Семь писем в никуда


Семь писем в никуда
Пролог. Он же — эпилог.

Мне позвонили поздно вечером.
- Здравствуй, - сказал грустный голос моей давней знакомой, с которой мы дружим семьями - Ты извини, что сообщу тебе такую плохую новость на ночь. Только что звонила Нина...
Трубка замолчала, придумывая щадящие слова.
- Нина сказала, что умерла Она... ...
Звонившая не назвала даже твоего имени, но я сразу все понял.
И не ужаснулся. Не закричал. Не заплакал.
Промелькнула лишь мысль, холодная и спокойная: «Как же так? А как же я? Такого не может быть: я живу, а Ее уже нет».
Я лег в уже разобранную постель и попытался уснуть, как будто ничего не произошло. Хотя я уже понимал, что Это случилось и что этот вопрос: «А как же я?» будет теперь поражать меня своей фатальной неотвратимостью.
И я не ошибся. Он возникал у меня всякий раз, когда что-то напоминало мне о Тебе. Иногда мне становилось страшно, а порой, наоборот, я испытывал огромное облегчение, задавая себе еще один вопрос: «А зачем мне тогда жить?»
Я перестал страшиться смерти и поверил в то, что Ты меня ждешь...
Там, в Бесконечности...
Но мучила невозможность поговорить с Тобой, переброситься хотя бы единым словом, увидеть хоть одну букву написанную Твоей рукою. И мне казалось, что Тебе тоже грустно без моих слов, там, в другом, может быть, даже несуществующем мире...
И тогда я решил писать Тебе письма...
Письма в никуда....




Письмо первое.

Я ехал к тебе...


