаменты, в которых его персонаж станет существовать.
Герой романа в начале повествования, должен был ютиться в общежитии, а затем, по мере развития сюжета, перебраться в жильё с приставкой «Люкс».
Нужно было освежить в памяти быт общежития, в которых пьянствовал неоднократно, а так же найти квартиру экстра-класса, в которых бывать не приходилось.
Проблем ни с тем, ни с другим не должно было быть. Через Нинку Набатову, печатавшую первый роман, он узнал, что её подруга, бывшая сокурсница, а теперь аспирантка, всё ещё живёт в общежитии. Звали подругу Надежда, и Наседкин, когда-то на дне рождения Набатовой, был ей представлен, а точнее, она была представлена ему.
Знакомство было шапочным, состоялось давно, но, по словам Нинки, Надя его помнила и, узнав о его желании прийти в общежитие с рабочим визитом, с удовольствием приглашала в гости.
С квартирой экстра-класса было ещё проще. Позвонил бывшей однокласснице, Наташке Новоструевой, отец которой занимал видный пост, отчего проживали они теперь как раз в таком доме, и объяснил суть дела. Сказал прямо, что пишет новый роман и хотел бы поселить вымышленного героя в её реальную квартиру. Для чего, если это возможно, в удобный для неё момент, ему будет нужно взглянуть на квартиру. Наташка покашляла в трубку и сказала:
- Всё это можно будет устроить, но не раньше чем через неделю, так как в данный момент болею. Выздоровлю, придёшь, попьём кофейку, поболтаем, заодно и посмотришь квартиру.
Наташка осталась «своей в доску», высокий пост отца её не испортил. Встретившись, месяц назад в фойе Старого цирка, Наседкин не смог с ней ни о чём поговорить, была с ревнивым кавалером, лишь обменялись телефонами. Когда же позвонил, дня через три после встречи, проговорили четыре часа и всё не могли наговориться.
Всё шло на лад, даже сосед по коммунальной квартире, Нил Нифонтович Неделькин, которого Николай не переваривал, уезжал на месяц в деревню к сестре, где собирался провести отпуск.
Однако надо было спешить, работа не двигалась. Нужно было назначить день визита к Надежде, а связь с ней осуществлялась только через Нинку. Та же всё тянула, да откладывала. Сама собиралась рожать, целиком была погружена в ребёнка готового в ближайшие дни появиться на свет, а о нём, о Наседкине, совсем не думала. От неё невозможно было добиться ничего вразумительного.
- Я звонила Наде. - Говорила Нинка. – Она приглашала в гости.
- Когда?
- Не знаю. Завтра в общежитии её не будет, послезавтра я не могу.
Так визит, день за днём и откладывался. К тому же, звоня Нинке, по голосу мужа чувствовалось, что ему не нравится настойчивый мужской голос, требующий к трубке его жену. В таких случаях все объяснения жены только усугубляют подозрительность.
Казалось бы, простое дело и вдруг превратилось в сложное, неразрешимое.
Прошла неделя, позвонил Наташке Новоструевой, надеясь до общежития побывать у неё, но та продолжала кашлять и, ссылаясь на простуду, откладывала приглашение ещё на неделю.
Вдруг позвонила Нинка и, как бы между прочим, сообщила, что гуляла с мужем по городу, и они зашли к Надежде в гости. Пили чай, беседовали, говорили о нём.
Николай принялся было ругать беременную машинистку, почему с мужем, а не с ним, но та его успокоила:
- Надя просила передать, что можешь прийти в любой день, - у Наседкина отлегло от сердца, но радость была преждевременной, - только предварительно надо договориться, что бы она была дома.
- Постой! Как договориться? Что же ты не договорилась? Я в любой день готов.
- А я откуда знать могла, что у тебя всякий день свободный. Думала, наоборот.
- Как откуда! Я каждый день звоню и всё об этом одном талдычу!
- Не кричи на меня.
- Как не кричать...
Нинка или муж, стоящий рядом и подслушивавший разговор - кто-то нажал на рычажки, и в трубке запищали короткие гудки.
- Дура! Набитая дура! - Крикнул литератор, что бы как-то облегчить душу и стал думать о том, как договориться с Надеждой.
«Надо звонить Набатовой, узнать телефон вахты, - размышлял он, - узнать фамилию Нади и номер комнаты, в которой живёт».
Набрав Нинкин номер, получил ещё один сюрприз. Оказывается, молодые только что вышли и не просто пошли гулять, а поехали к тётке, поближе к родильному дому, где до самых родов и предполагали жить. Тёткиного телефона родители, конечно, не знали, а, скорее всего, наученные зятем, не соблаговолили передать.
Ситуация всё более усложнялась.
«В конце концов, не чужой», - решил Николай, выпил для храбрости, и вечером пошёл в общежитие. На вахте, остановили.
- Из какой комнаты? Как фамилия? - Интересовался вахтёр.
Наседкин не мог на это ничего ответить. Он знал имя, то, что учится она в аспирантуре и то, что у неё коса до пояса. Этого было недостаточно. Вахтёр уверял, что аспиранты в общежитии не живут. Стал издеваться, задавая нескромные вопросы.
Пришлось прибегнуть к помощи входивших в общежитие студентов. Они, по его просьбе, нашли аспирантку Надю, подругу Набатовой Нины и передали ей, что к ней гость по фамилии Наседкин, которого не пропускает вахтёр.
О том, что её нашли, студенты пришли, сообщили особо. Доложили, что одевается и сейчас спустится.
Наседкин ждал тихую, скромную, слегка сутуловатую девушку с длинной русой косой и робким взглядом. К нему вышла прямая, как стрела, уверенная в себе женщина с распущенными волосами и взглядом победительницы. Писатель смотрел и не узнавал. Женщина улыбнулась и сказала:
- Здравствуйте.
- Надя, это ты? - Возбуждённо заговорил Николай. - Как ты изменилась. Я ждал девочку с косой. А ты настоящая невеста, царевна.
Наседкин, в порыве отеческой нежности, обнял её и поцеловал в щёку. Направился было мимо вахтёра, но страж не дремал.
- Куда? Паспорт?
Паспорта, с собой, не оказалось.
Надежда принесла свой. Замученный строгим вахтёром, литератор дрожал, думал, не подойдёт, но паспорт приняли. Оказывается, всё это делалось лишь для того, чтобы гость не засиживался дольше одиннадцати. Если засидится, придут в комнату и выгонят. А если, вдруг, гость откажется уходить, чтобы выгнать потом из общежития Надежду, как нарушительницу режима проживания. Обо всём этом она ему и рассказала.
Пришли в её комнату, сели за стол, Наседкин всё не мог привыкнуть к тому, что перед ним совсем другой человек. Ему необходимо было посмотреть общую кухню, систему расположения комнат, душевую и туалет. Но ничего не посмотрел, проговорил с Надеждой. Успокаивал себя тем, что всё одно надо будет приходить днём, смотреть, что из окон видно, запомнить, как смотрятся через стёкла окружающие общежитие деревья и дома. Решил, тогда же, заодно, осмотреть и интерьер.
Спрашивал, есть ли жених, сколько ей лет, что думает о будущем, где отдыхала летом. Обо всём она подробно и обстоятельно рассказывала. Засидевшись, не заметил, как часовая стрелка подбежала к одиннадцати. Надежда пошла его проводить, а за одно, и на вахту, взять паспорт.
Прощаясь, Наседкин объяснил, зачем ему нужно было прийти ещё раз. Записал фамилию Нади, номер комнаты и телефон вахты. Запомнил порядок передачи информации: « Звонок на вахту, фамилия, номер комнаты, передать, чтобы позвонили по такому-то телефону», - а уж дежурный вахтёр передаст.
Огорчало то, что Надежда не могла знать, когда будет дома днём, просила звонить, уточнять, зато отпадала необходимость в посредниках. Теперь всегда мог договориться напрямую.
Утро следующего дня Наседкин начал с того, что позвонил в экстра-класс. Наташка выздоровела, но с походом в гости просила подождать, так как за время вынужденного бездействия скопилось много дел, не терпящих отлагательств. Литератор согласился ждать. Что ещё оставалось? Положив трубку, тут же поднял и набрал номер общежития, продиктовал вахтёру записку, в которой просил Надежду позвонить. Звонка не последовало. Позвонил ей на следующий день и оставил другую записку, затем третью, четвёртую, пятую. Наконец, рассердился, и звонить перестал.
Через неделю она сама позвонила.
- Надя, в чём дело? Что произошло? - Спрашивал Наседкин, пытаясь понять причину недельного молчания. – Может, попросил что-то непристойное? Может, был чересчур пьян и смотрел нескромно?
- Да, от тебя попахивало. А надо тебе знать, что я пьяных на дух не переношу, и если человек ко мне пришёл под градусом, то я с ним не общаюсь. Для тебя сделала исключение.
- Постой. - Обиделся Наседкин. - Спасибо за исключение, но я же не в женихи набиваюсь, мне бы только на общежитие взглянуть. Не можешь днём, не надо. Хотя бы вечером, как в прошлый раз. Пятнадцать минут - и всё! По-моему, не сверхъестественная просьба. Но если находишь в ней что-то неприличное, то так и скажи. Если нельзя, то нельзя. За водку выпитую прошу прощения, беременная Нина всё тянула, а потом и вовсе пропала, вот я для смелости. В конце концов, не мог же я знать, что у тебя такие строгости. Прошу прощения ещё раз. Теперь, если разрешишь прийти, то капли в рот не возьму.
- Забудем. Я давно тебя простила. Помнишь, что при институте у нас драмкружок?
- Помню.
- Хочешь посмотреть спектакль с моим участием?
- Хочу.
- Тогда жду тебя завтра в семь вечера. Назовёшь мою фамилию, и пропустят.
- Обязательно приду.
Николай пообещал прийти, а сам подумал: «Зачем мне какой-то спектакль, драмкружок? Общежитие давай. Нет, водит вокруг да около».
Пошёл на спектакль. Играли слабо, Надежда была героиней. После спектакля шли под ручку, беседовали. Николай решил, что осмотрит общежитие этим вечером, откладывать не имело смысла. Плёвое, на его взгляд, дело превращалось в проблему, не имеющую разрешения. Но у Надежды, планы были другие.
После спектакля, всё ещё ощущая себя героиней, она взялась играть роль невесты, ему, разумеется, в этой комедии навязывая роль жениха. Смеялась, кокетничала, Наседкин против воли подыгрывал, испытывая при этом нехорошее желание отпихнуть её от себя. Она, как и положено невесте прогуливающейся с женихом, медлила, он, памятуя, что одиннадцать часов не за горами, её подгонял.
Наконец, не выдержав, прямо сказал, что хотел бы сегодня осмотреть общежитие и поэтому им надо торопиться.
- А я в общежитии больше не живу. – Улыбаясь, ответила Надя. - Снимаю квартиру.
- Конечно, - сказал вслух Наседкин, а про себя подумал:
«Просьбу мою восприняла, как повод встретиться, не обратила на неё внимания. Простила запах спиртного, хотя жених не должен пить. Нарядилась, показала себя на сцене. Сняла отдельную квартиру. Что ж, молодец. И как только всё это раньше до меня не дошло».
Не став Надежду провожать, не став объясняться, он помахал ей рукой, она отвернулась, не ответила.
Придя домой, позвонил Новоструевой. Наташка была навеселе. Поговорив для приличия о том, о сём, спросил о главном, когда можно будет взглянуть на квартиру.
- А ты знаешь, что это неприлично? - С откровением пьяного человека, заявила «своя в доску». - Ты же писатель, наблюдаешь за людьми, должен быть психологом, а лезешь напролом. Нельзя ли квартирку посмотреть? Ты мог бы сделать всё это поделикатнее. Сказал бы, что соскучился и хочешь прийти выпить чашечку кофе. Я бы тебе, конечно, отказала. Отказала бы раз, два, а на третий бы пригласила. Мы бы посидели, поболтали, вспомнили школу. Ты бы заодно посмотрел и квартиру. Так это у воспитанных людей делается, а то сразу начал с корыстных интересов, какая жилплощадь. Нельзя же так.
«Что ей сказать? Как объяснить? - Думал Наседкин, слушая. - Считая меня мерзавцем, отпетым проходимцем, который прежде чем жениться, намерен оценить квартиру, она продолжает говорить, любезничает, шутит. В глубине души прощает мне эту гадость и учит маскироваться. А, казалось бы, говорил понятным языком, подишь ты куда завернула».
Какое-то время он ещё поддерживал разговор, отшучивался, а затем, сославшись на то, что отсутствовавшему соседу якобы срочно надо куда-то звонить, распрощался и положил трубку.
На следующий день вернулся из деревни Неделькин. Отдохнувший, загорелый, стал допытываться, отчего писатель такой мрачный. Приняв любопытство за живой интерес и желание сострадать, Николай всё ему рассказал. Когда же стал сетовать на человеческую глупость, сосед погрозил ему пальцем и сказал:
- Мне-то лапшу не вешай. Я же знаю тебя, как облупленного. Девчонки правильно тебя поняли. А то, придумал, для романа. Для постели они нужны тебе были, а не для романа.
Нил Нифонтович зашёлся в хриплом смехе. Наседкин смотрел на него, молчал, а про себя думал: «О чём говорить с человеком, который тебя не понимает?».


1995 г.





Нерасторопный


Изольда. Изольда Лукова. Лично для меня это имя стало нарицательным. Символом упущенных возможностей.
Когда она родилась, отец решил назвать ее Зосимой. Такая вдруг в его голову поразительная мысль пришла. Поразило, собственно, его то, что одно имя вмещало в себя два. И он, когда бы того захотел, мог называть дочку то Зосей, то Симой.
Мать у Изольды работала в райкоме, состояла в рядах коммунистической партии, то есть бала идеологически подкованной. Знала, что имя Зосима, во –первых, мужское, а во-вторых, почти что сугубо церковное, то есть для истинного члена коммунистической партии чуждое и враждебное. Она предложила назвать дочку Галиной, в честь жены первого секретаря их райкома Галины Бесфамильной. Тут уж взъерепенился отец. Пришла его очередь возражать.
- И, что из этого выйдет? – Говорил он. – Галя Лукова? Все одно, что «горе луковое».
После долгих споров и препирательств решили назвать девочку Изольдой в честь любимой киноактрисы Изольды Извицкой.
На Тверском бульваре было когда-то кафе «Тверь», там впервые я Изольду и увидел. Собственно, с таким названием было там два кафе. Одно самообслуживания, а другое кафе-ресторан. Речь идет о последнем.
В этом кафе-ресторане всегда были свободные места, всегда было безлюдно. Так, как обслуживание отвратительное, водка не подавалась, а коньяк был плохой и стоил дорого. Угрюмые официанты, наряженные в рваные и грязные косоворотки, бесцельно слонялись по залу, или сбившись в кучку и насупившись, сидели в углу, разглядывая редких и до крайности раздраженных посетителей.
А раздражало посетителей чудовищное несоответствие цен и предоставляемых за эти цены услуг. Это несоответствие не находило никакого объяснения и поэтому вызывало вполне обоснованную злобу.
В те дни, когда я не хотел себе готовить, я заходил в «Тверь». Сидел и пережевывал не прожаренное, но подгоревшее мясо в этой атмосфере обоснованной злобы. Всякий раз уверял себя, что этот раз последний. Но, так уж получалось, что питался в этом кафе частенько.
Изольда пришла в кафе с кавалером, как я потом узнал, со своим непосредственным начальником. Начальник был немолод, но молодился. Волосы с затылка зачесал на темечко, надел джинсы, на которые предварительно утюгом, как это делается на брюках, навел стрелки.
Выглядел смешно, нелепо, понимал это, из-за чего чувствовал себя, как не в своей тарелке. Он, видимо, в тот вечер решил шикануть, сводить молодую сотрудницу в ресторан. Выбрал для этой цели тот, который, как ему казалось, был поскромней. Знал бы он, о заоблачных ценах.
Но он не знал. И вел себя сначала по-хозяйски. Крикнул официанту: «Голубчик! А ну-ка, принеси чего-нибудь, и закусить». Вальяжно расселся, закурил, стал развлекать Изольду анекдотами.
Официант, зная наперед, чем все закончится, вместо того, чтобы бежать, исполнять приказ, лениво подал меню с расценками. Начальник глянул на цены и подавился дымом от сигареты. А, когда прокашлялся, то попытался театрально присвистнуть, но даже это от смущения у него не получилось.
Начальник с Изольдой встали и направились к выходу. Ушли, не прощаясь. Но, мы с Изольдой друг дружку заметили, поздоровались глазами.
На следующий день я увидел Изольду, шагающей по улице Малая Бронная. Подошел и спросил разрешения идти рядом. Так молча и шли, ни о чем не говоря, не знакомясь. И, представьте, разошлись так же молча. Она по своим, я по своим делам.
Третья встреча была самая интересная, она шла из аптеки в хлебный магазин, все по той же Малой Бронной. Я ее догнал, поравнялся и пошел рядом, уже не спрашивая на то разрешения.
Опять шли молча, а как стали проходить мимо школы, то к нам навстречу устремились выбежавшие после уроков ученики младших классов. Все, как один, стали дружно здороваться со мной.
- Вы что, директор школы? – Поинтересовалась Изольда.
- Нет, - ответил я.
- Учитель?
- Нет. Просто я их всякий раз конфетами угощаю. Вот они со мной и здороваются.
- Хорошо.
- Что хорошо?
-Что хоть что-то выяснилось.
-Что, например?
- Узнала, что живете где-то здесь или работаете. А, то такая загадочная личность, молчите все. Ну, ничего невозможно узнать.
- А, вы спрашивайте. Я вам все о себе расскажу, - смеясь, сказал я.
И рассказал. И она мне о себе рассказала.
И ведь не хватило ни ума, ни сообразительности спросить у нее телефон или узнать адрес. На, что я надеялся? На то, что так же всякий раз будем встречаться, то в кафе, то на улице. Боже, как это все наивно и глупо. Как говорится, понадеялся на авось. И Изольда пропала, исчезла из жизни моей.
Три счастливых дня, как в песне, было у меня. И все. Улетела жар-птица куда-то за далекие моря, за высокие леса, оставив в полном недоумении. А может, мне, такому нерасторопному, так и надо. Но, я, все же, продолжаю надеяться, что мы с ней встретимся.
Изольда, где ты? Откликнись, отзовись.


2001 г.





Никакой


Неспешно гуляя по Тверскому бульвару, мужчина и женщина беседовали.
- Влюбляются в носителей сверхзадач, сверхидей, - говорила женщина. - В тех, кто способен нести в себе нечто божественное или дьявольское. А как можно влюбиться в такое ничтожество, как вы, Фролкин? Сами-то, как думаете?
- Еще как можно, Катерина Витальевна, - ничуть не смущаясь колкими словами собеседницы, отвечал мужчина. – Женщинам свойственно влюбляться. И когда она созревает для любви, то ей все равно, кого любить, в кого влюбляться. Она может влюбиться в дверную ручку, в ножку от табурета. Прошу прощения, даже в унитаз.
- Согласна. Но продолжаю все-таки настаивать на своем. Что в такое ничтожество, как вы, женщина не сможет влюбиться даже тогда, когда будет находиться в том самом состоянии, о котором вы говорите. В обостренном, или я бы даже уточнила, в болезненно обостренном желании кого-то или чего-то полюбить.
- Неужели я так безнадёжен и плох?
- Нет. Плохих, как я уже сказала, тоже любят. И, в них так же легко влюбляются, как и в хороших. Вы – никакой! Ни плохой, ни хороший. Вас нет. Фролкин, где Вы? Я вас не вижу. Ау!
- Да, схвати ты её, помни в своих объятиях, - подсказал Фролкину пожилой прохожий, шагающий при помощи трости. - Она же играет, готова на всё.
Фролкин проигнорировал подсказку, лепетал, что-то пустое, видимо из прочитанного и заранее заготовленного.
- А, ведь и в самом деле пустышка, - сказал прохожий, и в сердцах огрел Фролкина тростью по спине.


2000 г.





Нина


У кафе «Шоколадница», что на Октябрьской, я познакомился с Ниной Огоньковой. Она спросила, как пройти к французскому посольству, и, разговорились.
- В Париж собираетесь? – Спросил я, провожая Нину к бывшему особняку купца Абрикосова, в котором располагалось французское посольство.
- Нет. На бесплатные языковые курсы иду записываться. Хочу узнать, что для этого нужно.
- Откуда такая тяга к французскому?
- Как вам объяснить. В театральное училище поступила, а с учителем французского не повезло. Не нашли общего языка. А экзамены сдавать надо. Вот и ищу, где бы помогли.
- А в вашем училище нет английского? Я бы помог.
- Нет. Только французский. Приходится учить с нуля. В школе я тоже английский изучала.
Так, за разговорами, подошли к посольству. Объяснили вышедшему навстречу милиционеру, что нужно. О курсах французского при посольстве он ничего не знал, и знать не хотел. У него была своя работа, никого из посторонних на территорию посольства не пускать. С этой задачей он справлялся, любые другие вопросы, не связанные с пропускным режимом, его раздражали. Мы это поняли и долго его не мучили.
Забегая вперед, скажу, что никакие курсы французского Нинке не понадобились. Вскоре, после описываемых мною событий, в училище пришел новый педагог и все у нее наладилось.
В тот же день, а точнее, вечером того дня, Нина пригласила меня в театр оперы и балета имени Станиславского и Немировича-Данченко. Давали оперу «Кармен» Жоржа Бизе. Вместе с нами в театр пошла Нинкина сестра, которую звали Астра. Но, она, после первого акта, ничего не объясняя, ушла. Нинка смеялась.
- Ты чего? – Спросил я.
- Да, Астра, как и Кармен, тоже на табачной фабрике работает. Только, тут за Кармен офицер приударяет, а у Астры в жизни все наоборот. Она за офицером бегает. Вот и ушла.
Я забыл сказать, что и Нинка, и ее сестра Астра Огонькова были цыганками. Семья у Нинки была большая, пять сестер и два брата. Все очень музыкальные. Я вместе с Нинкой, отмечал в их семье Новый год. Жили они в Нарофоминске. За столом, не подумав, я сказал тост:
- Отцов бывает много, а мать, всегда одна.
У меня, кроме отца, было еще два отчима. Меня вежливо поправили. Как оказалось, в их семье было все наоборот. Отец был один, общий для всех, а матери разные.
За тем новогодним столом цыгане своим пением сотворили чудо. Они не только разогнали мою грусть-печаль, в которую впадал я тогда частенько, они душу мою окрылили, заставили летать. Слушал их песни, и душа парила над всем бренным и суетным. Я влюбился и в Нинку, и в ее семью, и во всех цыган на свете.
После Нового года предложил Нинке выйти за меня замуж. Она отшутилась, не дала прямого ответа. Говорила, что я еще маленький, а ей нужно учиться.
Не доучилась. Весной вышла замуж за цыгана по имени Божко, и уехала жить к мужу на родину, в город Ужгород.


2001 г.





Ночной звонок


В половине второго ночи зазвенел телефон.
- Григорий Германович? - Спросили в трубке.
- Ну?
- Здравствуйте.
На приветствие я неприязненно промолчал. Сообразил, что сработала сигнализация и придётся ехать в магазин. Третий раз за неделю, и всё среди ночи.
Так и есть, слышу, на том конце провода говорят о сигнализации.
Я слушаю в пол уха их бред, спросонья что-то гундосю, поддакиваю, соглашаюсь приехать и тут, окончательно проснувшись, кричу:
- Как приехать? Да, что вы с ума сошли, на чём я вам в три часа ночи приеду!
Извинились и сказали, что пришлют за мной машину. Я наспех оделся и вышел раньше их возможного приезда, что бы встретить у подъезда. Дело в том, что они три раза переспрашивали какой подъезд, да так видимо и не поняли. Объяснял, что если считать с того угла, с которого они заезжают, он второй, а если считать подъезды по порядку, слева направо, то он третий. Вот и вышел заранее, что бы их опередить.
Вышел, смотрю, стоит милицейская машина у соседнего дома. Хотел туда пойти, но передумал. Адрес у них есть, что я буду бегать, подъедут. Дёрнулся в их сторону и замер. Стою, как стоял. Милиционер, находившийся у той машины, заметил мои волнения, и уже собрался подойти, проверить документы. Но, тут, ко мне такая же подкатила, да и выходят, козыряют, а я, не отвечая на приветствие, молча сажусь в машину. Милиционер сразу успокоился, а то за жулика принял.
Едем в машине, они переговариваются по рации, всё номерами называются:
- Первый, первый, я второй, везём хозяина.
Все, сколько их не приезжало за мной, хозяином называли, видимо жаргон у них такой.
Едем, один у другого попросил закурить, тот ему отвечает:
- Последняя осталась. Последнюю, даже вор не берёт.
- Давай, давай, доставай. - Не отстаёт проситель. - Это вор последнюю не берёт, а мент берёт.
Ничего себе, думаю, обращение. Сами себя ментами называют. И закурили они зря. И так дышать в машине нечем, да ещё двое курят рядом, это почище газовой камеры. Чуть не задохнулся.
К магазину подъехали, они и выходить из машины не стали. Те, что раньше привозили, входили первыми в магазин, да с пистолетами в руках, а уж я за ними следом. И в самом деле, а вдруг ограбление? А этим и дела нет. Я вышел из машины один, пошёл перезакрывать, когда выходил из магазина слышал два хлопка.
Смотрю, у магазина стоят четыре милицейские машины, а из них выскочило человек десять сотрудников и чего-то все отворачиваются, шинелями закрывают лица. Я сначала не понял. Вдруг, что-то в носу защипало, насморк сразу схватил, и глаза резать стало.
Они, как оказалось, из газового пистолета стреляли. Ну, думаю, спасибо. Подняли в два часа ночи, обкурили, ослепили, да к тому же ещё и подвергли опасности возможного нападения.
Когда отвозили домой, остановились у перекрёстка на красный свет. Прямо у самого светофора по земле ползал пьяный мужичок.
- Чего ищешь? - Не без ехидства спросил один из милиционеров.
- Друга потерял. - С трудом ответил пьяный и своим ответом вызвал смех.
- Ну, ищи, ищи. Может, найдёшь. - Пожелали они ему и поехали дальше.

1995 г.





