Прощай, мой Дар Ветер...


Прощай, мой Дар Ветер...
 

Звонок из прошлого разбудил меня,застав за перечитыванием рассказа "Вас вызывает Туманность Андромеды".

Звонил ... Дар Ветер. Мой компьютерный гений.

Нет, не было никакого Дара Ветра.
А были семидесятые. И рассказ, напечатанный в "Лит. России" на столе передо мной. И память, что стучит как воробышек в окно.


Он всегда был единственным, кому я могла сказать:
- Помнишь?
Он помнил все. Нашу университетскую молодость. А все события наших лет, проведенных вместе. Все мои ранние стихи и рассказы, статьи и случаи из моей жизни. Он помнил даже то, что я забыла.

В апреле 1985, когда на горизонте Застоя забрезжил некто с отметиной на лысине и массой затей в стране, на моем персональном горизонте возник очкарик с диоптриями минус тринадцать, внешне похожий на изогнутый худосочный неопределенный интеграл.
Почти детская фигура, размер так 46-й. Тогда я и сама была еще тростинкой. Но его хрупкость мне особенно нравилась.
Таков был мой герой времен студенческой юности. Он прочитал мою диссертацию и влюбился в нее. Попросил коллег нас познакомить.
До встречи со мной он был женат месяца три. И месяца три как развелся. С первой женой был знаком очень давно. Много рассказывал о ней. Но главное – он был влюблен в меня, когда я еще не знала его. Задолго до знакомства. Рассказывал, как тайком разглядывал самую яркую девушку факультета Вычислительной математики, рыжую, с густой копной волос до пояса, удивлявшую его легкостью, с которой я сдавала исключительно на одни пятерки все предметы, что для самого сложного ВУЗа страны было крайней степенью небывальщины, круглую МГУшную отличницу из Подмосковья, легендарную победительницу кучи всесоюзных олимпиад ( вот уж Бог наградил тем, что позднее стало «горем от ума!»), писавшую к тому же популярные на МГУшных вечеринках стихи. Так не бывает: или стихи и лирика, и поклонники, и свидания, и дискотеки, или - пятерки и диплом на грани диссертации.
У меня было и то, и другое.
Не подумайте, что я хвалюсь: мне тогда искреннее казалось, что так и надо, что все это элементарно, Ватсон. Но за этим стояло и немного снобистское отношение к тем, кому все давалось с трудом. Подойти ко мне он просто боялся. А я ходила по субботам на мехматовские дискотеку "Под интегралом" в Главном Здании МГУ, или на физфаковскую "Набла" там же, и молодой, невероятно кудрявый как героиня тех лет Анжела Девис, с по-детски большими светыми глазами Андрей Макаревич пел для нас что-то про новый поворот, и мы танцевали диско, и я влюблялась в совсем других студентов, и тайно поклонялась легендарному, любимому студентами и "сдвигавшему" исторические пласты как свои геометрические фигуры Анатолию Тимофеевичу Фоменко.

Я наклоняюсь к столу передо мной "Лит.Россия", мой рассказ наконец вышел:
"
Всю ночь она писала статью. Версия не складывалась. Не хватало самой малости, небольшого звена, догадки. Истина дразнила, казалась совсем близкой и снова ускользала. За окном в предрассветных сумерках уже можно было разглядеть золотистый блик - купол церкви за тропаревским лесом. В Москве была ранняя весна, а Ника так и не успела еще толком побродить по московским улочкам, осторожно ступая по островкам неверного мартовского снега, пробираясь по кромочке льда вдоль разлившихся в полтротуара луж. Не успела надышаться влажным, пьянящим воздухом, пахнущим едва отогретой, еще не поверившей своему освобождению от ледяного оцепенения землей. Ей казалось, что это ее судьба, что она должна жить в этом краю, где такие долгие, почти бесконечные, неизбежно повторяющиеся год от года и потому казавшиеся ей такими безысходными зимы. Там, на другом краю света, как вы можете понять нас? Россия – страна, где почти всегда снег. И так много одиночества. «Надо бы уснуть», - вполне разумная мысль ненадолго задержалась в ее голове, и не найдя там поддержки, с досадой исчезла. Сна не было, со студенческих лет это вошло в привычку. К среде статья должна быть в редакции, а, значит, должна быть и версия. Но истина ускользала…
Ника закурила и снова склонилась к компьютеру. Надо бы посмотреть новости науки. Американцы шли по пятам, и могли ее опередить.
Неожиданно замигала «аська», программа живого общения в интернете. Обычно она гасила ее, но сейчас работа не шла, и Ника прочитала послание с подписью «sun wind» - «солнечный ветер»:
- Вас вызывает Туманность Андромеды.
Писали из Канады, некто « prof. Harry Gamoff». Игорь Гамов. Она выключила компьютер.
На следующий день все повторилось. Ее вызывала Туманность Андромеды.
Месяц к ней шли электронные письма, месяц «аська» мигала ей при каждом входе в систему. Туманность Андромеды ждала ее.
Однажды она решила ответить.
- Игорь, ты?
- Да, милая. Я.
- Пойми, меня уже нет. Нет твоей Ники, нет!
- Я все равно буду вызывать тебя. "