Я ехал к тебе.
Я готовился к этой встрече давно и неосторожно.
Ведь мы не виделись целых десять лет. Правда, мы иногда говорили по телефону, я слышал твой голос, который на прощанье говорил мне: «Я тебя люблю», и во мне все ликовало и пело, и я вновь становился молодым и счастливым.
Письма друг другу мы писали редко, особенно, ты, а я порой отправлял тебе целую бандероль мелко исписанных листочков в клетку, на которые изливалась вся моя тоска по тебе и радость, что ты есть на свете.
Ты обычно отвечала мне короткой запиской на блокнотном листочке, где жаловалась на свою суматошную жизнь и страшную болезнь, не отпускавшую тебя уже несколько лет, но в конце ты обязательно писала печатными буквами по-английски: «I LOVE YOU”, и это спасало от меня от смертного уныния. И я представлял, как я приеду к тебе, нажарю большую сковороду твоей любимой картошки, куплю в Елисеевском бутылочку вишневой наливки, и за столом мы будем сидеть только вдвоем, и разговор наш будет светел и беззаботен, как наши детские мечты.
И вот, наконец, все это стало так близко, что являлось мне почти наяву, заставляя меня смеяться во сне от счастья.
Меня послали в командировку в Усть-Лугу.
Вообще-то, нервную и никем не уважаемую работу судового агента я оставил уже года два тому назад и не жалел об этом, хотя очень любил море и получал зарплату в пять раз большую, чем зарплата моих коллег — учителей. Но иногда в нашем порту возникали так называемые конфликтные ситуации, когда капитан судна не понимал, что хотят от него «эти русские» и отказывался подписывать бумаги, которые ему подсовывали грузоотправители. Я тоже слабо разбирался в этих бумагах, но зато я всегда мог доказать, что капитан не прав. Я просил его связаться с компанией, зафрахтовавшей его судно, а там очень не любили разбираться в нюансах заключенных ими контрактов и терпеть не могли, чтобы судно простаивало из-за какой-то пары тысяч долларов, и приказывали капитану подписать все документы и везти вожделенный мазут в истосковавшийся по нему Израиль.
Именно такой несговорчивый капитан обнаружился в новеньком и вылизанном, как конфетка, порту Усть-Луги, куда по милости Божьей занесло греческий танкер, который должен был грузиться нефтепродуктами в нашем Порт - Кавказе. Но на Волго-Донском канале, по которому к нам поступал наш российский мазут, пьяный капитан судна под названием «Волгонефть», номера не помню, повредил шлюз, и отлаженный поток этого ценного нефтепродукта остановился почти на целый месяц.
Наше большое начальство уже научилось принимать быстрые решения, пусть не совсем и не всегда правильные, и развернуло этот поток на север, то есть в упомянутую мною выше Усть-Лугу. Туда же пошли и иностранные суда — перевозчики, солидные танкеры водоизмещением до 400 000 тонн... Мне становилось страшно, когда я представлял себе эти громадины, «чапающие» вокруг Европы, чтобы привезти на Ближний Восток толику топлива для котельных.
И вдруг, - на тебе! - вместо благодарности какой-то капитан «грека» отказывается подписать грузовые документы и затевает форменную бузу, суть которой не могут понять агенты, слабо владеющие английским языком с греческим акцентом.
Меня, как уже зарекомендовавшего себя специалиста по конфликтным ситуациям, срочно сажают в самолет и отправляют с бумагами в Питер, где прямо в аэропорту Пулково меня ожидает роскошный «Вольво» с водителем — асом, бывшим спецназовцем из Воркуты. Три часа стремительной езды по отнюдь не идеальным дорогам, и мы в Усть-Луге. Еще полчаса, и я на борту греческого танкера, где все пронизано психологическим напряжением и физическим неприятием меня как спасителя и миротворца. Мне долго не хотели подавать парадный трап, думая, что я полезу по веревочной лестнице и уроню тем самым свой авторитет, потом мурыжили минут двадцать в предбаннике капитанской каюты, объяснив мне, что «мастер отдыхает».
Зато моя атака на него было стремительной и эффективной. Я вывалил ему на стол из своего кейса груду документов, для изучения которых ему понадобилось бы не менее недели. Потом, когда он сник и достал из бара бутылку виски Johnnie Walker, я просто спросил его по-свойски, из-за чего он затеял весь этот сыр-бор. И он пожаловался мне, тоже как родной человек, что ему не догрузили целую сотню тысяч тонн мазута, и теперь он пойдет к черту на кулички с неоправданным балластом. И тогда я сказал ему слова, способные успокоить самого крутого моряка, а именно, force majeure, что означает непредсказуемые события (например, стихийные бедствия, военные действия, забастовки, революции и т. п.), не зависящие от действий сторон, участвующих в сделке, но ведущие к невозможности исполнения договора, то есть, по-русски тоже «форс мажор» Я нарисовал ему на пачке «Мальборо» раздолбанный шлюз на Волго-Доне, а потом весь путь наших «Волгонефтей» от Цимлянска до Усть-Луги, и он понял меня, как своего.
Мы хорошо выпили с ним, а потом я сказал ему несколько фраз по-гречески, после чего он достал из бара еще одну бутылку виски и сунул ее в мой «дипломат».
Капитан проводил меня до самого трапа и пожал мне руку на виду всего греческого экипажа, радостного от того, что вскоре они будут в родном Средиземном море и хоть издалека увидят берега родной Эллады.
На причале меня ждал сам главный начальник по торговле Родиной. Так любит говорить мой сын, который тоже работает морским агентом и обслуживает грузоотправителей, торгующих нефтепродуктами. Когда его спрашивают, чем он занимается в порту, он всегда отвечает: «Родину продаю». Я ни разу не попросил его разъяснить мне столь резкое высказывание, потому что как всякий родитель считаю, что яйца курицу не учат. Но, судя по тому, что бензин у нас стоит намного дороже, чем в тех странах, куда мы его продаем, он прав.
Начальник был весел и щедр. Он тут же, на причале, вручил мне так называемый бонус в размере ста долларов и бодро предложил:
- Едем в ресторан. Где предпочитаешь: здесь или в Питере?
Я ответил ему, что предпочитаю, как можно скорее уехать в Москву, а откуда — не важно.
Начальник задумался, и тут ему на помощь пришел его все знающий референт, стоявший рядом. Он сказал, что в Питер ехать не стоит, так как там на Лиговке мы можем попасть в такую пробку, из которой нам не выбраться до позднего вечера. Потом он посмотрел на часы и предложил мне сесть на поезд в Чудово или Бологом, куда меня доставят без всяких проволочек, купят билет и подсадят под ручки в вагон. Он, как самый проницательный человек из свиты Начальника, вероятно, заметил, что мы с капитаном пили виски и почти не закусывали.
Зеленый «Вольво» вновь принял меня в свое велюровое удобство и, ласково урча, понесся навстречу ночи. Единственное, что я увидел, перед тем как уснуть, это величественная фигура Начальника, лениво взмахнувшая мне рукой на прощанье.
Где и когда меня посадили в поезд, я не помню. Знаю только, что в купе я был совершенно один, на окнах были красивые занавески с адмиралтейским корабликом, а проводница, ни о чем меня не спрашивая, принесла мне стакан горячего и крепкого чая. Вероятно, она тоже прочитала на моем лице последствия моей пьянки на борту иностранного судна.
Открыв свой кейс, я обнаружил там непонятно откуда взявшуюся бутылку Калининградского коньяка, выпил сто граммов этого непростого напитка, запил его чаем и продолжил благостный сон после всех треволнений, связанных с отправкой российских нефтепродуктов на обетованную землю государства Израиль.
Проснулся я бодрым и свежим и сразу же, едва осознав, что я нахожусь в поезде стремительно летящем навстречу солнцу, сказал, по-моему, даже вслух: «Я еду к тебе!».
Я вышел в коридор и по удивительно мягкому ковру прошел к расписанию. Мы прибывали в Москву через четыре часа, почти в полдень, и я был этому рад, так как знал, что ты к этому времени выспишься, выпьешь дежурную чашечку кофе и будешь сидеть с ногами в кресле, читая своего любимого Бёлля. И в это время я позвоню в дверь, и ты сразу поймешь, что это приехал я....
Вернувшись в свое купе по совершенно безлюдному коридору, словно вагон, в котором я ехал был абсолютно пуст, я достал из кейса бритву, мыло, зубную щетку и пасту, намереваясь привести себя в идеальный порядок перед встречей с тобой, но та картина, которую я уже нарисовал себе только что, где ты сидишь в кресле, зябко кутаясь в клетчатый плед, не отпускала меня заняться столь приземленными делами, и я отодвинул занавеску и стал смотреть в окно, думая только о тебе...

