Эпос гражданской войны


«ЭПОС 20-Х ГОДОВ О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ.» (ЭСТЕТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ И ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ. ПОИСКИ НОВОЙ КОНЦЕПЦИИ ЛИЧНОСТИ. ПРОБЛЕМА ВЗАИМООТНОШЕНИЙ МАССЫ И ЛИЧНОСТИ. ОСОБЕННОСТИ ПОЭТИКИ)
Реферат
ЭПИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ РЕВОЛЮЦИОННОГО РОМАНТИЗМА
Жизнь безапелляционно передвигает фигуры в сложной партии судеб целых народов, окуная творческие сердца в пламя революции, поэтому создание героического жанра становится естественным, оправданным и настоящим.
Эпическая поэзия революционного романтизма ставит на повестку дня центральную проблему эпохи, глубоко волнующую творцов слова — проблему свободы. 1917… В обстановке политического пожара России, в искрах революционных волнений Европы новый поэт, его вольнолюбивый герой, принимались обществом органично и естественно, подпитывая воспалённые сердца поэтов.
СВЯЗУЮЩЕЕ ЗВЕНО ЭПИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ
Судьба щедро наделила поэтов революции почти мистической связью, связав их в один клубок, верхней ниточкой к которому был Николай Гумилёв. Само рождение в Кронштадте являлось предзнаменованием большой судьбы. Как верхний ярус, также из Крондштадта – Николай Тихонов, сегодня менее на слуху, но в те времена был самым первым среди поэтов!
Тихонов Николай Семёнович (1896-1979), русский писатель, участвовавший в 1-й мировой, Гражданской и Великой Отечественной войнах. В 1920 г. опубликовал первую поэму «Сами», об индусском мальчике, поверившем в революцию и её идеалы. Лучшие ранние стихи Тихонова вошли в сборники «Орда» и «Брага» (оба – 1922). Ранние стихи Тихонова проникнуты романтикой революционного подвига, сочетают лаконизм и эмоциональность. Позднее творчество Тихонова не имело такого значения, как ранние его стихи.
Ранний Тихонов мгновенно стал не просто ведущим поэтом, но и выразителем мыслей пламенного поколения. Сошлюсь на авторитетные слова Горького: «Тихонов — первый поэт революции». Тихоновская монументальность была пронизана четким антимонархическим пафосом:
Он для себя построил небоскребы,
Дворцы, музеи, театры, алтари…
Но близок день, но близок час возмездья —
Сгорит дворец и рухнет небоскреб… [1 С. 72–73.]
Гумилёв гипнотизировал публику «интимистским говорком, годным для аудитории в двадцать чувствительных сердец». В его «Браге» акмеистическая линия, придуманная и организованная Гумилёвым, находит новое звучание, усиливается метафоричностью образного языка, вводится разговорная интонация, что в свою очередь вызывает снижение словаря.
Образная экзотика его ранних стихов уходила корнями в русскую национально-историческую стихию (удальство, копье, конь, табуны, волжские откосы, степь, дикое кочевье, монастыри). Развиваясь по этому пути, она учитывала достижения и других авторов традиционалистского склада, например Н. Клюева, о чем может свидетельствовать сказочно-фантастическая манера его стихотворения «Махно». А вот его знаменитое о гвоздях, написанное в двадцатых!
БАЛЛАДА О ГВОЗДЯХ[1]
Спокойно трубку докурил до конца,
Спокойно улыбку стер с лица.
«Команда, во фронт! Офицеры, вперед!»
Сухими шагами командир идет.
И слова равняются в полный рост:
«С якоря в восемь. Курс — ост.
У кого жена, брат -
Пишите, мы не придем назад.
Зато будет знатный кегельбан».
И старший в ответ: «Есть, капитан!»
А самый дерзкий и молодой
Смотрел на солнце над водой.
«Не все ли равно,- сказал он,- где?
Еще спокойней лежать в воде».
Адмиральским ушам простукал рассвет:
«Приказ исполнен. Спасенных нет».
Гвозди б делать из этих людей:
Крепче б не было в мире гвоздей.
Свободолюбием можно назвать то состояние, что пропитало поэтов времени революции и вот они Гумилёвские строки:
Я всю жизнь отдаю для великой борьбы.
