Семь писем в никуда. Письмо четвертое.


Семь писем в никуда. Письмо четвертое.
Письмо четвертое.

Если друг оказался вдруг...

Это было счастливейшее время того года...
Осень...
По-моему, тысяча девятьсот пятьдесят девятого..
А, может быть, я ошибаюсь. Ведь счастливые часов не наблюдают...
Все происходило очень просто и без всяких затруднений с чьей-либо стороны. Я писал тебе на лекции записку: «Приходи сегодня в 18.00 на мост» и отправлял ее по безотказной и надежной почте: через впереди сидящих студентов. (Одна из таких записок, на английском языке, сохранилась у меня до сих пор. Видимо, что-то помешало мне ее отправить)
Через некоторое время я получал ответное послание, состоявшее из одного слова: «Хорошо». Очень редко ты отказывалась придти, обязательно указав причину, которая действительно была очень уважительной.
Мы встречались с тобой на Кировском мосту через Терек и, ни о чем не договариваясь, шли куда глаза глядят по темным улицам затихающего города, удаляясь от его центра, шума и огней. Мы с тобой и не подозревали, что в нашем довольно-таки большом городе могут быть такие улочки и закоулки. Маленькие, покосившиеся домики с совершенно темными окошками выстраивались перед нами убогой шеренгой и провожали нас взглядом своих печальных глаз, в которых отражалась луна и звезды.
Сейчас я даже не помню, о чем мы говорили, но замолкали мы редко, и все сказанное каждым из нас, было интересно и важно. Литература, кино и музыка переплетались с нашими обыденными институтскими событиями, иногда мы слегка касались политики, но именно слегка, так как не разбирались в ней вовсе. То что в стране идет хрущевская оттепель, мы и понятия не имели, нам казалось, что так и должно быть: смелые и близкие нам по духу книги и фильмы должны появляться как можно чаще, новая музыка должна звучать по радио, удивительные по форме и содержанию картины должны заполнять музеи или хотя бы репродуцироваться на страницах «Огонька».
Но несмотря на нашу довольно таки длительную дружбу, тебе хотелось досконально знать, что я за человек, и не кроется ли за моими умными и смелыми высказываниями обыкновенное краснобайство.
Хорошо помню одну из твоих попыток проверить мой интеллект.
- Знаешь, - сказала ты так небрежно, что было невозможно не поверить в твою откровенность, - мне совсем не нравится Шекспир. Вчера еле-еле дочитала до конца пьесу, которую нам задали по «зарубежке». Понимаешь, там с самого начала умирают все действующие лица. Сначала отравляют короля, потом убивают его придворного, потом топится его дочь.. А в конце, представляешь, два главных героя закалывают себя шпагами, и еще двое принимают по ошибке яд. Ужас!
- А как называется пьеса? - спросил я, хотя в твоем рассказе явно угадывался «Гамлет».
Но я подумал, что, может быть, у Шекспира есть еще какая-нибудь пьеса с подобным сюжетом, поэтому и спросил о ее названии.
- Не помню, - так же беспечно ответила ты. - Я вчера проглотила три его трагедии, они все такие мрачные...
И тогда я все понял... Ты проверяла меня, читал ли я вообще «Гамлета», о котором я отзывался как о непревзойденном шедевре, но никогда не пытался пересказать его сюжет. По твоей задумке, узнав его в твоем пересказе я должен был торжествующе воскликнуть: «Так это же «Гамлет!», доказав тем самым, что твой интеллект небезупречен, если ты до сих пор не читала это великое произведение.
Но я этого не сделал. Если бы поступил так, я сразу бы унизил нас обоих: тебя - элементарной литературной безграмотностью, себя — торжествующим бахвальством.
Не знаю, как ты оценила тогда мое молчание, но я я до сих уверен, что поступил мудро.
Иногда тебе надоедало быть умной и рассудительной и ты задавала мне неожиданные вопросы. Однажды мы вышли к зданию тюрьмы. Оно было ярко освещено фонарями и прожекторами, а его узкие окошки жалко мерцали желтоватым светом за матовыми стеклами.
Я вспомнил, как когда-то носил сюда передачи своей тетке, которую посадили за растрату, которую она не совершала, длинные очереди к окошку, где толстая рыжая тетка ковырялась пухлыми пальцами в продуктах, принесенных нами, и сказал:
- Сколько невинных людей сидит сейчас за этими окошками...
Ты как-то отчужденно посмотрела на меня и неожиданно спросила:
- А ты бы не хотел хоть на немного очутиться там? Говорят, что там можно встретить очень интересных людей.
Ответить тебе «Нет» я не мог, ибо тогда оказался бы самым обыкновенным человеком, не желающим испытать на этом свете все, что делает нас Личностью. И я сказал:
- Да, хотел бы... А про людей ты не верно сказала... Там люди не интересные, там они — другие...
И ты тут же задала мне другой трудный вопрос:
- А что ты бы сделал, чтобы тебя посадили?
Ты добивала меня своими вопросами, и я решил ответить тебе тем же.
- Я задавил бы на мотоцикле человека. Срок дадут небольшой: не справился с управлением.
Я увидел, как ты вздрогнула и посмотрела на меня своими округлившимися, и без того огромными, глазами.
- Да ты что? - выдохнула ты возмущенно и разочарованно. - Разве можно …
Наверное, целых полчаса мы шли молча... Потом мы зашли в какую-то тихую улицу с тихо шелестящими деревьями, где между мостовой и тротуаром мирно и убаюкивающе урчал арык. Там было так хорошо, что мы сели на лавочку у стены белого домика, и ты впервые взяла меня за руку.