Я вспомнил, как учась в институте, я ехал в Москву, и поезд мчался вот точно по такому лесу, и березы сливались в одно сплошное бело-зеленое полотно с черными мазочками, брошенными на холст талантливой рукой природы. Живя на юге, я никогда не видел такого березового буйства, и у меня в душе вдруг что-то зашлось от этой красоты и стало мне ново и радостно. Но Тому, кто устроил для меня этот праздник, показалось этого мало, и в вагонном репродукторе, молчавшем доселе, вдруг что-то щелкнуло и из него полилась чудная музыка, которую я никогда не слышал. Эта музыка пела о том, что я видел за грязным вагонным окошком, вмиг раздвинутым этой красотой во всю ширь земного пространства, она сделала эту картину звучащей и возвышенной настолько, что я надолго забыл обо всем, кроме нее.
Не помню сколько я просидел у окна, любуясь это красотой и слушая чудесную музыку. Я очнулся, когда строгий женский голос в репродукторе сказал: «Вы слушали Первую симфонию Калинникова». Я торопливо достал из кармана записную книжку и написал крупными печатными буквами: ПЕРВАЯ СИМФОНИЯ КАЛИННИКОВА.
Ты помнишь те письма, которые я писал тебе из Москвы, а потом с Волги, из города Горького? А я совершенно не помню, о чем я писал в них. Потому что все в них было неправдой. Нет, не в том смысле, что я врал тебе о впервые увиденной мною великой реке, ее городах и городишках, которые сразу взяли меня за душу своей неброской красотой и улочками взбиравшимися по крутым берегам. Все это было так. Но я не рассказал тебе в них о главном. О том, как все изменилось во мне, после того, что я увидел тогда за окном поезда под впервые услышанную мною музыку неизвестного мне композитора.
Я берег рассказ об этом чуде для нашей встречи.
Ты пришла на мост в точно назначенное время, пытливо взглянула в мое лицо: изменился ли я хоть в чем-нибудь за это время? Потом сказала: «Ну, давай, рассказывай».
Эти слова показались мне слишком равнодушными, чтобы начать свой рассказ о том, что я пережил в поезде, и я принялся описывать Почтовый спуск в городе Горьком, по которому я вышел прямо к памятнику Алеше Пешкову, стоявшему у дома Кашириных. Потом я рассказал тебе про Кинешму с ее купеческими лабазами и собором на площади, в ограде которого снимался кинофильм «Гроза». Я уже знал, что ты очень любишь Левитана, и постарался описать Плес так, чтобы ты хоть немножко позавидовала мне. Я сказал, что с верхней точки города я видел точно такой же пейзаж, как на его картине «Над вечным покоем», и заметил, как блеснули твои глаза: радостно и... грустно. Ты радовалась тому, что я увидел такое чудо, и грустила, почему тебя не было рядом со мной.
(Гораздо позже, когда ты уже была замужем и жила в Москве, я испытал точно такое же чувство, слушая твой рассказ о Кижах.)
Я говорил и говорил, и эти мои взволнованные, но не самые главные слова, которые я собирался сказать тебе, отодвигали куда-то далеко, в непонятную тьму, ту, стоявшую еще перед моими глазами картину.
Потом ты взглянула на часы, а я — в твои глаза, и понял, что сегодня я тебе уже не расскажу об этом, потому что ты спешила домой, а в глазах у тебя была скука.
Я проводил тебя до угла твоей улицы, так как у парадного тебя могла ждать мама, не любившая меня строго и справедливо. Я подождал, когда ты скроешься за углом и понуро пошел по по пустынной аллее, загребая ногами опавшие листья.
И вдруг я услышал, как ты окликнула меня и, обернувшись, увидел, что ты идешь следом за мною и улыбаешься.
Ты взяла меня под руку, что делала очень редко, и сказала:
- Глупый какой-то вечер получился... Я тебя не спросила о главном, а ты сам тоже не сказал о нем... А я ведь знаю: что-то произошло с тобой без меня. Я это сразу заметила, как только увидела тебя. Расскажи...
Мы как раз поравнялись со старинным зданием немецкой кирхи, где сейчас филармония, и я потащил тебя к арочному входу, который был уже давно перекрыт ажурной решеткой. Но я, как и все мальчишки с этой улицы, знал секрет, как открыть ее, и мы поднялись по ступенькам, и спрятались за колонной.
Дрожавшим от волнения голосом я рассказывал тебе о том, что произошло со мною в поезде, боясь, что у тебя не хватит воображения, чтобы представить увиденное мною чудо и услышанную мною музыку. И я замельтешил перед твоими глазами своими пальцами и даже напел первые такты симфонии Калинникова.
