Семь писем в никуда. Письмо третье


Семь писем в никуда. Письмо третье
Письмо третье.

Горный сюжет в книге судеб...

По-моему, это случилось на третьем курсе...
Мы сдали зимнюю сессию, дышали ветром свободы и отдохновения от праведных трудов и неправедных шпаргалок, а я грустил, потому что теперь смогу видеть тебя гораздо реже, чем во время учебы.
И вдруг ты подошла ко мне и сказала:
- Хочешь пойти с нами на неделю в Цей?
Я не знал, с кем это с «нами» и почему пойти, а не поехать, но одна только мысль, что целую неделю мы будем вместе, подняла меня над землей и опустила в такие немыслимые дебри моего воображения, что мне даже стало немножко страшно.
Но прежде, чем продолжить свое повествование на этой счастливой волне, я должен рассказать тем, кто этого не знает, что такое Цей.
Если официально, это горный курорт и центр туризма-альпинизма в Северной Осетии, в семидесяти километрах от столицы этой республики города Орджоникидзе (ныне Владикавказ). А если от души, то это самое красивое место на земле, с чудесным воздухом и горами. Подробно я рассказал о нем в своей книге «Воспоминания о Цее», а здесь приведу лишь один эпизод из нее, чтобы было понятно, почему ты вдруг могла мне предложить отправиться туда на каникулах.
Дело в том, что ровно год тому назад я организовал поездку в горы группы своих однокурсниц и тоже на зимних каникулах. Тогда мы были с тобой в жестокой ссоре, и я, глупый и несчастный, во время перемены сел на парту и прокричал:
- Девчонки, кто хочет в Цей?
Сначала желающих нашлось много, почти вся группа, но потом, узнав, что придется девять километров тащить в гору на себе тяжелый рюкзак и ночевать на полу в спальных мешках, согласились самые мужественные. Естественно, тебя среди них не было. И быть не могло... Хотя я знал, что ты завидуешь им безумно...
Насколько помню, нас было пятеро: Лида Федорова, Лида Рощина, Люся Андреева, Зоя Тотиева и я.
И хотя Федорова занималась на курсах инструкторов по горному туризму и совершила несколько довольно сложных восхождений, зимой в горы она шла в первый раз, а потому безропотно отдала мне пальму первенства в руководстве группой.
Благодаря тому, что моя мама работала на центральной республиканской турбазе, мы хорошо экипировались и в прекрасном настроении сели в дневной автобус Орджоникидзе — шахтерский поселок Бурон, от которого нам и предстояло девять километров подниматься к Цею. Там мы должны были остановиться на турбазе, которая работала только летом, а зимой ее охранял замечательный человек, которого я самонадеянно считал своим старшим другом.
Все окружающие его люди, от мала до велика, звали его Бабу, и он ни на кого не обижался за такую фамильярность. Полный русский вариант его имени был Борис Михайлович Абаев, но это можно было слышать только на торжественных собраниях, когда его награждали, в основном, почетными грамотами. Правда, потом, когда ему стукнуло восемьдесят, его наградили и орденом, хотя сделать это надо было гораздо раньше. Дело в том, что Бабу Абаев был первым инструктором Цейской турбазы, когда она только возникла в виде небольшого палаточного городка. И до глубокой старости он водил туристов по таким маршрутам, которые были не под силу многим молодым.
Он всегда встречал меня на турбазе радушно и гостеприимно, а когда приезжал в город, обязательно заходил к нам домой с подарком. Это могли быть или ягоды горной брусники, перетертые с сахаром, или баночка соленых грибов, или мясо убитого им архара.
Зимой в горах темнеет рано, и мы вышли из автобуса, когда в шахтерском поселке зажегся свет, а впереди перед нами чернело мрачное Цейское ущелье. Я почувствовал, что мои девчонки не ожидали, что им придется путешествовать ночью в горных лесистых теснинах, над пропастью, где ревет грозный Цейдон. Они приуныли и замолчали, хотя в автобусе всю дорогу щебетали, как птички.
И тут мне на помощь пришло наше советское радио.
Дело в том, что в центре Бурона находился мощный громкоговоритель, через который транслировали передачи Центрального радио. И тогда была очень хорошая музыкальная передача, называвшаяся, по-моему, «Запомни песню» или «Разучим песню».