- Ты выдумщик, Аксюзов, - сказала ты. - Разве можно так шутить...
- Ты первая начала, - вполне справедливо заметил я. - Если бы не ты, я и не подумал бы в тюрьму садиться...
Ты рассмеялась, и толкнула меня своим тонким плечом:
- А тебе очень надо было показать себя суперменом... Аксюзов — зэк, смешно...
… Когда был дождь, мы шли с тобою в кино. Мы уже заранее знали, в какой из четырех кинотеатров пойдем, потому нашей целью было не просто посидеть рядом в кино, но и посмотреть интересный фильм. По моей инициативе мы посмотрели с тобой раз десять фильм-оперу «Аида», по твоей - столько же раз - «Даму с собачкой».
Как только заканчивался киножурнал ты брала мою руку своими тонкими пальцами, и я уже не вздрагивал, как прежде, хотя все во мне пело от счастья.
Один раз, выходя из кинотеатра «Родина», где мы смотрели «Даму с собачкой», ты сказала:
- А я бы в Баталова могла влюбиться так, что обо всем бы забыла.
Как не странно, но эти слова не вызвали у меня ни капли ревности...
Я становился самонадеянным: Баталов был недосягаемо далеко, а я рядом...
Но спустя, наверное, месяц, когда город таинственно и нежно занавесился пушистой пеленой снега, ты мне сказала почти такие же слова, только без частицы «бы»...
Мы шли по заснеженным улицам, снег щекотал тебе нос и и ложился на длинные ресницы, и ты, смешно выворачивая губы, старалась сдуть его со своего лица.
А потом вдруг сказала:
- Аксюзов, я, кажется, безнадежно влюбилась.
И вся моя жизнь полетела в тартарары, где было пусто и холодно, а, главное, совсем не было тебя...
Ты ушла от меня вместе с этим признанием, и я остался один, маленький и жалкий...
И вместо вечной и светлой надежды на то, что ты когда-нибудь полюбишь меня, в душе у меня повернулся какой-то грязный ком неприятия твоей любви к еще неведомому мне человеку и родились насмешливые слова:
- И кто же этот счастливчик?
Я думаю, что после этих слов ты могла просто презрительно взглянуть на меня и уйти, разгадав во мне мелкого и злобного завистника, не способного понять чувства другого человека. Но ты знала, что я произнес эту фразу от отчаяния, и сказала, болея за меня:
- Аксюзов, не надо... Это тебе не идет... И вообще ты не такой...
От этих слов мне стало еще хуже, словно ты уличила меня в подлости и обмане. И я повернулся, чтобы уйти от тебя, теперь уже навсегда. Но ты взяла меня за руку и сказала:
- Я дура, что сказала тебе это... Ты прости меня... Но ты единственный человек, кому я могла это сказать...
Мне было горько услышать это, и я сказал ей, почему:
- Я — единственный человек, кому ты никогда не должна была говорить об этом... Жаль, что ты не поняла этого...
- Прости меня, - еще раз попросила ты меня. - Но мне сейчас очень плохо. Я думала, что ты поможешь мне. Мы с тобой теперь товарищи по несчастью.
И эта твоя последняя фраза спасла меня. Еще не знаю от чего, но от чего-то ужасного...
Мне стало смешно. Ты не любишь меня, влюбленного в тебя до смерти, а тот, в кого влюблена ты, любит, по всей видимости, другую. Если бы это было не так, ты бы просто махнула мне издалека рукой, сказав мне счастливо: «Чао, Аксюзов, я пошла на свидание к Васе!». И все, никаких терзаний.
Наверное, именно это веселое расположение моего духа сделало наше расставание в тот вечер не столь тяжелым, каким оно должно было быть. Как обычно я проводил тебя до угла улицы Советов, ты улыбнулась мне и уже сделала шаг по направлению к своему дому, но вдруг обернулась и сказала:
- Запомни, я никогда не скажу тебе, кто этот человек...
И, несмотря на то, что ты вновь напомнила, что этот человек все же существует, эти слова принесли мне облегчение. Это означало, что он будет существовать вне нас, а наши встречи будут продолжаться, принося мне несказанную радость общения с тобою.
Но, к сожалению, ты не сдержала своего обещания...
Это случилось уже весной...
Перед женским праздником я поехал на мотоцикле в лес и нарвал полную «балетку» подснежников и фиалок. (Этот вид чемоданчиков, называемых «балетками», был очень популярен в то время, их носили большинство спортсменов и та часть студентов, которая смогла купить этот очень дефицитный товар. Я привез свой чемоданчик из Тбилиси, где никогда не было дефицита ни на что).
Мы встретились на пешеходном мосту через Терек, и я, положив «балетку» на его перила, открыл ее, сказав:
- Это тебе мой подарок к Восьмому Марта.
В наступивших сумерках трудно было различить, что у меня в чемоданчике, но воздух вокруг нас сразу наполнился чудесным запахом первых весенних цветов, и ты в оцепенении стояла у перил и вдыхала его, прикрыв глаза...
Потом мы, как всегда, бродили по городу, но, так как весной у нас постоянно идут проливные дожди, пошли по верхним улицам, где было меньше луж и грязи.
И когда мы очутились на тихой и чинной своими старинными особняками улице Бородинской, ты вдруг сказала, доверчиво и тихо, словно мой подарок позволил тебе быть до конца откровенной со мной:
-А хочешь, я скажу тебе, в кого я влюбилась?
- Скажи, - легко согласился я, потому что полчаса тому назад видел, какими благодарными, почти любящими глазами ты взглянула на меня.
- Это Баскаев, - с трудом произнесла ты, и вот тут-то мир действительно рухнул для меня окончательно...