И вдруг я ощутил, что не смогу передать и сотой части того, что ощутил в тот момент, и мне захотелось заплакать от своего бессилия. И тогда я замолчал, а потом сказал главное:
- Я понял, что это все — от тебя... Потому что я люблю тебя...
Ты взяла меня за руку, и я ожидал, что ты поцелуешь меня. Но ты, вероятно, ожидала того же от меня, а в результате снова взглянула на часы, и я проводил тебя до самого крыльца...
На следующий вечер я вновь побежал на мост, зная что ты обязательно должна придти туда, даже если я не назначу свидания. Правда, ты опоздала на целых полчаса и выговорила мне за то, что я не позвонил тебе, но это уже было не важно. Главное, что я увидел тебя еще издалека, улыбающейся и счастливой, а больше мне ничего и не было надо.
Мы снова бродили по темным улицам, и ты рассказывала мне о Баку, где побывала тем летом. Потом, неожиданно прервав своя рассказ, спросила:
- А ты знаешь разницу между красотой и красивостью?
Мне не хотелось признаваться тебе, что я никогда не задумывался об этом, и уверенно сказал:
- Конечно, знаю...
Ты замолчала, поняв, что я соврал, и заговорила вновь, когда я чуть-чуть ушел вперед, перебираясь через какой-то грязный арык по узким мосткам.
- Я долго думала ночью о том, что ты рассказал мне вчера, - сказала ты. - По-моему, тебя поразила обычная красивость, которую можно встретить на каждом шагу: березки, мелькающие за окном, мелодичная музыка на русские темы...
После твоих спокойных слов, доносящихся как-будто издалека, у меня что-то оборвалось под сердцем, и там стало холодно и пусто.
Возражать тебе и убеждать, что это не так, я не мог. Во-первых, тогда я почему-то считал, что ты всегда и во всем права, а, во-вторых, ты отобрала у меня ту радость, которой я жил все дни после моей поездки на Волгу. А доказывать тебе, что это была истинная красота, было бы унизительно для меня и для нее.
Что-то надломилось во мне, и я перестал восхищаться чудными рассказами и повестями Паустовского и даже отодвинул на неопределенное время свою мечту посетить его любимую Тарусу. Я больше не приглашал моих однокурсниц послушать арию Рудольфа из «Богемы» в исполнении Марио дель Монако, записанную мною на магнитофон, которую я считал непревзойденным шедевром оперного искусства. И мои любимые художники, Малявин с Коровиным, покорившие меня своим буйством красок, теперь казались мне «приукрашателями действительности».
Но в наших с тобой отношениях серьезных изменений не произошло. Просто я уже не так восторженно рассказывал тебе о прочитанных книгах и увиденных фильмах, да и ты говорила обо всем тебя поразившем скупо и без эмоций. Но зато я помню, как мы с тобой несчетное количество раз посмотрели фильм-оперу «Евгений Онегин» и не разу не сказали о нем восторженных слов. После лекций ты просто подходила ко мне и говорила: «Сегодня встречаемся у клуба швейной фабрики. Там только один день будет «Онегин».
Ты видела, как вспыхивали радостью мои глаза, и улыбалась. Ты всегда любила делать мне приятное.
И все-таки иногда я вспоминал тот вечер, когда ты уличила меня в пристрастии к красивости, и мне становилось тоскливо.
Но однажды ты вновь вернула мне себя, такого, каким я был всегда, и это было самым большим подарком для меня.
Была весна, и мы вышли из института вдвоем, что бывало вообще-то редко. Обычно мы спускались к центру города, прямо ко входу в центральный парк, целой толпой, но на этот раз с нами никого не было, и я был этому очень рад.
У входа парк ты вдруг остановилась и сказала: «Пойдем, я покажу тебе свой секрет, о котором никто не знает».
Об этом секрете ты говорила мне уже несколько раз, интригуя меня и заставляя мучиться, и я, зная тебя, не ожидал, что ты откроешь мне его так скоро..
Мы спустились в парк и пошли по дальней неухоженной аллее, тянувшейся вдоль грязного ручья. Ничего достопримечательного я вокруг не видел, но ты вдруг взяла меня за руку и сказала: «Смотри!»
И я увидел у ручья среди множества рослых деревьев семь тоненьких белых березок, еще не распустившихся и таких жалких в этом пробудившемся зеленом мире. И, как тогда в поезде, мне стало так радостно и тепло, что я даже не обратил сначала внимания на сказанные тобою слова:
- Ты прости меня... Я была тогда не права... Ты знаешь, о чем я говорю...
Ты спустилась к ручью и погладила рукою самую тонкую березку. А я подумал, что бы было со мной, если бы мы разошлись в этой жизни....