И вот, когда мы уже прошли последние дома этого шахтерского поселка и вступили в темноту ущелья, за нашей спиной раздался бодрый голос: «Сегодня мы разучим с вами песню, которая звучит на радио в первый раз. Это песня композитора Эдуарда Колмановского на слова поэта Евгения Евтушенко «Бежит река, в тумане тает...»
И полилась замечательная музыка, сопровождаемая не менее чудесными стихами. Особенно меня тронули эти строки: «Ах, кавалеров мне вполне хватает, но нет любви хорошей у меня». Вокруг тебя, действительно, вилось тогда немало ухажеров, но я был уверен, что по-настоящему люблю тебя только я.
Тут девчонки мои ожили, задвигались повеселее и стали подпевать певице, которой была великая Людмила Зыкина. А так как песню разучивали по куплетам, повторяя их несколько раз, то мы прошли, наверное, километра два, а музыка продолжала звучать, благодаря прекрасной акустике в горах.
Потом, через километр или два, на небо вылезла огромная луна и осветила вокруг себя такое великолепие, что всем нам захотелось орать от восторга, что мы и сделали, распугав, я думаю, всех зверей в округе. И так как мы пребывали в этом состоянии очень долго, то не заметили, как прошагали оставшийся путь, ни разу не сделав привала, хотя рюкзаки у нас были отнюдь нелегкими.
Вопреки моим опасениям, Борис Михайлович ничуть не удивился нашему приходу в столь поздний час. Он вышел на дорогу, как только услышал лай собаки, почуяввшей нас, молча пожал мне руку и повел к дому, по-джентельменски сняв рюкзак с плеч Зои Тотиевой, показавшейся ему наиболее уставшей. Потом, показывая нам пример, он долго выбивал снег со своих ботинок, потому что терпеть не мог, чтобы полы в его домике были мокрыми, так как ходил там только в шерстяных носках. Открыв нам дверь в комнату рядом со своей, он произнес свои первые слова после встречи:
- Можете располагаться. Здесь сейчас холодно, а ночью будет еще холоднее. Но я буду всю ночь топить печку в своей комнате, поэтому вот эта стена скоро будет теплой. Ложитесь все возле нее. И возьмите у меня еще по одному спальному мешку. Постелите на пол.
Он ушел, и я заметил, что настроение у девчат резко упало, после того восторга, который они испытали в пути.
Ворчливая Лида Федорова посетовала:
- Хоть бы лампу какую-нибудь предложил...
Зоя грустно добавила:
- Или чаю...
А Люся Андреева так же грустно спросила:
- А здесь, правда, станет теплее?
Надо было спасать положение, и я бодро скомандовал:
- Разбирайте рюкзаки, доставайте продукты и спальные мешки. В моем рюкзаке — термос с чаем. На первых порах вам хватит. А лампа нам сто лет не нужна: в комнате от луны светло, как днем.
Девчата огляделись и почти хором сказали:
- И правда!...
Короче говоря, душевное состояние моих подруг заметно улучшилось, но теперь у меня возникла другая задача: убедить их в том, что Бабу добрый и гостеприимный человек. Достав из рюкзака бутылку водки, которую я привез ему в подарок, я отправился в его комнату. Там вовсю пылала печка, и при свете ее Борис Михайлович собирал на столе для нас отличный ужин: дымящееся мясо архара, горячий осетинский чурек и большая тарелка цахтона (засоленный горький перец в сметане). На печке шумел, собираясь закипеть, огромный закопченный чайник.
- Зови своих девчат, пусть перекусят с дороги, - сказал Бабу и зажег керосиновую лампу, отчего в комнате сразу стало уютно и тепло.
Ужин прошел в очень дружеской обстановке. После выпитых сто грамм Бабу разговорился и рассказал девчатам о горах столько, сколько бы они не узнали за все оставшуюся жизнь. Особенно ему понравилась Лида Федорова, красавица, комсомолка и будущий инструктор по горному туризму. Он сразу стал приглашать ее работать на Цейскую турбазу, доказав ей, что лучшей турбазы в Осетии не существует, и заверив, что вопрос с ее трудоустройством он решит в два счета. Все мои девчата поголовно влюбились в него, о чем тут же сообщили мне, как только мы вернулись в свою комнату. Затем они дружно нырнули в свои спальники, сверху я укрыл их еще десятком одеял, которые нам предоставил все тот же гостеприимный Бабу, а сам вышел на крыльцо покурить.