... Юрку Баскаева я называл осетинским Печориным , и он был одним из моих лучших друзей. Он учился в нашем институте на историческом факультете, но выше курсом. А до этого мы учились с ним в одном классе средней школы номер шесть и даже сидели за одной партой.

Юрка был хром на одну ногу, и делал все возможное, чтобы этот физический недостаток не влиял на его положение в нашем мальчишечьем обществе. Он ездил на велосипеде, как циркач, играл в футбол, с десятилетнего возраста водил машину, занимался вольной борьбой и просто дрался с теми, кто так или иначе оскорблял его достоинство и честь..

Он был начитан, любил классическую музыку и джаз, прекрасно разбирался в искусстве кино. От него я впервые услышал такие имена, как Булгаков и Фейхтвангер, Рубинштейн и Пуччини, Эйзенштейн и Витторио де Сика.

Баскаев был сыном Председателя Совета министров Северо-Осетинской Автономной Республики, но мне казалось, что это обстоятельство скорее мучило его, чем доставляло удовлетворение. Он боялся, что его сверстники будут уважать его и заискивать перед ним именно за это.

Мы вместе с ним хотели поступать после окончания школы во ВГИК, пока умные люди не разъяснили нам, насколько это неосуществимо. И судьба распорядилась, что мы оказались вместе в стенах одного и того же учебного заведения: Северо-Осетинского Государственного педагогического института имени Коста Хетагурова, он на историческом факультете, я - на филологическом.

На переменках, пробегая по вестибюлю в библиотеку или буфет, я видел его стоящим, скрестив руки, у окна, со скучающим взглядом умного человека, старающегося найти хоть что-то и привлекательное в этой суете. Именно за это я и прозвал его осетинским Печориным.

Иногда он приезжал ко мне домой на машине, и мы в своих разговорах вновь возвращались в пору наших мечтаний и дерзновенных планов внести свой вклад в развитие советского кинематографа.

Но, странно, ни разу мы не заговорили о том, о чем обычно любили беседовать люди нашего возраста — о девушках. Хотя я замечал, что в его машине он часто катает симпатичных и развязных девиц из нашего же института. Потом число их сократилось до одной, которая, как я стал догадываться стала постоянной пассией моего Юрки. Но, когда я спросил его однажды, с кем это катается по городу на своем зеленом «Москвиче», он ответил, что это его двоюродная сестра Аза, и я поверил ему, так как он не имел обыкновения врать мне.

И вот в этого человека влюбилась ты...

Если бы это был кто-нибудь другой, я бы мог еще на что-то надеяться. Я прекрасно знал, что ты не терпишь невежества, зазнайства, обывательщины и просто приземленности, а этими чертами обладало большинство знакомых мне молодых людей.

Но только не Баскаев...

Не было у него и моего основного недостатка: отсутствия мужественности. Так что вы могли быть прекрасной парой: романтическая ты, и мужественный, интеллектуальный Юрка...

- Это Баскаев, - сказала ты, и понял, что это серьезно и на всю жизнь...

Я молчал, и ты догадалась, как смертельно ударила меня своим признанием. Ты ведь и подумать не могла, что мы с Юркой друзья и знаем друг о друге все, вплоть до самого сокровенного.

Но признаться в этом тебе я не хотел, потому что тогда наши отношения с тобой становились фарсом: я должен уйти, чтобы ты была счастлива с моим другом.

По-моему я сказал тогда одну короткую фразу. Что-то вроде: «Я рад за тебя... Юрка — парень что надо...».

Я замолчал и даже не слышал, что говорила ты. Молча проводил тебя до угла улицы Советов, и ушел молча, не попрощавшись.

Вернувшись домой, я впервые почувствовал себя совершенно одиноким... Вокруг была сплошная пустота, голая пустыня без людей... Помню, что кто-то приходил ко мне из моих друзей, о чем-то меня спрашивал, а я даже не мог сказать им ни слова, словно не замечая их...

На следующий день я не пошел в институт... Потом пропустил еще день, два, неделю... Я уходил в город и шатался по улицам, по которым когда-то бродил с тобой, счастливый и полный надежд.