А есть ли он?

Или лучше, чтобы все осталось только в прошлом? В моей памяти?

...Еще один день из того времени. Мы получаем диплом, счастливые, фотографируемся на ступеньках МГУ. Я почти на полгода младше своего курса. Среди математиков так бывает: рано закончила школу, рано поступила. Эта фотография сохранилась в нашем семейном альбоме. В тот день у меня была стрижка «под Мирей Матье», строгий с коротенькой юбкой костюмчик и сабо на огромной платформе.
Народ распределялся, кто куда. Многие покидали Москву. Я не знала, куда пойду работать. Но вдруг мне сообщили, что академик ( тогда еще только профессор, но довольно молодой, лет сорока) Николай Сергеевич Бахвалов берет меня в аспирантуру. Оказывается, перед выпускным, после того, как я сделала доклад на семинаре совсем другого профессора Ильина, Ильин, как рассказывает молва, подошел к моему будущему научному руководителю и сказал:
- Я хочу взять Виолу к себе в аспирантуру.
На что Николай Сергеевич, славившийся высказыванием, « женщина-математик – нонсенс, или женщина, или математик», ответил ( возможно, неожиданно сам для себя решив это):
- А я сам ее беру.
Его научная школа была одной из самых известных и очень престижной.
На ближайшие три года моя жизнь была предопределена.

Я не читала почти никаких математических классиков, но за два года написала диссертацию, решив проблему собственным методом. Потом мой метод нашел применение за рубежом, и статью перепечатали в США и других странах. Пройдя так называемую «предзащиту» ( то есть генеральную репетицию будущей защиты) на втором году аспирантуры, третий год я валяла дурака, устроившись, кроме прочего, на курсы французского языка, которые для нас, пятерых аспирантов, специально организовал факультет ( написали письмо, что нам это надо для работы).

И снова теребит и тревожит душу рассказ? Не сочинила ли я тебя, мой Дар Ветер? Был ли ты таким, как написала я в своей мечте о прошлом? Я вчитывалась в строки моего рассказа,и мне начинало казаться,что все так и было:



"Сначала она отвечала ему кратко. Он рассказывал ей про Канаду. Про первые годы его жизни там. Про сознание, которое сузилась до одной точки, про единственную мысль – выжить, прижиться в этой новой среде, где мало кто говорит по-русски, но много странного, где не принято жаловаться на одиночество, неуспех и плохое здоровье, и ты всегда только сам за себя. Она хотела остановить эту исповедь, но уже не могла. Она не заметила, как стала беседовать с ним все свободное время. Странное время, странная жизнь. Семья по интернету. Возникшая неожиданно жалость никак не вписывалась в прежние мысли о сильном и успешном Гамове. Тридцать лет она думала, что ему по сути никто не нужен.
Она ждала, когда он придет с работы. Рассказывала ему про весенний снег в Москве, и истину, которая ускользала. Про предрассветные блики купола тропаревской церкви и стремительно стареющих родителей. Про вечную зиму, обледеневшую столицу, и милую мордашку Тобби, ирландского сеттера, которого отдала маме, потому что не могла смотреть, как скучает пес, когда по ночам она пропадает на работе. Этот год ее почти не было в Москве. Мысленно она бродила по улицам Торонто. Радовалась, когда Игорю предложили кафедру. Знала по именам его учеников. Когда он простудился, и выходил в сеть с высокой температурой, она писала ему трогательные письма, отправляя его в постель. Они вместе ложились спать – она утром, он, с учетом разницы во времени – вечером. Отрываясь на минутку, чтобы приготовить кофе или покурить на кухне, она вновь бежала к компьютеру.
В Москве снова таял снег. Она снова писала статью до утра. И снова истина ускользала. Надо бы лечь спать. Но сна не было. Скоро Игорь придет с работы, а ей так хотелось перед сном немного поговорить с ним.
Игорь пришел с кафедры измотанным, и просто не слышал ее. Доклад, к которому он готовился год, не состоялся: его ученик опубликовал их совместную работу раньше его. Спорить было бесполезно. Кому поверит профессор Майкл Кирк – шеф, которого Игорь всегда называл одним словом - «гаденыш», канадскому аспиранту или эмигранту из России? Игорь ушел, не дожидаясь конца рабочего дня. Несколько часов он гнал машину по автостраде к Ниагарскому водопаду со скоростью под двести. Профессор, вы думаете так легко решить все проблемы? Фигушки! У машины прекрасные тормоза. Фирма гарантирует. Иномарка все- таки. Он приехал домой к ночи и вышел в интернет.
- Солнце мое ненаглядное, поговори со мной…
- …поговори со мной о зиме и одиночестве, - думала она. Ей хотелось рассказать ему, как ей плохо без него. Но он не слышал.
- Все! Я не могу здесь больше! Сволочи!
- Возвращайся, - хотела она крикнуть ему, вот уже год, как хотела. Но не могла. В Россию – значит к ней. К себе она позвать его не могла. Простить его? А он? Он не простил ее. Не позвал. Да он и не вернется. Как это он называл? Ах, ну да, русская рулетка, чет-нечет, родина - наука. Выбор, в котором подтасованы все карты.
- Мне так холодно, - нет, она не скажет этого, не скажет.
Днем, когда она наконец уснула, и он тоже лег спать, над Торонто плыли чреватые мартовским снегопадом тучи… "


Он уезжал не в Торонто. В Голландию. И не было таких пронзительных строк. А была жизнь.Тоска. разлука. И наука.


Игорь учился на курс младше меня, и через год тоже оказался в аспирантуре. Его тоже считали «белой вороной» - один из самых ярких аспирантов академика Самарского. Если вспоминать, какие отношения связывали «его» и «моего» академиков, то сравнения с «теплыми отношениями» родов Монтекки и Капулетти будут в самый раз. Эти две школы конкурировали яростно и беспощадно. Помню, что на всех лекциях Самарского, как и вообще на всех лекциях и семинарах я всегда сидела в первом ряду.
Потом, на экзамене по своему предмету, Самарский ( который мало у кого принимал лично экзамены, и сделал исключение только для меня и еще пары-тройки нестандартных личностей, последние стали потом его известными учениками), сказал:
- Интересно, я все время наблюдал за вами, вы сидели в первом ряду и все время, не поднимая головы, что-то строчили. Вы даже используете те же самые обозначения, что и у меня в книге.
Он экзаменовал меня часа четыре, я решила не одну - две, а десятка два задач, решила быстро и точно. Самарский это запомнил. Возможно, язаблуждаюсь, но думаю, что если бы я не оказалась в самой престижной школе Бахвалова, то был шанс попасть к Самарскому, и тогда с мужем я познакомилась бы на год-другой раньше. Но мы были во враждебных лагерях…
После защиты - распределение на геологический факультет МГУ - решать прикладные задачи гидрогеологии и, позднее - сейсмики.

Мой будущий муж – прототип Нео, главного героя фильма «Матрица», именно ими, этими матрицами и занимался.
Большой размерности и разреженными. Это самый сложный случай.

