"Я счастлив был тобой....", ч. 3-я, картина 3-я.


Картина третья.

Декорации те же. На сцене — суета и неразбериха. По ступеням барского дома туда и обратно носятся девки с дымящейся посудой в руках, озабоченные мужички торопливо метут аллеи, сами Надежда Осиповна и Сергей Львович распоряжаются этим бестолковым движением. Сразу видно: ожидаются гости и готовится их угощение. Одна Арина Родионовна демонстративно отказывается участвовать в этих приготовлениях. Правда, она приоделась к приезду гостей: на ней широкая юбка, блузка с многочисленными кружевами и оборками, и в этой одежке она выглядит, как обедневшая и постаревшая помещица из небольшого имения. Она сидит в кресле на крыльце и вяжет. На крыльцо выходит Пушкин. Он тоже одет не буднично: узкие бальные панталоны, ослепительно белая рубашка и пока еще не застегнутый длиннополый сюртук. Он останавливается возле Арины Родионовны, поочередно и критически осматривая ее наряд и свой.

Пушкин: Ты, нянька, гляжу, и гостям не рада. Могла бы оставить свое вязание и в светелке своей прибраться. Гости наверняка захотят послушать твоих рукодельниц.

Арина Родионовна: Неправду ты говоришь: я гостям завсегда приветлива... Как видишь, одежку справную из сундука достала, в баню сходила... А насчет девок тоже не тревожься, споют они твоим гостям, непременно споют... Ты сходи к ним прямо сейчас, пусть Олена кружево у тебя на рубахе подошьет... Некому за тобой, кроме меня, присмотреть, а сам, поди, ничего вокруг не видишь... Как же: такие знатные дамы в Михайловское едут, что прямо глаза застит... И на обувку свою взгляни... Ты в этих штиблетах, поди, вчора по болоту шастал...

Пушкин снимает туфлю и внимательно осматривает ее.

Пушкин: Никита!

На крыльцо выскакивает замотанный и испуганный дядька, молча смотрит на Пушкина, ожидая его приказаний.

Пушкин: Ты где эти туфли сподобился отыскать? Я же сказал тебе: найди совсем новые, еще не ношенные, а ты мне что подсунул?

Никита: Да если бы они были, новые да не ношенные, разве я бы вам их не дал? И откуда им взяться, если мы из Михайловского никуда нос не кажем?... Снимайте эти, я сейчас их почищу, блеск наведу, и будут, как новые...

Пушкин снимает штиблеты, отдает их Никите и садится на скамеечку у ног няни. Она осматривает его кружевной воротник, перебирая его руками.

Арина Родионовна (кричит в открытое окно светелки): Олена! А ну, поди сюда, да иголку прихвати с ниткой: у барина воротник оборвался.

Через некоторое время на крыльцо выходит Олена со шкатулочкой в руках. Она подходит к Пушкину и тоже изучает воротник его рубашки, Потом отрывает кусок нитки и протягивает его Пушкину.

Олена: Прикусите ниточку, барин. Примета есть такая: нельзя на живом человеке ничего зашивать. Мол, ум его тогда зашить можно...

Пушкин вопросительно смотрит на няню.

Арина Родионовна: Бери, бери... Девка дело говорит. Снимать да снова надевать рубаху, чай, поздно уже будет, а примета такая на самом деле есть... При твоих нынешних делах тебе только этого и не хватало: без ума остаться...

Пушкин послушно берет в рот нитку, и Олена начинает зашивать рубашку. Неожиданно Пушкин проводит рукой у себя по щеке и поднимает глаза на Олену. Она плачет и ее слезы попадают прямо на щеки Пушкина. Олена застывает, глядя в сторону.

Арина Родионовна (встав с кресла и бережно отстраняя девушку): Давай мне иголку, а то еще исколешь сейчас кавалера, как он тогда гостям покажется...

Олена быстро уходит, вытирая на ходу слезы.

Арина Родионовна (принимаясь зашивать воротник): А я, дура старая, и не подумала, каково ей будет тебя к встрече с гостями принаряжать... Посчитала, что так лучше получится: искусница она у нас наипервая, да и не чужая вроде тебе … А оно вон как вышло … Выходит, я ее маяться заставила, боль ей причинила...