Если и есть на Земле что-будь красивее Цея, то это -
... зимний Цей. Ночью, при большой луне.
Снег, подрагивающий лунными блестками, грустные сосны — великаны в призрачном свете и горы, величавые и холодные, но манящие к себе именно своей неприступностью и красотой. По-моему, большего наслаждения , чем при виде всего этого, человеку испытать не дано. Но тебя не было рядом, и я испытал тогда только светлую грусть.
Неожиданно рядом со мной очутилась Лида Рощина.
- Борька, - сказала шепотом, - огромное тебе спасибо за все это: за горы, за луну, за снег и … за Бабу. В общем, за весь этот поход.
Я знал, что у нее было слабое сердце и что она совершила подвиг, поднявшись сюда, и мне было приятно, что именно она поблагодарила меня за Цей....

… И когда ты предложила мне пойти в Цей вместе с тобой, я вспомнил тот поход и взмолил Бога, чтобы все повторилось: и ночь, и снег, и луна, и ужин, приготовленный добрым Бабу.
Но было одно «но»...
Незадолго до этого я упал с мотоцикла и повредил левое плечо. Что в нем повредилось, не могли мне объяснить даже опытные врачи. Некоторые из них говорили, что надломилась какая-то косточка, другие подозревали сильный вывих, третьи вообще утверждали, что у меня завтра может начаться гангрена. А рентген почему-то тоже ничего понять не мог. Наконец, все пришли к одному выводу: надо резать. Совсем немножко, лишь только посмотреть на эту косточку, что причиняла мне огромную боль.
Операцию назначили за день до твоего выхода в Цей. Но я знал, что любыми путями мы должны встретиться с тобой там, и мы договорились так: через день после операции я приезжаю утренним автобусом в Бурон, а ты встречаешь меня на полпути к Цею, так как с больным плечом мне рюкзак не дотащить. Сначала ты попыталась отговорить меня от этой авантюры, но, увидев мои разом потухшие глаза, согласилась.
Как проходила операция, не помню. В памяти сохранилось лишь обилие предписаний: что можно делать и чего делать нельзя. А я уже знал, что пошлю все эти предписания к черту и уже на следующее утро сбегу к тебе.
Ночь я провел дома. Болело плечо, после наркоза кружилась голова, но в пять часов утра я я вышел из дома и первым трамваем поехал на автостанцию. Рюкзак нес «по-фраерски» - на правом плече. Автобус долго не подавали, стали даже поговаривать, что его отменят, но он все же пришел, и мы покатили по сонному городу, по унылой дороге мимо притаившихся сел и поселков, но вдалеке уже розовели под лучами нового солнца верхушки гор, обещая хороший день и радостную встречу с тобой.
В Бурон приехали по расписанию. Вскинув рюкзак, я пошел по дороге, не замечая ни его тяжести, ни боли в плече. Я поднимался наверх и с замиранием сердца ожидал каждого поворота дороги: а вдруг ты выйдешь встречать меня раньше, чем мы договорились, и я увижу тебя прямо сейчас, вот за этой скалой! Но чуда не случилось.
Где-то на полпути меня обогнал шустрый паренек, тоже с рюкзаком за плечами. Какое-то время мы шли рядом, и он успел рассказать мне, что отдыхает в спортивном лагере горно- металлургического института и бегал в Бурон за водкой. В рюкзаке у него действительно приятно позвякивали бутылки, а судя по пригнувшимся плечам студента, там их было немало. Так быстро, как он, я идти не мог, и он убежал вперед, пожелав мне счастливого пути.
А спустя полчаса после его ухода я увидел тебя...
Ты шла мне навстречу, улыбаясь, и во мне все воспарило и запело... Я ощутил себя самым счастливым человеком на свете, даже зная, что ты любишь другого, а я для тебя — то ли добрый человек из Сезуана, то ли рыцарь печального образа, которому нужна твоя поддержка и сердечное участие в его разбитой судьбе.
Потом ты подошла ко мне поближе и перестала улыбаться, прочитав, вероятно, на моем лице, как нелегко мне дался этот пройденный отрезок пути. Ты сняла с моего плеча рюкзак и поморщилась, когда я вздрогнул от боли.
Потом грустно сказала:
-Тебе не надо было идти сюда.