Поздно вечером, когда я возвращался, мама говорила, что ко мне приходили девочки из института, спрашивали почему я не хожу на лекции. Она догадывалась, что со мной что-то произошло, а потому сама о причине моих пропусков не спрашивала.

Приехал Юрка, сказал: «А мне передали, что ты болеешь». Я сразу же спросил: «Кто передал?». Мне показалось, что вы уже познакомились, и ты сказала ему о моем отсутствии в институте. Но он повернулся к машине и крикнул: «Аза, тебе кто сказал, что Аксюзов болеет?». Я только тогда заметил, что в машине сидит его двоюродная сестра, как он ее называл.
Аза опустила стекло, высунула в окошко свою симпатичную мордочку и изобразила глубокую задумчивость. «Не помню уже, - сказала она спустя пару минут, - по-моему, девчонки с осетинского отделения».
Подруг у меня среди девчонок с осетинского отделения не было, но из наших с Азой тоже никто не дружил, по- этому для меня осталось загадкой, откуда она узнала о моем отсутствии.
Зато Юрка сразу поспешил дать мне дружеский совет: «Ты не вздумай пропускать лекции без уважительных причин. Сейчас с этим строго, в два счета загудишь из института».

И на следующий день я пошел институт. Я пришел туда рано, зашел в совершенно пустую аудиторию и сел на свое место у окна. И странно: следующей вошла ты. И не сказала ни слова. Ни здравствуйте, ни до свиданья. Молча села за парту и принялась копаться в своем портфеле, чтобы не поднимать глаз.

Хорошо, что через минуту в аудиторию ворвалась толпа девчонок из общежития, которые всегда ходили вместе, и набросились на меня с вопросами, куда я запропал. Я сказал им, что был на соревнованиях, сразу стал героем в их глазах, и все покатилось своей чередой: лекции, семинары, шумные походы в буфет.

Я с удовлетворением отметил, что Юрка не покинул свой пост в вестибюле и торчит там на каждой перемене в своей излюбленной позе со скрещенными на груди руками. И тогда я подумал, что навряд ли он стоял бы так одиноко, если узнал о твоей любви. А мне казалось, что ты обязательно признаешься Баскаеву в ней, написав ему короткое, отчаянное письмо. Не зря ведь твоей любимой героиней была Татьяна из «Онегина».

Потом произошел еще один случай и тоже на ту же тему...

Я был у Баскаева в гостях... Сидели, слушали «Риголетто», его любимую оперу, в исполнении итальянцев, вспоминали школу...
В комнату вошла Аза, румяная от мороза, улыбнулась мне, кинула на стол конверт:
- Юрка, тебе письмо, почерк женский! Только что вытащила из ящика.
Он потянулся через стол, взял письмо и, не глядя, кинул его в свой открытый портфель, стоявший у ножки стола.
Но я успел заметить, что адрес на конверте написан почерком, очень похожим на твой...
Я был почти уверен, что это твоя рука...
Ты писала неподражаемыми печатными буквами, какими тогда редко кто писал...

«Вот и все, - подумал я. - Письмо Татьяны Онегину, то бишь, осетинскому Печорину, состоялось. Теперь только остается ждать, как отнесется к нему Юрка».

Уже в ту пору я был неплохим психологом и очень наблюдательным человеком, чтобы не заметить перемен, которые обязательно должны были произойти с моим другом после получения подобного письма...
Но перемен я не заметил, зато со мной произошло невероятное чудо, которого я никогда не ожидал.

Это случилось на мой день рождения. По-моему, даже я сам забыл о нем, потому что он никогда не отмечался в нашей семье, как и все дни рождения остальных ее членов. К тому же это было перед самым началом зимней сессии. В нашей группе студентов царили уныние и нервное ожидание провалов на экзаменах.
На короткой перемене я стоял у окна и тоже размышлял, как мне не завалить экзамен по диалектическому материализму, ибо этот предмет был для меня сложнее китайской грамоты.
И вдруг ко мне подошла ты и протянула мне малюсенький цветок, едва заметный в твоей руке, сказав:
- С днем рождения тебя, кэп...
«Кэпом», сокращенно от английского «captain», то есть, «капитан», ты называла меня раньше, когда я однажды рассказал тебе о своей огромной любви к морю...
Ответить тебе я не мог, столько нахлынуло на меня сразу, я не знал, стоит ли мне теперь помнить обиду нанесенную тобою, или напрочь забыть о ней. Но ты все прочла на моем лице.
Спустя много лет ты скажешь слова, которые я буду помнить всю жизнь и благодарить Бога за то, что услышал их: «Ты осветился весь, с головы до пят, и стал маленьким счастливым мальчиком, каким я тебя никогда не видела и хотела видеть только таким».

