ОФИЦЕРСКИЕ ВДОВЫ


ОФИЦЕРСКИЕ ВДОВЫ
 

Почти документальный репортаж

газетная версия повести
"КОРАБЕЛЬНАЯ СТОРОНА"



ДВЕ ВДОВЫ

Если бы не лихие повороты нашей российской истории, к концу ХХ века нас должно было бы быть 500 миллионов. Сейчас нас около 100 миллионов, цифра эта уменьшается с каждым годом. По подсчетам ученых, если тенденция сохранится, к середине следующего века нас будет только 50 миллионов, через 500 лет русская нация исчезнет…Цифры проходят мимо сознания, пока не поймешь, что все это коснулось каждой семьи, коснулось по-своему. В судьбе моей со6еседницы как в зеркале отразились все повороты нашей истории - Карибский кризис и доля жены офицера, кочевницы поневоле, распад великого государства и потеря родной Корабельной стороны, что осталась на чужбине, чудовищная «реформа» армии и последовавшее самоубийство мужа…
Я помню ее худенькой белокурой девчонкой моего севастопольского детства… Тридцать лет спустя она разыскала меня в Москве и вот мы сидим у меня на кухне. Синяки под ее глазами говорят за себя. В середине рассказа она не может дышать. Секунд десять. Астма отпускает. «Продолжай, -говорю. - Рассказывай»… « Почему все, кто был мне близок и дорог, умерли так рано?»… Дочь морского офицера, она стала женой офицера. И потеряла всех…

Ольга родилась в Североморске, но это суровое северное небо, это строгое холодное море и засекреченный городок военный моряков она почти не помнила, как не помнила отца. Феликс Петрович был старше матери. Капитан первого ранга, в свои сорок он самым молодым командиром атомной подводной лодки Северного флота. Он не вернулся из похода, когда Ольге не было и годика. Это случилось в сентябре 1962 года. Историки назовут случившееся Карибским кризисом, пиком «холодной войны». Что произошло на подлодке, мать не знала. Стала только еще молчаливей с тех пор. Молчало и начальство. О случившемся удалось узнать лишь тридцать лет спустя. Атомная лодка отца находилась в нейтральных водах вблизи Кубы, когда обнаружила рядом с собой две американских. Они взяли нашу в тиски и не расходились. Феликс знал - наши ракеты на Кубе нацелены на Америку. В готовности США к ответному удару сомнений не было. По инструкции командир должен был разойтись с лодками США. Но…впереди были рифы, а с двух сторон американские лодки его просто зажали. Спустя минуты две прямо над ним зависла третья атомная подводная лодка МВФ США. Феликс отправил сообщение о случившемся в Штаб Северного флота, но указаний не пришло, как не последовало ответа и из Генштаба ВМФ. Прошло минут пять. Размышление направить ли шифрограмму Верховному Главнокомандующему стоила Феликсу большого напряжения. В нештатной ситуации в критический момент он мог запросить Верховного. Но был ли момент достаточно критическим? Феликс Петрович точно этого знать не мог. Нет, о них знает Штаб ВМФ и раз пока нет ответа, надо брать ответственность на себя. Откуда было знать командиру, что в эти секунды мир стоял на грани атомной войны, и Хрущеву было не до одной, пусть и находившейся в эпицентре событий, атомной подводной лодки. Между тем, две американские подлодки зажали его в тиски и эти тиски сужались. Это была провокация. Можно попробовать резкий подъем - пойти на таран третьей лодки. А вдруг этого повода только и ждут в Пентагоне? Он даже не вспомнил о предупреждении медкомиссии, что если не подлежит сердце, следующая медкомиссия спишет его на берег! И он решил: « Полный вверх!» С началом подъема, третья лодка, сделав резкий вираж, стала уходить. У Феликса застряла спица где-то под левой грудью. Стало больно дышать. Он скончался прямо на борту, не дойдя до Североморска две сотни миль…

После похорон отца мать с Ольгой вернулись домой в Севастополь. Отчим появился в их семье, когда Ольге исполнилось три года. С ним в дом снова вошло море, и в его байках о жизни флотской , казалось, совсем утонула материнская грусть. Ольга звала его дядей Колей и полюбила сразу, хотя никогда не называла папой. У дяди Коли было увольнение и он взял Ольгу с собой…
…Город плыл в белом мареве. На Историческом бульваре пенилась, кипела акация, закрывая небо от еще не слишком знойного солнца, рассыпая солнечные блики по тротуарам. И подкрашенные синькой лоскуты неба в просветах белой кипени дрожали, переполненные перезвоном часов с площади Ушакова. И летела над городом мелодия Легендарный Севастополь, город русских моряков…
Эти перезвоны, доносившиеся через овраг в комнатку на первом этаже углового дома на улице Льва Толстого, за которым шел сквер, стали памятью ее детства. Потом, когда Ольга, став взрослой и помаявшись по военным городкам, наконец осела, но так и не прижилась в Питере, ей долго снились эти перезвоны и сквер на углу, где к осени созревал и опадал горький миндаль…
… нарушив все правила, дядя Коля привел Ольгу на свой корабль. Он казался Ольге огромной и сильной машиной, начиненной сверумной техникой. Потом на Приморском бульваре Ольга сидела с дядей Колей на скамейке у фонтана. Отчим рассказывал о военных кораблях и эскадрах прошлого. Он вдруг сказал ей: «Через тридцать лет вы сделаете то, что не успеем мы. Ты должна быть счастлива». Николай рассказывал Ольге историю затонувших кораблей. С кораблей же, стоявших на рейде у Константиновского равелина, сказочным звоном гриновских сюжетов доносились склянки…