Для борьбы против мрака, насилья и тьмы…
Но меня не смутить, я пробьюся вперед
От насилья и мрака к святому добру… [2]
Почти все поэты того предреволюционного времени слагали или патриотические, или военные стихи о боевых действиях (а ведь шла Первая мировая) добровольцами участвовали немногие: Гумилёв, Тихонов, Бенедикт Лившиц…
И все же была школа Гумилёва с придуманным им направлением стиля «акметизм», которую Тихонов усердно прошёл, а вместе с ним Городецкий, Мандельштам, будущая жена Ахматова, Зенкевич, Иванова, замечательная Кузьмина–Караваева, Нарбут, Лозинский, на первых порах Алексей Толстой, Пяст и другие. Это был «Цех поэтов» в Санкт-Петербурге. Серебряная молодёжь продуцировала серебряный век поэзии. Скептики недооценивали эту задумку, она просуществовала с 1911 по 1914 год. Её целью было уйти от символизма, царившего в поэзии в ту пору.
Эпоха родила народную массу, которая готова была, как губка, впитывать всё новое и на этой волне, как грибы, росли поэты, обостряя и отшлифовывая свои грани. Им было что сказать, а главное, было кому слушать.
Как обостряются чувства талантливого человека, которому публика открывает двери своего ума!!! Оголённые души уже ждала благодатная почва, которая становилась бурлящей рекой. И они прыгали в этот поток, движимые светлой мечтой и яркой надеждой.
Переплеталось всё – и судьбы, и любовь и ненависть. Сама жизнь становилась чем-то незначительным и не существенным. Русский офицер Гумилёв, на своей коже почувствовал дыхание войны, а с ней и смерти!
Так закалялся поэт. Испытания: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат»,— прибавляли силы, вопреки, казалось бы, всему, и не случайно столь значимы для поэта образы путешественников, бросающих вызов стихиям, а также зодчих («Я—угрюмый и упрямый зодчий Храма, восстающего во мгле…»), скульпторов, резчиков по камню — тех, кто словом, косную натуру превращает в перл создания.
Вот его ветер свободы:
Как в этом мире дышится легко!
Скажите мне, кто жизнью недоволен,
Скажите, кто вздыхает глубоко,
Я каждого счастливым сделать волен.
….
А если все-таки он не поймет,
Мою прекрасную не примет веру
И будет жаловаться в свой черед
На мировую скорбь, на боль — к барьеру! [3]
Барьер? Да был и в его жизни барьер ! Кто мог подумать, что на это способна любовь? Хотя только и любовь ведёт к барьеру воспалённые сердца. А по ту сторону барьера был Максимилиан Волошин! Да, сам Волошин! Если бы не последние стихи о революции, Максимилиан Александрович Волошин, возможно, числился бы среди ”малых поэтов”; но эти последние стихи так интересны, что тут не обойдешься простым упоминанием. ”Святая Русь” не хочет быть царевной в царских палатах, она хочет быть свободной и потому слушает дурного совета, пишет Волошин.
”отдалась разбойнику и вору,
подожгла усадьбы и хлеба,
разорила древнее жилище,
и пошла поруганной и нищей,
и рабой последнего раба.” [4]
— Но, — говорит Волошин — ”я ль в тебя посмею бросить камень? (…) В грязь лицом тебе ль не поклонюсь, след босой ноги благословляя, — ты, бездомная, гулящая, хмельная, во Христе юродивая Русь!”.
У Гумилёва с Волошиным была холостая дуэль – их револьверы оказались, к счастью, на высоте, да и Гумилёва впереди ждала любовь к Ахматовой. Романтическая любовь Гумилёва к Елизавете Дмитриевой была подмочена разоблачением личности восходящей звезды Черубины де Габриак. Её поэтическая звезда, мелькнув на небосклоне, скатилась в глубокую философию одиночества и мистицизма. Ветер свободы, околдовав своей заразительной силой, оказался для многих поэтов сложным попутчиком, проявляя в самый неподходящий момент качества урагана!
Как же воспринял революцию Волошин? Об этом в его стихах цикла «Пути России»:
Во имя грозного закона
Братоубийственной войны
И воспалённы, и красны
Пылают гневные знамёна.
Но жизнь и русская судьба
Смешала клички, стёрла грани:
Наш «пролетарий» — голытьба,
А наши «буржуа» — мещане.
….
Не нам ли суждено изжить
Последние судьбы Европы,
Чтобы собой предотвратить
Её погибельные тропы.
….