Я понял ее слова как-то по-другому и спросил растерянно:
- Почему?
- Тебе же только вчера сделали операцию, я по тебе вижу, что тебе нехорошо, - сказала ты, и я по твоему голосу догадался, что ты казнишь себя за то, что выдернула меня сюда.
- Ерунда, - ответил я. - Просто меня резали под общим наркозом, а это сразу не проходит.
Я хотел немного порисоваться, но тут же пожалел об этом: после слов «меня резали» ты побледнела и по-моему была готова упасть в обморок. Пришлось мне забыть о геройстве и о желании, чтобы меня пожалели, и рассказать все как было: сделали малюсенький разрез, вправили косточку, зашили, обмотали бинтами и сказали: «Гуд бай!»
Ты поверила мне и, видя, как я цвету от счастья, успокоилась и принялась рассказывать о цейских приключениях: как вы провели на турбазе ужасно холодную ночь, как осваиваете лыжи и пытаетесь не умереть от голода, так как в группе оказались три очень прожорливых мужика.
Мы шли, весело болтая, когда вдруг за поворотом перед нами открылась трагикомическая картина: мой знакомый студент стоял посреди дороги на коленях и выжимал из рюкзака какую-то зеленую жидкость.
Как выяснилось из его сбивчивого рассказа, он так спешил принести своим друзьям вожделенный алкоголь, что споткнулся о камень и полетел по отвесной дороге вниз, перевернувшись несколько раз вокруг оси собственного тела. В результате в его рюкзаке чудом осталась лишь одна целая бутылка, содержимое же других он пытался спасти путем отжима. Пожелав ему успеха в его нелегком и неблагодарном труде, мы с тобой пошли дальше и вскоре были на турбазе.
Твоя компания встретила меня снисходительно, но глядя мне в глаза сочувственно и понимающе: видимо, ты рассказала им про мое плечо.
Ты представила меня трем великолепным парням, о каких мой друг Юрка Баскаев говорил, что они гордятся даже тем, что не знают, кто такой Хемингуэй.
Но у меня были совершенно другие взгляды на мир и на людей, живущих в нем рядом со мною, и поэтому я сделал все от меня зависящее, чтобы эти ребята понравились мне.
И они мне действительно понравились. Все трое были студентами горно-металлургического института, а там, как говорится, дураков не держат. Володя Штоколов, скромный и стеснительный парень, был влюблен в Люсю Андрееву, нашу однокурсницу, которая была второй девушкой в вашей компании. Он не отходил от нее ни на шаг и все время пытался сказать что-нибудь умное и веселое, что у него получалось весьма плохо, потому что рядом всегда находился его друг Лева, образец супермена, у которого получалось все. Он был красив и широкоплеч, остроумен и неунывающ, и единственный из нас уверенно стоял на лыжах. Третьим был осетинский мальчик Феликс, который, как я понял, пытался ухаживать за тобой. А понял я это после того, когда он, протянув мне руку для знакомства, наградил меня взглядом, в котором я ясно прочитал: «А ты-то чего сюда приперся?» Да и другим молодым людям было не совсем понятно, чего ради ты пошла меня встречать на полдороге и что за отношения связывают нас.
Но в целом вся группа была настроена гуманно и демократично, к тому же парни была рады, что у меня оказался большой запас сигарет, которые у них только что закончились.
Жили мы все в той же комнате, что и прошлый раз, и в ней было так же холодно и неуютно.
Утром мы проснулись рано и, страдая от холода и от избытка разных чувств, попытались закурить, не вылезая из спальных мешков.. Но Лева тут же потребовал прекратить это. Я подумал, что он заботится о здоровье девушек, но оказалось, что это вредно прежде всего для нас самих, так как мы пытаемся закурить натощак. Лева пустил по кругу по кусочку сахара и только после того, как мы сгрызли его, разрешил нам попыхтеть сигареткой.
Потом к нам заглянул Бабу, которого я еще не видел после своего прихода, Он подошел ко мне и пожал руку, чем вызвал у моих новых друзей чувство удивленного уважения. Для них он был истинным Богом горного туризма, легенды о котором были известны любому мало-мальски посвященному восходителю Северного Кавказа.
- Почему ко мне ночевать не пришел? - строго спросил он меня.
- Да я тут... вместе с ребятами, - начал оправдываться я.