Сергей Львович (торопливо пробегая в дом): На Савкиной Горке костер запалили: гости из Тригорского выехали. Ты готов? Что это у тебя за нитка изо рта торчит?

Пушкин: А это для того, чтобы ум мне не зашили. Нянька говорит, что его у меня и так не хватает...

Ничего не поняв и махнув рукой, Сергей Львович убегает. Няня заканчивает свою работу и оценивает ее, отступив на шаг.

Арина Родионовна: Хорошо зашила, никто и не заметит. Ты только особо головой не верти, чтобы снова не разошлось … И держи себя сообразно своему чину и годам, тобой прожитыми...

Пушкин (смеется): А какой это у меня чин, сообразно которому я должен вести себя при гостях?

Арина Родионовна: Ты меня за глупую старуху не принимай. Я твоих книжек вона сколько в свой сундук понасобирала. Коли люди их читают, значит, вся держава знает, кто такой Александр Сергеевич Пушкин. Вот это и есть твой чин.... Когда твой друг Иван Иванович от нас уезжал, то мне наказывал: «Береги, говорит, нянька, своего питомца, он один у нас такой, во всей России один...»

Пушкин: Не к месту ты, нянька, этот разговор затеяла... Не на битву я иду, а гостей из соседнего Тригорского встречаю... И каким бы ты меня высоким чином не наградила, мне перед друзьями своими кичиться им не сповадно...

Арина Родионовна: А ты и не кичись, коли они у тебя в друзьях... Просто не теряй головы своей и гордости...

Выходит Никита со штиблетами в руках, ставит их у ног Пушкина и наблюдает в сторонке, как тот с трудом натягивает их на затекшие ноги.. Раздается стук дрожек. Пушкин вздрагивает, отбрасывает в сторону туфли и бегом спускается в аллею. За ним так же торопливо следуют Сергей Львович и Надежда Осиповна. Няня глубоко вздыхает и вновь опускается в кресло. На сцене, кроме нее никого нет.

Арина Родионовна: Олена, поди сюда!

Из дома выходит заплаканная Олена, виновато смотрит в сторону.

Арина Родионовна: Садись на скамеечку, да послушай, что я тебе скажу.

Олена садится у ее ног, закрывает лицо фартуком.

Арина Родионовна: Ты что это, девка, надумала слезы лить? Да еще прямо за шиворот своему барину. Гости у него нынче, дамы из Петербургу, значит, положено ему быть нарядным да ласковым. А ты что надумала? Что он жениться надумал, что ли? Да у этой Анны Петровны, слышала я, детей двое да муж — генерал. Куда ж нашему Сашеньке на ней жениться? Не кручинься ты понапрасну... И пожалей его, как всегда жалела... Ведь ему без тебя услады не знать...

Обнимает ее и, склонившись, целует в лоб.

Арина Родионовна: Иди умойся, да румяна положи. Гости непременно захотят послушать, как вы поете... А петь вы нынче будете песню веселую да задорную... Чтобы они не подумали, что вам здесь без радости живется...

Слышен издалека голос Пушкина. Слов разобрать нельзя, но сразу понятно, что он читает стихи. Это звучит, как музыка в тишине березовых аллей. Высоко и взволнованно. Затем слышны отдельные слова, произносимые им с особенной силой, наконец, весь отрывок из «Онегина», вернее, его конец. К крыльцу поднимается многочисленная группа в которой мы прежде всего видим А.П. Керн: она одета словно на бал. На ней роскошное платье с обширным декольте, широкая шляпа с изящными лентами, завязанными у подбородка, белые туфельки подчеркивают точеные очертания ног, которые она небрежно демонстрирует, приподнимая платье при подъеме по лестнице. Остальные гости Михайловского, - П.А Осипова, ее дочь Анна и сын Алексей Вульф, одеты попроще и теряются в ослепительном сиянии Анны Петровны. А Сергей Львоич с Надеждой Осиповной и вовсе остались не у дел, идя сбоку. Пушкин — во главе группы, он появлется на сцене первым, но стихи уже явственно слышны до его появления.