Когда прозвенел звонок, и я занял свое место за последней партой у окна, где сидел с замечательной девушкой Люсей Андреевой, она удивленно посмотрела на меня и спросила:
- Чего это ты весь светишься, Аксюзов? Да еще перед самой сессией?
Как видишь, она почти повторила твои слова, сказанные мне гораздо позже. И все, что раньше давило и тяготило меня, ушло и осталось только одно желание: видеть тебя и говорить с тобою. И я тут же написал тебе записку: «Приходи сегодня на мост в наше время», и получил ответ: «Хорошо».
Потом Люся заметила в моей руке цветок и ее прекрасные брови вновь удивленно взметнулись:
- Откуда у тебя эта маргаритка?
Так я узнал, что подаренный мне цветок называется маргариткой, и это название мне очень понравилось, что заставило меня написать плохие стихи, которые я тебе никогда не показывал и вскоре забыл.
А Люсе я ответил с гордостью:
- Ленка подарила на день рождения.
И Люся не была бы Люсей, если на большой перемене не организовала мне подарок от группы: авторучку с золотым (по цвету) пером.

Наша встреча на мосту получилась безрадостной. Мы оба, вероятно, не могли забыть тот снежный вечер, когда ты сказала мне о своей любви: ты чувствовала себя виноватой, а я все еще— обиженным и одиноким. Но ты сказала мне в это первое после нашей разлуки свидание грустные и в то же время радостные для меня слова, после которых мне захотелось жить.
Было хмуро и холодно, ты прятала лицо в воротник своего тоненького пальто и шла на шаг впереди меня. Потом внезапно обернулась, посмотрела мне в глаза и сказала:
- Знаешь, clever, по-моему, я не могу без тебя. То время, что мы были в ссоре, было самым ужасным для меня.
«Сlever» (по-английски - «умный») ты говорила мне, когда не хотела называть Аксюзовым, а мое имя Борис (Боря, Борька) вообще терпеть не могла. Кэпом же ты называла меня в особо торжественных случаях.

Что я мог сказать в ответ? - «Я очень рад этому»? или «Тогда люби меня, а не Баскаева»?
Я просто промолчал, а ты, не прочитав на моем лице особой радости по поводу этого признания, вновь пошла впереди меня. Я представил себе твое лицо, готовое заплакать, взял тебя за руку и сказал:
- Однажды я признался тебе, что не могу быть твоим другом. Забудь про это. Что бы с тобой теперь не случилось, я всегда буду рядом. Ты можешь говорить мне о чем угодно, я никогда не обижусь и не уйду.
Ты взглянула на меня удивленно и радостно, но потом, словно, почувствовав, чего мне стоило сказать эти слова, опустила голову. Но руки своей не отняла, и мы пошли так по темным улочкам нашего города, тоскуя о том, какие мы все же дураки...

И в тот же вечер, после того как мы, уже очень поздно, расстались с тобой, со мной случилась какая-то странная перемена, я даже не мог понять, счастливая для меня или горестная. Я понял, что тебя нельзя терять, так как в этом случае нам будет плохо обоим...

А если это так, то надо забыть о своем ущемленном самолюбии, о мнимом одиночестве и даже о том, что я люблю тебя. Хватит канючить о страданиях неразделенной любви, истекая ревностью при каждом твоем взгляде на окно, у которого стоит печоринообразный Баскаев! Ведь теперь я уверен, что ты не можешь без меня, так что же мне еще нужно?!

Ты, наверное, не узнала меня при нашем следующем свидании. Я был раскован, ужасно ироничен и в то же время внимателен к твоим переживаниям. Их накопилось много за время нашей ссоры, и ты рассказывала мне о них, глядя на меня, как на своего спасителя.

Нет, о Баскаеве ты не сказала мне ни слова.

О нем стал рассказывать … я!

А почему бы и нет? Мы с тобой друзья, и у меня есть еще один друг, в которого ты влюблена, так послушай, какой это замечательный человек и, смотри, не влюбись в кого-нибудь другого!