… В мое купе заглянула неулыбчивая проводница и спросила:
- Чай или кофе пить будем? Через час подъезжаем к Москве.
Я попросил принести кофе, а сам отправился умываться.
Такого большого и чистого туалета я не видел еще ни в одном поезде за всю свою жизнь. И, самое главное, - над раковиной простиралось ввысь и вширь огромное зеркало, отражая все это современное туалетное великолепие и, как досадную необходимость, меня, помятого и усталого после вчерашних приключений.
Но самое главное, поразившее меня сразу же и насквозь, было то, что я увидел себя безнадежно старым. Седые, давно нестриженые волосы неряшливо венчали поникшую голову, припухшие маленькие глаза в ореоле безжалостных морщин смотрели тускло и тоскливо, кончики губ были печально опущены вниз, знаменуя собой все трагедии, пережитые мной в этой жизни. Эта картина была невыносимой для меня, будто я впервые взглянул в зеркало и увидел себя стариком, и я, даже не умывшись, бросился в свое купе. Там я плеснул в уже принесенный проводницей кофе изрядную порцию коньяка и выпил его залпом.
И только когда мои мозги просветлели и в душе воцарился сладостный полупьяный покой, я понял, почему меня так безнадежно сразило увиденной в зеркало. Просто я ехал к тебе, а рядом с тобой я всегда был молодым и счастливым. И я уже знал, что я не поеду к тебе, таким...
И дальше было все, как в тумане. Я не замечал ни московской суеты, ни знакомых очертаний площадей и улиц, ни толкучки в метро. Я проехал одну остановку до Курского вокзала и пристроился в хвост длинной очереди в билетную кассу, когда вдруг прозвучало объявление: «Желающие приобрести билеты на поезд Москва — Нальчик, отправляющийся через полчаса, могут обратиться в кассу №3».
Это был не прямой поезд до моих родных мест, но он шел на юг и отправлялся через каких-то полчаса, за которые я уже не мог остановить свое бегство от тебя. Я взял билет и вышел на перрон.
Где-то совсем недалеко была ты.... Такая, какой представлялась мне почти каждый день, потому что у меня всегда был повод вспомнить о тебе... А, может, ты тоже уже совсем не такая?...
Но об этом мне было даже страшно подумать и, переселив себя, я взглянул на свое отражение в окне вагона... Там я увидел себя таким же старым и несчастным... И тогда я решительно вошел в купе, в котором сидела красивая полноватая женщина, явно, кабардинка. Я поздоровался с нею и посмотрел на часы. У меня еще оставалось время сойти и бежать к тебе, как к своему последнему спасению. Но тут женщина улыбнулась мне и спросила: «Вы до Нальчика?» Мне пришлось тоже улыбнуться и ответить ей, что я еду только до Кропоткина. Моя попутчица тут же вспомнила, что когда-то она работала в этом городе в юридическом техникуме, и вопросы посыпались из нее, как из говорящей анкеты.
Я даже не заметил, как поезд мягко тронулся, и в окне поплыл перрон с улыбающимися и плачущими лицами провожающих, которые усердно махали руками, словно стараясь взлететь.
Женщина продолжала о чем-то рассказывать мне, мило улыбаясь, но я не слышал, о чем она говорила. Открыв «дипломат», я достал из него бутылку виски, подаренную мне вчера капитаном — греком, торопливо открутил пробку и сделал три огромных глотка...
Потом я, кажется, извинился перед дамой, положил на столик билеты и лег на уже застланную постель, отвернувшись лицом к стене. Мне было наплевать, что она подумает обо мне, и на то, что будет дальше со мною...
Я ехал к тебе, но...
Перед тем, как провалиться в пьяный сон, я подумал о том, что теперь все будет иначе... Безрадостно и безнадежно....
Из дому я написал тебе письмо, в котором описал все, как было.
В конце письма я сказал тебе слова, которые должны были помочь тебе жить дальше. И мне тоже.