Тончайшей изо всех зараз,
Мечтой врачует мир Россия —
Ты, погибавшая не раз
И воскресавшая стихия. [5]

Стихи написаны 12 июня 1919 года, когда уже можно было оценить последствия революции и гражданской войны, в годы которой поэт пытался умерить вражду, спасая в своём доме и красных от белых, и белых от красных. Письмо, направленное М. Волошиным в защиту арестованного белыми Мандельштама весьма вероятно, спасло того от расстрела. Как не вспомнить знаменитое Мандельштамовское?
«О, вещая моя печаль,
О, тихая моя свобода
И неживого небосвода
Всегда смеющийся хрусталь!» [6]
Вот таким Мандельштам вошёл в революцию с печалью, что была вещей, тихой свободой, что не была не похожа на других и с чувством обреченности в судьбе, в его неживом небе с холодной улыбкой. Позже он признается, как «Не чуя под собой родной страны», тяжело и не выносимо больно даются революционные перемены.
Веточкой блестящего дерева русской поэзии этого периода была Ахматова. У поэтессы отсутствовал патриотический пафос, однако, она с болью отозвалась на трагедии военного времени и у неё появились интонации скорбной торжественности, молитвенности. Сверхличное начало разрушило привычный стереотип ахматовской поэзии, сложившийся у читателя ее ранних стихов. Эти изменения уловил О. Э. Мандельштам, заметив: «Голос отречения крепнет все более и более в стихах Ахматовой, и в настоящее время ее поэзия близится к тому, чтобы стать одним из символов величия России».
Ахматова не покинула Родину в 1917-м, оставшись в «своем краю глухом и грешном». В стихотворениях этих лет (сборники «Подорожник» и «Anno Domini MCMXXI», оба — 1921 года) скорбь о судьбе родной страны сливается с темой отрешенности от суетности мира, мотивы «великой земной любви» окрашиваются настроениями мистического ожидания «жениха», а понимание творчества как божественной благодати одухотворяет размышления о поэтическом слове и призвании поэта и переводит их в «вечный» план. В 1922 г. М. С. Шагинян писала, отмечая глубинное свойство дарования поэта: «Ахматова с годами все больше умеет быть потрясающе-народной, без всяких quasi, без фальши, с суровой простотой и с бесценной скупостью речи».
История революционного периода и мнение о ней ярко читаются в этих Ахматовских строках:
Когда в тоске самоубийства
Народ гостей немецких ждал,
И дух суровый византийства
От русской Церкви отлетал,
Когда приневская столица,
Забыв величие свое,
Как опьяненная блудница,
Не знала, кто берет ее,
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух. [7]
Осень 1917
В этом стихотворении просматривается проблема взаимоотношений массы и личности, когда поэт принимает то, что органически не вписывается в его душу и сознание. Это можно назвать одним словом «смирение».
Гумилёв наиболее ценил Блока, как поэта. Он был автором восторженной статьи о нем в журнале «Аполлон», и вместе с тем ему было чрезвычайно досадно, что Александр Александрович не разделяет его взглядов на поэзию. Блок отдавал должное эрудиции Гумилёва, но к Гумилёвским стихам относился без всякого энтузиазма. «Это стихи только двух измерений», — заметил он как-то, не то с досадой, не то с чувством какой-то внутренней обиды.
Февральскую и Октябрьскую революции Блок встретил со смешанными чувствами. С одной стороны, завершая “Двенадцать” образом Христа, несущего флаг, Блок дает понять, что революция — явление положительное. Но, несмотря на это, в сцене убийства звучат ноты искренней жалости и сострадания к убитой девушке, бывшей, в общем-то, представительницей старого и отжившего мира. Эта позиция дает нам возможность предположить, что осмысление поэтом революции было скорее мистическим, чем логическим. Блок видел в ней не историческое явление, призванное освободить и осчастливить людей, а процесс перехода всего мира в другое, новое состояние, ведущее к перерождению не только общества, но и самого человека.
«Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель — я знаю -
Все равно: принимаю тебя !» [8]
«В Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови -
Господи, благослови !» [9]
Историки еще десятилетия будут спорить о роли Октября, но нынче мы должны быть сильно благодарны Александру Блоку за то, что он так точно и ярко запечатлел революционную эпоху в своем небольшом произведении «Двенадцать». А если еще вспомнить, что он благословлял революцию, в пожаре которой сгорела его выдающаяся библиотека (она собиралась поколениями его предков!), мы согласимся с А.М.Горьким, что это “человек бесстрашной искренности”, и поймем слова К.Федина, который после безвременной смерти 40-летнего поэта говорил, что уже “не будет подобного мужества и подобной тоски о правде будущего, какие проявил А.Блок”.