- Вместе с ребятами ты здесь в табачном дыму задохнешься, - сказал Бабу и и дернул за ручку окна.
Несмотря на то, что оно было заклеено на зиму, его створки с треском распахнулись и в комнату хлынул морозный воздух. В комнате стало нестерпимо холодно, так как температура воздуха снаружи была в то утро не более десяти градусов ниже нуля. Бабу с улыбкой посмотрел на девушек, сразу съежившихся от мороза, и сказал:
- Пусть проветривается, а вас всех приглашаю к себе на завтрак.
В его комнате как всегда топилась печь, было чисто и уютно, и я заметил, как ты, а за тобой и Люся, оттаяли и принялись хозяйничать за столом, разливая чай и нарезая осетинский пирог с сыром, который Бабу испек сам.
За завтраком он разговаривал только со мной, расспрашивая меня о маме, о моих институтских делах и товарищах и я продолжал расти в глазах коллектива. Особенно удивились они, да, признаюсь и я сам, когда Бабу сказал:
- Сегодня обязательно сходи в Дом отдыха. После того, как мы с тобой там побывали, я решил найти там что-нибудь, связанное с госпиталем твоего отца...
- И нашли?! - не выдержал я.
- Нашел, - улыбнулся он. - Например, я узнал, что 11-го января 1942-го года твой рост был восемьдесят сантиметров...
- Как!? - почти закричал я.
- А ты, когда будешь там, зайди в кабинет директора и посмотри на левую притолоку двери. Там есть небольшая зарубочка и написано химическим карандашом: «Боря, 11.01.1942».
- Так это же мой день рождения!
- Значит, я угадал, что это твой рост отметили родители. И скажи спасибо начальству дома отдыха, что они не закрасили эту надпись. Вернее, благодарить надо хозяина, который строил этот дом. Коробка двери дубовая и вообще никогда не красилась.
- А еще что вы там нашли?
- А это ты сам отыщи. Подумай, чем занимались выздоравливающие раненые, когда им было скучно.
Бабу не любил долго объяснять: сказал и отрезал, дальше думай сам.
Разговор этот ребята слушали раскрыв рот: ведь из него выяснялось, что я являюсь чуть ли не участником Великой Отечественной Войны, а в Цее побывал задолго до них, о чем есть материальное свидетельство в виде зарубки на дверной коробке.
Сразу же после завтрака я помчался в Дом отдыха. Когда я натягивал на себя задубевшую штормовку, ты подошла и спросила:
- Можно я с тобой?
Я опешил от этого вопроса и выругал себя за то, что сразу не пригласил тебя пойти туда, где пережил много счастливых минут.
- Да, - ответил я. - Ты прости меня, что я забыл про тебя.. Бабу огорошил меня своими находками.
Ты улыбнулась:
- Я это заметила... На тебя словно ком счастья свалился.
Эти слова я запомнил навсегда. Когда ты написала мне из Норильска «Приезжай», я так и ответил тебе в своем письме: «На меня свалился ком счастья».
Мы пошли с тобой по морозу, и, переходя по мосту через замерзший Цейдон, я показал тебе место, где мы с отцом умывались по утрам.
Сторож Дома отдыха уже знал меня и без всякого впустил нас внутрь. Мы поднялись на второй этаж и действительно нашли на двери зарубку, сделанную восемнадцать лет тому назад.
Я помню, как ты погладила ее рукой и сказала:
- Вот здесь торчала твоя макушка...
- Сейчас она торчит не намного выше, - грустно ответил я , потому что вырос за это время лишь до полутора метров.
- Ничего, - снова улыбнулась ты, - главное, что она умная.
По-моему, это были самые хорошие слова, которые ты сказала мне за все время нашего знакомства, и я был готов расцеловать тебя. Но ответной готовности в твоих глазах я не прочел и ограничился смущенно-благодарным взглядом.
Теперь нам надо было разгадать загадку, которую задал мне Бабу, и здесь очень помогла мне ты, потому что от испытанного волнения я мало чего соображал.
- Чем могли заниматься раненые, когда они уже почти поправились? - спросила ты сама себя и тут же ответила: - Читать, играть в настольные игры, в карты, рисовать, писать письма... Библиотека в госпитале была?
- Не помню, - смятенно ответил я.