«Я буду помнить тебя смеющейся и беспечной, сидящей на куче картошки в гизельском колхозе, где мы работали на втором курсе. У тебя за поясом «Евгений Онегин», которого ты учишь наизусть, твои огромные глаза смотрят на меня пытливо и весело, потому что я тоже раскован, беззаботен и «чушь прекрасную несу». Пока ты для меня всего лишь интересная во всех отношениях девчонка, но через месяц мы вернемся в город, и там я пойму, что не могу без тебя жить...
А ты помни меня таким, каким увидела однажды в коридоре института, когда после долгой ссоры подошла ко мне и подарила всего одну лишь маленькую маргаритку. Это был мой день рождения, о котором ты узнала неизвестно откуда. Потом, когда мы снова бродили с тобой по белому снежному городу, ты сказала мне: «Ты знаешь, когда я подошла к тебе и протянула тебе этот цветок, мне показалось, что ты осветился весь, с головы до пят, и стал маленьким счастливым мальчиком, каким я тебя никогда не видела и хотела видеть только таким».

Это было мое последнее письмо, которое я отправил тебе, когда мне снова захотелось увидеть тебя, и тоска стала грызть меня безжалостно и часто.
Но я вспомнил тот поезд и себя, отраженном в великолепном зеркале: постаревшего и седого, с потухшими глазами, которые когда-то зажигались от одной лишь мысли о тебе...





Рейтинг работы: 161
Количество рецензий: 8
Количество сообщений: 8
Количество просмотров: 686
© 22.05.2013 Борис Аксюзов
Свидетельство о публикации: izba-2013-808679

Рубрика произведения: Проза -> Письмо


Наталья Карпекина       07.12.2015   03:56:20
Отзыв:   положительный
Я влюбилась в Вашу ...П Р О З У !!!
(буду читать!)
*
Кропоткин...там нас 14-летних девчонок из станицы Кавказской принимали в комсомол...
был холодный день...мы все простыли и заболели воспалением лёгких-команду нашу лечили в районной больнице станицы Кавказской - этот день мы запомнили...навсегда...
*
"Но Тому, кто устроил для (меня???) этот праздник"...(наверное...пропущено!)
Светлая Ночка       19.02.2014   01:50:42
Отзыв:   положительный
временами жизнь делается похожей на музыку...(с)
эта цитата из рассказа одного из самых любимых мною писателей Константина Георгиевича Паустовского "Ручьи, где плещется форель", как нельзя лучше подходит к тому, что я сейчас прочитала...
так пронзительно и чисто, высоко и благородно, искренне и честно написано, что смело могу сказать - давно не читала ничего подобного...