Я рассказал тебе, как он впервые появился в нашей школе, приехав на велосипеде, а дежурный учитель не разрешил ему поставить велосипед в вестибюле, и тогда он сел на него и уехал домой.
Наша классная руководительница Раиса Михайловна уже говорила нам, что у нас в классе будет учиться сын самого Председателя Совета министров Северной Осетии, она же рассказала нам об инциденте с велосипедом, с ужасом высказав предположение, что теперь этот учитель полетит с работы вместе с директором.
Но ничего подобного не случилось. На следующее утро Юрка вновь приехал в школу на велосипеде, но пораньше и со своим младшим братом Зауром. Тот вернул велосипед домой, а потом сам пошел в школу, где он учился.
Потом, правда, Юрке разрешили ставить велосипед под лестницей в вестибюле, но это произошло без всякого нажима со стороны его влиятельного отца. Просто наши педагоги догадались, что ему очень трудно добираться до школы при его сильной хромоте, и пожалели его.
Потом однажды он продемонстрировал нам искусство езды на велосипеде, сродни цирковому, и отношение к нему в классе стало дружелюбным и союзническим в тех случаях, когда он давал отпор учителям, многие из которых терпеть его не могли за независимость и высокое положение родителей.
Какое-то время мы сидели вместе за одной партой, и именно с тех пор началась наша дружба. Он стал приезжать ко мне, я расстилал на ступеньках нашей квартиры дедов кожух, и мы часа два-три разговаривали с ним о книгах, кино, музыке. Именно на этих ступеньках я рассказал ему о своей мечте поступить в институт кинематографии и стать кинорежиссером. Эту мечту я вынашивал с девятилетнего возраста, после того, как посмотрел кинофильм «Золушка» по сказке Евгения Шварца.
Спустя два дня после этого разговора он вновь приехал ко мне и сказал: «Давай будем готовиться к поступлению вместе». Выяснилось, что за эти два дня он узнал об этом институте и условиях приема в него больше, чем я за все предыдущие годы. И мы тут же решили купить кинокамеру и снять свой фильм, который бы поразил наповал приемную комиссию и избавил нас от творческого экзамена, на котором, в основном, и сыпались неопытные абитуриенты.
Эти совместные намерения мы вынашивали с ним целый год, пока не нашелся человек, знакомый с этой системой, и разъяснивший нам, что наша мечта несбыточна.
Несколько раз я бывал у него дома, в роскошном особняке на улице Бородинской. Здесь он ввел меня в мир своих музыкальных пристрастий, и я окунулся в такое богатство ощущений, какого не знал доныне. У его отца был целый шкаф трофейных немецких пластинок с записью почти всех знаменитых опер. Классическую музыку я полюбил еще до этого, попав случайно на репетицию симфонического оркестра в нашей филармонии, но оперу знал мало. И вот теперь мне представилась возможность послушать оперы Верди, Пуччини, Леонковалло в исполнении знаменитых итальянских певцов. Это было какое-то чудо! Я слушал, замерев от восторга, эту великую музыку, а Юрка сидел рядом, смотрел на меня и улыбался: знай наших! Будто он сам написал все это.
Как я уже говорил, его любимой оперой была «Риголетто». Перед ее прослушиванием он пересказал мне ее сюжет, поведал мне, кто такой Тито Гобби, исполнявший главную партию, и включил радиолу «Мир», предмет его гордости. Но самое интересное произошло после того, как опера прозвучала.
Юрка подошел к большому зеркалу на стене гостиной, перекосил лицо, ссутулился и запел довольно сносным баритоном центральную арию Риголетто, но уже на русском языке: «Куртизане, исчадье порока..». Он пропел всего несколько строк, но этого было достаточно, чтобы ошеломить меня наповал.
(Через много лет я увидел «Риголетто» на сцене, и мне показалось, что Юрка был убедительнее актера, исполнявшего эту роль. Хотя бы своим внешним видом).

Обо всем этом я рассказывал, думая, что вызываю в тебе новых прилив добрых чувств к Юрке, а одновременно и ко мне, таком великодушном и самопожертвенном. Ты реагировала на это скупо, в основном молчала, но иначе и быть не могло: не станешь же ты вздымать руки и кричать на всю улицу: «Ах, какой это удивительный парень! Спасибо, кэп, я полюбила его еще больше!»

Но вскоре воспоминания о школьных годах иссякли, и я перешел к событиям дней текущих.
Встречались мы с Юркой теперь редко. Мне как-то не хотелось видеть моего соперника часто, он был занят своими многочисленными увлечениями, но бывало, проезжая по улице на своем автомобиле и заметив меня, идущего по тротуару, он открывал дверцу и кричал: «Аксюзов, садись, поедем ко мне пить морковный чай!».
С морковным чаем у него были связаны воспоминания о кинематографической Лениниане. В пору наших посиделок на ступеньках он часто рассказывал мне о фильмах, которые посмотрел накануне, например: «Вчера смотрел новую кинокартину о Ленине». - «Ну, и как?» - спрашивал я. - «Ничего, - отвечал он. - Ленин с Крупской пьют морковный чай, революционные матросы берут штурмом Зимний».
Дома у него мы пили, конечно, не морковный чай, а очень дефицитный в ту пору растворимый кофе и ели еще более редкие в моем рационе апельсины из Марокко.
Юрка давал мне почитать толстые журналы с произведениями авторов новой волны, появившихся в связи с хрущевской оттепелью. Для меня эти журналы были недоступны, так как подписка на них стоила очень дорого, из киосков они раскупались мгновенно, в библиотеках за ними стояли в очереди. И благодаря Юрке я познакомился тогда с творчеством таких писателей, как Василий Аксенов, Владимир Дудинцев, Александр Солженицын, поэтов Евгения Евтушенко, Роберта Рождественского и Андрея Вознесенского.
А однажды Баскаев остановил меня в вестибюле института, прервав для этого свою печоринскую позу, и сказал: «Приходи сегодня вечером в спортзал, я буду выступать там на первенстве института по вольной борьбе».
И я пошел. Надо сказать, что из стен нашего института вышли многие чемпионы мира по вольной борьбе, которая в Северной Осетии всегда была культовой. Поэтому я очень удивился смелости моего друга: ведь ему наверняка придется бороться со студентами с «физвоса», как мы называли факультет физического воспитания, на котором каждый второй был потенциальным чемпионом если не мира, то СССР. И я удивился этому приглашению: ведь он очень не любил, когда кто-то из его друзей видел его побежденным в чем-либо. Но вспомнил: незадолго до этого я похвастался ему, что принимал участие в мотокроссе на первенство города и занял там первое место, и он решил доказать мне, что тоже не лыком шит.
Его положение усугубляло то, что правая нога почти совсем не действовала, а в вольной борьбе надо иметь очень сильные ноги. И с первых же минут его соперник делал с ним, что хотел. Юрка взлетал в воздух, как пушинка, шмякался на ковер своим прекрасно вылепленным телом, и уходил от туше, только благодаря своей изворотливости. Мне было его по-настоящему жалко. Но на последней минуте схватки, он захватил своего противника клещами своих сильнющих рук, приподнял в воздух и бросил на ковер, припечатав его всем весом тела. Судья поднял его руку и объявил чемпионом института.
Об этом эпизоде из жизни Баскаева я рассказал тебе, но ты как всегда промолчала. И мне тогда показалось, что ты чем -то недовольна, но я подумал, что это только показалось: как можно быть недовольным известием о том, что твой любимый человек победил в труднейшей схватке и стал чемпионом?
Тогда я уже знал, что писем Юрке ты не посылала, и мое предположение, что письмо принесенное Азой, было написано тобой, явилось простой ошибкой.
Но я рассказал тебе и об этом, причем в очень ироничном стиле, высмеивая самого себя: как, мол, я мог подумать о таком!
И вдруг всем моим благим намерениям нарисовать в твоем воображении образ замечательного и неординарного юноши, каким на самом деле являлся Баскаев, был нанесен несокрушимый удар, и я потерпел самое позорное в своей жизни поражение...