...Несколько лет назад ушел из жизни Бахвалов. Третий инфаркт.
Мне позвонили коллеги, позвали на поминки, проходившие в МГУ. Я не пошла. Сил не было. Мне было очень больно. Незадолго до этого трагически погиб мой большой друг и один из лучших молодых поэтов России Денис Коротаев. А тут - Учитель. Я горевала дома.
Потом мне передали, что ректор МГУ, рассказывая о школе Бахвалова, упомянул и мое имя. Но как давно я ушла из науки, как долго ностальгически вспоминала о своем служении математике!
Меня позвало иное призвание – публицистика, которую я понимаю как служение России.

...Итак, снова - год 1985. 25 марта.
Вычислительный класс геологического факультета с двумя десятками допотопных по нынешним меркам компьютеров, объединенных в первую в СССР сеть. Кабель шел от Главного здания МГУ, где находился Геофак, до факультета ВМК, где находился мой будущий муж. Километр с небольшим. Это было нечто из ряда вон, сенсационное. Как и многое в МГУ. Вольница, например. Мы свободно читали почти все запрещенные книги.
Помню, как ближе к марту позвонила подруге. Та рассказала про какого-то типа, научного гения, который недавно развелся и хочет со мной познакомиться.
- Он правда сегодня болеет, пришел с температурой, но сейчас я дам ему трубку.
- Вы – Виола?
- Да.
Пауза, достойная пера …кого бы из классиков вспомнить?...
- Можно, я приду поговорить…
- Приходите… - моей улыбки Игорь видеть не мог, наверное, догадался по голосу – улыбается…
Потом он скажет мне:
- Ты меня вылечила. Пришел с температурой, а ушел здоровым, точнее – улетел на крыльях!
Итак, он пришел ко мне на факультет. На третий этаж, где и располагался этот самый мой вычислительный класс. Рядом с классом – лифтовый холл с огромным кожаным диваном.

…Помню холл третьего этажа Главного корпуса МГУ, кожаный диван, угнездившийся между высотными лифтами. Мы сидим с ним на этом диване, листаем свеженький оттиск моей статьи. Я украдкой разглядываю Игоря. Очки заслоняют большую часть его лица. Если их снять, его близорукие глаза кажутся беспомощными.
- Я думал, ты - мальчишка, у тебя сильная работа, - бросает он невзначай, дочитывая работу.
Потом, когда Игорь собрался сделать мне предложение, он выпалил:
- По всем параметрам ты превосходишь всех девушек, которых я знаю!
Высшая похвала от вычислителя: ну и сказанул - «по всем параметрам»!
Три месяца мы просидели с ним за какими-то формулами, а на четвертый были уже супругами.

Впрочем, между началом нашего знакомства, так забавно совпавшим с судьбоносным приходом Горбачева во власть, и переселением компьютерного гения ко мне домой, было еще кое-что.

Как они переплетаются- литература и жизнь? Какой странный и прекрасный пасьянс.

И снова "Туманность Андромеды" звала меня:


"Когда его не было, она часами напролет вглядывалась в его лицо на экране. Это стало ее наркотиком. Впрочем, в экранном изображении не было необходимости. Ей даже не надо было закрывать глаза, чтобы увидеть его погруженный в себя взгляд. Краешки его губ (их так хотелось коснуться!). Их изгиб жил на экране своей жизнью, вечно меняя выражение лица. Улыбка? Сарказм? Жалоба? «Это только двоичный код, изображение», - убеждала она себя.
Вечером, когда она проснулась и села дописывать статью, его настроение было иным. Он говорил ей что-то такое, от чего терялось ощущение времени как стремительно сжимающегося капкана. Милый, мы живем на островке из шагреневой кожи.
Что он ей говорил? Ну да, конечно. Над Канадой разразилась гроза, первая этой весной! А тучи были невероятного сиреневого цвета. «Вот бы полетать вместе в грозе!» - подумала она.
- Альтист Данилов любил купаться в грозовых тучах над Останкино, - появилась строчка на экране. Он угадал ее мысль. Ей не надо было ничего ему объяснять. Они жили одними и теми же метками прошлого.
… Подмосковный городок. Пятиэтажка - памятник хрущевской оттепели. Пять тополей по дороге от станции к дому. Маленькая вишенка под окном, робкая пара прутиков в огороженном зеленым заборчиком палисаднике. Наверное, уже выросла. Должна была за тридцать лет.
… Свист скорых поездов по ночам. «Маневровый, пятый путь…» - голос ночной дежурной по станции, без которого она потом, когда переехала в Москву, долго не могла уснуть.
«Туманность Андромеды» Ефремова, фонарик под одеялом, чтобы родители не увидели, что она читает до утра. Будущее, где нет неразделенной любви и одинокой старости, а есть прекрасный Дар Ветер, который обязательно встретится ей, надо только немного подрасти. Космическая музыка всегда звучит только в тональности фа минор. Сиреневый цвет, музыка поющего космоса.
…И уже в старших классах «Девять дней одного года», поразившие ее настолько, что и сейчас, когда от 9g на центрифугах времени подкатывает тошнота, она ставит этот фильм на видео и смотрит по ночам. Сколько раз она его смотрела? Сотню, две? Не смотрела - дышала воздухом тех лет. Где был Баталов, красивый, увлеченный, облучившийся, но так и не открывший термояд. И его отец из такой узнаваемой, такой родной русской деревушки, какая могла быть в любой нашей глубинке, спрашивающий сына: «Ты делал бомбу, так было надо?». И уверенность, что да, надо, потому что иначе ОНИ первыми сбросят ее на нас. И Академгородок, где на свадьбе на салфетках прикидывают характеристики ракетного топлива и спорят о полетах в другую галактику.
«Облучиться и умереть за родную оборонку? - Ника усмехнулась. - Странная мечта рыжеволосого воробышка пятнадцати лет отроду, не успевшего стать взрослым в уходящие шестидесятые». А впрочем, не об этом мечтало ее поколение, скорее о других мирах и другой жизни. Маленький, утонувший в сибирской тайге научный городок, любовь и вселенная, разговоры о вечности, чистые отношения, красивые люди…
Спустя тридцать лет поколение, пришедшее после шестидесятников, не могло простить им краха иллюзий.
Термоядом на физфаке ей заняться не дали – девчонок брали только на астрофизику, где под неземную музыку квазаров вечно несется к окраинам галактики солнечный ветер.