особенно невероятно хорошо описаны переживания героя, когда Она сначала отобрала у него радость, а потом ее вернула.. такое глубокое чувствование друг друга бывает только у любящих...

какое же это счастье - любить!
Алиса.нет       03.01.2014   00:26:08
Отзыв:   положительный
Читаю Ваше письмо и листаю свои странички... как же хочется выбрать верный путь и что-то к лучшему переменить... и всё же не можем мы спасти от смерти друг друга(((((((
Борис Аксюзов       05.01.2014   13:07:34

Вам-то, с таким чудным именем, не понять, что Это бессмертно? Если Оно истинно... Спасибо! Извините за поздний ответ.
Алиса.нет       05.01.2014   15:19:16

Видимо у меня ещё слишком мало веры... слишком мало веры((((((((((
Марина М.       24.11.2013   22:57:15
Отзыв:   положительный
Пронзительно, проникновенно написано. И очень жаль, что так сложилось. Вернее, не сложилось.
Радости Вам!
СИрена       24.11.2013   14:59:25
Отзыв:   положительный
великолепно. полностью разделяю мнение ольги флярковской и присоединяюю свое восхищение и уважение.
Надежда Капошко       04.11.2013   16:20:28
Отзыв:   положительный
Вот я и прочитала все семь писем...
Я не филолог, к сожалению. Технарь. И не могу разложить все прочитанное по полочкам. Но могу поделиться впечатлением.
Меня тронули Ваши письма. Скорее, не историей, а Вашим отношением к ней. Это история о счастье... Вы рассказали её очень трогательно и искренне.
Спасибо Вам. Мне было грустно.
Борис Аксюзов       04.11.2013   20:33:06

Спасибо и Вам... Вы и сами не знаете, что значит услышать это: "Мне было грустно"...
Флярик       13.07.2013   13:30:48
Отзыв:   положительный
Изумительное владение слогом и сюжетом! Неисковерканный, свободный, полнозвучный язык! Радует хорошо переданная психологическая объёмность, сложность переживаний героя... Настоящая проза, предполагающая и читательский труд при чтении...
Эпизод с греческим капитаном - ярок, убедителен!
Есть точные наблюдения: "Я проводил тебя до угла твоей улицы, так как у парадного тебя могла ждать мама, не любившая меня строго и справедливо."

Браво, Борис Валентинович!
Борис Аксюзов       13.07.2013   14:18:08

Спасибо! Наконец я дождался Вашего отпуска, без которого мне было очень грустно.
Флярик       24.11.2013   13:15:59

Вернулась к этому незаурядному, лиричному и отлично написанному тексту, чтобы выставить его в редакторский анонс и привлечь тем самым внимание читателей к имени интересного автора, обладающего творческим лицом, владеющего слогом и умеющего заставить сердце читателя биться в унисон со своим, а глаза - видеть картины внутреннего мира героя.

Спасибо Вам ещё раз, Борис Валентинович, за эту работу!

Итак, дорогие друзья: повесть Бориса Валентиновича Аксюзова "Семь писем в никуда".
Борис Аксюзов       24.11.2013   14:02:25

Спасибо, очень тронут. На Новый год обязательно выберу Вас своей персональной феей.. Они добрые и понимающие.. Кстати прочтите мой стих "Пора прощать". Если у Вас есть время еще на одно чудо...
Флярик       13.07.2013   14:30:30

!!!))))

Пока только более-менее свободных выходных!))))
Скворец       23.05.2013   20:29:59
Отзыв:   положительный
Очень грустная история о несостоявшейся судьбе. Но как-то не очень понятно название: в тексте обозначено лишь первое письмо. Чувства героя переданы настолько сильно, что печаль его ощущается почти физически. С уважением Светлана.
Борис Аксюзов       23.05.2013   20:53:21

Я буду добавлять в день по письму. По опыту знаю, что так читается и воспринимается легче. За отзыв "спасибо" не говорю. Когда кто-то разделяет твои чувства, я говорю: "Мне повезло в этой жизни"...









1