Няня


Случилось так, что жена отправлялась в командировку, а я был занят писанием диссертации. Ребёнку нужна была няня. И в этот момент, как нельзя, кстати, приехала тётя Клава, дальняя родственница моей жены.
Узнав о нашей проблеме, она вызвалась присмотреть за Никитой. Жена с лёгким сердцем на это пошла. Её можно понять, она командировку ждала целый год. А я, признаться, тёте Клаве не поверил, и вместо того, что бы заниматься делом, сидел, подслушивал, что там у них в детской происходит.
- Мать, Никитушка, значит уехала? - Говорила тётя Клава. - Ну, что ж, молодая, пусть себе гуляет. А муж, он не стенка, можно и отодвинуть.
- Мама любит папу. - Пробовал заступиться за меня сын.
- Ты ещё мал, не понимаешь. В семье, как говорится, сильно мил не будешь. На стороне оно всегда слаще.
Эти речи меня насторожили. Я вспомнил, как тётя Клава, сразу по приезду, рассказывая жене что-то секретное, на весь дом кричала: «А я ему отвечаю, и слава Богу, что сексуально озабоченная! Это счастье моё, что мне шестьдесят лет, а я всё ещё сексуально озабоченная!». Становилось ясно, отчего тётю Клаву несло в одну сторону.
В этот момент Никита, видимо, ударил её молотком по голове.
Не настоящим, игрушечным, при ударах которого раздавался характерный музыкальный звук. Именно такой звук я за стеной и услышал. И сразу же вслед за ним, послышался обиженный голос тёти Клавы, пытавшейся взять вышедшую из-под контроля ситуацию в свои руки.
- Ой, Никита, как говорил кот Базилио, ребята, давайте жить дружно.
- Этих слов кот Базилио не говорил. - Тоном знатока заметил сын. - Эти слова говорил кот Леопольд.
- Да? Разве? Не один ли чёрт? Всё одно не русский.
- Бабушка Клава, расскажите мне сказку про Сивку-Бурку Вещую Каурку.
- Э-эх, милый, укатали сивку крутые горки. Не помню я этой сказки.
- Тогда про зайца и лису. - Не отставал Никита.
- Про лису и зайца? А тебе можно такие сказки слушать?
- Можно. Мне папа и мама по книжке читают и так, без книжки, рассказывают.
- Такое в книжках теперь печатают? Ну, хорошо, слушай. Встречаются, значит, в лесу на опушке, «косой» с лисицей. И заяц у неё спрашивает: «Кума, а кума, как бы нам с тобой поладить?». «А в чём дело, - лиса ему отвечает, - подари мне сапожки со скрипом, и мы поладим».
Пошёл заяц в деревню, залез в чужой огород, нарвал там целый мешок капусты и снова к лисе возвращается. «Вот тебе лиса, что просила, да не одни, а сразу десять пар». А капуста же твёрдая и скрипит, поверила ему лиса. Легла, раскинулась, как лягушка. Мешок под голову положила, чтобы не стащили.
Заяц делает своё дело, знай старается, а она лежит счастливая, улыбается. И такую песню поёт: «Ты тряси меня, зайчишка, скоро буду щеголять». А заяц ей подпевает: «Ты давай, крутись-вертись, такая-сякая, скоро будешь щи хлебать».
Надо признаться, что я, увлечённый сюжетом сказки, совсем забыл о том, кому её рассказывали. Представил себе лису, лежащую на мешке с капустой, зайца получающего своё и то, как они об этом поют. Вообразил находчивых, современных, людей, которые с удовольствием поставят такую оперетку на сцене академического театра и улыбнулся.
Тётя Клава, тем временем рассказывала о том, как она, будучи юной, полюбила строителя.
- Он Братск строил. Братскую ГЭС, - говорила она. - Автослесарем в колонне работал, шестнадцать лет ему было. Он по малолетству четыре часа работал и в вечерней школе учился. За год два класса заканчивал шестой и седьмой. Я жила по соседству, на год старше была. Забегу к нему и кричу с порога: «Славка, пойдём на танцы в Постоянное?». Посёлок там был такой, так назывался. Там всё кругом одни посёлки были: Братск - 9, Братск - 3, Братск - 5. А потом, как расстроили - стал просто город Братск.
А в Постоянное надо идти было через мост. А мост этот, смех один, над водой только на пять сантиметров и возвышался. Вода прибывала и пока мы до него дошли, он уже под водой оказался. Делать нечего, Славка ботинки снял, брюки засучил до колен, меня на руки взял и пошёл через мост. Мост прошёл, давай меня снимать, а я в шею ему вцепилась и ни в какую. Он сразу сообразил, в чём дело, видать, в голове мысль прошла.
А там, за мостиком, крутая насыпь с одной стороны, а с другой стороны дорога и за ней брусничник. Он меня понёс, положил на бруснику, я и заплакала.
- Сразу заплакали? - спросил Никита.
- Ну, конечно не сразу, потом. Что ты такие вопросы задаёшь, как маленький.
- А почему вы заплакали?
- Не знаю. С юностью, наверное, прощалась. – Смеясь, заметила тётя Клава. - Жалко мне его было, он замуж меня звал, а я уехала из Братска и не вернулась.
В этот момент в детскую вошёл ваш покорный слуга, поблагодарил словоохотливую няню за помощь, и в тот же вечер отвёз сына к своей матери, на что ранее, не смотря на все её просьбы, не решался.
Матушку мою Никита любит, но думаю такую няню, как тётя Клава, он запомнит на всю жизнь. Так, по-взрослому, с ним никто ещё не разговаривал, а дети это ценят.


11.09.1996 г.





Обманул


С Дуняшей Фиалкиной, я легко познакомился. Сказал: «Давайте, будем дружить. Если дружба перейдет во что-то более возвышенное и романтическое, я не буду этому препятствовать, не перейдет – останемся друзьями». Она согласилась, и захотела покаяться в грехах своих. Говорю: «Не надо».
- Дуня, Дуся, душенька, - говорил я ей, - у кого их не было? Все прощаю. С тем условием, однако, что впредь того, за что сейчас стыдно, делать не станете. Договорились?
- Договорились. – Ответила благодарная Дуняша, и кинулась мне на шею.
И жили мы с Фиалкиной душа в душу долгие три дня, а потом она опять совершила то, за что ей стало стыдно. Она опять захотела покаяться. Затем снова и снова.
Я понял, что это у нее такая форма общения с противоположным полом. Сначала покается, изольет душу, наплачется вдоволь. А после этого кидается в жаркие объятия, осыпает поцелуями, наслаждается минутой прощения.
На десятом «покаянии» я не выдержал, сказал ей следующее:
- Знаете, Евдокия, а ведь получается так, что я вас обманул.
Она решила, что я ей подыгрываю и в свою очередь так же стану лить слезы и каяться, как это всякий раз проделывала она. Но, все же, насторожилась.
- Я предложил вам дружбу, - продолжал я начатую речь, - в надежде на то, что со временем эта дружба перерастет в любовь, а наши отношения станут серьезными. Так вот. Вынужден констатировать, что отношения никогда серьезными не станут. В любовь дружба не переросла. Да, и дружбу, которую я обещал сохранить в любом случае, ее основы, так сказать, вы всячески разрушили. Вот и выходит, что не остаться нам с вами даже друзьями.
- Ты меня так и не понял, - сказала Евдокия. - А намерения у меня были хорошие.
- По делам о человеке судят, а не по намерениям. Намерения, возможно, и были хорошие, а поступки – самые отвратительные. И рискну предположить, что намерения, раз от раза становились все лучше и лучше, потому что поступки все гаже и страшнее. Боюсь, что если станем продолжать встречаться, то однажды услышу: «Прости меня, я человека убила».
Конечно, это я виноват, что бурная река наших взаимоотношений нашла для себя такое русло. Я проморгал момент, когда вино сделалось уксусом. Поэтому именно я, все это и должен остановить, прервав отношения раз и навсегда. Знаю точно, что это пойдет на пользу, как мне, так и вам.
Так и расстались.


2001 г.





Обнимающая дерева


Я подошёл к миловидной девушке, обнимающей дерево, и спросил:
- Как звать тебя?
- Люба Кофейникова, родом с Иванова. Ткачихой была, вышла замуж в Москву.
- А где муж твой?
- Я с двадцати двух лет вдова.
- Муж погиб?
- Зачем погиб? Сам повесился. Я как узнала, перекрестилась от радости.
- Он, что? Обижал тебя? Бил?
- Я сама его обижала.
- Не любила, значит?
- А, кто ж по любви замуж идет? Только дуры одни.
- Ты, хоть ешь что-нибудь? Тебя в обнимку с деревьями только и вижу. И утром, и днем, и вечером.
- Я готовить умею, но не люблю.
- Тебе, может, жить негде?
- Есть где. Не переживай. Бабка рядом тут живет. Только у нее грязь, и я лучше на асфальте буду спать, чем у нее.
Складывалось впечатление, что Люба даже и на асфальте не спала. А спала стоя, как это делают лошади и слоны.
Спала, обнимая деревья во дворе. Не было во дворе дерева, в обнимку с которым я бы ее не видел. Иногда она их целовала, гладила. Случалось, прижималась к ним со страстью, что-то нашептывая. Они, должно быть, с ней разговаривали.
Интересная была девушка. Своеобразная.


1999 г.





Обращение


Широк путь зде и угодный сласти
творити, но горько будет в последний
день, егда душа от тела разлучатися
будет: блюдися от сих, человече,
Царствия ради Божия.
(Канон покаянный ко Господу
Нашему. Глас 6, песня 4.)

История эта произошла в 1991 году, в то переломное время, когда коммунистическая партия теряла могущество и из-под ног её бессменных руководителей уходила земля. В эти, самые грозные для партии, дни пришёл в органы внутренних дел молодой человек, который сразу же изъявил желание вступить в КПСС. Не смотря на рекомендации старших товарищей, коммунистов (бюрократия была и будет всегда), первичная партийная организация запросила на молодого человека характеристику с прежнего места работы. Прежним же местом работы оказался мужской монастырь. Именно в нём жил и трудился в должности послушника Сурков Вениамин Владимирович. Раз без характеристики не обойтись - делать нечего, пошёл молодой милиционер в монастырь и таковую спросил.
На следующий день она была в руках у замполита.
«Раб Божий Вениамин Сурков, сын Суркова Владимира, - читал вслух майор Остапчук, - потеряв страх Божий, усомнился в святых догматах Веры Православной. Отчаявшись в Божием милосердии, забыл о служении и молитвах и перестал посещать церковные богослужения. Позабыв о главном, о приготовлении к вечности и ответу пред Богом, предавался суете, лени, беспечности и удовольствиям. Позабыв о том, что на первом месте должен быть Бог, занимался собиранием денег, приобретением имущества, стремился обращать на себя внимание, играть первую роль. Ведя обыкновенные житейские разговоры, Раб Божий Вениамин Сурков, сын Суркова Владимира, без благоговения и с легкомысленностью, употреблял имя Божие, и что ещё хуже, обращал святыню в шутку. В припадке ожесточения, злобы и отчаяния позволял себе дерзко роптать на Бога и хулить требования Матери - Церкви. Вместо праздничных богослужений проводил время на каком-либо увеселении, где нет речи о Боге, где нет молитвы, коей надлежит встречать праздничный день. Нарушал святые посты, упивался спиртными напитками, отвлекал людей от посещения церкви. Сожительствовал с лицом другого пола, находясь с ним в плотских отношениях без церковного брака. Осквернялся, допуская себе предаваться нечистым и развратным мыслям и вожделениям, рассуждая об оных вслух. Присваивал чужую собственность прямым и косвенным образом (обманом, хитростями, комбинациями). Клеветал на ближних, осуждал других, злословил, поносил их как за действительные пороки, так и за кажущиеся. Любил слушать о ком-либо дурную молву, а потом охотно разносил её, увлекаясь сплетнями, пересудами, празднословием...»
Оторвавшись от чтения характеристики, замполит ободряюще подмигнул, упавшему духом, Суркову и сказал:
- Считай, что ты уже одной ногой в нашей, ленинской, партии. Ну-ка, глянем, чего там ещё про тебя попы понасочиняли.
Остапчук продолжил чтение.
«Раб Божий Вениамин Сурков, сын Суркова Владимира, прибегал ко лжи, неправде. Завидовал другим, забыв о том, что это чувство может довести его до какого - либо тяжкого преступления, подобно тому, как злобная зависть книжников и фарисеев возвела на крест Самого Сына Божия, пришедшего на землю спасти людей. Завидовал, забыв о том, что это чувство всегда приводит к злобе и ненависти и способно довести до самых безумных поступков, вплоть до убийства. Самая же опасная черта Раба Божьего Вениамина Суркова, сына Суркова Владимира - это гордость. Гордость в том или ином виде присуща всем нам, она стоит над всеми грехами и является начальницей и родительницей всех греховных страстей. Гордость, тщеславие, более всего и мешают нам видеть свои грехи, сознавать их и исповедовать. Современные молодые люди, к коим в полной мере относится Раб Божий Вениамин Сурков, сын Суркова Владимира, не хотят каяться в грехах своих именно потому, что они гордо и надменно считают себя всегда и во всём правыми или, по крайней мере, желают, чтобы другие их считали таковыми.
Молись, Раб Божий Вениамин, Господу Богу, чтобы открыл Он грехи твоей души и чистосердечно их исповедуй. Молись и спасёшься с помощью Божией».
Дочитав характеристику до конца, майор Остапчук призадумался, загрустил и попросил Суркова, чтобы тот ему принёс церковную литературу, рассказал подробнее о том, как исповедоваться, причащаться, и как следует вести себя на богослужении. Наконец обозвав Суркова «дураком», приглушив голос, посоветовал ему хорошенько подумать, перед тем как менять православный крест и свою совесть на кусок картона. Он говорил о том, что Сурков ещё молод и впереди у него целая жизнь, что платье беречь нужно с нову, а честь с молоду. Говорил о том, что в сложившейся ситуации, когда свобода совести уже не за горами, нет смысла лезть в ряды КПСС, что раньше просто выбора не было, и он сделал это ради карьерного роста, а так же из страха за собственную шкуру (всё же стая, что случись, не выдаст).
Заметив, что Сурков его не слушает, что он где-то далеко в мыслях своих, побагровев от злости, Остапчук сказал:
- С такой характеристикой, милый мой, ни о каком вступлении в партию не может быть и речи. Тебе со всеми твоими преступлениями ни в органах работать, а на нарах сидеть. Пиши прямо сейчас заявление по собственному, на имя начальника отделения милиции, и чтобы духу твоего тут больше не было.
Приправив выход Суркова из кабинета крепкими выражениями и облегчённо вздохнув, Остапчук неожиданно для себя выкрикнул: «Не хотят каяться в грехах своих, Господи!».

27.07. 1999 г





Обыватель


Я простой человек, живу не задумываясь. Ем, не задумываясь, читаю, не задумываясь, женился и разводился, не задумываясь. И поэтому мне хорошо. Сам себе кумир, идол, предмет для поклонения. Бывшие жёны ненавидели за это. Обзывали бесхребетным, беспозвоночным. Последняя, молодая, называла овощем. Это их главное молодёжное обзывательство – овощ. Не понимала, что говорит, но ей было приятно называть мужа овощем. Сама Аляску с Камчаткой путала, вместо слова «кабель» писала «кобель», а всё туда же. Да. Я медлительный, нерешительный человек, что с того? Да. Жилище моё – кунсткамера. Но меня всё это устраивает. И не делаю из этого драму. Не драматизирую. Для этого есть театры и актёры. Так я говорю? До сих пор я уверен в том, что на балет люди ходят лишь затем, чтобы на балерин полюбоваться. Хотя и тощие они все, как одна. Были бы в теле, с хорошими бюстами, народ бы валом на балет валил. Я это так понимаю.
Вообще-то всё воспитание идёт от семьи, от отца сын получает понятия о жизни. А у меня-то был отчим. Вот какая штука. Разбудит в три, в четыре часа ночи и говорит:
- Понимаешь, когда ты влюблён, то неважно взаимно это или нет. Ты скажешь, «разве это возможно – любовь без взаимности?». Для тебя не знаю, для меня возможно. Ну, спи, спи. Тебе завтра в школу вставать.
И что я должен был думать? Он меня как-то в гости к себе пригласил. Войдя к нему в комнату я чуть было в обморок не упал. Оконные стёкла заклеены газетой, занавесок нет. Мебель отсутствует. В углу койка с панцирной сеткой, табуретка, тумбочка. На стене, вместо ковра, знамя спортивного клуба «Спартак». Всё. Шаром кати. Стола, на котором водку пить, селёдку резать – и того нет. Я только и нашёлся, что спросил откуда знамя. Оказалось в Лужниках когда-то сантехником работал, спёр. Я тогда ещё подумал, какого лешего он матери нужен? Но жила с ним пять лет, всё детство моё. Он мне душу и искалечил.
После отчима был у матери дядя Ричард. Его звали, как английского короля, имевшего прозвище Львиное сердце. Он мне всё про этого короля рассказывал. Как возглавил тот крестоносцев. Как взял две неприступные крепости. Как отказался от мечты своей, взятия Святого города Иерусалима, хотя тот уже лежал у его ног. Умнее, красивее, благороднее человека я в жизни своей не знал. Но матери он чем-то не угодил, а моего мнения никто не спрашивал. А он бы вывел меня в люди. У него было желание мне помогать, мною заниматься. Да, что теперь об этом говорить. Всё это упущенные возможности, которых не вернуть, не поправить.
Из курьёзов своей жизни подметил я одну особенность. Все мои рабочие специальности начинаются на букву «О». Работал я обвальщиком мяса, обивщиком мебели, облицовщиком, то есть плиточником. Затем обувщиком, обувь ремонтировал. Официантом, оформителем, теперь вот охранником. По мне любая работа хороша, если человека не портит. А такого, как я не сломать. Не зря же, жёны, называли бесхребетным.


2000 г.





Осечка


Лектор общества «Знание», Жора Рыжаков, беседовал с секретарем комсомольской организации курса, Ларой Грищенко. А, что еще делать молодым людям, оказавшимся ранней осенью в Подмосковье, на уборке картофеля.
Подопечные трудятся, руководство общается.
- У тебя, Ларка, - говорил Жора, облизываясь, - вместо Бога – Карл Маркс, жизненная цель – коммунизм. А у меня вместо Бога – Иерархия Светлых Сил Космоса. Жизненная цель – развитие психической энергии.
Понимаешь, всякая причина производит свое следствие, которое становится причиной для следующего следствия. Участие человека в вечном круговороте жизни состоит в том, что по мере продвижения эволюции великое назначение человека, как сотрудника Космоса в поддержании космической жизни будет становиться все более и более очевидным.
Миры зарождаются и умирают, тогда как человек, трансмутировавший на огне духа все свои чувствования, преображается в сверхчеловека, занимает место среди Высших Духов и живет в вечности. Высочайшие Духи являются сотрудниками Великого Зодчего и Матери Природы, Строителями миров и Руководителями народов. В Гималайских горах обитают таинственные Существа. Старшие Братья человечества. Эта заповедная область называется: Обитель Белого Братства. Они руководят эволюцией человечества.
- Неинтересно. Танцевать хочу, - сказала комсомолка.
- Тебе неинтересно, а между тем, положение очень серьезное. На весах Немезиды взвешивается Судьба нашей планеты. Чаша весов сильно наклонена в сторону гибели Земли.
- Даже там обвес идет. Ну, и что?
- В наших с тобой руках судьба планеты.
- Не поняла?
- В нашей власти не только выровнять весы, но и наклонить чаши весов в сторону спасения Земли.
- Каким же это образом?
- Залезай на сеновал. Я сейчас тебе подробно все объясню.
Через полчаса бесполезных попыток «спасти Землю» заговорила Лара Грищенко.
- Ты, Жора, ничтожество, - говорила она, - не удавшееся творение, которое пойдет, выражаясь твоей терминологией, в Космическую переработку. А я-то почти поверила, что ты – представитель Высочайших Духов, или человек, приближающийся к этой ступени. Тот, кто опередил в своем развитии остальное человечество.
- Постой, ты чего так озлилась? – интересовался Жора. – Из-за того, что я перенервничал, и у нас не получилось? Да, мы с тобой едва знакомы. И потом. Ты называешь меня ничтожеством, хотя сама не знаешь, что это такое.
- Я дам тебе определение этому понятию, опять же, адаптированное для таких, как ты. Ничтожество образуется от неосознания сил, присущих человеку.
- Погоди. Может, я согреюсь и еще осознаю свои силы. У меня просто случилась осечка. Все наверстаю. Слово даю.
- Отойди. Ничтожество заразительно.
- Оскорбляешь?
- Оскорбить можно того, у кого есть собственное достоинство. У тебя в этом месте – тряпка.
- Неправда. Я еще себя покажу, - сказал Жора и красный, как рак, зашагал восвояси.

09.01.2009 г.





Отвергнутый соискатель


Впервые, за полтора года, я побывал в гостях у Вари. Она жила в доме, над которым каждые полчаса пролетал самолет. Шли на посадку, на аэродром Внуково. Слыша гул над головой, я постоянно вздрагивал.
Ее отец был летчиком на пенсии, не мог удержаться, чтобы не комментировать:
- «Ил» шестьдесят второй пошел.
- Неужели к этому можно привыкнуть? – спросил я Варю.
- Конечно, нельзя. Ненавижу, - отвечала она. – Что ты глупые вопросы задаешь? Выбирать же не приходится.
А отцу ее нравилось. Он пояснял:
- Двенадцать километров до аэродрома. Над нашим домом так низко пролетая, самолёт попадает прямо на полосу. Если на полминуты ошибется, то уже на полосу не попадет.
- Или на полметра, - зло пошутила Варя.
А, познакомился я с ней так. Ехал в автобусе. Смотрю, девушка письмо читает.
Спрашиваю:
- Ну, что? Как ему служится, с кем ему дружится?
- А, как вы узнали, что от него?
-Догадлив. Вас, как зовут?
- Варя. Варвара.
- А куда, Варвара, едете?
- В автомагазин.
- На работу наниматься?
- Да. С биржи труда направили. Я бухгалтер. С прежней работы рассчитали, пошла на биржу, там в этот магазин и направили. Но, в магазине уже место занято. Я просто штемпель поставлю, для биржи, и назад. Магазин этот найти еще надо.
- Я помогу. Вот только сумку с продуктами занесу домой и тотчас отведу вас туда, куда надо.
Забежал я в квартиру, из ванной вынес на балкон таз с замоченными неделю назад и уже закисшими, носками. Кое-как, прибрался в комнате, и к ней.
Дошли до магазина, поставила она там штемпель. А, потом я пригласил ее зайти, чайку попить. Откровенно говоря, думал, откажется. Но, она согласилась.
Полтора года безмятежно с ней жили, а теперь вдруг, под гул самолётов, сообщает, что со службы возвращается друг. Он, значит, друг, а я, выходит, не друг. Недруг, враг, которого надо отогнать от своих пределов. Да так, чтобы и в мыслях у него не было приближаться к «воротам» крепости. «Крепость» отныне стала недоступной.
В качестве утешения сказала:
- Как мы с ним распишемся, так я сразу тебе позвоню.
- Ты, - говорю, - перепутала. Я же не мать, не отец, чтобы подобным сообщением меня радовать. Я отвергнутый соискатель.
- Когда бы на самом деле соискал, то не был бы отвергнутым.
На том и распрощались.


2000 г.





Папина дочка


Яну Прутикову рожали в воду. «Водные роды» проходили дома, в ванной. Отец, Роберт Эмильевич, был инициатором и принимал в них самое действенное участие. Держал роженицу подмышки. Она должна была не лежать, не сидеть, но стоять.
Он первым прикоснулся к родившейся дочери, что по его убеждению должно было направить жизнь новорожденной в лучшую сторону. Именно с момента прикосновения отца к ребенку все должно было пойти правильно, по-другому, не так, как у всех.
Подразумевалось, что у всех неправильно.
Как только Яна подросла, Роберт Эмильевич определил ее в музыкальную школу. Записал на бальные танцы. Стал водить на каток, обучать фигурному катанию. Вершиной отцовской заботы о ребенке, стал детский хор.
На счет хора, у Роберта Эмильевича, была своя, особая идея.
- Каждый человек, - повторял он ежедневно Яне, - для того, чтобы стать личностью, должен петь в хоре. Без этого никак. Без этого невозможно.
К слову, себя он считал высоконравственной, высокоинтеллектуальной личностью, но в хоре никогда не пел и петь не стремился.
Роберт Эмильевич возил Яну на фестиваль бардовской песни. Ходил с ней в Большой театр и, не забывал ругать за неуспеваемость. И за то, что та вдруг стала грызть ногти.
А у Яны был обыкновенный невроз, за неврозом последовала неврастения, за ней психозы и психопатия, вылившаяся в попытку свести счеты с жизнью. Только после того, как Яну увезли в больницу, Роберт Эмильевич от нее на время отстал.
Без дочери он не находил себе места. Некого было жизни учить, кроме Яны, его никто не слушал. За семнадцать лет, с момента ее рождения, он ни дня, ни ночи, ни часа, ни минуты не мог прожить без нее. Его трясло крупной дрожью, он впервые за сорок лет выпил водки.
Все то время, пока Яна лежала в больнице, он пил. А как только ее выписали, он кинулся к ней и не узнал своего ребенка. Он хотел было взяться за нее с удвоенной силой, но не получилось. Дочка из больницы вышла другой. Это была не девочка Яна, которую он знал, а созревшая и закалившаяся в страданиях женщина.
Когда Роберт Эмильевич, отбросив бутылку в сторону, подошел к ней с набором привычных отмычек, то сначала даже и не разобрал того, что она ему сказала.
После того, как Яна повторила сказанное и подтвердила ему это словами: «Ты не ослышался», Роберт Эмильевич, находясь в замешательстве, смог произнести только одно:
- Вы ругаетесь, как грузчик.
Затем были вопли:
-Они испортили мне ребенка! Это не Яночка, это Иуда в юбке! Это предатель! Это помойка!
И много других, подобных слов выкрикивал Роберт Эмильевич на территории больницы.
То, что Яна давно уже была не ребенком, этого он и знать не хотел. Не хотел он признавать очевидного, что Яна росла, развивалась, умнела. На самом деле дочка ему не как личность была нужна, а как кукла - марионетка, которой можно было бы постоянно управлять, дергая за ниточки.
Но ниточки истлели, а он этого не заметил. И пошел, как говорят спортсмены и ракетчики, «обратный отсчет». Пришла очередь самому Роберту Эмильевичу испытать на своей шкуре, что такое невроз, неврастения, психозы и психбольница.
После выписки был хор в самодеятельности, где он пел фальцетом, и ванна с водой, та самая, в которой он принимал роды.
И даже то, что до него, ушедшего в жизнь вечную, первой дотронулась дочка, было очень символично, так как это ставило жирную точку в их весьма непростых и противоречивых взаимоотношениях.
В самоубийстве отца Яна винила только себя, я ее не разубеждал. Она совершенно не помнила того, что по его вине, перед тем, как попасть в больницу резала себе вены.
Однако воспитание Роберта Эмильевича не прошло даром. Как-то зайдя к Яне в гости, я увидел на стене плакат. Надпись на плакате гласила: «Я, Яна Робертовна Прутикова - самый плохой человек на свете». Эти слова, как заклинание, она повторяла по утрам, как только просыпалась и по вечерам, перед тем, как лечь спать.
- Зачем ты это делаешь? – Поинтересовался я.
- Не спорь со мной, - опустив глаза, затараторила Яна. – Я, видимо, на самом деле, очень плохой человек. Да, да, да, да.
- Хорошо, пусть так. Но, с чего такая убеждённость?
- С того, что вокруг одни подлецы, негодяи, воры да мошенники. Я все это вижу, понимаю и осознаю. Сама же себя со стороны я наблюдать не могу. Значит, точно такая же, если не хуже.
- Если задумываешься об этом, то не так все плохо, - смеясь, ответил я.
Яна оживилась, подняла глаза и стала со мной говорить нормальным языком, а не скороговоркой.
- На самом деле я повесила этот плакат по причине возросшего во мне самомнения. Чтобы не возгордиться. И повторяю все это каждый день только для смирения. Мне сейчас нужно смириться. До этого у меня самооценка была низкая, и на месте этого плаката висел другой. Там было написано: «Я, Яна Робертовна Прутикова, самая умная, самая красивая, самая обаятельная, самая привлекательная». Вот. Как только самооценка поднялась, плакат сняла. Но, я с самовнушением переборщила. Самомнение во мне стало зашкаливать. Вот и сделала новую мантру.
- А без этих словесных костылей ты передвигаться уже разучилась? Не можешь двигаться, без подобной помощи?
- Так других же помощников нет. На тебя же нельзя понадеяться.
- И не надо. Не надо на кого-то или на что-то надеяться, кроме себя самой. Сама себе не поможешь, никто не поможет. Запомни это, - сказал я.
И Яна это, видимо, запомнила, так как обо мне совершенно забыла. Я на нее не сержусь. Всего ей хорошего.


2001 г.