Окончив школу, Ольга уехала учиться к тете в Ленинград. Сырая и дождливая хмурая красота северной столицы чем-то напоминала севастопольскую. Море здесь было другое - холодная Балтика. Первую сессию Ольга сдала удачно, и на каникулы вернулась домой. Зимний Крым встретил ее дождем, срывавшемся в снег. Николай был в плаванье. Мать болела. Во второй же день по приезду Ольга час просидела у моря на Приморском. Было холодно и грустно. Ольга и представить себе не могла, что видит мать последний раз…
Весной мать Ольги умерла от рака. Все произошло так быстро, что Ольга едва успела на похороны. Ольга винила себя, не наговорилась с матерью раньше, не успела понять, какая тоска скрывалось за долгим ее молчанием. И, может не рак вовсе, а тоска по мужу и сожгла ее? Темные круги, появившиеся с этого дня у Ольги под глазами, так и остались памятью тех похорон на ее лице. Николай не плакал. Поседевший в одну неделю, он стоял у могилы молча…
Ленинградский поезд не спеша отходил от перрона. Из окна купе сквозь пелену дождя Ольга видела, как на той стороне, за Южной бухтой, троллейбус карабкается в гору. На вокзале и в поезде звучала музыка - Легендарный Севастополь, город русских моряков.

Девять лет Ольге не хватало сил приехать домой повидаться с отчимом. Ее закрутили дела - диплом, распределение на Урал, замужество. Но дело было даже не в этом. Возвращаться было слишком больно. Поначалу она часто звонила отчиму, потом - реже. Володя, муж Ольги, был военным , и они переезжали из части в часть - с Урала на Дальний Восток, потом на Север. Там , на Севере, у нее должен был родиться сын. Когда срок подошел, ждали вертолет - до областного роддома было около пятидесяти километров, дорогу занесло, так что добраться можно было только по воздуху. Пурга была такой, что вертолет взлететь не смог. Когда единственный врач на весь военный округ наконец прибыл, было поздно - ребенок задохнулся при затяжных родах. После случившегося Ольга осунулась, постарела, месяца три она не могла разговаривать. Володя уже отчаялся было, но однажды она особенно внимательно посмотрела ему в лицо, бросилась на грудь: «Тебе тяжело со мной! Я не должна взваливать на тебя такой груз». Володя как мог успокаивал жену, с того дня они сплотились в борьбе за жизнь, стали одной лодочкой в ее бурном океане.
В 87-м году, когда она наконец вырвалась в Севастополь, у отчима была уже другая семья. Дядя Коля к этому времени ушел в отставку и плавал на торговом судне. О матери они не сказали ни слова. На ее могилу Ольга сходила одна. Свежие цветы, принесенные Николаем, сказали ей о многом. Отчим все еще любил мать, смерть которой подломила сильного морского волка. Он сильно постарел и стал выпивать.
После службы в Германии, Володю перевели в Тверь. Теперь они жили в маленьком военном городке, куда не доносились морские ветры и перезвон часов с площади Ушакова. Володя дослужился до подподковника.


Новые времена оглушили их. Год за годом Володе пришлось расформировывать одно соединение за другим. Оставлять созданное годами, резать по живому. Увольнять друзей. Все это было родное, созданное ребятами. Всему этому его друзья отдавали душу. Теперь не хватало запчастей и топлива, не хватало призывников и боеготовность они держали чудом, бессонными ночами и полковой дружеской взаимопомощью. Уезжая, он оставляя пустые казармы и опустевшие городки. Так Володя оказался под Москвой. Воинская часть, приютившая Володю, лишнего жилья не имела и спать приходилось в спортзале. Ольга жила еще под Тверью, в заброшенном городке, где кроме нее, бедовали еще с десяток таких разделенных семей. Виделась с мужем изредка, когда ему удавалось выбраться к ней. Работы у нее не было, и она копалась в земле. Шесть соток стали ниточкой, спасавшей ее от голодной смерти. Володя помогал, но зарплату военным задерживали месяцами. Когда последнюю воинскую часть Володи начали расформировали, обоим было под сорок. Найти работу они не могли. Первым не выдержал Володя. Однажды Ольге позвонили. Ей трудно было поверить в случившееся. Володя - такой сильный, такой любящий свою работу и…Звонили товарищи мужа. « Володи нет…». Придя в свой бывший кабинет, он застрелился. Ей не хотелось жить. Она была одна-одинешенька на свете. Почему, почему все, кто был ей дорог, умирают? Умирают так рано? Она пыталась дозвониться в Севастополь, но телефон упорно молчал… Она безжизненно сидела за столом, закрыв лицо руками…и видела поседевшего отчима на похоронах матери…