Уже была весна, ты задержалась по каким-то делам в институте, и я шел домой один. Едва я спустился со ступенек парадного входа, как меня догнала Лида Федорова и сходу выпалила в меня одной единственной сердитой фразой:
- Аксюзов, прекрати рассказывать Ленке гадости о ее любимом человеке!
Я остановился на месте как вкопанный, а Лидка умчалась вперед, ничего мне не объяснив. Но я сразу обо всем догадался сам.
Выходило так, что все, о чем я рассказывал тебе, стараясь возвысить Юрку в твоих глазах, для тебя было элементарным охаиванием твоего, как выразилась Федорова, любимого человека, которое я предпринимал с самыми подлыми амбициями.
Во-вторых, я вдруг узнал, что все мои дифирамбы, которые я пел в честь Баскаева, пересказывались тобой твоим подругам, и они сочли их «гадостями».
Я не знал, что мне теперь делать. Оправдываться перед тобой я не мог, потому что не было в чем мне каяться. Объяснять, что все сказанное мною не было гадостью, было глупо. Это все равно, что доказывать ребенку, что конфета сладкая и она не может быть горькой. Обидеться на тебя и порвать навсегда наши отношения я тоже не мог, потому что однажды дал клятву тебе и себе никогда не оставлять тебя, несмотря ни что.
Весь оставшийся день и всю ночь я думал, как мне поступить, если любимая девушка сочла тебя подлецом, мелким и корыстным. Этаким Иудушкой Головлевым, мерзко хихикающим над чужой бедой. Я сел даже писать тебе большое письмо, но оно тоже было бы попыткой оправдаться, и я порвал его в клочья.
И я выбрал единственный, как мне казалось, выход из этого положения.
На следующий день, как ни в чем не бывало, я вошел в аудиторию, радостно поздоровался со всеми кинул на тебя, как всегда, любящий взгляд, а во время лекции послал тебе очередную записку: «Пойдем сегодня в кино на 18.30». Ты ответила мне: «Хорошо», и мы встретились вечером с тобой у кинотеатра «Родина», а после сеанса, во время которого сидели, взявшись за руки, как обычно, пошли бродить по городу. Но теперь я ни слова не сказал о Баскаеве. Ты, естественно, заметила это и насторожилась, стала холодной и неразговорчивой. Но я делал вид, что не замечаю этого, рассказывал тебе о каких-то пустяках, иронизировал по поводу фильма, который мы только что посмотрели, и строил планы, как бы нам поехать вместе на летнюю практику в пионерский лагерь. Расстался я с тобою тоже очень раскованно и даже весело, чем, я думаю, очень тебя озадачил. Ведь ты точно знала, что Федорова вынесла мне строгое предупреждение, на которое я не мог не отреагировать.
Мы с тобой встречались каждый день, но я не менял манеры своего поведения, и это все больше и больше беспокоило тебя.
А меня беспокоило другое: что в моих рассказах о Баскаеве ты сочла «гадостью». Спросить это у тебя я не мог, потому что поклялся: теперь ни слова о Юрке.
Но узнать это мне надо было обязательно, потому что в противном случае я буду сам себя считать подлецом.
Оставались подруги, и я стал перебирать, к кому из них я могу обратиться со странным вопросом: что вам Ленка рассказывала о Баскаеве из того, что я рассказывал ей я. Идиотский вопрос!
Но, повторяю, я должен был это узнать, чтобы не чувствовать себя подлецом.
Лида Федорова отпала сразу: расстреляв меня своим презрением, она не захочет со мной разговаривать вовсе.
Нина Афанасьева относилась ко мне ровно, но мы с ней почти не контачили, так как она была натурой возвышенной и строгой.
Оставалась только Люся Андреева, с которой мы сидели за одной партой. Потеряв недавно отца, она относилась к людям внимательно и чутко, никогда не позволяя себе судить их за прегрешения и слабости. Мы с ней были почти друзьями. Однажды в зимнем Цее, она вышла на крыльцо, где в одиночестве страдал я, стала рядом и мы простояли так молча долго-долго. На небо вдруг вылез щербатый месяц, все вокруг осветилось, заблестел снег на земле и и деревьях и
я неожиданно для нее, да и для себя, спел первые строки любимой песни моего деда Тихона:
«Нич яка мисячна, зоряна, ясная,
Выдно, хоч голки збырай...»
И она тут же упросила меня спеть всю песню целиком и с тех пор, где мы не оставались одни, говорила:
- Аксюзов, спой «Нич яка мисячна...»