Андрей Белый сказал: «Революция и Блок в моих фантазиях – обратно пропорциональны друг другу…»
По представлению Андрея Белого она была далеко не в светлых тонах его посвящение Родине …
«Рыдай, буревая стихия,
В столбах громового огня!
Россия, Россия, Россия,-
Безумствуй, сжигая меня!…» [10]
Стихи написаны в августе 1917. Особенность поэтики этого периода практически у всех поэтов имеет оттенок сожаления, фатальной неизбежности, отчаянной веры, что мир омоется и станет новым, чистым, желанным!
Нельзя обойти стороной поэта революционного периода Александра Безыменского. Начавшаяся революция полностью изменила жизнь будущего поэта. Он становится активным участником событий, происходящих в стране, одним из организаторов первых союзов молодежи в Петрограде и Москве, редактором газеты «Красная молодежь», партийным и комсомольским работником на самых разных постах. Свой поэтический талант он тоже отдаёт революции.
В 1918 году в периодической печати появляются его первые стихотворения. Вскоре он выпускает сборники стихов — «Октябрьские зори» (1920) и «К солнцу» (1921). У него даже природа имеет революционный окрас:
«После грозы» [11]
Огненнодышащий пахарь
В тучу вонзил свой лемех,
В чёрной небесной рубахе
Синих наделал прорех.
Замер раскатистый хохот,
Ветер унёс свой свисток.
Врезали красные сохи
Плотный последний комок.
Кончено. В небе всё чисто.
Пахарь, покончив с трудом,
Весело щёлкнул лучистым
Тысячехвостным кнутом.
1917 поэт Багрицкий встретил работая делопроизводителем в русской регулярной армии, участвуя в персидской экспедиции генерала Баратова. В 1918 вернулся в Одессу и добровольцем вступил в Красную Армию. Во время Гражданской войны работал в политотделе партизанского отряда, писал агитстихи, листовки, воевал с бандами Н.Махно и атамана А.Григорьева. С 1920 Багрицкий работал в Одессе, в ЮгРОСТА вместе с Олёшей, Катаевым. Его эпическая поэма «Дума про Опанаса» стала одним из самых значительных поэтических произведений 1920-х годов. Трагедия Гражданской войны, мировые потрясения, ломающие судьбу простого человека, стали главной темой Думы про Опанаса, действие которой происходит на Украине во время борьбы большевиков с бандами Махно.
Весенний революционный поэт, о котором писал Блок: «Когда слушаешь Бальмонта — всегда слушаешь весну» проявлял способность «остановить мгновение», и при этом богатая палитра красок, свет и воздух, которые пронизывают его стихи, особенно ранние, придавали его творчеству импрессионистический характер. Свержение самодержавия К. Бальмонт встретил восторженно, к Октябрьской же революции у него было резко негативное отношение. Будучи поборником абсолютной свободы, он не мог принять диктатуры пролетариата, которую считал насилием, «уздой на свободном слове». Считая себя «истинным революционером», он в 1918 г. выпустил книгу «Революционер я или нет?» (в нее вошли и стихи, и проза), в которой пытался «опротестовать» Октябрь. Его судьба проявила полную апатию к жизни в 20 годы. Общественной деятельности он не вел и политикой не занимался. В 1918-1920 гг. жил в Москве или подмосковном поселке Новогиреево. В эти годы он «нищенствовал, голодал, на себе таскал дровишки из разобранного забора». [12]
Поэт Федор Лыткин был полная противоположность Бальмонту. Его предреволюционные строки горят решительностью, самопожертвованием.
«…Итак, я осужден
За честно, свободно сказанное слово,
За пламенный порыв к скорбящему народу,
Вы губите меня, вы зажимаете мне рот. Слепцы!
Кричу не я, кричит народ!
Меня задушите, а как Россию?
Всю спрячете в застенки вековые?