- Можно, конечно, спросить у сторожа, но навряд ли Бабу заходил в библиотеку, даже если она есть. Значит, это должно быть на виду.
Мы прошли по коридору второго этажа, и ты внимательно рассмотрела все картины на стенах, заглянув даже на их обратную сторону.
Потом мы спустились в вниз и ты сразу же сказала:
- Стоп! Я догадалась! Они играли на пианино! Даже совсем незнакомые с инструментом люди обязательно пробуют сыграть «собачий вальс» и не отходят от пианино, пока не научатся.
Ты подняла крышку рояля, и в глаза сразу же бросилась надпись, выцарапанная на обратной ее стороне: «Михаил Егоров, лечился тут с 24 дек. 1941 г. до 8 янв. 1942 г. Спасибо докторам и сестричкам!»
Я аккуратно переписал эту надпись на листочек бумаги, который дал мне сторож, и мы пошли к выходу. Жаль, что тогда я не вспомнил, что на турбазе в рюкзаке у меня лежит снаряженный для горных съемок фотоаппарат. Сделай бы я тогда этот снимок, он мог бы стать воистину историческим. А как бы была рада мама, получив запоздалую благодарность от раненого Егорова!
Когда мы вернулись на турбазу, там уже никого не было: все ушли кататься на лыжах. Найти их было нетрудно: по лесу разносился визг Люси, впервые вставшей на лыжи. Впрочем, по-настоящему мог кататься на них лишь один Лева, который и выполнял роль инструктора. Самым способным его учеником оказался Феликс, остальные же особых успехов в освоении лыж не показывали, что позволяло Леве проявить свои таланты спортсмена и и наставника одновременно и ярко. Стоило кому нибудь из обучающихся упасть, как он срывался с горки, стремительно скользил по склону и, лихо затормозив возле упавшего, сначала читал ему гневную нотацию, а уже потом подавал руку и помогал спуститься вниз.
Ты тоже надела лыжи и стала осваивать это искусство, но, как и твоя подруга, безуспешно. Единственным твоим преимуществом перед нею было то, что ты не визжала при падении. Я стоял в стороне, и долго наблюдал за всем этим, пока меня не задело, что никто не предложил мне, хотя бы формально, прокатиться на лыжах тоже. Тогда я сам подошел к Леве и попросил его дать мне свободную пару лыж. Он возражать не стал, но сказал как бы между прочим:
- Только учти, они стоят десять моих стипендий.
В этом предупреждении мне особенно не понравилось слово «моих»: он как бы подчеркивал, что стипендия в ГМИ выше, чем в нашем занюханном «педе». Но я на него совсем не обиделся: на самом деле он был очень добрым человеком, но порой ему хотелось хоть как-то показать свое превосходство, особенно перед девушками.
Я начал переобуваться в лыжные ботинки, сидя на поваленном бревне, когда ты подошла ко мне и тихо сказала:
- Может, не надо?
Я удивился:
- Почему?
- Ты можешь упасть и повредить больное плечо.
Честно сказать, перед тем как совершить этот подвиг я меньше всего думал о плече, потому что не собирался падать. Мне казалось, что я сейчас скачусь вниз так же, как это делал Лева: ведь я мог лихо ездить на мотоцикле со скоростью более ста километров в час, а тут какие-то лыжи!
- Ерунда, - успокоил я тебя, - снег мягкий и ничего с моим плечом не случится.
Сейчас я понимаю, что это был юмор идущего быть повешенным, но тогда я действительно считал, что падать будет мягко, а, главное, необязательно.
Я грохнулся ровно через три метра от линии старта, и сразу почувствовал, как мое плечо раздирает дикая боль. И тут же краешком глаза увидел, как ты бежишь ко мне по склону, отбросив в сторону лыжи, которые ты держала в руке. Прежде всего я увидел твои глаза. Они были огромными и напуганными до ужаса. Именно это, наверное, спасло меня от болевого шока и заставило встать и даже улыбнуться.
Ты подбежала ко мне и почему-то начала стряхивать снег с моего плеча. Я взглянул в твои глаза, но теперь в них была не боль. Там была просто досада...
Вечером, когда все сели прямо на полу играть в карты, я вышел на крыльцо и закурил... Мне страшно не хотелось, чтобы ты сейчас очутилась рядом со мной, и ты не пришла... Ты всегда тонко чувствовала состояние близких тебе людей и никогда не окружала их ненужным сочувствием и излишними утешениями...