Пари


Историю свою начну с конца.
Приехал я к матушке и стал жаловаться:
- Строил планы, - говорил я, - имел идеалы, а сейчас ничего. Ничего не хочется.
- Выпей водки, - улыбаясь, сказала мама.
- И водки не хочется. Не вижу смысла.
- Смысл, все же ищешь? Значит, не совсем пропащий. Помучаешься, поплаваешь в океане страстей, и выберешься на берег.
Так утешала матушка.
А началось все со спора, который должен был показать, у кого из нас с Ульяной, больше силы воли. Кто будет в доме хозяин. Собственно, Ульяна сама всю эту кашу заварила. Устав от моей четырехмесячной пьянки, сказала:
- Любимый, хватит пить. Ты склонен к алкоголизму.
- А тебе, любимая, - сказал я, - хватит говорить с подругами по телефону. Ты склонна к болтливости. Сможешь удержаться, не болтать часами, слово даю, и капли в рот не возьму.
- И сколько удерживаться?
- Всего одну неделю. Позвони подругам, объясни. Скажи: «Недельку потерпите. Любимый зарекается навсегда бросить пить». Подруги, надеюсь, поймут.
- Не хочу никаких «слово даю», потому что все это несерьезно. Ведь на самом же деле не выдержишь.
- Ты, сплетнезависимая, бесхарактерная, - закричал я в исступлении, - обвиняешь меня в том, что у меня нет силы воли? Давай! Давай, испытаем друг друга. Возьмем отпуск на месяц, закупим продуктов, запремся и посмотрим, чья возьмет. Тебе будет можно все, кроме разговоров по телефону. А мне нельзя будет пить. Ни водки, ни пива, ни кваса. Давай поспорим! Давай заключим пари!
- Ты законченный алкоголик, - закричала, не выдержав, Уля. - Ты и одного дня не выдержишь. У тебя же интоксикация начнется. Понос, рвота, пятое-десятое.
- Тебе же лучше, выиграешь пари. С меня, проигравшего, норковая шуба.
- У меня есть норковая шуба.
- Тогда соболья. А если проиграешь, то получишь ремнем по мягкому месту и пойдешь сама, купишь мне ящик водки. И станешь слушаться беспрекословно. Но, ты же не проиграешь. Чего тебе бояться?
И ударили по рукам. Заключили пари, забыв о том, что главная опасность не в самих идеях, а в их искажении. Идея была хорошая. Через соперничество, побороть в себе пагубные привычки. Мне – изжить то, что Ульяну раздражало. А Ульяне – справиться с тем, что меня доводило до белого каления.
Оставлю за скобками описание нашей жизни в течение этого месяца. Скажу только, что и я, и Ульяна оказались людьми с поразительной силой воли. Можно было бы сказать, «победила дружба», или «никто не победил, остались при своих». Но, это не так.
«При своих» не остались. За этот месяц изменились и я, и она. А о «дружбе», даже простой, человеческой, - и речи идти не могло, какая уж тут «победа».
Не победили мы, а проиграли. Вместо того, чтобы поборов в себе все плохое, стать лучше, стать желаннее друг для друга, - стали врагами. Из «любимых» сделались «сожителями», тихо ненавидящими друг друга. Вот, до чего все эти «принципы», эти споры доводят.

2001 г





Певица


Галина Красина, она же Галка, Галчонок, была певицей Москонцерта. Постоянно что-то напевала. Пела и на сцене, и в дỳше, и, когда ела и, не поверите, даже, когда спала.
Мы с ней познакомились двадцать девятого марта. С неба падал мокрый снег, затем пошел дождь. Дул ветер, под ногами была грязная жижа, лужи. То и дело приходилось шарахаться от машин, чтобы не окатили грязью из-под колес. Улицы были пустынны, а мы с ней гуляли. Я Галке показывал спектакль на пальцах, говорил, меняя голоса, за вымышленных, тут же на ходу придуманных героев, и она заливалась чистым девичьим смехом. Казалось, часами этот спектакль смотреть могла.
Промокли до нитки, замерзли, но были счастливы. Удивительный, прекрасный был день. Шапка моя меховая, отяжелела, весить стала, должно быть, килограмм двадцать, вид у меня был смешной и нелепый.
Любили друг друга, нам хорошо было вместе. А, потом, как это бывает, поссорились из-за какой-то мелочи, уже и не вспомню, из-за чего. И понеслось: «Предатель!», «Враг!», « Иуда!». А ведь до этого говорила и такую фразу: «Если тебе понадобится когда-нибудь моя жизнь, то приди и возьми ее».
Поссориться-то мы с ней поссорились, а вот оторваться друг от друга долго еще не могли. И, конечно же, всякий раз после бурных объятий мы начинали выяснять отношения, докапываться, кто из нас больше виноват.
- Послушай, - говорил я, - не ты меня с женщиной, а я тебя застал с мужчиной в нашей постели. Да, ты же мне еще и претензии какие-то предъявляешь.
- Вот именно – застал. Я свою связь не демонстрировала. Да, лучше бы и сам спал с кем-то втихаря, а между нами было б так, как было.
После ссоры она уже не заботилась о том, чтобы в моих глазах выглядеть честной и верной. Мы с ее сожителем поменялись местами. Я из жениха сделался «залеткой», с которым можно не церемонясь обсуждать все и говорить обо всем, включая женские болезни, а сожитель стал претендентом на замужество, женихом. Она с ним осторожничала, маскировалась, уверяла его в том, что верна только ему, а со мной покончено. Я в прошлом.
А на деле же было не так. Безобразничали за его спиной. И зеркальная случилась ситуация. Он заходит с цветами, с шампанским, не исключено, что уже и обручальные кольца купил, хотел сказать «главное» слово. А, мы с ней в постели, в костюмах Адама и Евы.
Кто виноват? Что делать? Оставил я их разбираться, и больше Гальке не звонил. И она не беспокоила. Так, что даже и не знаю, чем у них все кончилось.
Знаю точно, что поет.


2001 г.





Первое декабря


Он так много мечтал о ней, а случилось всё буднично. Лежал с ней рядом и не мог заснуть. Она проснулась, посмотрела сонными глазами, и сказала:
- Спи, будешь завтра носом клевать.
И снова заснула.
«Это конец любви. - Подумал он. - Ни что уже не вернёт её поэзию и красоту».
Лежать рядом становилось нестерпимо. Он приподнялся на локтях, и потянулся за вещами.
«Почему всё так нелепо закончилось? - Терзал он себя и приговаривал. - Грустно терять самое дорогое».
Он рассматривал дверь, обои, потолок. Смотрел в сторону окна, на свои руки в темноте - всё было другим. И сам он теперь был другим.
Подходя к окну, поёжился и решил, что уйдёт через пару минут, не прощаясь, воспользовавшись тем, что хозяйка дома спит.
Но, не ушёл. Простоял всю оставшуюся ночь у окна. Утром прилетели снегири, толстые, холёные, с красными грудками и сидели на голых ветках гордые, самоуверенные. Городские воробьи поглядывали на них с растерянностью.
- Сегодня первое декабря. - Сказала она, подходя и, прижимаясь к его спине.
- Ну, и что?
- Девушка любит, и любовь даёт ей право на дерзость. Глядя на супруга, мирно засыпает она, но сон у неё чуткий. Чего хотела она? Хотела принадлежать ему. А ещё, что бы он принадлежал ей. Что бы был общий дом, общий стол и общее ложе. Что бы лобзал он её лобзанием уст своих.
- Хочешь замуж?
- Как всякая смертная.
- Зачем?
- Супруга имеет право на честь.
- Предпочитаешь быть чтимой, но не любимой?
- А, хотя бы и так.
- Великое дело любовь. Хорошо, когда кроме чести называться женой у супруги есть любовь мужа.
- Кто ж спорит. - Грустно сказала она и заплакала.


1.12. 1996 г.





Первый учитель


Я рано стал интересоваться тем, каким образом дети появляются на свет. Не было сестрёнки, и вдруг появилась. Как? Откуда?
Спросил отца, он ответил: «подрастёшь, узнаешь». У него на все мои важные вопросы была одна и та же отговорка. Спросил об этом у тётки, она улыбнулась, и уклонилась от ответа. К матери я так пристал, что оставить меня без ответа она просто не могла. И она всё подробно рассказала.
В тот же день я, как профессор студентам, рассказывал дворовой ребятне о том, каким образом дети появляются на свет. Меня слушали с открытыми ртами. Я говорил:
- Когда взрослые хотят завести ребёнка, они идут к врачу, и врач даёт им семечку. Если хотят сына, то врач даёт им семечку синего цвета, а если хотят дочь, красного. Эту семечку мама проглатывает и ждёт, пока у неё в животе вырастет ребёнок. Когда ребёнок вырастает, мама идёт к врачу и говорит: «Пора вам принимать роды». Врач моет руки (начинал я на ходу сочинять подробности), надевает белые резиновые перчатки, разрезает маме живот, достаёт ребёнка, а живот зашивает. Так дети на свет и появляются.
Рассказывая такие важные взрослые тайны, я ни как не ожидал, что буду поднят на смех. Сверстники, сидевшие на скамейке с открытыми ртами, конечно, не смеялись. Смеялась соседка, Зинка Шалункова, незаметно подкравшаяся ко мне со спины, и всё слышавшая.
Зинка была разбитной девчонкой с носом, усыпанным конопушками и рыжими, как огонь, волосами. Она была старше меня на пять лет, но у неё под кроватью всё ещё стоял детский ночной горшок. На мой прямой вопрос: «Зачем тебе горшок?». Она, не смущаясь, ответила: «Если ночью проснусь, чтобы не бегать в туалет. Далеко и страшно».
Я по ночам спал, и ни в туалет, ни, тем более, в горшок не ходил. Но, подумав, согласился с тем, что коль скоро она по ночам встаёт, то ей, возможно, без горшка не обойтись. Хотя применительно к себе это казалось непонятным и позорным. Мне стукнуло уже пять лет, и я совсем забыл то время, когда пользовался горшком. Казалось, это было давным-давно, и не со мной. А тут, такая кобыла, ходит уже не первый год в школу, а всё ведёт себя, как маленькая.
Эта Зинка, поднявшая на смех мою версию с семечкой, долго объясняла, что даже в белых резиновых перчатках резать живот человеку нельзя, что у него там желудок, кишки (я думал, пустое место), и что дети появляются на свет совершенно иначе.
Она популярно объяснила мне и всем присутствующим, откуда на свет выходят дети и каким образом зарождаются. Много спорного, нелепого и неприличного было в её рассказе. Мы отказывались ей верить.
Уверяла, что мой отец и моя мама, для того, что бы я появился на свет, занимались такими глупостями, за которые в нашем детском саду им непременно бы натёрли мылом глаза и поставили бы без трусов на подоконник. Так воспитатели у нас наказывали непослушных.
Слушая Зинку, я краснел, плевался и после того, как она закончила своё выступление, решил, что не буду ей верить, а буду придерживаться версии с семечкой.
Родителям о новой гипотезе ничего не сказал. Я тогда уже знал, что можно говорить, а что нет. Соседку, так и запомнил, как первого учителя.


1997г.





Перекрёсток


В одной из тюремных камер, на пересылке, чудесным образом сошлись пути, форточника, Степки Скокова, юноши восемнадцати лет, попавшегося в руки правосудия впервые и пятидесятилетнего вора в законе Харлампия Харитоновича Матыгина, который практически всю свою сознательную жизнь провёл за решёткой. Между ними состоялся разговор.
- Извините, за дерзость, Харлампий Харитонович, - еле слышно начал Стёпка. - Я не решился бы к вам лезть, но, боюсь, разойдутся вскоре наши дорожки, а если и сведёт судьба, то вокруг вас будет свита. Запросто не подойдёшь. Я же, сколько живу на свете, не видел человека умнее и справедливее, чем вы.
- Не тяни, - перебил Матыгин.
- Хочу задать принципиальный вопрос.
- Задавай.
- Разрешите мои недоумения. Сегодня ночью приснился сон, что попал я в далёкое будущее. Там, узнав о моей статье, сказали, что ни судов, ни приговоров не будет. И, направили в санаторий. Уверяли, что воровство не является преступлением и что их науке будущего давным давно известна эта болезнь. Обещали сделать укол, после которого мне не захочется воровать. Какой-то профессор в очках, с огромной седой бородой, рассказывал о своей диссертации. Пытался втолковать, что крадут только те люди, у которых имеются нарушения на генетическом уровне. Не то слишком много хромосом, не то слишком мало ритроцитов.
- Эритроцитов, - поправил Матыгин. - Чего задумался? Говори, я слушаю.
- Я не понял профессора и не поверил ему. Но, как только они мне сделали укол, я сразу же внутренне переменился. Появилась какая-то неутолимая жажда к созидательному труду. Захотелось встать к токарному станку и точить болванку, наблюдая за тем, как вьётся радужными кольцами стружка, и появляется деталь. И они поставили меня к станку. Я работал и испытывал наслаждение от своего труда. От того, что делаю общественно-полезную работу, являюсь одним из миллионов честных тружеников. Был горд сознанием того, что вношу свой вклад, свою частичку в то общее большое дело, которому и названия нет, но ради которого я готов работать день и ночь. Готов умереть.
- Смотрю, после этого кошмара, у тебя до сих пор голова трухой набита, - раздражённо сказал вор. - Ну, и что ты хотел спросить?
- Вот, проснулся и стал думать о том, для чего мне всё это снилось? И возможно ли это?
- Что именно?
- Ну, что делают укол и перестаёшь воровать. Ведь я во время кражи испытываю такие острые ощущения, такое наслаждение, какое не испытываю ни от чего другого. Однако ж, сосед мой, Толя - алкоголик, испытывал примерно то же самое от спиртного, а вот лечили же его и вылечили. Теперь не пьёт. Может, в будущем, действительно изобретут что-то такое, что будет лишать меня этого наслаждения, а точнее этой потребности его испытывать и наоборот, будет пробуждать во мне, как в этом сне, гражданское чувство причастности к общему делу. Тягу к общественно-полезному труду, на благо других. А? Как вы считаете, Харлампий Харитонович, может такое быть?
- Не может. И мой тебе совет. Никому никогда ни здесь, ни на зоне не рассказывай свои бредовые сны. Запомни раз и навсегда. Воровство - это не болезнь. Строгого определения тому, что есть такое, на самом деле, воровство, просто не существует. Для нашего народа, на данный момент, это просто образ жизни. Условия необходимые для выживания. Коммунисты семьдесят лет делали людям уколы и ставили их к станку, научили нести с трибун тот самый бред про общественно-полезный труд, точить болванки, но воровать они людей так и не отучили. Возьмём Сталина, тот расстреливал миллионами, но человека изменить и ему не удалось. Потребность воровать у человека в крови. Она есть в каждом. Но, у большинства всё это в зачаточном состоянии, совершенно не развито, заглушено сказками о совести, страхом понести наказание. Как только объявят, что за воровство человек не несёт уголовное наказание, люди разворуют не то что землю, но и вселенную. И, никакие уколы не помогут. Так, что не верь, Степан, кошмарным снам.
- Так всё же, что такое воровство?
- В нашем с тобой случае, Стёпа, это профессия. Осознанная необходимость. Даже более, чем просто профессия, это идеология. Ты пойми, идёт постоянная война между государством и личностью, и в свою очередь война между этими самыми личностями. Тут, кто кого. Каждый за себя. Есть, конечно, в этой жизни и настоящие друзья, не те хлебные, которые, как ты правильно подметил, станут окружать меня на зоне ради своей выгоды, а такие что готовы жизнь за тебя отдать. Вот они-то и составляют то настоящее воровское братство, ради которого можно и нужно жить. Хорошенько запомни одно. Вор - это аристократ, это король уголовного мира. Не смей и думать о том, чтобы встать к станку. Там, где ты будешь сидеть, за тебя будут работать другие. Нас слишком мало, чтобы разбрасываться. Я пошлю с этапом весточку и тебя повсюду, куда б не пригнали, примут как своего. И запомни ещё вот что. У тебя богатый внутренний мир, наивная и чистая душа. Спрячь всё это, затаись, не показывай на зоне никому этих сокровищ. Не поймут. Самые лучшие движения души примут за слабость. И не сомневайся в идее, в том что принадлежишь к высшей касте. Ведь только подумай, какую смелость, какое мужество надо иметь, чтобы бросить вызов общественному мнению. А ты наплевал на них. Ты им бросил в лицо перчатку. Этим гордись. Ну? Что опять голову повесил?
- Да, меня эта мысль поразила. Неужели же, Харлампий Харитонович, в душе каждый вор?
- Наивный ты, Степан, человек. Кто-то крадёт чужую жену, кто-то деньги доверчивых вкладчиков, кто-то чужую рукопись. Все люди - воры. Нет такого, который хоть раз да не украл. Конечно, вор вору рознь. Есть такие, что с жиру бесятся, из баловства крадут у нищей слепой старухи последнюю копейку из кошелька. По мне, так их ворами считать нельзя - обыкновенная крыса. Таким надо в ту же секунду головы отрывать. Только так. Настоящий, уважающий себя вор, выбирает себе, как правило, достойного противника. Жизнь интересна лишь тогда, когда на карту поставлено всё. Вот тогда весело.
Говорил Матыгин громко, с пафосом, явно рассчитывая на публику. И сидевшие в камере воры, слышавшие то, о чём он говорит, как бы поддерживая его, согласно кивали головами.
Ночью Скокову не спалось, он мысленно продолжал диалог с Харлампием Харитоновичем.
«Но если подумать. - рассуждал Скоков. - Никто не станет работать, сеять хлеб, затем его убирать, выпекать булки, все будут воровать. Умрём с голоду. Скажешь ему, а у него на всё ответ готов. Скажет: не умрём. Изучай классику. Что Пушкин писал в своих маленьких трагедиях? Что там Моцарт у него говорит? «Нас мало избранных, счастливцев праздных». Скажешь, что смущает тюрьма. Что я в ней задыхаюсь. Ответит: в тюрьме сидели все лучшие люди земли и даже Иисус Христос. Кто не был в тюрьме, тот зря прожил жизнь, тот не знает её изнанки, не может ни о чём судить правильно. Тюрьма - школа жизни. Надо просто научиться философски относиться к ней».
За размышлениями Скоков не заметил, как с ним заговорил не вымышленный, а что ни на есть настоящий Матыгин, которому в эту ночь тоже не спалось.
- Чем я от тебя отличаюсь? - тихо спросил он.
- Вы, Харлампий Харитонович, авторитетный вор, а я молодой, начинающий, - испуганный столь неожиданным появлением своего давешнего собеседника, ответил Скоков.
- Нет, Стёпка, я не об этом. Говоришь, что любишь воровать? Это не хорошо. Действительно, похоже на болезнь. Смотри, не стань в лагере крысой. У тебя и так всё будет, но ты из-за этой болезненной привычки можешь начать лазить по тумбочкам. За это сразу лопатой голову отрубят. Это тебе моё предостережение. Я же от тебя, как раз, тем и отличаюсь, что воровать не любил, не хотел и более того, мне делать это было противно. А воровать стал из-за нужды, да и окружение заставило, не оставив выбора. Родился я в тюрьме, за колючкой, и рос среди воров. Мать замёрзла на этапе, отец погиб в сучьей войне. Жизнь была тяжёлая, послевоенная, очистки картофельные и те за счастье было поесть. Я потом в лагерях многого насмотрелся, ели при мне от голода и мышей живьём и тараканов, но всё одно с той нуждой, с тем голодом послевоенным ничто не сравниться. Тётка в очереди за хлебом стояла, а дома, у меня на руках, брат от голода умирал и всё просил «хлебушка». Я побежал, сказал, что он доходит, тётку без очереди пропустили карточки отоварить, но не успела. Так и не дождался он нас, братишка Юра. Так-то вот. Ты, Степан, как отсидишь свой срок, давай, больше не воруй. Иди, лечись, устраивайся на завод и обязательно женись. Пойдёшь в церковь, помолишься, покаешься, и Бог тебя простит. Даст сладкие слёзы раскаяния, и станешь ты жить счастливо. Жить так, как живут сотни тысяч других, трудом рук своих, поливая потом святую русскую землю. А мне уже всё, поздно. Жизнь зря прошла. Пропала жизнь впустую. Родятся дети, ты их не бей, не кричи на них. Воспитывай в любви. Жене помогай. А за меня, как выйдешь, если не забудешь, в Храме свечку поставь.
Долго в ту ночь не мог заснуть Скоков, ворочался с боку на бок, обдумывая последние слова сказанные Харлампием Харитоновичем. Не спал и Матыгин, нервно куря одну папиросу за другой, вспоминая юность, того старого вора на пересылке, который предостерегал его, Харламку, от соблазнов жизни воровской.
Солгал он сегодня Степану, что не было выбора. Всегда, сколько помнил себя, стоял он на перекрёстке двух дорог и всегда-то, по привычке ли или по слабости сворачивал на знакомую, проторенную. Хотел, очень хотел, но не получалось начать новую, честную жизнь, не смог завязать. Какая она будет, жизнь у Стёпки, те ли слова он нашёл для убеждения, да и мог ли он, всей своей жизнью утверждавший обратное, наставить мальчишку на праведный путь. Вот что мучило воровского авторитета на заре нарождающегося дня. И, пока эти терзания не оставляли его, он верил, он надеялся на то, что представится и ему ещё одна возможность для выбора, которую - то он не упустит.


25.02. 2000г.





Поезд мечты


Летом, ближе к отпуску, все поезда идут на Юг. Согласитесь, хорошо куда-нибудь ехать на поезде. Ещё лучше если не куда-нибудь, а в тёплые края. В вагоне суета, кто-то ест курицу, кто-то ходит по вагону. Продают газеты и шоколад. Взволнованная проводница разносит чай, держа по пять стаканов в подстаканниках, в каждой руке.
И прекрасная попутчица по имени Галя смотрит ласково. Ей весело, ей интересно жить. Мы молоды, нам нет преград ни в море, ни на суше. Мы улыбаемся, глядя на отягощённых заботами людей, впереди у нас приключения.
За окнами проносятся полустанки. На станциях, где поезд останавливается, предлагают варёных раков и кукурузу. И много новых запахов, людей, ощущений.
Совсем недавно мы были с Галей незнакомы. А теперь я сижу рядом, пью пиво, ем раков и слушаю её. А она, отламывая маленькие кусочки от шоколадки, подаренной мной, рассказывает интимные подробности своей жизни.
Никакому духовнику не исповедуются с такой охотой, как незнакомому человеку, попутчику. При других обстоятельствах я бы встречался с ней месяц и вынужден был бы водить её в театры и рестораны, прежде чем она позволила бы взять себя за руку, но в дороге, в поезде, всё происходит стремительно.
Не прошло и часа, как заплакала она на моём плече в тамбуре, куда мы вышли покурить. Стала уверять, что мечтала обо мне, нескладном, нелепом, но уже таком дорогом. И чувства её были искренни. Как это объяснить? Чем? Не возьмусь, не в силах.
Пусть учёные умы, психологи, чей мозг затвердел от перечтений Юнга и Фрейда, ломают над этим головы. А мы целовались, не обращая внимания на шмыгающих туда-сюда пассажиров, и не было в ту минуту на земле никого счастливее нас.
Что это за прелесть, железные дороги! Кто их выдумал? Был бы я поэт, какие бы я строки посвятил перестуку колёс, чайной ложечке дребезжащей в пустом стакане, прелестной попутчице. Это колдовство! Это магия!
И не надо продолжения. Продолжение всё испортит. На тёплом Юге будут новые встречи, новые страсти, новая любовь. Вернёшься в Москву, встретит скверный дождь или же снег, величественно падающий хлопьями - всё уже не то. Закружат дела, замучают заботы, не останется времени даже для того чтобы улыбнуться. Тем более на то, чтобы заводить романы. Нет, Москва осенью не для романов, не для нежных чувств. На каждом шагу суета, колкий взгляд, гримаса усталости.
Только Юг с его неспешностью, мягкостью, сладким ветром, подлечивает раненую душу. Только там уставшее, закрепощённое тело отдохнёт и расслабится. Не жалейте денег на отдых! Весь год в холодных московских квартирах вас будут согревать тёплые воспоминания.
И не только вас, но и ваших друзей, мечтающих, страдающих, но так и не получивших того, что получили вы.
Их «Поезд мечты» безвозвратно ушёл, а у вас всё впереди.
До следующего лета


7.09.2000 г.





Показалось


Весной это было. Зашёл Михаил Обиходов в Зоологический музей. Походил у касс, посмотрел картину, на которой два белых медведя рычали над умерщвленным ими же морским котиком. Окинул взглядом гардероб, скамейки стоящие у стен - и всё не мог сообразить, за каким лешим его туда занесло.
В музее было много детей. Они бегали, кричали, смеялись, вели себя так, точно пришли на новогоднюю ёлку. Обиходову захотелось вместе с ними бродить по залам, смеяться, кричать, но он вовремя вспомнил, что под курткой, которую придётся сдавать в гардероб, не свежая рубашка, с разводами от пота. Ему бы выйти из музея и идти своей дорогой. Туда, куда он шёл, на Тверской бульвар, фланировать после обеда. Он же всё слонялся по предбаннику Зоологического музея, словно на что-то надеясь и чего-то ожидая.
Ждал и дождался. Заметил сидевшую на скамейке девушку с инвалидной палочкой в руках. Поймав на себе его пристальный взгляд, девушка покраснела. Михаил тотчас влюбился. Представил её тяжёлую жизнь, страдания и муки. Принял решение подойти, познакомиться, а если получится, то сразу же и объясниться. Решил всё это сделать сразу же, как только оденутся и отойдут маячившие перед ней люди.
«Сейчас подойду и представлюсь, - размышлял он, - или лучше извинюсь и присяду. С чего бы начать? Как заговорить с такой молодой, но уже так много пострадавшей?». Он терялся в догадках. «Необыкновенная! Любимая!» - Кричало сердце из груди. Но, вдруг... Что это? Девушка встала и отдала инвалидную палочку старушке. «А-а, понял, - твердил про себя Обиходов, - стесняется, хорошая моя, хочет понравиться, а у самой больные ножки. Без палки то, наверное, как тяжело».
Он рассматривал её ноги и всё более убеждал себя в том, что они хоть и молодые, стройные, но непременно больные. Однако девушка на больных ногах ходила очень бойко. Старушка же, принявшая от неё палочку, напротив, еле передвигалась, из чего выходило, что больные ноги, конечно, у неё.
Михаил отказывался верить собственным глазам. Он не желал такого простого разрешения своей любовной страсти. Здоровую отчего-то любить не хотелось. Здоровая, не заслуживала его страстной любви.
Сомнений быть не могло, девушка взяла бабушкину палку на время, пока та надевала пальто и сделала это конечно произвольно и никак не умышленно.
- Вот тебе и - на! - Сказал Обиходов, выходя из музея, и направляясь в сторону Тверского бульвара. - Как, однако ж, быстро любовь проходит.


1995 г.