Иль в кровь расхлещете нагайкой и кнутом?…» [13]
Начиная с 1917 года Лыткин был в авангарде Революции. Он участвовал в подавлении восстания Чехословаков в Иркутске в 1918 году, а так же издавал фронтовую газету «Красноармеец». После падения власти Советов в Сибири Ф. Лыткин с соратниками решили через Якутск пробраться в Советскую Россию. 6 сентября 1918 года их отряд двинулся в путь и через два с половиной месяца добрался до притока Лены — Олекмы. Навстречу центросибирцам двинулся колчаковский отряд из 40—50 человек под руководством И. Захаренко и казачьего подъесаула Н. Габышева. В зимовье Куду-Кюель бандиты захватили первую группу большевиков. Федор Лыткин убит белогвардейцами.
«Пошли нам, Господи, терпенье…». Стихи, которые читатель видит перед собой, в самом прямом смысле изъяты из забвения. Тот факт, что творчество Сергея Бехтеева было совершенно неизвестно в Советской России, обусловлен как историческим временем – гражданской войной, эмиграцией и жизнью поэта в изгнании, так и самой тематикой его творчества – лейтмотивом которого является гибель имперской России и династии Романовых. Строки стихов вернулись к современному читателю на переломном моменте истории, когда в обществе происходило переосмысление трагедии 1917 – 1921 годов, когда на судьбу семьи последнего императора России мы взглянули как на человеческую и государственную драму. Особенно важно, что размышления об истории своей страны происходили одновременно с открытием для многих из нас православной веры, христианских нравственных критериев. В этой атмосфере неожиданно ярко и пронзительно прозвучали строки стихов [14]– как голос совести, обращенный к нам из глубины истории:
Пошли нам, Господи, терпенье
В годину буйных, мрачных дней
Сносить народное гоненье
И пытки наших палачей… [14]
Эти строки, прозвучав в начале 90-х годов, стали мгновенно очень популярны, они звучали в театре, по радио, телевидению. Первоначально авторство этого стихотворения – «Молитва» – многие приписывали одной из великих княжон, но вскоре выяснилось, что Татьяна только переписала присланные ей строки, а автором является молодой офицер Сергей Бехтеев. Весна 1917 года, события лета и осени принесли России исторические перемены, взбудоражили все общество, раскололи страну. Именно в это время Сергей Бехтеев пишет свой первый цикл гражданских стихов, обратившись от личной любовной драмы к событиям, переживаемым всем русским народом. Он стал участником белого движения и очень точно в своем творчестве выразил общее настроение этих месяцев в стихотворении «Свобода»:
Свобода – темница!
свобода – оковы!
Свобода – законный грабеж!
Свобода – венец, как и прежде, терновый!
Какая ужасная ложь!
В 1926 была написана знаменитая «Гренада», в 1930-е был создан другой шедевр — «Каховка». Оба стихотворения стали песнями и приобрели редкую популярность поэту. Его имя Михаил Светлов. Первая мировая война, Октябрьская революция, гражданская война не дали возможность продолжить образование. Светлов вступает в комсомол, идет на защиту своего города в составе 1-го Екатеринославского территориального пехотного полка и в течение нескольких месяцев участвует в боях. Затем переезжает в Харьков, где работает в отделе печати ЦК комсомола Украины. Здесь была издана первая книга его стихов «Рельсы» (1922).
Идеологически существовали две линии в изображении гражданской войны. Одни писатели восприняли Октябрьскую революцию как незаконный переворот, а гражданскую войну — как «кровавую, братоубийственную».
Поэтами, которых приняли даже школьники стали Владимир Маяковский и Сергей Есенин.
Одна эпоха объединяла несовместимое и противоречивое и была в состоянии разделять родное… Такая печальная и яркая звезда талантливых поэтов революционной эпохи.
Мальчик, который выше почти на голову своих одноклассников, стал признанным миром поэтом революционной эпохи. Шёл еще двадцатый, двадцать первый год. Маяковский работал на революцию. Ему нужна была дорога вперед, и каждый шаг, который он делал, был дорог. Маяковский работал днем и ночью и спал, подкладывая под голову полено, чтобы легче проснуться. Ему почти не хватало времени быть гениальным. Тем не менее законы небесной механики установлены, и разве мы знаем, должен ли быть счастлив гений. Единственное, что можно сказать, что мы хотели бы, чтобы гений был счастлив. Он проработал всю жизнь, оплачиваемый по часам. Вот это количество строк, эти стихи, размеренные по шагам, они были трудны. Маяковский после революции полюбил мир. Полюбил с того дня и часа, когда сказал в феврале:
Наша земля.
Воздух – наш.
Наших звёзд алмазные копи.
И мы никогда,
Никому,
Никому не позволим!