Пушкин: Ах, он любил, ….(плохо слышно)
…...... как одна
Безумная душа поэта
Еще любить осуждена:
Всегда, везде одно мечтанье,
Одно привычное желанье,
Одна привычная печаль.
Ни охлаждающая даль,
Ни долгие лета разлуки,
Ни музам данные часы,
Ни чужеземные красы,
Ни шум веселий, ни науки
Души не изменили в нем,
Согретой девственным огнем.

Керн (небрежно): И что вы нам прочли? Признаться, я никогда не встречала этих стихов. Вероятно, это что-то из раннего? Уж слишком много здесь пылкости и мечтаний.

Пушкин (смеется, довольный): А вот и не угадали! Это вторая глава «Онегина». Надеюсь, увидит свет в следующем году. (Меняет тон на задумчивый и грустный). А пылкость в них вы почувствовали оттого, что с годами я понял, сколь много мы теряем без любви. Меня хвалят и ругают за Онегина.... «Что за homme fier avec une âme vide?» - спрашивают меня. А я сам не знаю, что он за человек, и действительно ли так пуста его душа, какой мне захотелось ее увидеть. Но во второй главе появляется Ленский, влюбленный и восторженный поэт. Это о нем прочел я вам отрывок... Это не мой герой... Но почему-то я пишу о нем с какой-то грустью и душевностью, хотя давно уже отвык от этого... Вероятно, я завидую ему...

Керн: Да, я бы удивилась, прочитав в первой главе «Онегина» те строки, что вы прочли нам. Многие из моих знакомых сочли вас личностью саркастической и даже злой... И вдруг такие строки: «Ах, он любил, как в наши лета уже не любят....». И мне сразу припомнился другой пассаж, коий я тоже нахожу прелестным:
«Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, --
Была наука страсти нежной...»

Пушкин (смущенный и довольный тем, что его цитирует Керн, причем, так пространно): Добавлю лишь, что наукой сей владел он в совершенстве... Но не дано ему было любить... А этот мальчик мог... «Он пел любовь, любви послушный...»

Керн: Вы так грустно говорите об этом, словно завидуете ему...

Пушкин: Я? Возможно... А потому я убью его...

Керн: (вздрагивает и останавливается, испуганно глядя на Пушкина): Что вы говорите такое, Александр Сергеевич? Разве возможно это? Я восторгалась и чувствовала себя где-то высоко-высоко, слушая вас... И вдруг вы такое сказали... Полно, Александр Сергеевич... Откажитесь от своих слов!
Пушкин: Увы! - сие мне неподвластно. Судьба!

… Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней не домчится гимн времен...

Керн: Вы сегодня решили извести меня своими мрачными стихами! И это после того, как....

Пушкин (живо перебивая ее и увлекая в сторону, чтобы никто не услышал): И это перед тем, как поразить вас стихами, предназначенными только для вас, какими вы будете вознесены на самый верх моих мечтаний, в самый предел моей дерзости и безропотного поклонения... (Громко) Смотрите, вы видите тот грот в аллее?
Надежда Осиповна: Полноте, Сашенька, отвлекать гостей пустяками! Нас ждет обед, во время коего мы надеемся услышать рассказ Анны Петровны о ее жизни в Риге и Петербурге.

Слова Надежды Осиповны словно возвращают Керн в иную сферу, в мир пустых разговоров, интриг и ненужных романов. Она поникает и смотрит на Пушкина с грустью и надеждой.

Керн: Я непременно буду ждать ваших стихов... Только не томите меня слишком долго..

Они начинают подниматься на крыльцо, и в это время раздается пение девушек. Но шуточная песня о луньке звучит почему-то печально и без задора. Гости скрываются в доме, пение затихает. На крыльцо выходит Олена, прислушивается к оживленному говору, доносящемуся из открытых окон дома. К ней незаметно подходит няня, гладит по плечу. Олена вздрагивает и оборачивается к няне.