Помог


Муж с женой Смекалкины, собираясь в гости, толкались в прихожей.
- Его, не сегодня-завтра, отчислят, - кричала Нина Васильевна, впопыхах накидывая на себя плащ. – С таким трудом его в этот математический лицей устроила. А у него уже четыре двойки по главному предмету. В лучшем случае разрешат перевестись, а то просто вышвырнут с позором.
- Выгонят, пойдет в другую школу, - спокойно отвечал ей муж. – Поторапливайся. Мы уже прилично опаздываем. Дед с внуком позанимается и «хвостов» не будет. Правильно я говорю, Василь Игнатьевич?
- Идите. Начальство ждать не любит, - выпроваживая зятя за дверь, сказал «дед».
- Хвосты, хвосты, - поправляя кончиком мизинца заломившуюся ресницу, мурлыкала Нина Васильевна. – Учти, оболтус, еще один «лебедь» и поплывешь вместе с ним к тем, по кому колония плачет. Пойдешь к наркоманам в обычную школу. Убьют тебя там. Плакать не стану.
- Еще как станешь, - приглушенно процедил лицеист, закрывая дверь за матерью и, обернувшись к деду, дал волю эмоциям. – Училка – дура, говорит, прими на веру. А я ей: «Вы советскую власть на веру приняли, а теперь историк уверяет, что она – порождение дьявола. Если вы настоящий учитель, то объясните, своему ученику. Я пойму. На всю жизнь запомню. Да, и вас добрым словом вспоминать буду». Сама ничего толком объяснить не может. Как на веру принимать математику? Это же не Господь Бог. Правильно рассуждаю?
- Давай, успокойся. Принц скорби. Расскажи без эмоций, что учительница не смогла или не захотела тебе объяснить.
- Она уверяет, что минус, помноженный на минус, в результате дает плюс. А разве такое возможно? Я понимаю так. Если плохое умножается, то хорошего не жди. Хорошо от этого может стать только мерзавцу, да и то, если он за всем этим наблюдает со стороны. Разве я не прав? Если плохое умножать на плохое, то уж хорошего из этого точно не получится.
- У тебя, Василек, гуманитарный склад ума. У Пушкина в «Маленьких трагедиях» поверяли алгеброй гармонию. Что же, нелегкая у меня задача. Придется при помощи гармонии объяснить тебе законы математики. Лет эдак, сорок назад работал я в одном научно-исследовательском институте и был у нас там директор – Галактион Андреевич Рубль. Да, да. Такая фамилия была. Среди нас, молодых специалистов, он пользовался исключительно дурной славой. Поговаривали, что в молодости у него была безумная взаимная любовь, которую он предал ради карьеры. С тех пор достиг заоблачных чиновничьих высот, но печать предательства своего истинного чувства раз и навсегда закрыла ему двери в храм высоких отношений с женщинами. Я не слишком высокопарно говорю? И поэтому житья от него, упыря, никакого не было. В особенности доставалось женатым и замужним. Ненавидел. Придирался. Житья не давал в самом прямом смысле этих слов. Вычеркивал семейных из очереди на жилплощадь и вписывал на их место холостых. Считая, что семья и наука вещи несовместимые. И была в институте младшая научная сотрудница Полина Полушкина. В молодости болела, врачи и родные были уверены, что умрет, но выздоровела и сразу после школы пришла в институт. Работала лаборанткой, затем… Но, все это не важно. Важно то, как себя вела, а также и то, что между нами, сотрудниками, сложилось твердое убеждение на ее счет, что лучше бы она… Таво-с. Ну, ты меня понял. Настолько вредная была барышня, что словами не передать. В институте, таким образом, образовалось два центра зла. Два абсолютных минуса. Галактион Андреевич и Полина. Два демона, два монстра, которые рано или поздно должны были встретиться в смертельной схватке, только затем, чтобы перегрызть друг другу глотку. Тут необходимо уточнить, что друг друга они ненавидели больше, чем всех остальных институтских. Дело в том, что у Полины отец был начальником отдела. Эдакий современный Кулибин. Внешне неповоротливый, медлительный, но имел на плечах золотую голову и, конечно, не мог не раздражать завистников. С него все и началось. Он-то и сделался камнем преткновения. Чтобы не забивать тебе голову ненужными подробностями, поясню просто. Изобрел он «Важную вещь». Все это сразу поняли и захотели примазаться. Когда не получилось, решили попросту оттеснить, а эту «Важную вещь» выдать за свою. И у них почти получилось. «Кулибин» от схватки самоустранился. Как с гениями это часто бывает, вся энергия ушла на открытие, на то, чтобы бороться с подлецами, не осталось сил. И вот, тут на авансцену вышла его доченька. Уже известная тебе Полина. Полагаю, ей просто причина была нужна для скандала, а уж о правах отца она в последнюю очередь думала. Как бы там ни было, это был поступок. Возможно, первое и единственное в ее тогдашней жизни доброе дело. Ворвалась она в директорский кабинет, как Советская армия в Вену, и давай бушевать и скандалить. Замечу, что с Галактионом Андреевичем и тихо разговаривать в институте никто не смел. Все только указания получали и безропотно, беспрекословно их исполняли. А тут такое! Все слышавшие, что в директорском кабинете творилось, думали, убивают друг друга. Ор стоял такой, что стекла в рамах дрожали. Блокадница баба Маня бросила тряпку с ведром, убежала, спряталась, вспомнила бомбежки. Долго кричали, а потом затихли. И все. Все в институте изменилось. Все произошло молчком. Догадываться стали после того, как ИРЧ, так мы сокращенно звали нашего Галактиона, Изверг Рода Человеческого, разрешил Полушкину свои идеи воплощать. И Полина как-то подозрительно стала потише, помягче себя вести. И ИРЧ утратил свой «взгляд Василиска», которым всеобязательно сверкал на подчинённых при общении. И только тогда наши недоумения разрешились окончательно, когда они объявили о своей свадьбе. Все это более походило на сюжет для романа, нежели на правду. А что касательно нас, институтских, то просто радуга появилась над ратным полем. В начале никто не поверил, а когда поверили, уже и не знали, радоваться этому событию или горевать. Ей двадцать восемь, ему семьдесят два. Вместе – сотня. И тут угадал Рубль, ничего не скажешь. Полина вскоре родила ребенка. Материнство пошло ей на пользу. Совершенно переменилась. Сияющие любовью глаза, улыбка, которую невозможно спрятать. Счастливый смех. И «наш» опростел. Джинсы на нем увидели, курточку с футболочкой веселого цвета. Виноватая, но от этого не мене счастливая улыбка. Ни дать, ни взять, ковбой Клинт Иствуд, получивший Оскара. И ребенок – куколка, загляденье. Бывают же такие чудеса. А ты говоришь: «Не верю». Вот! Сама жизнь показывает. Жили порознь два злодея, два «абсолютных минуса», а соединившись, преумножившись, стали стопроцентно положительной парой. Хорошими, добрыми людьми. Не знаю, помог я тебе или нет, но других примеров не припомню.
На следующий день Василий Смекалкин оставил математический лицей и перевелся в лицей с гуманитарным уклоном.

9. 10. 2010 г.
Ивантеевка





Помощница


Была в моей жизни такая женщина – Александра Теплякова, с которой постоянно, в течение трех лет играл в шашки.
В шашки я играл хорошо, всех обыгрывал. Играть научил меня отец, он относительно неплохо играл. К десяти годам я стал его обыгрывать. Обыгрывал всех во дворе, в пионерлагере. В четырнадцать лет записался во дворец пионеров на Ленинских горах. Преподавал мне Носков Анатолий Алексеевич, который на чемпионатах мира постоянно занимал второе место. Ему тогда было двадцать семь лет. Он мне казался старым дядей. В три часа дня я туда приезжал, в девять вечера возвращался домой. Я сознательно уезжал со двора, чтобы не нарываться.
К тому времени я уже состоял на учете в детской комнате милиции, колонией пугали. Раза два мне нос разбивали, я кому-то что-то разбивал. И всегда это заканчивалось милицией. У других как-то обходилось, а я как вмешаюсь в драку, так закончу день в отделении. Маму вызывали, в школу бумагу отправляли. Так что шашки для меня стали спасением.
Чем мы там занимались? Сидели и играли в шашки. Нам рассказывали теорию, показывали комбинации, разъясняли законы шашек. В шашки я проиграл с четырнадцати до шестнадцати лет.
Жизнь, она как шашечная партия. Мой тренер по шашкам говорил: «Чтобы правильно сыграть партию, надо правильно начать». Он прав. Надо правильно сыграть дебют, развить наступление, все подготовить. И вот в конце, когда у тебя правильная позиция, правильно расставлены шашки, ты делаешь блестящий эндшпиль и выигрываешь партию.
И вся прелесть игры проявляется только тогда, когда у тебя сильный соперник. Если слабый, не сможешь показать красоту игры. Раз, и - все. Раздавил, выиграл. А если сильный, такой же, как и ты, то это уже танец, красота, полет мысли.
Ты развертываешь наступление своё, он своё. Вы понимаете друг друга. Идет противостояние. Думаете, оно заканчивается блестящей победой? Нет, ничьей. В девяносто девяти случаях из ста - всегда ничья. Да. Но, зато удовольствие получили и вы, и противник. Потому что главное в шашках это не победа, а наслаждение от высокой игры. Точнее сказать, когда есть хорошая игра, то не важна даже победа.
Каждую субботу, ровно в семь часов вечера к Сане приезжал и ровно в десять часов утра, в воскресенье, я от нее уходил.
Утром завтракал один, она любила в выходные поспать до полудня. Сознаюсь, в шашки играли на деньги. Тут надо пояснить, что и игру и денежные выигрыши и весь дальнейший распорядок наших с ней взаимоотношений - все придумала она. Я не противился.
В шашки я Сашку постоянно обыгрывал. Она от этого получала немыслимое удовольствие. Деньги проигрывала по юношеским меркам большие, и чем больше проигрывала, тем сильнее радовалась. Возможно, таким образом пыталась помочь, поддержать.
Уехала в Германию. Там вышла замуж. Я вспоминаю её с благодарностью.


2001 г.





Поэзия и проза


Как все чудесно, Таня, в этом мире устроено. Ты младше меня на девять месяцев и могла бы быть моей младшей сестрой, но как хорошо, что ты мне не сестра и я смело могу любить тебя и мечтать о том, что у нас будут дети. Непременно хочу, чтобы был и мальчик, и девочка. Чтобы росли они, как и мы, в деревне, чтобы восхищались дети наши полями в цветах, высоким небом в ватных облаках, сладким воздухом, ласковым ветром и пением жаворонка.
Помнишь, как детьми мы ходили собирать на лесных опушках землянику? Ты ягоды собирала в кружечку, а я ползал по полянке на четвереньках и обирал ягоды губами? Помнишь, как разыгрывал тебя? Говорил, что заяц вышел из леса на задних ногах, ты искала, высматривала его, а я тем временем отправлял всю собранную тобой землянику к себе в рот? Ты на меня не сердилась. Ты звонко смеялась, глядя на меня, на то, как у меня раздулись щеки. Как можно было не влюбиться в тебя?
Помнишь, возвращались из леса и заметили огромного шмелика в полосатой маечке. Я тогда сказал: «Смотри, он сейчас влюбится в какой-нибудь цветок, подлетит, обнимет и поцелует». И шмелик обнял и поцеловал самый красивый цветок. И поцелуй был такой крепкий, такой долгий, что стебель склонился до самой земли.
А потом что было, помнишь? Я попросил разрешения тебя поцеловать. Ты зажмурилась так сильно, что губы расползлись, и в результате я поцеловал твои зубы. А помнишь, как после дождя вышли на улицу, встали под рябину и хорошенько тряханули ее? На нас посыпались огромные, холодные капли. А потом подошли и тряханули яблоню, и вместе с каплями на голову посыпались яблоки. А помнишь, как листьями осоки стреляли, кто дальше?
Помнишь, как спасли слепых котят, которых закопала тетя Катя? В детстве все это кажется диким, непонятным. Она с такой любовью кормила беременную кошку, приговаривала: «Кушай, милая, тебе теперь за семерых питаться надо, ты теперь не одна». А потом взяла и с легкостью новорожденных котят закопала. Необъяснимая жестокость, особенно в глазах маленьких детей.
А помнишь, зимой, мы лежали на снегу, и нам на лицо падали снежинки? Тихо падали, медленно. И таяли. Каждое время года – настоящее чудо! Летом зелень, яркое солнце, осенью красная и желтая листва. Помнишь, любили гулять под дождем, шлепая по лужам. Следили за прозрачными извивающимися змейками на оконных стёклах. Чья быстрее скатится. Даже спорили, чья капля победит. А вспомни зиму. Горки снежные, снеговиков, лед на озере. Как сначала палки швыряли, чтобы проверить, крепок ли лед, а затем потихоньку выходили на него кататься. Весною сосульки, капель, прозрачный воздух. Кровь бродит, ходишь, как пьяный. Ручьи журчат и полная вера в неизбежность немедленного счастья. Вот-вот, оно рядом, обязательно будет. И было. Ты мое счастье, Танька.
А помнишь, как мы били Славку Никишина за то, что он надул лягушку, и она, как пузырь, плавала по озеру и не могла нырнуть, попасть к своим детям. Я держал ему руки за спиной, а ты пробивала щелбаны ему в нос и лоб. Он сначала грозил нам, а потом плакал и умолял, но мы, пока сто щелбанов не пробили, не отпустили. Неприятный тип, этот Славка. Одни гадости у него на уме. Прости, что в таком дорогом для меня письме упомянул о нем, что-то вспомнился.
Я хотел сказать тебе главное. Ты – моя надежда и свет мой. Ты нужна мне сейчас, как воздух. Я люблю тебя сильнее матери, сильнее всех. Ты у меня единственная.
До встречи через три месяца, самый дорогой мой человек.
Прочитав письмо, Славка Никишин отдал его беременной жене.
- Ну, и зачем ты дала его мне прочитать? – Спросил он.
- Затем. Надо было год назад написать, дескать, вышла замуж. Прости. Не мучай ни себя, ни меня.
- А, что как после такого известия он там руки на себя наложит? Греха-то не боишься? Пусть воротится, а тут уж все решим.
- Ну, коли ума нет, пусть накладывает. Я ему не нянька, - ответила мужу Татьяна, топившая, в ведре с водой, слепых котят.


22.01.2001 г.





Пределы


Была у меня Жанна по фамилии Школьник, не готовила, не стирала, не убиралась - все делал я. Она просила подать, принести, я выполнял ее просьбы. «Дай вилку, подай телефон». Делала это не для того, чтобы как-то унизить, а просто потому, что была так воспитана. Она не умела иначе.
Уезжая в командировку, я варил ей огромную кастрюлю щей, и она их ела. Тарелки не мыла. Я приезжал и находил в раковине гору грязной посуды. Жанна, тем временем, сидела в комнате, укутавшись в одеяло, и мечтала. И это не вызывало раздражения, только смех или улыбку, в зависимости от степени усталости, с которой я возвращался.
Такой уж она была. Мы говорили с ней о браке. Я хотел на ней жениться, мечтал о детях.
- Куда мне рожать? – Отвечала Жанна. – Я сама еще ребенок. И потом, размножаться должен тот, кто умеет хотя бы себя обслуживать. А я видишь, какая?
От разговоров о браке и вовсе уклонялась под любым предлогом.
Не поверите, но я стирал за ней даже нижнее белье. Случалось, что и её саму купал, как малого ребенка. Ничего не хотела делать. Но, как, ни странно, не только ее, но и меня всё это устраивало.
Жанна задавала тысячу вопросов, широко раскрывала глаза, удивляясь самым обыкновенным вещам, а главное, была тихая, спокойная. Мне с ней было уютно. По мне бы, так и жил с ней сто лет, даже не имея детей, не расписываясь. Готовя, стирая и убираясь. Но, видимо, всему есть свой срок, всему в нашей жизни земной поставлен предел.
Она сама от меня ушла, и, когда просилась назад, я сказал ей «нет».
А ушла оттого, что я готовил, убирался и все делал по дому. Был немужественным, как ей казалось. Не курил, пил в меру, грязно не ругался, ее не бил. Ее старшие сестры жаловались ей по телефону на своих мужей, а ей в свою очередь нечего было рассказать. Она завидовала им.
Лучшую ее подругу муж, находящийся в приступе белой горячки, загнал на балкон и, приставив столовый нож к горлу, спрашивал: «Ну, что, сама прыгнешь, или тебе помочь?».
- Представляешь, какие эмоции она испытала? – Говорила мне Жанна, с глазами, горящими от восторга и зависти. – Разбежаться, что ли и нам в стороны? Пожить, какое-то время, в состоянии неопределенности? Все-таки, что-то новое.
Так она при мне рассуждала. И «разбежались».
Недолго она «бегала», запросилась назад. Недели две звонила через каждые пять минут, на работу ко мне приезжала. Ну, кто еще так, как я, стал бы готовить ей, мыть посуду, убираться? Кто стал бы слушать ее вздор, не забывая при этом зарабатывать на жизнь, то есть на тряпки и житье-бытье? Никто. Не нашла такого.
Она была, конечно, миленькая, непосредственная и мне очень нравилась. Влекло меня к ней физически. Ну, да и она отвечала взаимностью. Был у нее вкус, то есть знала, как вести себя с мужчиной. Вот, чего-чего, а это умела.
Умела без притворства краснеть, стесняться. Умела приоткрыть тайные двери и, не дав насытиться, тот час захлопнуть. Всегда оставляла полуголодным, с тем, чтобы не надоела, не приелась, чтобы оставаться желанной. В этом заключена большая женская мудрость. Этим Жанна владела. А больше ничем.
Не за плотские утехи я ей все прощал, а за ее наивность, открытость, детскость. Да, и что значит прощал? Встретились, полюбили друг друга, стали жить. Так и жили. И ее, и меня какое-то время такая жизнь устраивала. А, что случилось потом – вы знаете.
После Жанны по фамилии Школьник, по странному стечению обстоятельств, я познакомился и жил с Жанной по фамилии Учитель. От Жанны Школьника ушел, к Жанне Учителю прибился.
С ней ситуация была прямо противоположная. Все делала она. И готовила, и убиралась, и даже в стену гвозди забивала. Я, в кратчайшее время, так обленился, что, снимая с себя рубашку, был не в состоянии повесить ее на вешалку, кидал на пол. Жанна подбирала, ни слова не говоря, и несла стирать.
За четыре месяца такой жизни я поправился на двадцать килограмм. У меня появилась одышка.
Сейчас противно вспоминать себя того, но это было. И чтобы полностью не деградировать и не разложиться, я от Жанны Учителя ушел. Она говорила: «Готовь, стирай, забивай». Но, я не мог. Был, как парализованный. Страшная апатия ко всему была, опускались руки. Ничего не хотел делать из того, что раньше делал, и главное, делать любил. Стал настоящим паразитом, трутнем. Даже на работу ходить перестал.
Простились мы с Жанной Учителем по-доброму. Остались хорошими друзьями.


2001 г.






















































Привычка

Накануне собственной свадьбы, Аркадий Петраков, встретил девушку своей мечты. Тот час помчался к другу, брату невесты, и упал перед ним на колени.
- Серёжа, - плакал он, - можешь считать меня негодяем. Но, свадьбы не будет. Встретил настоящую любовь, свою вторую половинку. Ударь. Ты, имеешь на это право. Поскольку я нанёс тебе и сестре твоей величайшее оскорбление. Мне и самому станет легче.
- Как это случилось? - Поинтересовался друг.
- Самым естественным образом. Поехал к портному за свадебным костюмом и увидел в метро, на станции. Подошёл. Объяснился. Сказал: «Не знаю кто вы, да это и не важно. Чувствую, что дышать без вас не могу. Жизнь моя в ваших руках, распоряжайтесь ею». Рассказал о себе всё. И о том, что завтра свадьба, и то, что свадьбы не будет. Учится в первом меде, на фармаколога. Не из Москвы. Поехала домой, к маме. Пригласила, в сентябре, к себе в институт. Сказала: «Если намерения у вас серьёзные - то увидимся. Я вас тоже сразу заметила».
Она славная! Сердце моё поёт. Теперь дни, часы, минуты буду считать до первого месяца осени. Порхаю, как мотылёк. Ну не смотри ты на меня так. С твоей сестрой у нас была любовь с первого класса. Первая, детская, на смену к которой неизбежно приходит настоящее зрелое чувство. Влюблённого судить нельзя. Я не виноват, что любовь случилась за день до свадьбы. Хорошо ещё, что так, накануне. Поверь, всем будет лучше, честнее. Родственникам всё сам объясню и надеюсь, поймут правильно. Осуждаешь? Имеешь на это право.
- Завидую. Я бы никогда не решился. Ты, Аркаша, молодец. Мужик. Личность. Но, вопрос. Где гарантия, что через год не встретишь другую любимую, затем третью?
- Хоть миллион. Жить без любви подло. Я не буду жить так, как отец с матерью. Не стану мучиться в постылом браке, заставляя страдать жену и детей.
- Прав. Не красиво уходить от невесты накануне свадьбы, но и жениться на человеке, которого не любишь, просто безумие. Я не сержусь, горжусь тобой. Пусть это и странно тебе слышать от брата покинутой девушки, но это так.
В тот же день невеста Аркадия Петракова, ещё не зная, что покинута, встретилась с подругой и отправилась с ней в ресторан. А поскольку столик в ресторане достался четырёхместный то, волевым решением метрдотеля, к ним были подсажены два молодых человека.
Сначала такой порядок не понравился, хотелось поговорить о своём, девичьем, но коль скоро выбора не оставили, то они смирились с существующим положением и уже через несколько минут их прекрасные плечики подрагивали от непрекращающегося смеха.
Один, из молодых людей, был очень весёлым и разговорчивым, весь вечер корчил рожицы, вышучивал и передразнивал людей сидящих за соседними столиками, рассказывал не совсем приличные анекдоты и декламировал непристойные стихи. После застолья вызвался проводить до дома подругу нашей героини.
Второй, молчаливый, пошёл провожать покинутую невесту. И на беду пристали хулиганы. То ли внешность кавалера не понравилась, то ли спутница его приглянулась. В общем, прицепились, как в народе говорят. Да так, что слов не слушали, на просьбы не реагировали, угроз не боялись.
Стало ясно, без драки не обойтись. А как драться, когда трое на одного? Но, молчаливый провожатый, вдруг, так профессионально с ними разделался, что теперь уже не скоро хулиганы смогут встать с больничных коек и приставать к прохожим. Досталось им на орехи.
После драки молчаливый молодой человек словно ожил, стал рассказывать о себе. И с каждым новым словом, покинутая невеста всё сильнее понимала, что любит его так, как не любила никогда и никого. Что вся предыдущая жизнь была лишь ожиданием этой встречи.
От станции метро Октябрьская, они пешком дошли до станции метро Парк Культуры. Затем, так же незаметно, за разговорами, дошли до станции метро Спортивная. Дмитрий, так звали молчуна, жил у этой станции. Из окна кухни видна была станция метро. Обои в комнате были смешные, детские, клоуны на парашютах. Когда-то у Дмитрия была семья, теперь жил один.
Верочке, так звали покинутую невесту, всё нравилось. И Дмитрий, и его рассказы о службе, и клоуны на парашютах, и то что он был женат, и что теперь разведён, и даже необычный свисток в носике у чайника, тоже нравился.
И тут, вдруг, вспомнила, что завтра выходит замуж, что у неё свадьба. В четыре часа ночи она сняла телефонную трубку и набрала номер брата.
- Сержик, прости, что разбудила, - залепетала она, - я должна сказать тебе важную вещь. Знаю Аркадий твой лучший друг, но... Но, истина дороже. Не знаю, как это лучше выразить? Я не хочу ему говорить неправду, то есть лгать. Это будет подло с моей стороны, поэтому я решилась. Решилась, но чего мне это стоило, даже не догадываешься.
- Так ты уже говорила с ним? - Сонным голосом спросил брат.
- Ради Бога молчи и слушай, не перебивай, а то спутаюсь и ничего не смогу объяснить, а объяснить обязательно нужно. Так вот, начала я о своих чувствах.
Человеческие чувства сравнивают с природой, например, вулкан, когда только «просыпается», не опасен, но когда начинает извергать лаву, он на своём пути никого не жалеет и не щадит. Так и моё чувство, сначала просыпалось и, наконец, захватило меня всю, и бьёт ключом. Извини, что так подробно говорю. Хотела сказать, что свадьбы завтра не будет.
Я полюбила другого человека. Можешь презирать меня, обзывать грязными словами. Возможно, в твоих глазах, я такой на данный момент и выгляжу. Только прошу об одном, сейчас ничего не говори. Пойми, это просто выше моих сил. Это стихия, река, которая как щепку подхватила меня и несёт. И я очень счастлива, быть щепкой, и рада нестись по течению к неведомым берегам.
Аркашка, замечательный человек, преданный друг. Уверенна, что и мужем для какой-нибудь девушки будет превосходным. Для какой-то, но только, не для меня.
Сегодня я поняла, что совершенно его не люблю. Да, скорее всего, никогда и не любила. Суди меня, как подсказывает тебе совесть, но я не хочу губить жизнь с молода, живя с человеком к которому не испытываю тех самых чувств, без которых семья не семья, а бессрочная каторга. До свидания.
- Не вешай трубку, - взмолился брат, - я не осуждаю. Не переживай. Я, горжусь тобой. Повторяю, не переживай. Всё уладится самым наилучшим образом.
- Ты так убеждённо всё это говоришь, что мне уже и самой верится, что всё будет хорошо. Передашь? Скажешь, что свадьбы не будет?
- Нет. Сама скажи. Увидишь, он воспримет спокойно. Пойми, такие вещи нельзя передоверять кому-то, даже ближайшей родне. Успехов в настоящей любви.
На следующий день играли свадьбу. Ресторан был шикарный, большое количество гостей. Аркадий Петраков сочетался законным браком с Верочкой.
Вспоминая прошедшую ночь, в особенности драку, из которой Дмитрий вышел победителем, Верочка подумала: «А мой бы, тряпка, не защитил. Под юбку бы спрятался». Встала, подняла бокал шампанского, выше головы, и сказала:
- Я знаю Аркадия с первого класса. С того самого дня, как сели первого сентября за одну парту. Как сели рядом, так потом ни на один день и не расставались. Он носил мой портфель в школу и из школы, мальчишки одноклассники дразнили, подсмеивались, но он тогда уже был выше этого, был настоящей личностью. И сегодня мне выпала честь стать его женой. Прошу всех поднять бокалы и выпить за моего мужа. Самого, дорогого для меня человека. И, самого замечательного.
Выпивая бокал за себя замечательного, Аркадий подумал о том, насколько жена проигрывает девушке, что встретилась вчера. «Просто обезьяна какая-то».
Испугавшись этой мысли, он встал с бокалом шампанского и так же, подняв его выше головы, сказал:
- Прошу всех выпить за мою жену, самую красивую девушку на свете!
Много было тостов, гости выпивали, веселились. Лишь свидетель жениха, он же брат невесты, сидел печален и трезвёхонек. Пьяные гости стыдили его за это и понуждали сказать тост. Он всё отнекивался. А тут, вдруг, встал и сказал:
- Предлагаю выпить за Пушкина Александра Сергеевича. За его бессмертные строки: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она».
Свидетеля толкали в спину и подсказывали:
- Скажи «горько». Какого лешего нам Пушкин твой.
- Да, да, - соглашался свидетель - Если б только знали вы, как горько мне.
Жених с невестой, вместо ожидаемого всеми поцелуя, вдруг не сговариваясь, навзрыд заплакали. Он о своей, а она о своём.
- Меньше пить нужно было, - говорили родители, - позорите перед роднёй.


22.09.2002 г.