Землю нашу ядрами рвать,
Воздух наш раздирать
Остриями отточенных копий!
Блок был не прав, когда он упрекал Маяковского после «Мистерии-буфф», что там счастье — это булка». Он стал к миру ласков. Ведь еще в своей трагедии говорил он, что, может быть, вещи надо любить.
Мы не уйдём,
хотя
уйти
имеем все права.
В наши вагоны,
на нашем пути,
наши
грузим
дрова.
Можно
уйти
часа в два,-
но мы-
уйдём поздно.
Нашим товарищам
наши дрова
нужны:
товарищи мёрзнут.
Но между тем еще не было и социализма. Надо было очень много писать.
Небо — как колокол,
Месяц — язык,
Мать моя — родина,
Я — большевик.
В конце 1918 — начале 1919 г.г. был создан есенинский «Небесный барабанщик»:
Листьями звезды льются
В реки на наших полях.
Да здравствует революция
На земле и на небесах!…
В феврале 1919 г. Есенин также признает, что он большевик и «рад зауздать землю».
В незаконченной поэме «Гуляй-поле» (символично, что она осталась незаконченной) Есенин размышляет о загадочной силе воздействия идей Ленина на массы («Он вроде сфинкса предо мной»). Поэта занимает непраздный для него вопрос, «какою силой сумел потрясть он шар земной».
Но он потряс.
Шуми и вей!
Крути свирепей, непогода,
Смывай с несчастного народа
Позор острогов и церквей.
Как говорится, из песни слов не выкинешь. Приход Есенина к большевикам воспринимался как шаг «идейный», и поэма «Инония» считалась ярким свидетельством искренности его безбожных и революционных увлечений.
ВИХРЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ
В поэзии революционных лет авторы обращаются к жизни, перевёрнутой историческими событиями. Сталкиваются полюса — патриархальный с многовековой тишью российской глубинки и новая народная проснувшаяся стихия. Поэты ищут себя в экспериментах художественными средствами, искусно используя монтаж, сдвиг, мозаику, символику. Единой формулы нет — есть дикий ветер перемен.
Воспринимая революцию как никем не управляемую стихию, они принимают её, как неизбежность, как историческую закономерность. Кровь и смерть, насилие и разруха, окончательный распад — это неминуемая жертва торжества инстинктов.
Тихонов,
Гумилев,
Волошин,
Мандельштам,
Ахматова,
Блок,
Белый,
Безыменский,
Лыткин,
Бехтеев,
Маяковский,
Есенин….
Революция для поэтов её кровавого периода — это горькая эстетика нераздельного слиянии противоречий: добра и зла, красоты и безобразия, жизни и смерти. Художники слова ожидают распада гниющего мира, гротескно жонглируя рифмой, в надежде, что из огненной, вихревой, метельной купели явится обновлённая и в то же время родная коренная, изначальная Русь, приветствует ее в её кожаных куртках, являющихся знамением времени.
Литература:
1. Н. Тихонов Стихотворения и поэмы.
Издательство: Советский писатель. Ленинградское отделение, 1981
2.Лит. Грузия. 1988. № 1. С. 103.
3.Н. С. Гумилев — «Рыцарь счастья»
4. М.Волошин, поэма «Святая Русь»
5. М.Волошин, цикл «Пути России»
6.О. Мандельштам, «Сусальным золотом горят»
7. А. Ахматова, «Когда в тоске самоубийства…»
8.А. А. Блок, «О, весна без конца и без краю…»
9. А. А. Блок, «Двенадцать».
10. А.Белый, «Родине»
11. А. Безыменский, «После грозы»
12. Б. Зайцева, Волга. 1989. No. 2
13. Ф. Лыткин, книга стихов «Песни юности»
14. С. Бехтеев «Молитва»
15. В. Маяковский. Из поэмы `Хорошо!`





Рейтинг работы: 24
Количество отзывов: 1
Количество просмотров: 869
© 08.05.2013 Людмила Онищук

Метки: эпос революции,
Рубрика произведения: Проза -> Очерк
Оценки: отлично 6, интересно 2, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 9 авторов


Михаил Крупенькин       21.05.2013   12:37:18
Отзыв:   положительный
У каждого времени есть две стороны медали и люди, всегда верили в светлое... Вдохновения Вам!
Людмила Онищук       21.05.2013   12:42:57

Спасибо, взаимно!!!










1