Арина Родионовна: Сходи в людскую, принеси мне вязанье, что я давеча на лавке забыла. А потом можешь домой пойти, чай, там тоже дела найдутся.

Олена послушно спускается по ступеням. Пройдя несколько шагов по аллее останавливается и оборачивается к няне.

Олена: А мы разве больше петь не будем?

Няня: Иди, иди... Какая нынче из тебя певунья?

Олена: Нет, я все равно приду... Александр Сергеевич всегда мне говорил, что гостям мое пение нравится... Что голос у меня особый, за душу берущий...

Няня: Да ты у нас вообще особливая девка будешь … Только не забудь, что должна мне вязанье принести...

Олена (спохватывается): Сейчас...

Няня (вслед ей): Да помни, что я тебе намедни сказала. Он о тебе еще стихи сложит... (Задумывается и говорит будто про себя) А, может, сложил уже... Кто ж его знает...

Слышен смех из столовой.

Голос Сергея Львовича: Господа, вы не слушайте его! Мой сын готов превратить в анекдот любой случай из нашей жизни. Таков склад его несносного характера! Сразу после обеда позвольте мне показать вам мое имение, и вы убедитесь, что Александр пошутил весьма неудачно и зло...

Няня (крестится): Господи, да разве можно такое на своего ребенка наговаривать. Пойду, пожалуй, отдохну. Суеты сегодня в нашем дому много … Не к добру это... Ужо знаю: будет всю ночь бумагу в клочья рвать, а по утру ему и слова не скажи, словно враги мы все для него...

Уходит. Некоторое время сцена совершенно пуста и молчалива. Зато слышен шелест листвы и тревожный вскрик вечерней птицы. Затем на крыльце появляются гости, которым Сергей Львович намерен показать свое имение. Пушкин придерживает Керн за руку, и они остаются на крыльце.

Пушкин (оглядывается по сторонам и подносит к губам ее руку): Ну вот, наконец-то... Вы сегодня холодны и недоступны...

Керн (видно, что последние слова Пушкина раздражают ее): Напротив, я уделяю вам столько внимания, что ваша maman смотрит на меня весьма косо и старается напомнить мне о моем семейном положении... Слава Богу, что лишь об этом...

Пушкин: (расстроен тем, что его сбили с интимного настроя, которым он полон с момента появления Анны в усадьбе, и тон его резко меняется на дерзкий): А еще о чем она могла напомнить?

Керн: Не будем об этом... Мне помнится, вы обещали мне стихи... Посвященные только мне... Нынешней, не придуманной вами в пору вашей... и моей юности.

Пушкин протягивает ей левую руку, в которой, как оказывается, он давно уже держит стихи, приготовленные для нее. Керн удивлена этим жестом, она слегка растеряна, а потому берет лист бумаги медленно и неуверенно.

Пушкин: Возьмите... Здесь все, чем я еще жив и счастлив... Я хотел, чтобы вы поняли это...

Керн: И что случится, если я пойму?

Пушкин: О, случится многое... Впрочем, не буду повторять того, что я написал в стихах...

Керн медленно начинает разворачивать листок, и в это время из раскрытых окон девичьей светелки раздается песня. Это песня без слов, пронзительно грустная мелодия о порушенной любви. Пушкин вздрагивает и резко оборачивается к окнам. Он напряжен и растерян... Песня вернула его в ту пору, когда он любил и был счастлив. Он стремительно поворачивается к Керн и выхватывает из ее рук стихи. Та смотрит на него недоуменно и даже чуть испуганно. И встретившись взглядом с ее глазами, Пушкин опускает голову, возвращает ей листок и медленно уходит с крыльца. Некоторое время его белая рубашка мелькает в роще, затем сливается со стволами берез. Керн провожает его грустным взглядом, затем разворачивает лист со стихами. И тут же раздается голос Пушкина, который читает их. Они звучат на фоне все той девичьей песни, от начала до конца....

Голос Пушкина:
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.
Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.
В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.
Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.





Рейтинг работы: 9
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 373
© 14.08.2013 Борис Аксюзов
Свидетельство о публикации: izba-2013-857573

Рубрика произведения: Разное -> Драматургия











1