Прилежный ученик


Субботним утром Арона Моисеевича разбудил стук в дверь. Стучали кулаками, да с такой силой, что было ясно, промедли он с открытием ещё несколько мгновений, и в ход пойдёт кувалда. В том, что это ломятся сотрудники милиции с внезапным обыском, сомнений быть не могло, поэтому хозяин квартиры очень удивился, увидев на пороге не бравого ОМОНовца, наряженного в сферу (специальная каска из свинца) и бронежилет, а тщедушного молодого человека с переломанным носом, одетого в костюм, выдававший глухую его провинциальность.
- Вы из прокуратуры? - Машинально спросил Арон Моисеевич и тут же поинтересовался. - Чем могу служить?
- Нет. Я не из прокуратуры. Я сынок ваш, Илюша Кагалов. - Медленно, с расстановкой, ответил нежданный гость. - Вы с моей мамой, Зинаидой Владимировной Артемьевой, вместе в Университете учились. Потом Вы нас бросили, и мы уехали в Сибирь к её родителям. А неделю назад, когда исполнилось мне тридцать, мама сказала: «Езжай в Москву, посмотри на отца. Может, нуждается в чём, помоги».
- Заходите в квартиру. - Холодно пригласил Арон Моисеевич человека отрекомендовавшегося его сыном. - Проходите на кухню.
Неловко ступая, гость прошёл на кухню. Поставил на стол сумку с банками, закатанными собственноручно, в которых было варенье и консервированные овощи.
- В следующий раз не стучите, звоните. Рядом с дверью, розовый звонок. - Не зная, о чём говорить, сказал Арон Моисеевич и, отводя глаза в сторону, спросил. - У вас паспорт есть?
- А как же. Здесь. Во внутреннем кармане.
Гость похлопал себя по груди.
- Покажите, пожалуйста.
Досадуя на недогадливость гостя, Арон Моисеевич взял в руки паспорт, машинально достал из него фотографию, чтобы она не мешала проверке личности и вдруг вскрикнул:
- Что это?
- Фотография. - Спокойно ответил гость.
- Ясно, что не утюг. На ней кто?
- Вы вместе с мамой на Ленинских горах.
Арон Моисеевич и без подсказок знал, что это он, но боялся, что всё это ему только кажется и от страха перед этой, возвращающейся к нему, давно забытой жизнью, требовал подтверждения, очевидным вещам. Попросту, поддержки.
Он поднёс фотографию близко к глазам и увидел рядом с собой, молодым, ту самую, несмышлёную девочку, которой овладел когда-то в главном здании Университета, в секторе «Г», на пятом этаже, прямо в телефонной будке.
Сразу вспомнилось всё. Словно, не тридцать лет прошло, а три дня. Вернулось то лето, Воробьёвы горы (тогда Ленинские), травянистый пляж реки Москва, купания, обжимания, сладкие поцелуи. Катание на речном трамвайчике и дырявые карманы, в которых не было ни гроша.
«Да. Время, было другое. - Думал он, разглядывая фотографию. - Ходили мы с этой наивной девочкой воровать яблоки в Университетский сад. Затем шалили. Кидались огрызками в прохожих, а сами прятались в кустарнике. Было смешно и страшно. Какое же это было блаженство. И жизнь казалась лёгкой, простой. А главное, понятной на века. А что теперь?».
Неожиданно, для себя самого, Арон Моисеевич грязно выматерил вслух действующего президента, политический курс и все те демократические перемены, которые стали возможны только при новом укладе жизни.
- Правителя ругать нельзя. - Убеждённо сказал гость.
- Кто тебе сказал? Теперь у нас всё можно. Демократия.
- Всякая власть от Бога.
- Ты ещё мне Гитлера в пример приведи. Так ты у нас, значит, верующий? Веришь в Бога, в бессмертие. Конечно, за реформы. А ты видел, что за окном творится? Как сейчас люди живут? Когда твоя мать забеременела, у меня и мысли не возникло послать её на аборт или ещё куда подальше. Сказать: «Живи, как знаешь. Меня не трожь». Я, как честный человек и законопослушный гражданин, пошёл с ней в ЗАГС и оформил отношения. И никакой поп, никакой раввин меня этому не учил. Для того, что бы быть порядочным, не обязательно называть себя верующим. Это моё глубочайшее убеждение и даже ничего мне на это не говори. А про бессмертие я тебе расскажу. Жил я когда-то в самой лучшей на свете стране. Учился, в самом лучшем на свете Университете. Строил, светлое будущее для всех людей на земле. Сомнения меня не терзали. Я был по-настоящему счастлив. И вот тогда, все мы, считали себя совершенно искренне бессмертными. Бессмертными, в своих делах. Бессмертными, в идее всеобщего равенства и братства. А, что теперь? Теперь мне говорят: «Ты еврей, убирайся в Израиль или прибивайся к еврейской общине». А я спрашиваю себя, зачем? Зачем мне всё это? Все эти общины, Синагоги. Другой подходит и учит: «Иди, окрестись, Богу не важно, эллин ты или иудей.». Спрашиваю: зачем? Ничего вразумительного ответить не может. Всё так же, как ты, бормочет затверженные фразы: «Всякая власть от Бога. Ругать её нельзя». Да как же мне её не ругать, если она мне всю жизнь испоганила. Знаешь девиз новой власти? Воруйте, убивайте, насилуйте! Точно говорю, не улыбайся. Сейчас, куда ни глянь, все воруют, все друг друга ненавидят, хотят убить. И скажи, кому при этой власти стало лучше? Никому. Все проиграли. Да, ты мне можешь возразить. Имеешь полное право сказать, женится-то ты женился, но через год развёлся, фактически нас бросил. Что тебе на это ответить? Ты сам мужчина и должен понимать, что в жизни зачастую обстоятельства сильнее нас. Влюбился, думал, нашёл то, что искал. Но, ошибся. Так бывает. Ты меня пойми. Я пять раз был женат, а ребёнок только один. Ты, у меня, единственный сын.
Арон Моисеевич произнёс слово «сын» и вздрогнул, словно обжёгся. Замолчал и стал разглядывать лицо стоящего перед ним молодого человека, в надежде отыскать что-то своё, родное.
Сын ему не нравился. Был простоват, совершенно на него не похож и что отвратительнее всего, через всё лицо, через кривой переломанный нос, проходил огромный, уродующий внешность, шрам.
- Это у тебя откуда? - Спросил Арон Моисеевич, не в силах скрыть брезгливой гримасы.
- Дерево упало на голову, во время лесоповала.
- Был в заключении?
- Зачем? Просто работал в Леспромхозе. Валил лес, зазевался, дерево меня зацепило. Сотрясение мозга было, швы накладывали.
- Ну, ты даёшь. Тебя, наверное, куда ни пошли, всё будешь делать. И дерьмо черпать и что ещё похуже.
- А куда деваться? Работы нет. - Без лукавства ответил Илья Аронович.
Умилённый искренностью молодого человека, а главное, всё же тем, что это его единственный сын, которого он не видел тридцать лет, Арон Моисеевич достал из запасов бутылку коллекционного вина и велел своей молодой жене Анжеле, собрать на стол изысканные закуски. Отец захотел блеснуть, удивить. Показать сыну, что такое настоящая жизнь.
Сидя за столом, Арон Моисеевич кокетливо улыбнулся и спросил:
- Ты знаешь, сынок, сколько стоит это вино? Не морщи лоб, всё равно не угадаешь. За эту бутылку я отдал тысячу долларов.
- Ух, ты! Зачем же мы её пьём? Выгоднее продать и купить на вырученные деньги несколько ящиков водки. По-моему, на этот раз я прав.
- Глупец. Ты, конечно, прав, со своей, с далёкой, с сибирской стороны. Но я, как человек, обладающий изысканным вкусом и наконец, как твой отец, скажу, что нельзя жить примитивно. Надо стремиться к изящной, возвышенной жизни. Поверь мне, мы этого стоим. Я покажу тебе настоящую жизнь, а уж ты сравнишь её со своей тюремнокаторжанской, которую только и видел. И коей раболепно подчинялся, даже без предписания суда. Подумать только, человек десять лет в тайге валил лес и думал, что так надо.
После домашнего застолья Арон Моисеевич взял такси и повёз сына в центр столицы. Показал дорогие магазины, в которых торговали костюмами прославленных мировых мастеров. Ему нравилось наблюдать за Ильёй, всякий раз впадавшего в состояние шока, после того как ему объявлялись их цены. Он чувствовал себя генералиссимусом, наблюдавшим с мавзолея за парадом победы.
Они гуляли по Арбату, курили гаванские сигары, всю ночь провели в дорогом ресторане, где худощавые длинноногие существа, отдалённо напоминающие женщин, прямо на сцене снимали с себя нижнее бельё. Домой вернулись под утро. Выспавшись, Арон Моисеевич посадил сына в свою машину, и они поехали на «охоту». Охотой называлось смотреть, где что в городе плохо лежит. Надо же было учить сына уму разуму, а то, ишь ты, « Может отец нуждается в чём, помоги».
Они медленно объезжали улицы и переулки, внимательно глядели по сторонам.
- Смотри! - Говорил Арон Моисеевич. - Это же труба из нержавейки! Как стемнеет, мы её заберём. Пригодится на даче. И эту бочку железную загрузим. И это бельё, что сохнет, тоже возьмём. Пустим на ветошь. Ты куда смотришь?
- Да, вон. На бабу, что с сумками идёт.
- Сначала дело сделаем, а затем, постараемся уговорить и бабу. Не получится уговорить, купим с потрохами. Они все, продажные, до одной. Гляди, словно почувствовала, что о ней говорим. К нам кормой повернулась. Демонстрирует свой товар, суконка.
Они долго ездили по городу и всё, что попадалось на глаза, Арон Моисеевич записывал в своё имущество. Сын подумал, что отец только этим и живёт, но тот признался, что имеет сеть магазинов, торгующих бытовой химией, приличный капитал и очень скоро намерен сменить несовершенную Москву на Калифорнию с пляжами и уютом.
Вечером пили водку. Арон Моисеевич сделал сыну подарок, купил целый ящик. Напившись пьяным, Кагалов старший запел:
- Дорога, дорога, ты знаешь так много о жизни моей непростой.
Сын прослезился и, спросил у отца:
- Почему люди сочиняют песни и поют их? И почему от этого так хорошо?
- А потому, что всё это наслаждение. И сочинять, и петь, и слушать. Человек, он вообще только ради наслаждений и живёт. И всё то, что мешает ему получать наслаждение должно быть сметено. Если ты силён, умён, богат и энергичен, то всегда будешь прав и добьёшься своего. Вот я свою молодую жену отбил у грузина. Он её очень любил, плакал, просил вернуть, предлагал мне пять тысяч долларов. Но, по-моему, блефовал. Откуда у него такие деньги? Они, эти грузины, до эффектов охочи. Так он назад и не получил её. А почему? Потому что это - моё! Я - хозяин! Я - господин! А он не смог, не сумел её взнуздать. Пусть торгует теперь своею фасолью на Даниловском рынке и утирает слюньку.
- Неужели было бы хорошо, если бы я отбил у Вас вашу жену? Разве это правильно?
- А как же. Это было бы и хорошо и правильно. Вся беда только в том, что ума и силёнок у тебя для этого не хватит. А ещё, прости за прямоту, рожей ты не вышел. Тебе сначала надо миллион долларов накопить на пластическую операцию, а затем помышлять об этом. А мораль?
- Мораль? Это, что за птица? Кто её видел? Покажи мне её. Всё это глупость. Нет ни морали, ни Бога. Всё это сказочки твоей тёмной матушки. Она обманывала тебя для того, чтобы держать при себе. Держать, в повиновении. Для того, чтобы сковать твою волю, твой энергетический потенциал. Чтобы ты до тридцати лет горбился на лесоповале и даже писку не издавал. А вот если бы ты не слушал её, за это время мог бы стать и генералом и банкиром и кем угодно. С деньгами, с девками, с положением в обществе. А кто ты сейчас? Кто ты, на данный момент? Ты жалкий уродец. Человек, без имени и без судьбы. Человек в костюме прошлого века, без средств к существованию. Кому ты нужен такой? Никому. Поэтому, чтобы эти сказки о Боге, милосердии и прочей... Чтобы всего этого в моём доме не звучало! Хочешь жить, как король? Я тебя научу.
Сын сидел, раскрыв рот и растерянно моргал глазами.
- Я тебя ещё раз спрашиваю. Хочешь жить по человечески?
Илья Аронович кивнул.
- Вот. Слушай тогда меня, отца своего. Слушай и мотай на ус. Убивай. Воруй. Спи с жёнами, с дочками, с мамками, с папками. С самим ближним, наконец. И тогда станешь тем, к чьему мнению станут прислушиваться. Потому, что о тебе скажут: человек видел виды и знает что почём.
- Что значит, убивай? Брать нож и идти на улицу, резать?
- Зачем. Вот тебе, к примеру, понравилась моя жена, а силёнок на то, чтобы меня отодвинуть маловато. Что тогда делаешь? Берёшь такое средство (Арон Моисеевич достал из внутреннего кармана пиджака пузырёк с изображением черепа и буквами ЯД) и капаешь две капли сопернику в стакан. Он этот стакан выпивает, и на утро врачи констатируют у него обширный инфаркт. Дорога свободна. Никаких ножей, судов и присяжных. Ты не забывай, сынок, что у нас двадцать первый век на носу и про то, что наука на службе у человека.
У Кагалова младшего от всего услышанного даже хмель из головы выветрился. Когда все заснули, он лежал с открытыми глазами и обдумывал то, что говорил отец. В конце концов, разволновался до того, что не в состоянии был даже лежать, встал и пошёл курить на кухню.
Под утро, в коротенькой ночной рубашке, на кухню заявилась Анжела.
- У мужа в горле пересохло. Просит холодненькой водички. - Объяснила она своё появление. - А тебе, если не спится на новом месте, могу снотворное предложить.
- Я слишком уродлив? - Спросил, неожиданно для себя самого, Илья.
Анжела подошла к нему, поцеловала его в губы, и шёпотом сказала:
- Ты самый красивый из всех мужчин, которых я знала.
Утром, проснувшись в десять часов, Арон Моисеевич почувствовал себя очень плохо. Его тошнило, голова кружилась, руки и ноги онемели, не слушались.
- Плохо мне, сынок, вызови неотложку. - Сказал он Илье Ароновичу, стоящему у кровати в модном, дорогом костюме.
- Нет, батя, подыхай. Умей проигрывать. - Неожиданно циничным тоном ответил ему сын.
- Что? Что, ты сказал? Откуда у тебя этот костюм?
- Купил в том магазине, в который ты водил.
- На что ты мог его купить?
- На твои гроши.
- Я тебе денег не давал.
- Пришлось взять самому.
- Зачем, ты это сделал?
- Чтобы жену твою покорить. На кой чёрт я ей рваный, да нищий. Спасибо, подсказал. У меня глаза открылись.
- Ты же вор. Как, ты этого не понимаешь. Ты не взял, ты украл мои деньги.
- До вчерашнего разговора я сказал бы так. Мне отец тридцать лет недоплачивал, и я взял только то, что причитается. А после вчерашнего разговора я вот что скажу. Да, я вор. Деньги украл и буду этим гордиться.
- Ладно. Оставим. Где жена?
- Она со мной.
- Анжела тебе отдалась?
- Со всей страстью и искренностью.
- Врёшь.
В соседней комнате заплакала жена Арона Моисеевича.
- Зачем ты выдал меня, это подло. Он теперь меня вышвырнет на улицу. Знал бы, как тяжело в мороз на рынке стоять. - Причитала она, плача.
- Не вышвырнет. Его песенка спета. Я ему в стакан с водой утром яду налил. Долго не протянет.
- Какой же ты гад, сынулька. - Прошептал Арон Моисеевич и от бессилия закрыл глаза.
- Какой учитель, таков и ученик.
Услышав о том, что Илья отравил мужа, Анжела, не медля, вызвала реанимационную машину и наряд милиции. Вопреки традициям, они приехали очень скоро. Кагалова старшего увезли в больницу, а Кагалова младшего в участок.
Уже через неделю Арон Моисеевич был дома, побаливала печень, почки, но в целом состояние было удовлетворительное. Заплатив оговоренную сумму милицейским чиновникам, он без суда и следствия вызволил сына из-за решётки.
Провожать Илью Ароновича, на вокзал, пошёл один, без жены. Посадив сына в фирменный поезд с цветастыми табличками «Сибирь», он с перрона его напутствовал:
- Плохой из тебя ученик, Илюша. Если уж встал ты на эту дорожку, то нужно было ни перед чем не останавливаться. Надо было и жену травить. Ведь я же их, дешёвок, знаю. Думаешь, меня пожалела? Обо мне беспокоилась? За себя испугалась. Я нарочно составил завещание так, что бы ей ничего не досталось, если умру, случайно, раньше семидесяти. Не впрок тебе пошла моя наука.
Поезд тронулся, сын многозначительно подмигнул отцу и крикнул:
- Ещё вернусь!


8.07.2000 г.





Принципиальный разговор


Только с третьей попытки ключ Бориса Перепелкина попал в замочную скважину. В прихожей его встретила визжащая от счастья собачонка. Встав на колени и поцеловав ее слюнявую мордочку, Перепелкин сказал:
- Алиса, хорошая моя, успокойся. Дождалась, своего папочку.
- Меня даже в щечку не целуешь, а собаку в грязные зубы готов лобызать. – Проворчала жена, появившаяся в прихожей.
- Ишь, приревновала! – Возмутился Борис. – Ты же не встречаешь меня так, как она. Все ругаешься: «Пьяница, сволочь». А Алиске я в любом виде дорог. Вот за это ее и люблю.
- Была бы Алиса твоей женой, посмотрела бы…
- Я бы тоже хотел посмотреть, какой ты была б на ее месте. Но, увы, невозможно. Ругаться хочешь? Пожалуйста. Давай.
- Кушать будешь?
- Все свое, на сегодня, я уже выкушал. Иду спать.
- Как спать? Ты же обещал Андрюшке сделать выволочку. На сынулю, нашего ненаглядного, жалуются все учителя. Того и гляди из школы попрут. А ты второй месяц не можешь выделить каких-то жалких пятнадцать минут, чтобы с ним по-отцовски строго поговорить.
- Что значит «выволочку»? Выражай свои мысли яснее. Ты хочешь, чтобы я его выпорол? Не буду. Не стану бить кровиночку свою, своего наследника. Сама во всем виновата. Сама разбирайся. Это плоды твоего воспитания.
Перепелкин, заметно качаясь, прошел в свою комнату, с большим трудом снял с себя брюки и прямо в рубашке и пиджаке бухнулся на диван. В голове появилось приятное гудение. Это было похоже на работу двигателя самолета, готовившегося лететь в страну грез. Да, без всяких сомнений, это был тот самый, такой желанный в этот момент, самолет. И вот они уже выруливают на взлетную полосу, слышатся слова стюардессы, которая просит пристегнуть ремни и вдруг происходит что-то неладное, неправильное. Стюардесса, вместо того, чтобы, мило улыбаясь, пожелать приятного полета, противным голосом его жены говорит:
- Борис, ну я прошу тебя, поговори с сыном. Андрея выгонят из школы, если он не исправится.
Ой, как не вовремя стюардесса все это сказала. Двигатель у самолета мгновенно заглох и на смену приятным ощущениям пришла та самая гнетущая тоска, которая всякий раз посещала Перепелкина по утрам в первый день рабочей недели. С трудом сдерживая матерную брань, он приподнял голову и знаком дал понять супруге, чтобы та вела их нерадивого отпрыска на «выволочку». Через мгновение, гордо ступая, в комнату вошел десятилетний Андрей. Не желая, чтобы мать слышала, как его отчитывают, сын демонстративно закрыл дверь прямо перед ее носом.
- Ну, что там у тебя в школе? – Миролюбиво спросил Перепелкин старший, не открывая глаз. – Рассказывай суть конфликта.
- Наша классная руководительница Тигра Львовна, то есть Таисия Львовна, сказала перед всем классом, что я подлец, лжец и трус. Я ответил, что до ее лжи, трусости и подлости мне еще расти и расти. Она обиделась, выгнала из класса и на свои уроки не пускает.
- Понятно. А чего ты ее так? – Продолжал допрос отец, не открывая глаз.
- За дело. Пришла она к нам в школу год назад, в конце второго полугодия и невзлюбила Балалайкину из десятого «А». В последней четверти, по своему предмету, три двойки к ряду ей поставила. У Балалайкиной нервный срыв. Заболела. Слегла. И провалялась в постели два месяца. Так и не оклемавшись, с хрипами в груди и кашлем, пришла на заключительный урок. А за тот срок, пока болела, с Таисией Львовной поработали. Директор провел разъяснительную беседу, завуч. Сказали: «Что ты, вытворяешь? Отец Балалайкиной – крупная шишка. Столько пользы для школы сделал, столько денег на нас потратил, а ты хочешь, чтобы дочка его золотой медали лишилась?». И Таисия Львовна образумилась.
Весь десятый «А» собрался, чтобы понаблюдать за этим спектаклем. Ведь на этом, заключительном, уроке учительница должна была объявить оценку за последнюю четверть и итоговую, за год. Балалайкину, вызвали к доске, та, разумеется, готовилась, но от волнения так и не смогла ничего сказать. Таисия Львовна сама за нее урок ответила, и говорит: « Балалайкиной ставлю «пять», за четверть у нее выходит «четвёрка», а за год, суммируя оценки всех четвертей, Танечка получает «пятерку».
Весь десятый «А» так и взревел от негодования.
А поставь она еще одну двойку Балалайкиной, если уж ты принципиальная и готова идти до конца. Скажи себе и классу: «Да, меня ломали, уговаривали поставить ей отличную оценку, но как я могу на такое пойти у вас на глазах. Ведь вы же видите, что она дура». Её бы зауважали.
Конечно, классным руководителем, после такого поступка, она бы уже не была. Возможно и на всей педагогической карьере пришлось бы поставить крест. Но, сколько бы сердец зажгла, огнем правды и справедливости. Сколько бы юных душ спасла от цинизма и неверия.
Подростки потянулись бы к ней. Молодежь уверовала бы, что не все в этом мире продается и покупается. Что есть по-настоящему взрослые и по-настоящему смелые люди, готовые подлецу сказать - подлец, предателю – предатель. Да, была у нее великая и единственная возможность стать кумиром учащихся нашей школы, а там, глядишь, и всего района, а может быть, и целого поколения. Ведь известно, слухами земля полнится. Ну, что теперь из пустого в порожнее переливать, не случилось, не произошло. Не смогла она подняться выше кучи дерьма, в которой все вы, умные и расчетливые, так называемые, взрослые люди, как жуки навозные, копошитесь. А жаль.
Была бы она пустышкой, фальшивкой, как прочие, разве б я спрашивал с нее что-то? Разве ругался бы с ней? Она же другая, не такая, как все остальные наши учителя. Вот что обидно, вот, собственно, за что я ее презираю. Да и она все это прекрасно понимает. Если бы чувствовала свою правоту, разве выгнала бы из класса?
- Красиво излагаешь. – Сказал Перепелкин старший, вставая с дивана и надевая брюки. – Одного понять не могу. Какое тебе дело до Балалайкиной, которая даже в школе уже не учится? Или это первая любовь?
- Все ты прекрасно понял. Просто хитришь, как обычно, и виляешь. Я тебе о человеческой подлости рассказал, о взлетах и падениях духа, а ты хочешь свести все к пошленькой интрижке, к симпатиям и антипатиям ученика младших классов.
- Симпатии, антипатии, я не пойму, в чем твои претензии? Что ты хочешь от этой… Как ее… Смешно ты, которую тигрой..? За урок поставила пять, за четверть четыре. Чем ты недоволен? Может, так положено.
- Да, нет. Если даже всю моральную сторону оставить в стороне. Ну, что незаслуженно пятерку получила. Допустим, что заслуженно… Мы с Колькой Алферовым, еще до того, как я поругался с Таисией, подошли к директору и поинтересовались. Что выйдет за четверть, если ты получил три двойки, а затем одну пятерку. Выйдет ли четверка?
- Очень интересно, что же вам ответили?
- В том-то и дело, что директор про случай с Балалайкиной уже забыл, да и, наверное, представить себе не мог, что учащиеся четвертого класса всё об этом в подробностях знают. Нет, говорит, никогда четверки при таких оценках не будет. Будет двойка, в лучшем случае, если учитель очень сжалится, то может поставить и троечку. Так, что когда я говорил нашей классной руководительнице, что она труслива, лжива и подловата, то знал, о чем и кому говорю.
- Да, она по-своему, конечно, виновата. Но ты не прав. И знаешь, почему? Во-первых, потому, что ты еще сосунок, и не тебе судить поступки взрослых людей, так как просто можешь не знать всех мотивов, толкнувших ее на это. А во-вторых, и в главных, ты не прав потому, что пока что, на сегодняшний день, ты полностью от нее зависишь. Твоей любимой Балалайкиной, после трех двоек она вывела пятерку, а тебе, после трех пятерок выведет двойку, и ничего не поделаешь, никто не спасет, не поможет, не выручит. Так устроен наш мир, в котором кошка всегда съедает мышку и никогда наоборот. Понятно?
- По-твоему получается, что человек должен лизать интимные, плохо пахнущие места всем тем, от кого он зависит?
- Это не по-моему, а по-общечеловечески.
- То есть, я правильно понял? Ты говоришь мне: «Я – алкаш, лицемер, блудливая сволочь, плохой муж, плохой отец, но я тебя кормлю, мой мальчик, ты от меня зависишь и поэтому должен держать язык за зубами». Правильно?
- Я б и сам лучше не сформулировал.
- А если мне все это противно? Если я не хочу так жить?
- Заставят, Андрюша. Заставят. Поверь, сначала сломают, а затем…
- И ты мне поверь. Тот, кто думает, что заставит, сам сто раз потом об этом пожалеет.
- Это что же, угрозы пошли?
- Нет. Это та самая правда, которую все вы боитесь.
- Кто это все?
- Все – это учительница Таисия Львовна, мать, ты.
- Так и знал, что начнешь с учительницы, а закончишь родным отцом.
- Конечно, ты знал, а иначе зачем бы ты кинулся ее оправдывать и защищать? Ты не ее, ты себя защищал. Ведь вы же с ней схожи, как два ужа, рожденные только ползать. Все то, что я ей на уроке высказал, все это и тебе подходит.
- В чем же моя трусость, ложь и подлость?
- Ну, во-первых, в том, что мать не любишь, а говоришь «люблю». Вот тебе и ложь, и подлость, и трусость вместе взятые. Во-вторых…
Борис Перепелкин не дал сыну договорить. Сильным ударом кулака он сбил его с ног и стал жестоко избивать. Его давно уже трясло от сыновьих нравоучений, но он старался сдерживаться. Он слушал сына и не верил ушам своим. Позвал для того, чтобы устроить выволочку, а тот пришел и как совесть, явившаяся в человеческом облике, стал выворачивать душу наизнанку.
Утром, проснувшись с больной головой, Перепелкин старший ужаснулся, вспомнив, что вчера натворил. На дрожащих, подгибающихся, ногах он засеменил в комнату сына.
- Какая Тигра Львовна? Какая Балалайкина? – Андрей никак не мог понять, что от него хочет отец, про кого спрашивает. – Пап, дай поспать.
- Так значит, мы вчера не говорили? – Все не унимался глава семейства, с нездоровым любопытством щупая и осматривая лицо и тело Андрея.
- Я не виноват. Ты, как пришел, сразу в кровать бухнулся. Хочешь, сегодня поговорим.
- Нет-нет, что ты. Мне вчерашнего разговора на всю жизнь хватит, - смеясь, сказал Перепелкин, заботливо укрывая сына.


7.03.2003 г.





Приятели


В кафе, за чаем с бисквитами, сидели два приятеля, Баракин и Щербатов.
- Уверяю тебя, - говорил Баракин, - за деньги, даже самый безобразный, купит самую прекрасную. Возьмём двух претендентов на сердце красавицы, Любимого и Постылого. У Постылого деньги, у Любимого ветер в карманах. Посмотрим, кто победит.
Вижу, как наяву, что будет происходить. Постылый, станет дарить букеты, влюблённые над ним подсмеиваться. Но у Любимого, со временем, в сердце зашевелится змейка. Ведь и он был бы не прочь дарить цветы. Красавица, почувствовав печаль, станет успокаивать, уверять, что сам факт его существования для неё наилучший подарок. Ей удастся, на какое-то время, отвлечь желанного от грустных мыслей, убедить избранника, что ей ничего не надо, кроме его любви. И снова воцарится мир и спокойствие.
Но, Постылый, меняет тактику. Говорит влюбленным о том, что глядя на их гармонию, перестает искать своего и отступается. Более того, покупает молодой паре квартиру, за свой счет её меблирует. Девушке дарит свадебное платье немыслимой красоты, счастливому сопернику – костюм и автомобиль. Но, и это не всё. Жертвует, крупные суммы во все мыслимые и немыслимые благотворительные фонды, во имя их великой любви. Влюблённым открывает счёт в банке. Как говорится, живи да радуйся.
Но, у Любимого свой взгляд на подарки, он от всего отказывается. Не желает жить в подаренной квартире, не хочет, чтобы его краса ненаглядная носила изумительной красоты платье. Не хочет, чтобы во имя их великой любви, какое-то третье лицо, жертвовало сумасшедшие деньги вдовам и сиротам.
И тут, в девичьем сердце, появляются первые признаки недовольства Любимым, не способным, как ей это видится, оценить чужое благородство. Но в угоду избраннику, ради мира и спокойствия, допустим невозможное, отказывается от всего, и они продолжают жить, как жили, то есть в любви и согласии. Любимый и Любимая.
Живут, время проходит, и вдруг оба понимают, что жизнь безнадёжно омрачена. Говорить об этом, копаться в причинах, ни ей, ни ему не хочется. Он начинает прикладываться к рюмочке, она его пытается лечить. Нуждается в средствах. И тут, Постылый наносит, последний, сокрушительный удар. За которым полная победа. Предлагает.. Нет. Ни деньги, а лечение в хорошей клинике. И в тот момент, когда алкоголику в больнице, ставя капельницу ржавой иглой продырявят вену. Поверь мне, Любимый с Постылым, в сознании девушки, поменяются местами.
Прижимаясь в постельке к расчетливому проходимцу, красавица с негодованием в голосе, скажет о прежнем: «Сопляк! Сам во всём виноват».
И попробуй мне возразить.
Щербатов не ответил. Пил чай, ел бисквит, и с состраданием смотрел на Баракина.