Андреева рассказала мне все, честно и открыто...

Дальше — коротко...

Первое, что ты посчитала недостойным для настоящего мужчины, это то, что Юрка перед зеркалом пел арию Риголетто …

Второе; рассказывая о борцовской схватке с участием Баскаева я несколько раз повторил слова: «Что он с ним делал, это уму непостижимо!», имея в виду действия его противника, до того, как Юрка одним броском разделался с ним. Тебе показалось, что этой фразой я специально унижаю его в твоих глазах.

(«Но он же победил!» - все кричало во мне).

И третье: в эпизоде с письмом тебя оскорбило то, что рассказывая тебе о письме, где адрес был написан женским почерком, похожим на твой, я подчеркнул, что его принесла Аза. Оказывается, все наши однокурсницы были уверены, что Аза — это Юркина любовница, которая крутит им, как захочет, да к тому же имеет пару любовников на стороне. Проверять это было ниже моего мужского и просто человеческого достоинства, и я ни разу спросил Баскаева о его взаимоотношениях с Азой. Она была и осталась для меня его двоюродной сестрой.

А наша дружба с тобой продолжалась, хотя такой радости, как раньше она нам уже не приносила. Тебя полностью заполонили твои подруги, которых, вероятно, подкупили твои откровения о Юрке, и они посчитали своим долгом опекать тебя, охраняя от аксюзовских измышлений.
Я же вдруг обнаружил, что можно дружить и с другими девчонками, которые стали почему-то проявлять интерес ко мне, и даже целоваться с ними на берегу речки в пионерском лагере, куда я вскоре уехал на практику...





Рейтинг работы: 39
Количество рецензий: 3
Количество сообщений: 4
Количество просмотров: 457
© 26.05.2013 Борис Аксюзов
Свидетельство о публикации: izba-2013-810667

Рубрика произведения: Проза -> Письмо


Алиса.нет       18.01.2014   21:47:36
Отзыв:   положительный
Чудесные светлые чувства, которые Вы описываете, не могут не вызывать фонтан эмоций. Ведь эта любовь между двумя людьми такая необыкновенная! И именно между двумя! Просто она думала, что любовь должна быть другой, другой она её себе представляла, то ли по книжкам, то ли по рассказам... Но всё же любила ГГ... Каждое Ваше письмо, как целая жизнь, читаю их медленно, не торопясь, проживаю всё вместе с ГГ) Спасибо Вам!
Борис Аксюзов       18.01.2014   22:03:59

Вам спасибо! Такого читателя сейчас поискать надо... И главное, я увидел. что это не пустой восторг, какими порой бывает полна наша "Избушка"... Добра Вам!
Алиса.нет       19.01.2014   18:51:28

Благодарю, Борис) Мне на самом деле очень приятно читать Вас)
Макс Уорлок       16.12.2013   01:21:59
Отзыв:   положительный
Случайно наткнулся и прочел не отрываясь, хотя на часах 20 минут 4-го ночи... Пойду спать со странным смешанным чувством
Борис Аксюзов       16.12.2013   08:18:42

Спасибо! Главное, что чувство пробудилось... Значит, все, что я здесь написал, СОЧУВСТВЕННО...
Флярик       08.09.2013   23:01:44
Отзыв:   положительный
"Ответить тебе я не мог, столько нахлынуло на меня сразу, я не знал, стоит ли мне забыть обиду нанесенную тобою, или напрочь забыть о ней" - здесь, скорее всего, ошибка. Противопоставление же: помнить или забыть. Это маленькое замечаньице по тексту.
Впечатление: очень объемное. Сейчас так не пишут, и я даже знаю, почему. Сейчас так не чувствуют!
Поразила личностная глубина и сложность героев. И "треугольника", и, между прочим, мамы героя! Не спросить, почему не ходишь учиться. Такой уровень деликатности мне лично неподсилу.
Очень много всколыхнулось своих воспоминаний в ответ.
Увидела, как засветился в герое маленький мальчик от радости!
Очень понравилось письмо...

.........

Фотография прекрасная!
Борис Аксюзов       09.09.2013   08:47:52

Спасибо, прежде всего, за понимание. И за ошибку тоже.А мама у меня действительно была очень тонка в своих отношениях с людьми, хотя, если помните, росла в простой крестьянской семье. Она верила мне и знала, что если я не хожу в институт, значит, так надо. А я бы, будучи исключенным, сразу бы сказал ей об этом. Всего Вам доброго! Читайте письма дальше.









1