Спустя полгода Ольга переехала к тете в Ленинград и устроилась в богатую газету наборщицей…Приходя домой, она падала от усталости и тут же засыпала. Ее стали одолевать непонятные боли. От отчима уже год не было вестей. Год она собирала деньги, чтобы поехать в Крым. Выправила паспорт, получила вклейку «гражданин России», словно в ее старом советском паспорте не ясно было, кто она и где ее Родина. А где ее Родина? Их стало две - Украина и Россия. Что-то путалось у нее в голове, ведь Крым для нее и был Россией. Теперь, чтобы попасть в родной город, ей надо было пересечь границу. В аэропорту ей стало совсем плохо. Рейс задерживали уже на шесть часов, а она, от боли не в силах сидеть, лежала на креслах. Потом, когда наконец объявили посадку, ей дали бумажку на английском языке - русские почему-то кончились. В этой бумажке в графе «цель визита» она вывела «возвращение на Родину». И добавила «с Родины». Это было наивно. Таможенник в эту графу и не заглянул. Его интересовали только доллары. А их у Ольги не было…



Самолет выпустил шасси и у нее заныло сердце. Потом откуда-то взялись силы и она, в лежку лежавшая в питерском аэропорту, подхватила тяжелую сумку и быстро поймала машину на Севастополь. Они ехали по извилистым крымским дорогам .У нее был жар, ее знобило. Но боль стало легче переносить. Она возвращалась на Родину! В слишком лихо для крымского серпантина мчащуюся машину врывался свежий, пропахший хвоей и солью ночной ветер. В Севастополь они приехали глубокой ночью. В этом городе у нее больше не было дома. Ее ждал гостиничный номер с балконом, выходившим на площадь Ушакова и впервые спустя много лет она снова засыпала под знакомый перезвон часов. У нее была высокая температура…
Утром Севастополь нахлынул на нее, навалился потоком звуков, сорокоградусным беспощадным солнцем, бьющим в окно, этим вылинявшим стареньким троллейбусом внизу на площади, видно ее ровесником. Голова кружилась от жары на улице и жара внутри, но она все же сходила в справочную и разузнала новый телефон дяди Коли. Мачеха, открывшая ей дверь, сильно изменилась: располнела, подобрела, стала совсем седой. От нее Ольга узнала, что Николай лежит в больнице и жить ему осталось немного. Проработавшая сорок лет медсестрой, мачеха расспросила Ольгу о болезни и заявила: «Эх, доченька, да у тебя ж воспаление. Еще б недельку - и было б поздно». Таблетки, которые дала мачеха, были нехитрые, наши, но уже на второй день Ольге полегчало и она поехала навестить дядю Колю…
Николай пожелтел, похудел и осунулся. Он уже не вставал. Обед -
пустые щи да черный хлеб - не тронутым стоял на его тумбочке. Николай не удивился, увидев Ольгу, будто ждал ее. «Олюшка, я вот…», - сказал и замолк. И что тут скажешь. Она села у его кровати, взяла его за руку. «Папа, папа…- так она назвала его впервые. - Я люблю тебя, папа. Я буду счастлива, обязательно…».Она еще несколько раз навещала его в больнице до отъезда. Через месяц после ее возвращения в Москву из Севастополя пришло письмо. Николай умер и она поняла, как любила его…


После визита в больницу что-то проснулось в Ольге новое, упорство какое-то. Дело было не в мачехиных таблетках, она просто возвращалась к жизни. Она вспоминала рассказы матери об отце, командире подводной лодки, дядю Колю - морского офицера, все, что было пережито с Володей. И решила : «Надо жить!». Нехотя и понемногу болезнь отпускала ее. Она вернулась в Питер с твердым намерением выжить. Пережив все наши кризисы и беды, назло судьбе ли, эпохе ли, времени такому, забравшему всех, кто был с ней рядом, кого она любила, она должна была выжить. И быть счастливой. Ведь она была последней …
В Москве она была проездом. Я рассказала ей о себе и услышала от нее : «Надо жить. Кому нужно, если мы все тут поумираем?»





Рейтинг работы: 265
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 624
© 18.01.2013 Виолетта Баша
Свидетельство о публикации: izba-2013-719927

Рубрика произведения: Разное -> Репортаж


Николай Шульгин       06.02.2013   07:59:04
Отзыв:   положительный
Пронзительно. Сильная вещь.

особенно запоминается эпизод с самоубийством офицера



Родина - в сердце тех, кто ее создаёт, а не в кармане бессердечных политиков.








1