2008 г.





Приятная беседа


Брезгунов с братом, сидя за бутылочкой на кухне, обсуждали начальника жены.
- Говоришь и фамилия кошачья? - Интересовался брат.
- Собачья. - Смеясь, отвечал Брезгунов. - Тузиков.
- Постой. Уже и не собачья, а это... Как его? Литературная. Для юмористов, что хохмы пишут.
- Нет. Они бы не взяли. Там другие нужны. Тузиков, Мурзиков - мелковато. Это даже для жизни позорно, а тем более для литературы. Хуже всего то, что человеку с такой фамилией невозможно мечтать о знакомстве с красивой девушкой.
Ну, как это взять и представиться Тузиковым? Да, какая ж вытерпит, что б не улыбнуться, а, где насмешка, там презрение и отвращение. Ты уж мне поверь, если отношения начинаются с улыбки, то они непременно заканчиваются слезами.
Ну, был бы я Тузиков, разве смог бы познакомиться с женой? Да, ни когда и ни за что.
- Значит, в мире существует несправедливость? - Подмигнул брат, и ловко опрокинул внеочередную рюмку.
- Существует. Вот ты, к примеру, уже вторую пьёшь без меня. - Сделал Брезгунов замечание и, задумавшись, повторил. - Да. Несправедливость существует.
- Если ты про водку? Наливай и пей, я пропущу.
- Я, о Тузикове. И почему, действительно, так происходит. У одних фамилии Барсов, Тузов, а у других Барсиков, Тузиков. Нет, не хочу об этом больше говорить. Меня убей, но никогда бы Тузиковым не был. А человек, ты только представь себе, живёт с такой фамилией и ничего. Будто, так и надо.
И ещё долго Брезгунов с братом поминали Тузикова, так и эдак, разливая водку по рюмкам.
А его жена, мывшая плиту и всё это время находившаяся на кухне, думала о своём.
«Само собой ты Тузиковым не был, и быть им не мог, - как бы отвечала она Брезгунову. - Он делом занят, а ты только и знаешь, что водку пить, да людей за глаза ругать. Сказать или не сказать, что я второй год живу с Тузиковым, а в понедельник ухожу к нему навсегда?».
Она хорошенько подумала, и решила промолчать. Не портить себе воскресного вечера, а мужу приятной беседы


1995 г.






Прокурор в юбке


Слыша это женское имя, Дагмара. Вспоминаю не принцессу датскую, невесту нашего царя-миротворца, а слова мудреца: «Вкус пищи знает тот, кто ест», «Давать совет глупцу, только злить его», «Беспричинная ссора – признак глупости». Все это любимые изречения Дагмары Васильевны Хромовой, которые она, однажды зазубрив, бездумно повторяла по любому поводу.
Работала она, или как правильно сказать? Служила городским прокурором. Городок был небольшой, да и сама она была «не большая». В том смысле, что лет немного. Молодая была. Только из института. Вся мужская часть выпуска пошла в адвокатуру, а вся женская в прокуратуру.
На предплечье сделала себе татуировку – скрученная колючая проволока. Я этим уже и не смущался. Повальное увлечение татуировками – примета времени.
Имя у нее, как мне казалось, было неудобное. Язык ломался пополам, когда его произносил. Как-то попробовал заговорить я с прокурором Хромовой на эту тему.
- Дагмара Васильевна, разрешите обратиться, - сказал я вкрадчивым интимным шепотом, - позвольте называть вас просто Марой.
Размякшая в моих руках, убаюканная сладкоголосым обращением, как же она в один миг взбесилась. Отпихнула от себя, побагровела, стала кричать:
- Так только ворье на малинах называет своих шлюх. Марами, Шмарами, Марухами.
- Успокойся, - говорю, - понятно.
- Что тебе понятно?
- Что надо или вором стать, или так тебя не называть.
Ох, и намаялся же я с Дагмарой. Все-то искала для себя каких-то идолов, какие-то догмы. Не было в ней ничего живого, человеческого.
- Если женщина встречается с любимым и встречается законно, - говорила она, - то совесть ее чиста и поутру женщина хорошеет, выглядит на пять лет моложе. Если же встречается с нелюбимым, да еще и незаконно, так сказать, просто для здоровья, то такая женщина утром очень плохо выглядит. Выглядит на пять лет старше своего возраста.
- А если с любимым, но незаконно? – Спросил я.
Я за язык её не тянул, сама меня называла любимым. В браке с ней не состоял, - именно это она имела в виду, называя «беззаконием» во взаимоотношении полов.
-А если с любимым, но незаконно, - начинала Дагмара придумывать, - то в таком случае женщина начинает меняться на глазах. Вспомнит, что была с любимым, улыбнется, расцветет. Вспомнит, что их взаимоотношения юридически не оформлены и проходят украдкой, урывками и из-под тишка, и тут же нахмурится. Станет вялой, растерянной.
Я не стал ее мучить, спрашивать, какой результат в данном случае получится: плюс пять лет или минус пять. Посчитала бы за издевательство.
Все учила какой-то немыслимой книжной правде, а сама была при этом неискренна. В сущности ребенок, вчерашняя школьница, а ей доверили судьбы людей. И она старалась. Запрашивала самые максимальные сроки из тех, что позволяла статья Уголовного Кодекса. Считала, больше станут уважать. Ведь она государственный обвинитель, а обвинитель должен обвинять.
Не о человеке думала, чья судьба решалась, а о том, чтобы в чужих глазах выглядеть взрослой, строгой и серьезной. На бумаге пять, десять, обычные цифры. А, что это не просто цифры, а годы заключения, об этом и знать не хотела. Не ей же, в конце концов, за колючей проволокой сидеть. У нее «колючка» в виде модной татуировки на предплечье была - и совсем не страшная. «Повышает сексуальный настрой партнера», - как сама она говорила.
И вспомнил я слова друга.
- У тебя такой характер, - говорил он мне, - что ты с любой уживешься. И со змеей, и с голубем.
Уживался какое-то время и с прокурором в юбке, а потом устал. Надоела.


2001 г.























































Пророчество цыганки


Глеб Григорьевич Папирусов был когда-то молод и холост и был у него в те времена друг, Костя Никифоров. Гуляли они как-то по рынку, и Костя окликнул цыганку.
- Как теперь её вижу, - говорил мне Глеб Григорьевич, - веришь ли, прямо перед глазами стоит. Настоящей красавицей была. Высокая, стройная, породистая. Костя, подошёл к ней и говорит: «Погадай, чернявая».
Блеснула она глазами. «Этим не занимаюсь. Но, если хочешь знать будущее. Давай, скажу». Костя, видным парнем был, может, через то и пропал. Спрашивает: «Что тебе давать? Какую руку, правую или левую?».
Он к ней, видишь, сразу в наступление, а цыганка своё: «Рука не нужна, всё по глазам скажу».
Спокойно так говорила, уверенно, и в самые глаза его смотрела. Тут, надо признаться, я оробел. Ну, думаю, добра не жди. А она смотрит ему в глаза и говорит: «Если хочешь, красивый, подари три рубля». Дословно запомнил. А глядит, проклятая, так, словно воду с глаз пьёт.
«Нет. Не дам я тебе три рубля, - отвечает Костя. - Мы на них лучше бутылочку купим. Да, пойдём в лес, соловья послушаем. Если увидела что, говори даром».
И она сказала.
Говорит: «Ладно. Скажу главное. Умрёшь ты в тот день, когда у тебя сын родится. Твой первый и единственный».
Сказала эти страшные слова и словно туман напустила. Мы и не заметили, как ушла. Опомнились, а её, как говорится, уже и след простыл. Тут-то Костя и призадумался. Даже, помниться, стал жалеть, что три рубля не отдал. Я, конечно, утешать, успокаивать. Напомнил, что жениться мы не собираемся, и что с нашими подругами он смерти себе не наживёт.
Чистую правду говорил. С такими встречались, которых озолоти, рожать не станут. Он взвесил все мои резоны, успокоился. Стал улыбаться, даже повеселел. Предложил выпить за его счёт. Я согласился.
Затем пили и за мой. Был и лес, и соловей. После чего все цыганские угрозы стали казаться чем-то далёким, несуществующим - как болезни, перенесённые в детстве.
Родители тебе рассказывают о скарлатине и, слушая их, кажется, что действительно были какие-то недомогания, и даже начинаешь припоминать неприятные ощущения, с болезнью этой связанные, но проходит минута, другая, и ты себе говоришь: «Всё это блажь. Не болел я никогда никакой скарлатиной. Всё это придумали родители для того, чтобы лишний раз показать, как они обо мне заботились».
Точно так же, под водочку и соловьёв, померкли в лесу пророчества цыганки. Всё, снова пошло на лад.
Но как же мы просчитались. Не прошло и года, как Костя познакомился с девушкой, не похожей на наших подруг. Милая, свежая, с чистыми помыслами. Доверилась она Косте, и очень скоро под сердцем своим, стала носить плод их взаимной любви.
И тут, надо отдать должное её упорству. От преждевременных хирургических вмешательств отказалась наотрез. Как ни любила друга моего, об этом, и слушать не хотела. А, может, именно потому и не хотела слушать, что любила.
В осенний, хмурый, день ей выпал срок рожать. Костя мой впал в безумие. Напившись пьяным, полез по водосточной трубе на второй этаж родильного дома. Сорвался, упал и сломал себе шею. Погиб в тот самый день, когда у него родился сын. Первый и единственный.

1994г.





Проститутка


Впервые я услышал это слово в семь лет. Учился в первом классе и, как-то в воскресенье, пошёл в кинотеатр на фильм «Три мушкетёра».
Для того, чтобы на девятичасовой сеанс купить билет, встал пораньше и был у касс за полтора часа до открытия. Очереди, как ни странно, не было. Был сверстник, первоклашка Серёжа, в разговорах с ним время и скоротал.
Билеты купили первыми, места оказались рядом. Он этот фильм уже смотрел, и когда на экране появилась Миледи, Серёжа склонился над моим ухом и шепнул: «Миледи проститутка». Переспрашивать, что это значит, я не стал. Выходило, что сверстник умнее меня и знает больше. Но, слово запомнил и решил опробовать его в школе на соседке по парте. Когда в очередной раз мы с ней поругались, а ругались мы постоянно. В ответ на её претензии, я тихо сказал: «ты – проститутка». Одноклассница заплакала и убежала в туалет. Ей, как оказалось, было известно значение этого слова. Лишь я оставался в неведении.
Во дворе, у третьего подъезда, стояла длинная удобная скамейка, на которой собиралась наша молодёжь. Был и я в тот день среди них. Кто пел, кто галдел, кто говорил о всякой всячине и вдруг, все, как по команде, замолчали. Я сначала не понял причины, стал крутить головой по сторонам. Смотрю, идёт Галя, молодая красивая женщина из третьего подъезда, и кто-то из старших ребят, проводив её жадным взглядом, вдохновенно сообщил, что она проститутка. Тут уж я не выдержал и спросил, что означает это слово. Меня подняли на смех, но потом растолковали, как смогли.
Учился я всё ещё в первом классе. Со сверстниками играл в фантики, в подъезде на подоконнике. Вдруг слышим, входная дверь хлопнула, и кто-то поднимается на лестничную площадку. Мы быстро свернули игру и встали к подоконнику спиной. Дело в том, что нас гоняли. Не разрешали собираться и играть, даже не смотря на то, что я в этом подъезде жил.
Увидев Сашку Королёва, все облегчённо вздохнули и заулыбались. Это был мой сосед по коммунальной квартире, он хорошо ко мне относился, не задирал нос, хотя и был совсем взрослый. Мама ему как-то сказала: «Саша, у тебя глаза, как у вора». Он рассвирепел и ответил: «Никогда больше так не говори».
Это был, пожалуй, единственный раз, когда я видел его сердитым, всегда в любое время он был весёлым и ласковым. Впоследствии за ним пришли трое МУРовцев, одетых для маскарада в телогрейки, и увели его навсегда. Он, как оказалось, действительно был вором.
Тогда же, на лестничной площадке, он предстал перед нами в новеньком чёрном костюме, в белой рубашке, в лакированных чёрных туфельках и не один, а с подругой. Молодая женщина, стоявшая рядом с ним, была очень весёлая. Сашка, заметив нас, к каждому подошёл, с каждым, как со взрослым, поздоровался за руку. Что-то озорное задумал, улыбнулся и сказал, обращаясь к спутнице: «Покажи им».
Женщина засмеялась и задрала юбку. Мы, все, сколько нас было, не сговариваясь, с криками и хохотом кинулись бегом на выход. Поскорее прочь из подъезда.
Отдышавшись, друг другу рассказывали в красках, кто чего успел рассмотреть. Я ничего не успел заметить, ужаса своего ни понять, ни объяснить не мог. И тогда, как эксперт, суммируя все разрозненные детали, я своим товарищам сказал:
«Знаете, а ведь это была проститутка». Товарищи мои пораскрывали рты и стали спрашивать, что это такое. Оказалось, не я один был отсталым в этом вопросе.
И я, с видом знатока, припоминая о том, что говорилось мне взрослыми ребятами на скамейке, стал их просвещать.
3.02.1996 г. Москва





Психотерапия


Москва большая. Авенир Николаевич Русанов, не уезжая из города, умудрился отсутствовать в районе, где родился и вырос, четырнадцать лет. Все до неузнаваемости изменилось. Он стоял напротив здания, в котором, на его памяти одновременно располагались: аптека, сосисочная, и зубоврачебный кабинет. Теперь это помещение занимал ресторан «Корабль». Неоновая реклама. У входа пират в замызганном бушлате и треуголке. С повязкой на здоровом глазу и грязной птицей, отдаленно напоминавшей попугая, сидящей на покатом плече.
«Должно быть, заведение третьего сорта», - подумал Авенир Николаевич, вздыхая.
Сказать, что Русанов не любил рестораны. Ничего не сказать. Ненавидел. Терпеть не мог. Не посещал. Но, в последние два дня, с тех пор, как получил известие о смерти отца, он совершал такие поступки, которых прежде никогда не делал.
«Завтра похороны, - размышлял он. - Зачем приехал сегодня? Деньги сестре привез? Это, не к спеху. И, что я буду делать у нее ночью? Спать? Не смогу. С мужем ее водку пить? Не желаю».
Страшно было Авениру Николаевичу. Очень страшно. Ему было сорок девять лет. Полтинник без одного года, но это ничего не меняло, он чувствовал себя сиротой. Маленьким беззащитным ребенком, оставшимся без опеки в чужом злобном мире. А главное, об этом страхе нельзя было рассказать ни жене, ни детям, ни сестре. Состояние ужаснейшее. Он сходил с ума.
Авенир Николаевич был уверен, что и сам умрет в ближайшее время. А если и не умрет, то с ним непременно случится что-то страшное, непоправимое. И негде было от всего этого спрятаться, спастись. Страхи не оставляли ни на мгновение, он места себе не находил.
С таким настроением, оставив за спиной человека с птицей на плече, он вошел в двери ресторана.
Ветром с моря в заведении не пахло, стоял запах перегара и чего-то пригоревшего на кухне. При ресторане был бар. Туда-то Авенир Николаевич и направил стопы свои. Забрался на крутящийся табурет, стоящий в ряду подобных у стойки, и у бармена, наряженного в тельняшку и бандану, спросил коньяка.
Справа от него, на таких же крутящихся табуретах, сидели два пьяных мужика, слева две подвыпившие женщины. Каждая компания, мужская и женская, о чем-то своем тихо беседовала и, как это бывает только в сказке, когда поваренок, съев кусочек рыбьего хвоста, начинал слышать и понимать о чем говорят звери и птицы, так и Авенир Николаевич, после выпитого спиртного, стал очень хорошо разбирать то, о чем шептались соседи. Их шепот сделался неприлично громким, и он тотчас превратился в невольного слушателя чужих секретов.
- Хорошо в Тайланде, - говорил сухощавый смуглый дядька, сидевший с приятелем по правую руку, - взял рикшу, поехал к гейше. А у нас что? Где культура проведения выходного дня?
- Я за культуру отвечал, - признался его собеседник, маленький, толстенький, лысенький. Я же был депутатом. Такая хорошая профессия была. А, я ее просморкал.
- Так ты – сморкач?
- Да. Я сморкач.
Авенир Николаевич отвернулся от приятелей в другую сторону, там беседовали женщины. Нервная, истеричная дама говорила подруге:
- Мой сейчас на речном трамвайчике калымит. По городской реке возит пьяниц и гуляк. Они его корыто арендуют. Будут всю ночь кутить, веселиться. Ну, и ему с барского стола перепадет. Блюда за ними долизывает, рюмки допивает. Сыт, пьян, а главное, доволен. А меня воротит от такой жизни.
Приняла его за принца в свое время. Я девочка была с идеалами, хотелось чего-то настоящего. Думала, вот-вот и станет королем, а я при нем королевой. Но он вместо короны выбрал колпак, а вместо трона должность шута. Решил, что объедки на заднем дворе вкуснее, чем изысканные блюда на пиру во дворце. Сплетничать о жизни других ему интереснее, чем жить самому.
Отдал предпочтение скотской жизни, решил, что она спокойнее и удобнее жизни героя. На реке ни штормов, ни айсбергов, и при этом всем можно лгать, что ты капитан трансатлантического лайнера. К тому же вымышленный океан рядом с домом и жена под присмотром. А я прямо тебе говорю, изменяю ему назло. Я бы по полгода, по году его ждала, терпела бы и голод и лишения. А вот теперь – назло. Если говорит: «Отправляюсь в кругосветку», значит, их арендовали на сутки. Он в «кругосветку», я в ресторан. Так и живем. Откувыркаюсь ночку с чужим мужичком и на какое-то время успокоюсь. А про себя приговариваю: «Чтобы знал, что за все надо платить. Предал свою высокую мечту, за которую тебя полюбила. Так, и я предам тебя. Обманул мои надежды, так и я твою веру в меня обману». А как же иначе?
- Иначе никак, - поддержала подругу дама в рыжем парике. – Я и дочке своей всегда об этом говорю. Не слушает. В дом чужого человека привела. Зять-то пришел, гол как сокол. С собой принес старого кота по имени Мохнаткин. Имя на фамилию похоже, но у котов же не бывает фамилий. Так, перво-наперво коту постелил постельку, а потом уже стал с нами знакомиться.
Сказал: «Вижу, вы люди простые, добрые, значит, будем жить дружно, в мире и согласии». В тот же день напился, и бить нас принялся. Когда стали защищаться, заорал: «Да, вы на кого руку подняли? Вы, что, рамсы попутали?». А утром плачет: «Ничего не помню, был куклой в руках сатаны. Служу». Спрашиваю: «Где?». «Не где, а кому. Сатане лукавому». Все, говорю, ему служим, это не оправдание тому, чтобы бить жену и ее родителей. Если уж невмоготу и кулаки чешутся, бей своего кота Мохнаткина. «Да, что вы за люди такие? Разве это мыслимо?». Кота, стало быть, жалко, а жену и родителей ее не жалко.
Авенир Николаевич крутанулся, соскочил с табурета и пошел в зал ресторана.
Белый кот, с отрубленным хвостом, медленно прохаживающийся по дубовому паркету, картинки с изображением фрегатов и корветов, развешенные по стенам, по углам зала пальмы в кадках, высокий потолок с массивной люстрой под хрусталь, белые матерчатые скатерти.
Атмосфера, в целом, была располагающая. Были свободные столики.
Не успел он сесть за один из них, тотчас подбежал официант в тельняшке.
- Что прикажете? – Театрально спросил он, льстиво улыбаясь.
- Куриную котлету, салат и водки хорошей грамм полкило, - выпалил Авенир Николаевич фразу из какого-то плохого фильма.
- Только ром. За нарушение морских законов нашего брата немедленно отправляют за борт. Котлету не советую, попробуйте солянку.
- Несите солянку и ром. Тысяча чертей!
«Морячок» быстро убежал и столь же быстро вернулся. Был очень проворным.
Не успел Авенир Николаевич выпить и закусить, как к его столику подошел невысокий плотный мужчина приятной наружности. Темные волосы, зачесанные назад, одесские усики, белая рубашка с отложным воротничком, костюм с иголочки, туфли по последней моде, ласковый взгляд, бархатный голос.
- Позволите ли присесть за ваш столик? – Вежливо поинтересовался он.
Авенир Николаевич беглым взглядом окинул зал, свободных мест не было. Приходилось мириться с соседством.
Импозантному молодому человеку, наплевав на морские законы, тот же самый официант принес и водку, и закуску, о которой можно было только мечтать, и зажженную свечу в бронзовом подсвечнике.
Когда официант ушел, сотрапезник представился:
- Роман Амуров. Я здесь завсегдатай. Не удивляйтесь, если обращаясь ко мне, станут называть Рамоном, Альваресом, Мартинесом или Ларго. Это все мои псевдонимы. Разрешите вас угостить. Не побрезгуйте.
Амуров угостил Авенира Николаевича явствами, выпили за знакомство, а далее как-то вполне обыденно, естественно, Роман стал рассказывать о своих женщинах.
Авенир Николаевич поймал себя на мысли, что при всем том, что альфонсов и ловеласов терпеть не мог, откровения Амурова слушал с интересом и воспринимал услышанное с благосклонностью.
- Вспоминая раннее детство свое, - говорил Амуров, - тот период жизни, когда при помощи кусочка золотца и осколка стеклышка я делал «секрет», спрашиваю себя: «Неужели уже тогда, в том нежном возрасте, я был обречен на беспокойную, неуютную «матросскую» жизнь?». «Матросскую» в смысле «поматросил и бросил». Конечно, не всегда было так, что я бросал, случалось, бросали и меня. И чаще всего со мной расставались именно тогда, когда я начинал заговаривать о браке.
Говорят, что каждая женщина втайне мечтает выйти замуж. Слышал и такое: «Сначала женись, а потом уже все остальное». Дескать, так они говорят ухажерам. Не знаю. Возможно, тридцать лет назад так оно и было, а сейчас, поверьте, все обстоит иначе. Говорят: «Все, что хочешь, со мной делай и как хочешь, но только о браке не заговаривай, - и, как бы в оправдание, добавляют, - мне об этом думать еще рано. Жизнь проходит, нужно торопиться жить». То есть замужество для них, все одно, что могила.
Жизнь, она, как известно, проходит, дни мелькаю, бегут года. И я, представьте, в последнее время все чаще стал задавать себе одни и те же проклятые вопросы: «Кто я такой? Кто мы такие? Являемся ли мы представителями касты вечных женихов и вечных невест, живущих только ради плотских утех и сомнительного рода удовольствия?». И, подумав, всякий раз отвечаю себе: «Да. Это так».
Горько признаваться, но этот заколдованный круг был и есть круг моего общения, так сказать, среда моего обитания. И мне уже не разорвать его, из него не вырваться.
Они выпили ещё по одной, и Амуров продолжил.
Этот Рамон Альварес Мартинес Ларго рассказал Авениру Николаевичу всю свою биографию, через призму своих взаимоотношений с женщинами. С ранних лет и юных дев, до настоящего времени и опытных вдовушек включительно.
В его увлекательные истории Русанов погружался с головой. Смеялся и плакал над рекордами и курьёзами, не замечал, как пил, и как обновлялся стол. Опомнился, услышав слова Амурова:
- Здесь бы поставить точку и попрощаться, но хочу сказать еще пару слов. Поверьте, меня никогда не прельщала слава Казановы или Дон Жуана. В ранней юности такие «гусары», как я, которые, как вошь лобковая, скачут с одной на другую, кажутся героями, счастливчиками, победителями. Но это обман. Никакой я не счастливчик и не герой. Я слабый человек и именно поэтому так много женщин было в моей жизни. Было много, да ни одна не стала моей. И мне ни одной не удалось удержать, чем-то заинтересовать. Не победитель я, а проигравший.
С этими словами Роман встал из-за стола, откланялся и, обняв за талию рыжеволосую подвыпившую женщину, давно уже вертевшуюся у их столика, пошел с ней на выход.
«Психотерапевт! - закричал в Русанове внутренний голос, - настоящая психотерапия! И все это его вранье, все эти выдуманные, а, может быть, и всамделишные бабы спасли меня! Я был, как тот официант сказал: «выброшенным за борт, в открытое море», и что же случилось, что произошло? В открытом море меня подобрал корабль. И Рома-морячок со своими баснями, и кот бесхвостый, может быть, Мохнаткин, и официант - прохвост, и Одиссей с речного трамвайчика, о котором подруге говорила в баре ресторана блудливая жена. Они, все вместе, сделали невозможное. Они совершили великое божеское дело – вернули к жизни».
Авенир Николаевич совершенно уже излечившийся от недавних страхов, не твердой, но уверенной походкой замаршировал к выходу, вслед за Рамоном Альваресом Мартинесом Ларго. Он теперь точно знал, что со смертью отца собственная жизнь не заканчивается, что впереди еще много интересного и увлекательного.
Хотелось только двух вещей. Приобрести как можно скорее тельняшку и во весь голос крикнуть: «Полундра!». Если же с ним что и случится, то на этот случай всегда есть корабль, тот, что обязательно подберет, есть спасательный круг в лице приятного собеседника, который не даст утонуть, захлебнуться горем.
Авенир Николаевич Русанов вновь обрел самого себя.


10.10.2010 г.