А у меня перед глазами был твой взгляд, за какое-то мгновение сменившийся с тревожного на досадливый... Мне показалось, что ты очень не хотела, чтобы твои друзья уличили тебя в симпатии ко мне.
И что-то надломилось во мне, и все вокруг стало тоскливым и непривлекательным: и Цей с его тонкими соснами в белых шапках, и отличные неунывающие ребята, полюбившие горы, и этот день, начавшийся так обещающе и интересно... А ты вдруг отдалилась от меня и стала холодной и чужой...
Болело плечо, и я ушел за домик, снял штормовку и рубашку, чтобы посмотреть, на месте ли повязка. При свете луны я увидел, что она пропиталась кровью и набухла. Но мне было как-то все равно: прекратится кровотечение или нет... Мне даже представилась легкая смерть: лечь спать и истечь кровью...
Но все обошлось...
Правда, на следующее утро мне так хотелось, чтобы именно ты сменила мне повязку... Мне не хватало твоего сочувствия и испуганной вспышки в твоих огромных глазах... Но я побоялся, что ты упадешь в обморок при виде такого количества крови и попросил сделать мне перевязку Бабу... Тот даже спрашивать меня ни о чем не стал...
Мы уезжали из Цея через три дня. Это время прошло весело и интересно. Ребята катались на лыжах, делая все новые и новые успехи, а я осваивал цветную фотографию, представлявшую в то время весьма сложный и длительный процесс. Я заставлял тебя и Феликса одеваться в красочные одежды, мы уходили в чащу леса, чтобы запечатлеть окружающую нас красоту, и я снимал сцену из старинной жизни: рыжий Феликс в твоем клетчатом пальто с подвернутыми полами, изображавшем фрак, стоял перед тобой на коленях, а ты в красных штанах и желтой блузке старалась изобразить смущенность и смятение. Но это тебе плохо удавалось, ибо на твоем лице сияла широкая улыбка...
Все было прекрасно, кроме одного: между нами словно прошел черный человек, взглянувший на нас, как на случайных знакомых...
… Через три месяца, окончив курсы инструкторов по горному туризму, ты уехала работать на Цейскую турбазу. У меня были другие заботы и дела. Но до меня долетали легенды о твоей работе, о которых я еще расскажу. Когда у меня выпадало свободное время, я мчался в Цей, порою на день, порою - на час. Ты встречала меня тепло и радостно и делилась со мной всеми своими секретами. Тебе хотелось, чтобы я был твоим советчиком и другом...
Ты рассказала мне, как в тебя влюбился простодушный и чистый паренек из туристической группы и обещал обязательно вернуться и увезти тебя на Урал. Не понимая, что ты рушишь во мне все мечты и надежды, ты рассказывала мне, как вы просиживали все ночи у костра, а поцеловать тебя он решился только в последнюю ночь перед отъездом. Я убегал из Цея, спасаясь от смертельной тоски, но уже через день думал о том, как вернуться к тебе...
Потом начались занятия в институте, и мы вновь бродили с тобой по вечернему городу и открывали друг друг другу свои души...
И однажды ты сказала мне о своей любви...
Нет, не ко мне...





Рейтинг работы: 37
Количество рецензий: 2
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 539
© 24.05.2013 Борис Аксюзов
Свидетельство о публикации: izba-2013-809673

Рубрика произведения: Проза -> Письмо


Алиса.нет       13.01.2014   22:03:22
Отзыв:   положительный
Получаю не передаваемые эмоции от Ваших писем) Какими же близкими они мне кажутся...) Огромное спасибо Вам, Борис)
Флярик       24.07.2013   19:57:59
Отзыв:   положительный
Читаю с неослабевающим интересом...

Спасибо Вам, Борис Валентинович!

А я Вам ещё одного автора "подкину", если Вы не против. Александр Чжоу! https://www.chitalnya.ru/users/achou/
Борис Аксюзов       24.07.2013   20:15:40

Как раз перед тем, как прочесть Ваш отзыв, набрел на его поразительный стих о Марине Цветаевой "Снятся и снятся девочке русой..." Таруса - это мое заповедное место. Поэтому, встретив о нем упоминание в стихах, уже благодарен автору.









1