Расстроили


В тихом омуте черти водятся. Сказано про Таню Орешкину. Была у меня такая невеста. И умница, и хозяйка хорошая, и сама по себе добрейшей души человек. Тихая, кроткая, никогда никому грубого слова не скажет, никогда ни на кого голоса не повысит.
А услышит грубое слово в свой адрес - смолчит, стерпит, или тихо заплачет. И все. Все! Вот какая она была. Конечно, я хотел на такой жениться. Все меня устраивало в Тане Орешкиной. Не стану скрывать, что мы с ней сошлись, и какое-то время уже жили вместе. Все разговоры были только о предстоящей свадьбе, о свадебном путешествии, о том, кто какой себе подарок на свадьбу хочет получить. Самые наиприятнейшие беседы вели. В самом безоблачном, в самом благодушном, настроении пребывали.
Омрачало одно. Сволочь и подлец, её начальник. Таня его ненавидела, но вынуждена была терпеть, так как не истек срок заключенного ею контракта. Я предлагал ей разорвать контракт и бросить постылую работу. Всей душой, всем сердцем своим она к этому решению склонялась, но до окончания срока, оговоренного в контракте, оставался всего один месяц. Она решила потерпеть. «Месяц май отмаюсь и уйду», - говорила Таня. Я был этому безумно рад. Не ходил, а летал. Был счастлив.
И тут, на девятое мая, я приехал к ней ночевать. Хотел сделать сюрприз. Приехал, а Тани дома нет. Перед этим звонил ей от друзей, сказал, что заночую у них, в их загородном доме. Ну, думаю, празднует с сослуживцами. Ключи от квартиры у меня были. С Таней жили то у нее, то у меня, то порознь. Порознь жили не потому, что ругались, а по работе, по делам.
Я вошел, принял душ, погасил свет и лег в постель. Лежу, жду хозяйку. Ожидаю ее уставшей, замученной. И вдруг входная дверь с грохотом раскрывается, слышится громкий пьяный смех. Я даже не сразу догадался, что это смех Тани. При мне она никогда так громко, так развязно не смеялась. Затем мужской фальшивый гогот, чмоканье, звук влажного страстного поцелуя и, словно в насмешку надо мной, Танины слова:
- А я в тебя с первого взгляда влюбилась, начальничек мой. Как только пришла устраиваться на работу, как только увидела тебя, так сразу же голову и потеряла.
- А я это заметил, - говорил самодовольный мужской голос.
И снова чмоканье, возня. Я от такой наглости, от такого неожиданного признания просто стал хохотать. И хохот был такой сильный, что ему мог бы позавидовать оперный бас, исполняющий арию Мефистофеля в опере «Фауст».
Хозяйка и гость сразу притихли, да так и остались стоять в прихожей, не решаясь войти в комнату.
Я включил свет, оделся и, не глядя на них, ушел.
Я современный человек, всё понимаю. Но, всему есть предел. Вела бы сразу такой образ жизни, я бы к закидонам относился спокойно. Так заявила же себя совершенно другой. Я на другой хотел жениться. Не на такой. Уже настроился, а тут…Расстроили.
С Таней я расстался.

2000 г.





Рассуждения


- Странная штука жизнь, - говорил мне Ефрем, - дети рождаются и вынуждены жить среди тех, с кем, может быть, и жить не желают. Лично я с самого детства испытывал неловкость оттого, что мне называться следует именем Ефрем, а фамилией – Горюнов. Все это мне казалось неестественным.
Не ощущал я себя ни Ефремом, ни Горюновым. И потом такая ситуация. Тебе говорят. Это твои братья, дяди и тети. Все люди неприятные, чужие и непонятно, за что они от меня требовали любви. И почему я их, мне неприятных, чужих, должен был любить. «Ближе них у тебя нет никого, - втолковывала мать, - подрастешь, поймешь».
Чего мне подрастать, если я и так вижу, что они мне чужие? Ну, и подрос, все подтвердилось так, как это я еще в раннем детстве понимал. Что к братьям, дядькам, теткам? Я и к родителям любви не имел. Впрочем, родители любви не требовали.
Лет в пять я серьезно стал задумываться о том, почему мои родители именно эти, а не другие? И мог бы я родиться в другой семье, с другим именем и фамилией?
В детстве много мыслей, много вопросов. Подрастая, человек ни на один из главнейших вопросов ответов не находит. Он просто перестает их себе и другим задавать. Это называется – поумнел. Называется – пришла мудрость. А ведь все неясно, буквально все. Почему в детстве время летит медленнее, почему больше пространства вокруг тебя?
Мудрец скажет: «Потому, что ты был маленьким, вот тебе и казалось, что все вокруг большое, а время бесконечное». Нет, я не могу принять такой ответ. А ответь мне, что там, за гробом? Откуда мы приходим и куда уходим? Почему миримся с тем, с чем мириться нельзя, и в то же время мирно жить не умеем? Почему живем хуже скотов бессловесных, ненавидя друг друга?
Ну, что я мог ему на все это ответить? Что один дурак может задать столько вопросов, что и сто мудрецов не ответят? Обидится. Я молчал. Я сам на многое не нахожу ответа. И так же, как Ефрем, все еще продолжаю себе и другим задавать вопросы.


2001 год





Реализованный шанс


Молодой продавец разговорился с, задержавшейся у витрины, юной покупательницей. Обнаружив взаимную симпатию, незаметно переходя на «Ты», он спросил:
- Хочешь историю о том, как мой отец стал директором этого магазина?
- А что? Давай, - подумав, ответила покупательница, и представилась, - Меня Таней зовут.
- Очень приятно. Богдан. Понимаешь, отец мой честный человек. Собственно, только поэтому его директором и назначили.
- За честность и порядочность? – Рассмеялась Таня. – Нет. Такого не бывает.
- Слушай. Это стопроцентная сказка, со счастливым концом. Хозяина магазина зовут Черноусом. Он в семье самый младший. Их, в семье, три брата. Когда его отец умер, оставив огромное состояние, то старшие братья всё забрали себе, с ним не поделились. На бедность, кинули этот магазин. Он сейчас, как новенький, а лежал в руинах, как после бомбёжки.
Черноус стал магазин восстанавливать, братья на бирже играть. Ни копейки на ремонт, ни какой поддержки. Он в долги залез, проценты платил огромные, но магазин поднял из руин. А, они проигрались в пух и прах. Остались ни с чем. Пошли на поклон к младшему брату. Попросились на должность содиректоров, в его магазине.
Не на улице же их оставлять. Всё же братья родные. Хоть и обошлись с ним по скотски, решил дать им, как говорят в американских фильмах «Ещё один шанс».
В это время учителям в школах зарплату платить перестали. Чтобы как-то кормить семью, решил мой отец устроиться продавцом. Но он сразу предупредил, что врать и воровать не умеет. Братья Черноуса над ним посмеялись и поставили торговать гнилым мясом.
Подошла старушка, спросила:
- Мясо свежее?
- Нет. Не свежее. С душком, - сказал отец.
- Спасибо, миленький, - похвалила старушка, но мясо покупать не стала. А кошелек, вместе с пенсией, на прилавке забыла.
Братья Черноуса кошелек взяли. Отцу сказали, что найдут ее и кошелек отдадут. А тут старушка сама возвращается. Спрашивает у отца, не видал ли. Он и показал на братьев. Пришлось им вернуть находку, но, после этого они на отца окончательно разозлились.
Сказали:
- Что, не мог промолчать, или сказать «не знаю»?
- Я же, устраиваясь на работу, вас предупреждал, что врать и воровать не умею.
- Ну, тогда так. Доторгуешь этот день до конца, и чтобы духу твоего в магазине не было. Нам с тобой не сработаться, вместе не ужиться. Или мы, или ты. Понял?
- Понял.
- Запомнил?
- Запомнил.
- Ну, а если запомнил, то выполняй. Наше слово нерушимо, - смеясь, сказали братья, и пошли в свой кабинет водку пить.
Подошел к отцу другой покупатель, спросил:
- Мясо свежее?
- Нет. Не свежее, - ответил отец.
- А почему свежее не продаете? – Поинтересовался покупатель. – Я же видел, как утром привезли целую машину свежего мяса.
- Братья-директора велели доторговывать.
- Что значит «доторговывать»?
- Сначала продать тухлое, затем подтухшее, а затем уже свежее. Так что за свежим приходите через три дня.
- Но оно же пропадет, за три дня. Морозильник не рассчитан на хранение такого количества.
- Я не директор. У меня директора братья Черноуса. К ним обращайтесь.
И покупатель к ним обратился. Оказывается, это и был сам Черноус. Братья его уверяли, что продавец лентяй, и что тухлое мясо в России всегда можно продать.
- Ну, так и вставайте на его место. Покажите мастерство, - сказал Черноус, - а он с сегодняшнего дня будет директором магазина вместо вас.
И тотчас, заручившись согласием родителя, оформил его на должность директора. Сказал, что судьбу братьев отдает на его усмотрение. Как тот скажет, так и будет. Оставит продавцами - останутся. Прогонит, значит, так тому и быть. И тогда отец передал Черноусу слова его братьев, которые он запомнил: «Или мы, или ты».
Черноус сказал:
- Так тому и быть. Ты теперь директор. Увольняй.
И отец их уволил. Даже грузчиками не оставил.
Им на пользу пошло, бросили пить, на завод вернулись, к забытым станкам. Такая история.
Отец до сих пор директорствует, а я на его месте, торгую свежим мясом. Но, мечтаю учительствовать.
- Всё у тебя получится, - светло улыбаясь, сказала Таня.


2008 г.





Ругатель


Приехал я смотреть жилплощадь, комнату в квартире, которую хотел взять внаем. На пороге встретил хозяин и прежде показа комнаты, стал знакомить со своим семейством:
- Рекомендую, главный свинарь, мой тестюшка.
- На свиноферме работаете? – Робко поинтересовался я.
- Да нет, - ответил за тестя зять. – Я его так величаю за то, что мусорит, где ни попадя. Ну, натуральный свинарь, другого слова не подберешь. А это Клавдия Васильевна, чистюля. Эта наоборот, свихнулась на чистоте, попробуй у нее нож не на свое место положи, или тюбик зубной пасты не закрути, все мозги закрутит, с белого света сживет.
Это жена моя, первая ленивица города, такую еще поискать. Будет умирать с голоду, но не встанет, куска хлеба себе не отрежет. Дочь наша – «пустое место», с ней можно год в одной квартире прожить, да так и не заметить ее присутствия. Сынулька – «полное ничтожество». Ничего не хочет, ничего ему не надо, только б книги читать. Уткнется носом и читает, и днем и ночью. Сколько электричества сжег, одному Богу известно.
- Понятно, - робко сказал я. – Ну, а вас как звать? Вы же не представились.
- Ругатель! - В один голос сказало семейство и прибавило. - Ругатель всего и вся.
Взять комнату внаём, после такой рекомендации, я не решился.


2001 г.





Рукодельница


Ольга Изюмова была из Новомосковска. Как-то шли мы, прогуливаясь по праздничной Москве, и заметили на асфальте детские рисунки.
- Смотри, какие разноцветные шары дети нарисовали. - Сказал я. - Все с умом, с расстановкой, по-взрослому.
- Да. Красиво, - с грустью в голосе сказала Оля. - Когда есть в наличии радужные мелки, с ними немудрено праздник нарисовать. А у нас на шахте был только черный уголь. Им и печки топили, им и картины рисовали. Черными были рисованные люди, рисованные шарики. И сами праздники были черные, как уголь.
- Не беда, - попытался я как-то приободрить ее, - хуже от этого ты не стала. У нас, в моем детстве, тоже не было разноцветных мелков. Да, и белый-то был не у всех. Девчонки нарисуют квадратики, чтобы в классики играть и тут же спрячут мелок в карман. Так, что битым кирпичом рисовали. Не здорово, зато фантазия работала. Что-то постоянно придумывали, мечтали. У современных детей все есть. Им нечего хотеть, не о чем мечтать. Так, что не себя, а их жалеть нужно. Черный уголек заставил тебя думать, человеком сделал. Рукодельницей.
- Да, - согласилась Ольга, раскрасневшись от моей похвалы.
Оля и в самом деле была рукодельница. Сама себе шила. Вышивала и гладью, и крестиком, и по-всякому. Куклы делала своими руками, мастерила игрушечных зверей. Только дома у нее их было больше сотни, больших и маленьких. И цыплята, и котята, и мышата, и такие, что названия не подберешь. Меня всего обшила, обвязала.
И все бы хорошо, но была у нее одна незаживающая рана, - ее брак. Счастья, в котором не познала. Единственная попытка создать семью с треском провалилась. После чего о замужестве и слышать не хотела. Боялась повторения пройденного.
Бывший муж, на протяжении всей их совместной жизни, упрекал Олю за то, что взял ее «не честной», то есть не девственницей. Каждую минуту, по поводу и без повода, повторял: «Тебе не привыкать». Я Олю успокаивал, говорил, что муж ее плохо был воспитан и будь я на его месте, никогда бы подобного себе не позволил.
Муж был страшным человеком. А страшные люди страшно ревнивы. Временами его ревность проявлялась в самых безумных поступках. Например, однажды Оля проснулась и увидела, что прямо на нее летит кресло. Не стул, не табуретка, а целое кресло. Она еле успела закрыться руками.
А однажды муж, также из-за необоснованных подозрений и безумной ревности, самым настоящим образом топил ее в реке. Всю свою жизнь она в одно мгновение увидела так, как это должно быть, только перед смертью бывает. После этого ее два часа тошнило и рвало тиной, илом и водорослями. Ее отец, как узнал об этом, не разобравшись, не спросив дочь родную о том, виновата она или нет (только на одно ума и хватило), сказал: «Правильно делаешь, дочка, изменяй ему».
Последней каплей стал Новый год, когда она у больного отца заночевала. Муж знал, что тесть при смерти, но решил, что это очень удобная уловка и снова приревновал. Он избил Ольгу так сильно, что все ее лицо превратилось в один сплошной синяк. Оля заявила в милицию, его взяли, подержали два дня в отделении и отпустили. И только тогда подала на развод. А, так все терпела.
Немудрено, что после такой жизни в законном браке она ни с кем не торопилась регистрироваться. А я, наоборот, очень хотел узаконить наши отношения. Только по этой причине мы и расстались. На память подарила мне Ольга Изюмова куклу, в которой я без труда смог опознать самого себя. Так и сидит теперь «двойник» у меня на диване, стережет квартиру, когда никого нет дома. Ольгу Изюмову всегда вспоминаю, как самую добрую, самую кроткую, самую прелестную женщину.

2001 г.





Русалка


Это история о том, как я не женился, хотя и любил.
Русалка Ивановна Аникеева – таким было полное имя моей возлюбленной.
Познакомился я с Русочкой на дне рождения двоюродного брата. Он пригласил к себе весь курс, были даже педагоги. Я задержался, пришел с опозданием. Веселье было в полном разгаре, но из-за стола ещё никто не вставал, до танцев дело не дошло.
- Даже и не знаю, как тебя представить, - сказал брат, подводя меня к «пьяному» столу.
- Представь таким, какой есть, - сказал я и пошутил, - человеком с отталкивающими и отрицательными свойствами.
- В толковом словаре, - сказала Русочка, приятным грудным голосом, - под такое определение подходит слово «ублюдок». Во втором значении.
- У блюда и посадите, - продолжал я свою игру. – Скромность. Врожденная скромность не позволила сразу отрекомендоваться этим именем.
Меня посадили рядом с ней. У нее была толстенная русая коса, розовые щеки с ямочками и синие бездонные глаза, в которых резвились бесенята.
Сразу после нашего знакомства она сказала мне:
- Зови меня Русочкой. Русью зови.
Красивая, пышущая здоровьем, сразу же мелькнула мысль, что если доведется спать с ней в одной постели, то буду представлять, что сплю с самой Россией, с прообразом Ее. Аж, дух тогда перехватило.
Склонившийся надо мной брат спрашивал:
- Шашлычка поедим?
- Из убоинки? – Продолжал я, по инерции, шутить.
- Из мяса убитого скота, - подыграл он мне.
- Какая прелесть. Не откажусь.
Брат ушел, а на другом конце стола затянули: «Ой, мороз, мороз».
- Моя любимая песня, - сказала Русочка, - она была первой в моем песеннике.
- У вас есть песенник?
- Был. Хороший, красивый, еще со школьных времен. Я его украшала, разрисовывала.
- А посмотреть песенник можно будет?
- К сожалению, нельзя. Его папаня отдал кому-то за бутылку водки.
- Папаня – алкоголик?
- Он фантазер. Как выпьет, все мечтает: «Куплю ружье, пойду в лес, убью медведя, сниму шкуру, сошью шубу. В шубе женюсь на богатой. На ее деньги куплю тройку вороных, красивые сапоги и гармонь двухрядку. Заживу широко, на всю Ивановскую».
- Не обижайтесь, - говорю, - не унывайте.
- Нет, что Вы. Обижаются и унывают люди слабые, ипохондрики. По-русски говоря - нытики. Я не из таких.
- Вы с моим братом в университете учитесь?
- Да. Мы на одном курсе.
- И чему вас учат?
- Медведя к столбу привязывать.
- Это еще к чему? Что за наука?
- Вы, сами шутить любите, но шуток не понимаете.
Вечером, наевшись, напившись и натанцевавшись, пошли купаться на Москву-реку, где я чуть было не утонул. Нахлебался воды речной, пресной. Спасла меня Русалка. Оказывается, русалки не только топят, но и спасают.
Русочкин отец, Иван Силантьевич, оказался не только фантазером и мечтателем, но и крупным руководителем. Он, как это и присуще людям, занимающим высокий пост, не стал рассусоливать, взял сразу быка за рога. Под «быком» себя разумею.
Он сказал:
- Чего ты кочевряжишься? Другой такой в мире не найдешь. Женись. Получите отдельную квартиру. А, тебе лично, я подарю последнюю модель «Жигулей».
Я покраснел и, не подумав, ответил:
- Я люблю ее. Я очень ее люблю. Мне не нужны «Жигули». Купите «Волгу», тогда женюсь.
Он посмотрел на меня с интересом, усмехнулся и согласился.
Тут уж и я, хорошенько подумал, извинился и отказался. Отказался от слов и от Русалочки.
Молод был, хотелось все же самому как-то на ноги встать. Самому, заработать на машину. Чтобы все было честно, без торга. Тем более, что я ее любил. А если проще, Русалочка торопилась замуж, а я тогда жениться не спешил. Разные были устремления, жизненные установки. Так бывает. Люди любят друг друга, а жизненные установки не совпадают. И приходится им расставаться.
И мы с Русалочкой расстались.


2001 г.





Рыбачка


У Леонида Утесова, в популярной песне о Косте-моряке была рыбачка Соня. А у меня, в моей жизни, далекой от песни, была знакомая – рыбачка Катя. Катерина Судакова. Баркасами, как это делала в песне Соня, она управлять не умела, а вот на удочку и спиннинг рыбку ловила с большим искусством. И то сказать, постоянная практика с семи лет, когда отец впервые взял ее с собой на речку и дал в руки удочку. Пятнадцать лет непрерывного рыбачьего стажа.
Так и подмывает соврать, сказать, что и познакомились на рыбалке, но – нет, лгать не стану. Познакомились мы с ней в магазине. Катя там работала продавцом, а я в магазин пришел за покупками. И разговорились.
- Дайте хлеба черного буханочку, - сказал я, не глядя на Катю, глазами бегая по полкам с мыслью о том, чего бы еще купить. Это, видимо, ее сильнее всего и задело, то есть, что я на нее никакого внимания не обращал.
- Дать не дам, - зло ответила она, - могу продать.
- Ну… Так… Это и имелось ввиду, - стал оправдываться я, - неужели не понятно?
- Нет. Представьте, - нет. Я поняла вас так, что корочку хлебушка за Христа ради просите. Тот, кто хочет купить, говорит: «Продайте».
- Интересная вы девушка.
- Девушку Екатериной Судаковой зовут. Можно просто – Катя.
- Да, Катя. С вашим языком и темпераментом здесь долго не задержитесь.
- А я и не намерена держаться за работу. Пусть работа держится за меня.
- Вы холостая? - Сам, не зная, зачем, поинтересовался я.
- Холостыми бывают патроны, а девушки незамужними. Если вас это интересует, я не замужем, - ответила Катя и, тут же предложила поехать с ней на рыбалку.
Ее предложение было настолько неожиданным, казалось таким неправдоподобным, что я согласился. И, надо сказать, не пожалел. Смущало одно обстоятельство. Мужчины, как правило, тянут женщин с собой на хоккей, на футбол, на рыбалку, а в нашем случае инициатором подобных походов была она. И это не было притворством, желанием угодить, это был ее образ жизни.
Мне только наказы давала, что из съестного купить, чем запастись. До сих пор список «продуктовой корзины рыбака» помню наизусть. Проверяйте: два окорочка, буханка черного хлеба, соль, пшено – одна пачка (для ухи), чай – одна пачка, вермишель мелкая – одна упаковка, две банки тушенки, зелень, лук, чеснок, килограмм картошки (тоже для ухи), специи, помидоры, огурцы, полкило сухофруктов, килограмм сахарного песка и четыре бутылки водки.
Помню, в первый раз, когда услышал о таком количестве водки, забеспокоился, стал роптать.
- Не много ли? – Говорю. - Не станут нас после четырех бутылок потом с собаками искать?
- Не много, - спокойно, со знанием дела, ответила Катя, - на три дня не много. Мы же в пятницу едем и только вечером в воскресенье вернемся.
И как в воду глядела - водки нам не хватило. У костра, на свежем воздухе, под уху, под песни (Катя сочиняла удивительные стихи и, аккомпанируя себе на гитаре, их пела для меня), выпили за два дня и не заметили.
В другой раз взяли пять бутылок и ни одной не выпили, не до этого было, провалялись все три дня в палатке. И, такое бывало. Назад водку не повезли, закопали в укромном месте, через неделю предполагая туда вернуться. До сих пор, наверное, там лежат. На то место больше не ездили. Зато поездили по другим, мыслимым и немыслимым рыбачьим местам. После чего у меня появилось подозрение, что Катя родная сестра Карлсона, тоже имеет в себе вделанный моторчик. С той лишь разницей, что у сказочного обжоры и любителя варенья он располагался на спине выше пояса, а у Кати, чуточку ниже.
Ну, не сиделось ей на месте, слишком была беспокойная. Как я ее ни успокаивал, так до конца успокоить и не смог. Из медицинского института выгнали, из магазина, как я и предрекал, тоже попросили по-хорошему. Как ни позвонишь, или на рыбалке (одна ездила, я часто ездить не мог), или на футболе-хоккее, в зависимости от сезона (тоже мне увлечение для девушки), или взяла велосипед и «десятку» с подругами накручивает.
«Десять километров раз в неделю - это святое», - такие слышал я от Кати слова. Как-то, узнав про очередную велосипедную прогулку, я не выдержал и закричал в телефонную трубку:
- Ты скоро превратишься в павиана. У тебя от этого велосипеда скоро зад сделается огненно-красным, как у этой обезьяны.
Не обиделась, только рассмеялась, любила меня.
И все же страсть к рыбалке у нее была на первом месте. Была в крови. Ничего подобного, женщину-рыбака имею в виду, ни до, ни после Катерины я не встречал. Из-за этой чертовой рыбалки мы с ней, в сущности, и расстались.
Говорю, учись, готовься к пересдаче экзаменов, какой там, «червяков копать надо». Ну, думаю, и копайся и ищи в земле своих червяков. Того и гляди, скоро сама червяком станешь. Склюет какой-нибудь вороненок всю без остатка, вместе с моторчиком.
Прошу понять. Для меня рыбалка хороша исключительно как отдых, и то, в дозированных, ограниченных количествах. А, для нее рыбалка - это не отдых, не страсть и даже не любовь, а сама жизнь. «Если мой котенок рыбу не ловит, значит, мой котенок не живет», - говорил о Катерине ее отец и был прав.
Каких только чудес не бывает на белом свете. Для меня Катя Судакова - восьмое чудо света. И пусть у нее ловится рыбка большая и маленькая, пусть поплавок уходит под воду и колокольчик на «донке» звенит без умолку. А мы, чтобы ей не мешать, пойдем своей дорогой. Не хочу. Нет никакого желания, на Катю-рыбака смотреть даже издалека.


2001 г.





С носом


Диана работала в зоомагазине. Я часто заходил в этот магазин, покупал рыбкам корм, заговаривал с продавщицами. То есть и с Дианой долгое время отношения были сугубо деловые: «Заплатите в кассу, и я вам взвешу мотыля». Она продавец, я покупатель, «здравствуйте, до свидания». И все.
А затем я встретил ее в нашем парке, на празднике, во время народных гуляний. Диана шла с подругой. Наряженная в модное пальто, в газовой косынке на шее, в сапожках на высоких каблуках, совсем другое дело. Я ее увидел не просто в солнечном свете, я ее увидел в «другом свете» и, наконец, рассмотрел. Оказывается, и ей ничто человеческое было не чуждо. Ей так же, как всем, хотелось нравиться, влюбляться и жить полнокровно. А то, что временно она торговала червяками, так это было не призвание, а наказание для нее. Ее каторга.
Разговорились, и познакомились вторично. Уже не как покупатель с продавцом, а как молодой человек с милой девушкой. Её подруга, умница, под вымышленным предлогом нас покинула. А мы, купив и надев поролоновые клоунские носы на резинках, гуляли, смотрели представления, общались. Потихоньку притирались душами, если можно так выразиться. И притерлись. Стали вскоре тереться телами.
Я стал заходить в зоомагазин, каждый день.
Не только продавцы, но и звери, томящиеся в клетках, стали мне, как родные. Особенно понравился мне молодой попугай какаду, белый с желтым хохолком. По имени Федя. Но, он дорого стоил. Всякий раз, заметив меня у своей клетки, он жалобно кричал: «Забери меня отсюда». Не человеческими словами просил, говорил по-своему, по-птичьи, но я его понимал. Понимал, но ничем помочь не мог. В конце концов нашелся какой-то богатый «пират», купил его в свою личную собственность, хватило «пиастров» разбойнику.
Так получилось, что вскоре забрали из магазина и Диану. Возможно, тот же «пират», который купил попугая. Он устроил ее к себе секретарем, а потом и женился на ней. Я остался с носом. С поролоновым носом, который с Дианой купили в парке, под шум и веселье народных гуляний.


2002 г.

Саломея


* * *

С Саломеей я познакомился благодаря Яше Перцелю. Он попросил занести своей знакомой книгу «Архип Куинджи, репродукции с комментариями специалистов». Сокурсник мой куда-то торопился или просто делал вид, что торопится, он умолял меня ему не отказать. Я только потом узнал, что с этим возвратом книги все было гораздо сложнее или проще, с какой стороны смотреть.
Яша взял книгу на один день и не возвращал ее полгода. Затем стал приходить к Саломее с одной и той же отговоркой: «Нес тебе книгу, а точнее, думал, что несу, а на самом деле забыл ее дома. Пока шел, замерз, на улице холодно, чайком не угостишь?». Он пил чаек, что-то рассказывал, и с вожделением поглядывал на Саломею. Вся его трагедия состояла в том, что Саломея ему нравилась, а он ей был безразличен.
Утопающий, как известно, хватается за соломинку, понимая, что шансы на взаимность не велики, и что книга является единственным поводом бывать в столь приятном обществе, Яша с возвратом не торопился. Но вечера, наполненные негой, посиделки и переглядки, очень скоро закончились. Дошло до того, что Саломея просто перестала пускать Яшу в свой дом. Спросит через приоткрытую дверь, не забыл ли он книгу. «Ах, забыл, ну, так иди, сходи за ней. Вернешься с книгой, будем чаи распивать». Яша уходил за книгой и не возвращался. Затем звонил, придумывал всяческие причины, которые помешали ему явиться с книгой. Так это все и тянулось. Наконец, Саломея сказала Перцелю, что дарит ему книгу, единственно с тем условием, чтобы он никогда не показывался ей на глаза. Это подействовало на Яшу отрезвляюще. Он решился все же книгу вернуть, но вернуть самому не хватало духа, и он попросил это сделать меня.
Я, ничего не подозревая, всей этой подноготной не зная, не ведая даже, какую книгу несу, так как была она завернута в двойную газету, направился по указанному адресу.
Далее все происходило так. Я вошел в шикарный дом старинной постройки (парадное было просто царское), отыскал нужную мне квартиру и нажал на кнопку звонка. За дверью стояла мертвая тишина. Я довольно долго прислушивался, но все зря. Тишину никто не нарушал. Второй раз я не звоню, довольствуюсь всегда одним звонком. Только собрался уходить, как вдруг послышались звуки шаркающих об пол и видимо, спадавших с ног тапочек. После лязганья замка и звяканья массивной цепочки, дверь отворилась и из темноты прихожей кто-то сонным голосом сказал:
-Заходите.
Я шагнул за порог, захлопнулась дверь, и я оказался не то, чтобы в темном пространстве, а просто в какой-то тьме тьмущей, в царстве мертвых, где несть света и несть надежд грешным душам. Меня мгновенно объял ужас, темноту я с детства боюсь, и страх этот пронес с собой через годы. Я готов был уже разреветься от своего бессилия, как тот негодяй, который сначала открыл дверь ловушки (иначе назвать это было нельзя), а затем захлопнул ее, сказал мне, чтобы я не разувался и следовал за ним.
В полном мраке, на ощупь, следуя за шаркающими звуками спадавших с ног тапочек, я куда-то брел по бесконечному кривому коридору и, наконец, оказался на кухне, в которую меня и вели.
Кухня была большая, похожая на комнату, в ней было светло. Щурясь от яркого света, я разглядел своего поводыря. Это была довольно красивая молодая девушка с длинными вьющимися волосами огненно-рыжего цвета. Одета она была в салатовый свитер и болотного цвета джинсы. Она стояла у плиты и терла кулачками глаза.
-Я задремала, извините, - сказала она, зевая, и предложила мне садиться на диван. Сама же удалилась в темноту, из которой мы вышли.
Я сел на теплый, нагретый ее телом диван и, позавидовав ему, задумался о нелепой роли своей. Я-то полагал, что, не заходя, отдам книгу и уйду, а тут сиди и жди неизвестно чего. «Куда же она запропастилась? – думал я. – Умывается так долго, что ли? Какая красавица! Кем, интересно, она приходится тому человеку, которому я книгу принес?». Я же не знал, что книга ее. Яша сказал: «Отдашь книгу хозяину».
Девушка, действительно, умылась, как я и предполагал, но чего уж я совершенно не ожидал, так это того, что она меня станет кормить. Надо признаться, что к еде у меня отношение особенное. Я не брезглив, но разборчив. Есть люблю и, когда появляется такая возможность, люблю есть много. По этой понятной, я думаю, многим причине, я в незнакомых домах от употребления пищи всегда отказываюсь, если на что и соглашаюсь, так только на чай, но и от оного изо всех сил пытаюсь уклониться, так как знаю, стану пить и не удержусь, опростаю стаканов восемь, что впоследствии будет мучить не столько физически, сколько морально. Но в этот раз все получилось как-то само собой, без вопросов и уговоров, очень естественно.
Девушка поставила на стол глубокие тарелки, налила куриный суп, нарезала хлеб и, сев за стол напротив меня, стала молча есть. Тут уж встать и сказать: «Простите, мне пора» было просто немыслимо, тем более. Что она сказала: «Чего вы не едите?». До этого вопроса у меня еще были сомнения в том, что эта тарелка для меня. Все казалось, войдет сейчас какой-нибудь молодой человек и скажет: «А-а, принес книгу от Перцеля. Спасибо. А мы тут с женой обедаем». Но вот ничего подобного не произошло, тарелка, как оказалось, была поставлена для меня и суп предназначался мне.
-Как вам Москва? – спросила девушка.
-А что, по мне очень заметно, что я не москвич? – поинтересовался я вместо ответа.
-Да нет. Но меня же о вас предуведомили.
-А-а, - имея в виду Перцеля, согласился я и, не ответив на главный вопрос, принялся кушать суп.
Как вскоре выяснилось, Саломея приняла меня за другого человека. Ее дядя, по материнской линии, Матвей Пепельной, звонил ей утром и просил накормить обедом внезапно свалившегося на его голову Архангельского родственника. Этот родственник в Москве был беспомощен и дядя Матвей, зная, что тот в столовую не зайдет, упросил Саломею его накормить. Уж очень боялся, что тот умрет с голоду в промежутке между завтраком и ужином. Между делом дядя предупредил Саломею о том, что у родственника хороший аппетит.
Видимо, поэтому после съеденного мной куриного супа, последовало второе блюдо, состоящее из картофеля пюре, котлет и овощного салата. Я посмотрел на девушку вопросительно, она в ответ закивала головой, что означать могло только одно: «Все это вам, ешьте, не переживайте».
Я, ничего не зная про родственника, с удовольствием принялся за второе. Аппетит у меня тоже был хороший и я привык, все то, что мне дают, съедать без остатка. После картошки, котлет и салата, я пил абрикосовый напиток, а чуть погодя чай с тортом. Все это я ел молча, украдкой поглядывая на хлебосольную хозяйку. В душе своей я ее боготворил.
Конечно, любой нормальный человек, оказавшись на моем месте, насторожился бы, заподозрил неладное. Наконец, просто поинтересовался, с чего бы это так вкусно и обильно кормят? Или, по крайней мере, хотя бы книгу отдал. Я же ничего из вышеперечисленного не предпринял. Видимо, не зря в психбольнице держали и не решились доверить оружие. Мне все происходящее казалось нормальным, естественным ходом вещей. Ставя себя на ее место, я понимал, что поступил бы точно так же. Вследствие чего и не нервничал, уплетая котлеты и запивая их абрикосовым компотом.
За все время обеда, после ее вопроса, так и оставшегося без ответа, мы не сказали друг другу ни слова, как бы на практике демонстрируя поговорку-инструкцию: «Когда я ем, я глух и нем».
После того, как я закончил с тортом, девушка сказала:
-Посуду я помою, уберу сама. А вы как-нибудь еще заходите.
Я понял, что меня выпроваживают. Я, не торопясь, выбрался из-за стола, и мы, продолжая игру в молчанку, направились к выходу. Я шагал счастливый (так всегда со мной бывает, когда я вкусно и сытно поем), и только выйдя на лестничную площадку, опомнившись, я протянул Саломее книгу и томным ленивым голосом сказал:
-Перцель просил передать.
-Что? Какой Перцель? – непонимающе переспросила она, принимая из рук моих книгу. – Постойте, постойте… Откуда вы его знаете? А вы… Разве вы?…
Она стала всматриваться в осоловевшие глазки мои и, звонко рассмеявшись, взяла меня за руку и снова привела на кухню. Она смеялась, не переставая где-то с минуту. Я тоже, глядя на нее, смеялся, но не в полную силу. Во-первых, потому, что настоящей причины не знал (что произошла какая-то путаница, я уже понял), а во-вторых, смеяться от души мешал набитый живот.
Саломея хохотала, совершенно не стесняясь моим присутствием, иногда, когда хватало воздуха, даже приговаривала:
-Не надо… Не надо так шутить… Я больше не могу.
Отсмеявшись, она подробно рассказала об Архангельском родственнике, о дяде, и о просьбе последнего хорошо северянина накормить.
-Интересный вы человек, - сказала она, - если вы не он, то почему не отказались от слоновьей порции? Отчего ничему не удивлялись? Тут я, на радостях, что ничего страшного не натворил, сказал Саломее о том. что во-первых, молчал потому, что все было очень вкусно, а во-вторых, по той причине, что она красавица и я в нее с первого же взгляда влюбился.
После этих моих слов она засмеялась громче прежнего, сказала, что с девушками нельзя так говорить, что она мне не верит, что я хитрый и искусный ловелас.
-Хотя, нет. На ловеласа вы не похожи, - тут же поправилась она. – Давайте, оставим все эти разговоры и лучше будем пить чай с тортом.
-Давайте, - согласился я, не думая о том, куда бы этот торт с чаем мог бы поместиться.
Она подумала за меня, а точнее, вспомнила, что я только что уплел сытный обед и половину того самого торта, которым она намеревалась меня удивить. Вспомнила и вновь разразилась приступом чистого, звонкого, девичьего хохота.
Таким образом мы с ней и познакомились; когда я уже уходил, Саломея окликнула меня и сказала:
-Оставили бы телефон, несносный вы человек. А то съели суп, уничтожили котлеты и поминай, как звали?
Я смущенно заморгал глазами и признался, что живу в общежитии, и телефон у нас только на вахте, так сказать, общий для всех.
-Тогда мой запишите. И звоните, непременно звоните.
Саломея торопилась. Дело в том, что пришел настоящий родственник, предуведомленный о том, что его хорошенько накормят, и сидел на кухне с ложкой в руке, угрюмо ожидая котлет и тортов, съеденных мной. Саломее нужно было срочно ему что-то приготовить, как-то выходить из сложившейся ситуации.
Я записал ее телефон, и тотчас же запомнил его на всю жизнь. Шел по улице и повторял эти цифры, как какой-то волшебный код, суливший мне счастье безбрежное и полеты во сне и наяву. Но не люблю я телефоны и не доверяю им. Когда вся твоя жизнь висит на проволочке и ты зависишь от капризов такой ненадежной, такой уязвимой техники, как можно спокойно говорить с человеком, который тебе дорог. Да к тому же в первый раз. И за мою нелюбовь, за мое недоверие телефон отомстил мне. Я позвонил, Саломея, узнав меня по голосу, обрадовалась, но зачем-то попросила перезвонить ей через пять минут. Я перезвонил. И что же? Трубку поднял какой-то алкаш.
-Саломею позовите, пожалуйста, - попросил его я неуверенным голосом.
-Она ушла, - рявкнул он и повесил трубку. Тут волей-неволей придет на ум всякое. «А вдруг ограбление? А вдруг ее связали? Откуда в ее доме такой пропитой, противный голос? Да нет, я просто не туда попал». Я перезвонил, трубку снова поднял обладатель противного голоса. Я продиктовал ему номер, поинтересовался, правильно ли звоню, он сказал: «Правильно», а еще сказал, чтобы я больше не звонил. Я послушался его совета и звонить не стал.
Когда через два месяца на показе отрывков в ГИТИСе с Саломеей снова встретились (она специально звонила Перцелю, узнавала, когда этот показ состоится) и я, в ответ на ее: «Почему не звоните?» рассказал всю эту историю, то она посмотрела на меня подозрительно, но ничего не сказала. Конечно, не поверила, решила, что я обидчивый и до крайности самолюбивый человек.
-Звоните хотя бы теперь, и если попадете на сказочника, владельца нетрезвого голоса, то не верьте ему. Мы сейчас с мамой живем вдвоем, так что только она еще может подойти к телефону. Отец в данный момент за границей, но уверяю, что это не он тогда с вами пошутил.
Вторая попытка оказалась удачной, я дозвонился, разговорился и договорился. Мы стали встречаться. В ясные дни гуляли по улицам, в ненастные встречались в Зоологическом музее и гуляли по его залам.
В один из таких ясных дней, когда гуляли по улицам города, Саломея остановилась у дома Рябушинского, более известного, как дом, в котором вернувшись из Италии, жил Горький.
-Какой стиль? – спросила она.
-Не знаю, - откровенно сказал я.
-Стиль модерн. Посмотри, все окна в доме разные, нет ни одного похожего. Хорошо жить в таком доме, можно показать свое окно и его не спутают с другими, оно будет единственное в своем роде. Правда, здорово?
Я согласился. Она стала объяснять, чем отличается один стиль от другого, рассказывать всю ту чепуху, которой ее пичкали в Архитектурном институте. А я все это с живейшим интересом слушал и тут же забывал. Сам думал о том, что и из тысячи совершенно одинаковых окон я бы без труда запомнил и узнавал бы ее окно, так как оно всегда бы было для меня тем самым, единственным, на другие непохожим.
О чем же мы с ней говорили? Я все больше о своем институте, о той профессии, которую выбрал, о своих сомнениях, переживаниях, надеждах. Наконец, о том, что замечал вокруг себя, что казалось мне интересным и достойным ее внимания. Саломее мои наблюдения нравились, она не считала их пустыми.
Я тогда был очень осторожен на улице, боялся попасть под случайный автобус или машину, ибо был слишком уж счастлив.
Возвращаясь в общежитие после одной из встреч с Саломеей, я стоял на перроне станции Проспект Мира и ждал поезда в сторону Рижской. Душу рапирало, хотелось петь, но я изо всех сил себя сдерживал, уговаривал: «Осталось проехать одну остановку, выйдешь на Рижской, бегом по эскалатору на улицу, и пой себе на здоровье». Тут вдруг подошел к станции поезд, шедший в противоположном направлении. Из него вышла компания, которая, не обращая внимания на звенящую, почти что тревожную тишину, затянула песню и долго еще шла и пела, никого не стесняясь. Это послужило толчком, последней каплей. Я хотел осмотреться, как бы в последний раз оценить обстановку, но вместо этого просто запел. Затянул свою любимую песню. Стоявшие рядом со мной люди шарахнулись в стороны, кто-то отбежал, кто-то тихо отошел. Мне было хорошо. В голову лезли нескромные мысли: «А что, если когда-нибудь эта красивая и необыкновенная девушка станет моей женой? Мы будем с ней гулять по городу не как теперь, а как муж и жена, держась за руку, или прохаживаясь под ручку. И я покажу ей, москвичке, свою Москву. Познакомлю ее, будущего архитектора, со своими любимыми домами, с любимыми улицами, с любимыми проспектами. Повезу под сень тех тополей и лип, которые мне особенно дороги. Расскажу ей о том, как я с ними знакомился, о чем разговаривал. Как часами бродил по бульварному кольцу и мечтал о такой, как она. Я тогда уже предчувствовал, что моя невеста, моя избранница будет такой: «чистой, красивой и гордой. С ясным разумом, с добрым сердцем и милостивой душой».
Как любил я те дни, когда из-за дождя или из-за метели, мы вынуждены были встречаться в Зоологическом музее и гулять по его залам. Как любил я входную дверь этого музея, массивную, дубовую дверь. Я любил ее скрип, знал на ней каждую царапинку, каждую выбоинку, каждую выщерблинку, каждый миллиметр ее пространства был для меня родным. Я чувствовал дверь, воспринимал ее, как живое существо, так как была она моей подругой, моей помощницей, а один раз даже выступила в роли моего врача.
Расскажу чудесный, почти что сказочный случай. Дело было в декабре, я заболел, а точнее, только начинал заболевать и это начало ничего хорошего мне не сулило, ориентировало, как минимум, на недельное пребывание в постели. Настолько сильно я простыл.
Предчувствуя долгую разлуку, я позвонил Саломее. Позвонил только затем, чтобы об этом ее предупредить. Но случилось следующее. Трубку долго никто не поднимал, я хотел уже и свою положить, но вдруг на другом конце провода я услышал знакомый голос. Узнав меня, хоть я из-за насморка и гундосил, она обрадовалась и, сообщив, что моется и на звонок выскочила из ванной, быстренько назначила мне час встречи «у зверюшек» и положила трубку. Я даже не успел ей объяснить причину своего звонка. Денег для повторного звонка у меня не было, да и смысла не было второй раз звонить. Я знал за Саломеей привычку, если она договорилась о встрече, то к телефону уже не подходила. А коль скоро на мой звонок выскочила из ванной, значит, кроме нее никого в квартире не было. Приходилось, несмотря на свое болезненное состояние, идти в музей. И что же?
Стоило потянуть на себя заветную дверь, и случилось чудо. Болезнь моя разом кончилась. Кончилась так, словно ее и не было. Температура исчезла, перестало першить в горле, не стали слезиться глаза, и сопли, которые беспрерывно текли, как-то сами собой ликвидировались. Я не шучу и не разыгрываю, произошло настоящее чудо. Я выздоровел и выздоровел настолько, что даже стал смеяться. Смех происходил от переизбытка сил и эмоций, он был бы, на посторонний взгляд, совершенно беспричинен, поэтому, чтобы не приняли меня за сумасшедшего, я старался его сдерживать. Смеялся тихо, себе под нос. Таким вот здоровым и жизнерадостным Саломея меня и встретила.
С того момента, как мы познакомились, небольшой отрезок времени прошел, но произошли большие перемены. В семье Зотовых я сделался совершенно своим человеком. Частенько обедал у них, обеды были царские. Конечно, по шесть котлет я уже не ел, ел по две, по три, но Саломея всегда смеялась, когда я отказывался от очередной предложенной. Смеялась и приговаривала:
-А тогда ты не отказывался.
Вот за одним таким обедом, ближе к лету, Саломея и пригласила меня на отдых к дядьке в деревню. Дядька приходился родным братом отцу, а деревня была под Москвой.
-Не отказывайся, - говорила она. – Будем гулять по усеянным сосновыми иглами тропам, подышишь воздухом соснового бора, отдохнешь.
Леонид меня звал в Крым, Толя под Ленинград, на озера. Из дома писали: «Ждем, не дождемся». А я взял, да и поехал в деревню к Андрею Сергеевичу. Так звали старшего брата ее отца. Да и куда я мог поехать, если с первой минуты нашего знакомства я постоянно испытывал к Саломее обостренное нежное чувство?



* * *

К моменту моего приезда Саломея уже с неделю жила у дяди и в назначенный день пришла на станцию встречать меня. Вышел я из электрички и был приятно удивлен. Совершенно не узнал ее. Вроде она, а вроде и не она. Посвежела, похорошела на свежем воздухе, лицо обветрилось, появилось в нем что-то новое, незнакомое. Саломея была одета по дачному, в ситцевое цветастое платье-сарафан и какие-то особенные, похожие на те, что носили в фильмах древние греки и римляне сандалии. Я с удивлением отметил тот факт, что ногти на ногах у нее были накрашены лаком. Я стоял на перроне, не говорил ни слова, бесцеремонно разглядывал ее. Она стеснялась моего пристального взгляда, прятала за спину свои голые руки. Ну, а когда я стал, не отдавая себе отчета в том. что делаю, рассматривать ее ноги, Саломея нервно засмеялась и сказала:
-Ну, хватит смущать. Имейте же совесть.
Хочу объяснить насчет педикюра. Не то, чтобы был я совершенно темен, я, конечно, видел накрашенные ногти и на других ногах. Видел, но как это бывает, просто не придавал этому значения, попросту не замечал. А Саломея меня интересовала, вот и эта, скрытая в городе от меня деталь, чуть ли потрясла все установившиеся взгляды о ней. «Такая умная, серьезная, - думал я, - и зачем ей это нужно?». Так я подумал, но от замечания на этот счет удержался. Что-то подсказывало мне, что об этом с ней говорить не стоит. Хочу заметить, что Саломея совершенно не пользовалась косметикой. Она попросту не нуждалась в ней. И на руках ногти не красила, а тут вдруг бац, и ногти на ногах в перламутре. Потом я заметил, что и на руках блестела «русалочья чешуя». Впрочем, все это меня не долго интересовало и нисколько не огорчило, и наверное, лишнее так много об этом рассуждать. Другие себе красят ногти, отчего же ей нельзя? Правда, на ней весь этот перламутр, как и на детях, которые, балуясь, красят себе ногти маминым лаком, выглядел излишним и неестественным.
Дом, в котором мне предстояло жить, стоял на окраине села. Когда-то в его стенах размещался сельский клуб. Это была обыкновенная изба, только чуть длиннее, чуть шире и чуть выше обычной. Сразу же за домом начинался яблоневый сад. Когда-то колхозный, кормивший село и должно быть, приносивший немалую прибыль, теперь же совершенно заброшенный никем не охраняемый, никому не нужный. Молодежь из села убежала в Москву и даже на лето не приезжала. Старикам было не до сада, да и за годы подневольного труда этот сад стал настолько ненавистен местным жителям, что приходить туда за яблоками никому не хотелось. Яблоки зрели, падали на землю, сгнивали, даже для поросят не собирали их. Я к окончанию своего отдыха дошел примерно до такого же безразличия к чудесным плодам. А сначала удивлялся и недоумевал. Стоит сад с яблоками, без охраны и ни души.
Расскажу подробнее о доме. Для хозяев дом был излишне большой. Имелось много комнат, в которые они совершенно не заглядывали. Ярким примером тому служил второй этаж. Был он совершенно не обустроен и состоял из одной просторной комнаты, не имевшей даже потолка. То есть крыша, конечно, была, она же и выполняла роль потолка. И, судя по наличию множества тазов, стеклянных банок, и даже двадцатипятилитрового бидона, на одну треть заполненного водой, она во время дождя протекала. На этой чердачной комнате хочу остановиться особенно и описать ее интерьер подробно, по причинам, которые вам станут ясны из дальнейшего повествования.
Собственно, мебели никакой в ней не было, одна лишь железная койка с панцирной сеткой, стоящая прямо у двери. На койке лежал скрученный матрас и подушки от пчелиных ульев. Вся комната была приспособлена под хозяйственные нужды. И, что по-своему замечательно, в этой комнате была своя пасека. Стояло три действующих улья. От койки они находились на приличном расстоянии. Стояли у противоположной стены, а из них вылетали пчелы. Андрей Сергеевич сделал очень удобные приспособления для того, чтобы пчелы с наименьшей затратой сил вылетали и залетали внутрь этой чердачной комнаты.
Между досками щели были расширены и к самым щелям подводились и крепились специальные площадочки, так сказать, промежуточные аэродромы. Пчела, вылетевшая из улья, пролетев полтора метра, садилась на эту площадочку (площадочек было шесть, на двух уровнях, пониже и повыше) и, пройдясь пешочком через щелочку, оказывалась уже на улице, на другой площадочке. Площадки были прибиты к доскам, как изнутри, так и снаружи. Сделав второй старт, она преспокойно летела собирать нектар и пыльцу. Возвращалась тем же путем. Садилась на площадочку, проходя, оказывалась в помещении и, сделав короткий полутораметровый перелет, у летка родного улья. От полетов этих пчелиных, непрерывных, в комнате стоял приятный гул.
Рабочих ульев, с пчелами, как я уже сказал, было три. За ними стояли два, совершенно новые, даже не распакованные, опоясанные металлическими лентами. Был тут же маленький временный улей, предназначенный для того, чтобы отсаживать пчел во время роения. Стояла огромная, не раз уже использованная металлическая медогонка. Лежали журналы кипами, в основном, «Пчеловодство» и «Садоводство». И различные специальные приспособления, необходимые для процесса медоотбора, как то: пускатели дыма, специальные ножички для вырезания сот с медом из рамок. Особенно смешно выглядели защитные шляпы с сетками. Они были ярких расцветок и все в цветочках.
Я столь подробно рассказал о пасеке еще и потому, что придя со станции, мы с Саломеей стали есть мед, специально отобранный у пчел для меня. Мы жевали мягкие вкусные соты, мед поглощали, а воск выплевывали. Мед был необыкновенный, совершенно не густой и не приторный, какой-то жидкий и с кислинкой. Такого меда можно съесть много, мы его много и съели. Потом он прямо на глазах загустевал и становился приторно-сладким, таким, каким все его знают.
Сразу же хочу пояснить, на какой стадии развития находились мои с Саломеей отношения на тот момент. Лучшей к тому иллюстрацией, я думаю, послужит разговор, который произошел между нами, сразу же после вкушения меда.
Мы сидели с ней на одной скамейке, но не рядом, а на расстоянии друг от друга. Сидели и разговаривали:
-Ты необыкновенная, - говорил я Саломее, ощущая во рту вкус меда. – Я всю жизнь искал такую, как ты. Можно я буду твоим другом? Твоим лучшим другом?
Она засмеялась и спросила:
-Как это понимать?
-Я хотел сказать… - замялся я и вдруг, неожиданно свернув на другую, опасную дорожку, спросил: - Можно тебя поцеловать?
Саломея, лукаво улыбнулась и поинтересовалась:
-Зачем?
-Не знаю, - смутился я. – Наверное, затем, что ты мне очень нравишься.
-А ты не разочаруешься во мне, если я тебе разрешу? – спросила она очень серьезно и с неподдельным интересом посмотрела на меня.
-Не разочаруюсь. Честное слово. Я столько об этом… - и тут за моей спиной дико вскрикнула кошка, так, будто ей в живот с размаху ударили ногой, обутой в сапог. Я оглянулся, отвлекся на мгновение и потерял нить разговора. – О чем это я? Что я хотел сказать?
-Хотел поцеловать, - напомнила Саломея.
-Да? – удивился я своей смелости и тут же вспомнил, что это правда и что даже уже получено косвенное разрешение. – Да-да, поцеловать. Так ты разрешаешь или нет? Можно?
-Я уже несколько раз намекнула, что можно, а ты все сидишь и разговариваешь. Да и делается это без спроса.
-Как же без спроса? Ведь мы так далеко друг от друга сидим.
-Так подвинься. Честное слово, как маленький.
Я подсел поближе, потянулся губами, но тотчас уточнил:
-Так я целую? Да?
-Нет. Не целуешь. Сидишь и болтаешь.
Наконец я решился. Закрыл глаза, сделал вторую попытку, но лишь только губы мои коснулись ее губ, как она сразу же отстранилась и засмеялась.
-Чего? – испугался я.
-Прости. Мне сделалось очень смешно. У тебя такие красные губы и потом ты так взволнованно дышишь. Мне стало щекотно. Давай, не будем пока целоваться, а займемся чем-нибудь другим.
-Это чем же, например?
-Будем дружить. Ведь ты же сам сказал, что хочешь быть моим другом.
-Да, - без особого энтузиазма согласился я, надеясь все же на то, что строгости эти временные.
Пришло время рассказать о ее дяде, который при первой встрече произвел на меня ужасающее впечатление. Глаза у Андрея Сергеевича были выпученные, как у жабы, гримаса, застывшая на лице, выражала крайнюю степень злобы, эдакую бешеную злобу.
-Ты на его внешность внимания не обращай, это у него болезнь какая-то, - говорила мне Саломея, когда мы вышли прогуляться в яблоневый сад, - это только с виду он страшный, а на самом деле он спокойный и наидобрейший человек. Самый человечный человек.
-Да. Очень трудно отделаться от сложившихся стереотипов. В Голливуде он мог бы с успехом играть злодеев, маньяков, серийных убийц. Есть такое понятие – типаж.… Значит, точно, на меня не набросится? – пробовал я шутить.
-Нет. Не набросится, - серьезно уверяла Саломея, - он добрый. Верь мне.
-Тебе поверю, - поставил точку я на этой теме, а про себя подумал: «Как странно устроен мир. Саломея – писаная красавица, а родной дядя – страшилище. Как-то это неприятно и бросает тень на ее идеальный образ».
Мы гуляли по заросшему заброшенному саду, картина была живописная и одновременно ужасающая. Вся земля вокруг, насколько хватало взгляда, была усыпана упавшими плодами, и никто не собирал, не убирал их. Одни лишь осы, ежи, да мыши питались всем этим фруктовым изобилием. Птицы клевали только те яблоки, которые висели на ветвях, да к тому же до них не тронутые пернатыми собратьями. На ветвях яблок оставалось немало, но участь они имели незавидную, то есть так же валяться на земле, сгнивать, удобряя собой землю.
Я сорвал розовое яблоко, которое просто светилось изнутри налившимися соками и протянул его Саломее. Она взяла его, но есть не стала. Сказала, что сначала напишет с него натюрморт красками на холсте, а уж потом только съест. На самом же деле они ей надоели. Она их не то, что увековечивать, видеть не могла. А я, как ни хотел сорвать еще одно яблоко, для того, чтобы тотчас же съесть, как-то не решился, не осмелился, показалось неприличным.
Саломея рассказала мне о том, что идем мы к тому месту, где во время войны упал сбитый немецкий юнкерс. Упал вместе со всеми своими бомбами, оставив после себя огромную воронку.
Теперь на месте воронки был настоящий пруд с ряской на водной глади, осокой по бережку, квакающими лягушками, и крохотными рыбешками, плавающими у самой поверхности. Эти рыбешки, как оказалось, не ради любопытства плавали, они ловили крохотных мошек, кружащихся над водой. Я вспомнил, что на Измайловских прудах рыбки вели себя точно так же, но только там на них охотились чайки. Этим же рыбкам бояться было некого, они не пугались даже тогда, когда я до них дотрагивался пальцем. Была в этом пруду и еще одна достопримечательность. Плавало осиновое полено, все сплошь поросшее зелеными ростками молодняка. Плавало, являясь символом, живым воплощением надежд на лучшее. Предназначенное и приготовленное для сжигания в печи, для превращения в пепел и дым, оно продолжало жить и давать жизнь новой зеленой поросли, радующей глаз своей нежной листвой.
Саломея призналась, что любит приходить на этот пруд в любую погоду, особенно в дождь: «Стоишь и смотришь, как капли ударяются о водную гладь, а затем расходятся кругами, - говорила она. – Во время дождя я испытыв