Дар Ветра звали Игорь. В четвертом семестре заболел преподаватель, и его заменял аспирант. А она смотрела на него насмешливыми зелеными глазищами и задавала вопросы, поставившие бы в тупик великого Гейзенберга.
Худенький рыжеволосый воробышек в голубой косынке - силуэт в интерьере цветущих яблоневых садов Ленинских гор семьдесят третьего. Диалог двух гениев на лужайке цветущих одуванчиков. Облучиться и умереть за родную оборонку? Нет, не водородная бомба, способная уничтожить цивилизацию, а «остров стабильности» в океане неизвестных человечеству элементов.
- Я открою новый элемент и назову его Вероника.
Он давал ей чистые листы бумаги, чтобы она расписывалась на них. Десять листов он должен заполнить формулами каждый день.
Их комнатка в общежитии на восьмом этаже главного здания МГУ с видом на Москву-реку. Гирлянда огоньков светофоров в ночном окне, убегавшая к смотровой площадке. Зеленая, желтая, красная, зеленая, желтая, красная. И его сумасшедшие глаза…
Длинные рыжие волосы, разметавшиеся по подушке. Профиль эпохи Возрождения.
Его руки скользят по ее телу, вызывая озноб. Эй, вы, поколение пепси! В СССР не было секса! Был озноб, и нежные руки…
- Ты знаешь, что красива?
Когда она сказала ему, что у них будет ребенок, он промолчал. Он так и не решился сказать ей, что облучился еще год назад. И как быть с диссертацией? Он просто не может пока заводить семью. Этот ребенок не появился на свет.
Осенью, после защиты, он уехал в новосибирский Академгородок. Бросить учебу и поехать за ним она не смогла. Да и не захотела. Много лет ей снилось лицо их сына. С каждым сном он становился взрослее. И был похож на них обоих.
Пятый семестр она едва не провалила. Об учебе она думать не могла. Зачем ей солнечный ветер, когда она перестала слышать его мелодию? На ее подоконнике стояла фотография Игоря. Два раза она пыталась ее убрать, чтобы не смотреть на нее часами. Выдержки ей хватало дня на два. И потом снова, торопясь, будто кто-то может ее отнять, доставала свой оберег и испытывала едва ли не облегчение. Она уже не плакала, боялась, что снова, как в конце сентября, она минуты две будет судорожно глотать воздух, не в силах протолкнуть его в легкие. Тогда она не на шутку испугалась, и решила, все, хватит! Но через неделю снова достала фотографию. В начале октября она перестала есть. Неделю не могла проглотить ни куска. Пила кофе и много курила. Вот тогда и объявилась Светка.
Они жили на одном этаже. Светка училась на четвертом курсе, была на год ее старше и на десять лет опытнее. Она зашла попросить денег, но, посмотрев на Нику, до вечера просидела у нее в комнате. Ника ничего не рассказывала, да и незачем было. Многие знали, что ее то ли муж, то ли просто приятель уехал в Сибирь. Светка что-то говорила о родном Саратове, о своем романе с офицером, когда была еще школьницей, и Ника, почти не слушавшая ее, была ей благодарна. Потом они пили чай, и Светка пыталась накормить Нику булочкой с повидлом. Нику рвало, желудок не принимал ничего. Светка вызвала скорую, и Нику забрали в больницу. Фотографию Игоря Светка временно забрала себе «от греха подальше». Добродушная и бесхитростная Светка навещала Нику ежедневно, приходила после лекций. Приносила охапки кленовых листьев и ставила их на столик возле кровати. Через две недели, когда Нику выписали, Светка привезла ей пальто. Дотянувшее в том году до середины октября бабье лето пролетело, отшумев листопадом. Москву уже дня три полоскали унылые осенние дожди.
Выйдя из больницы, Ника стала учиться с какой-то новой для себя злостью, просиживать допоздна в читалке. Она и не заметила, когда ее боль стала чем-то другим, чему она не смогла бы подобрать название. Черная Дыра, может быть? Пожалуй. Искривленное пространство, пожирающее все, что приближалось к нему, затягивая внутрь этой жуткой воронки, и нет силы, способной спасти от падения. Теперь эта дыра была в ней самой, но заглядывать туда она не спешила. Во всяком случае, она уже не разглядывала его лицо часами напролет. Ее оберег перекочевал в томик любимого Гейзенберга. Она доставала фотографию из сокровищницы по воскресеньям, и почти спокойно смотрела на нее. Боль, обида, желание доказать ему что-то, переубедить, объяснить, что он не прав, рассказать что-то такое, что невозможно рассказать больше никому. Все это перестало быть ее навязчивой идеей, ее до боли невыполнимым желанием. Она любила его. Она перестала мечтать о нем.
На углях сгоревших иллюзий родилась другая страсть. Дьявольские воронки космоса. Она изучала их нрав"

Светало. Я не помню, сколько часов я просидела над не таким ужи большим рассказом.

… Мой внезапный побег в Одессу. Его бунт против матери-тиранши, запрещавшей ему встречаться с лицами противоположного пола лет до тридцати, бегство следом за мной в город у Черного моря и не предписанная никакими интегральными уравнениями любовь в одноместном номере 20 этажа санатория в Куяльнике.
Он ночевал в моем номере на двух креслах и стуле, составленных вместе в походное лежбище. Мы бродили по одесским улочкам, плескались в морской пене до полного растворения души и тела, я учила его плавать…
…Мы пили пиво в «Гамбринусе» под знаменитые одесские скрипочки и говорили о теории пространств и разреженных матрицах.
…И какой-то случайный пассажир микроавтобуса, увидев, как мы потянулись друг к другу, и наши очки – мои солнцезащитные и его «минус тринадцатые» - столкнулись («скрестить очки», потом называл муж это действо), спросил:
- Молодожены, на какой остановке мне сойти, чтобы попасть…, - не помню, куда он там хотел попасть, но главное, чем завершил свою тираду, когда мы его поправили - …да, хорошая из вас получится пара!
Вот тогда, именно в тот самый момент, я помню это отчетливо - мне стало ясно: я влипла, и только теоремами все это не закончится.
Наш брак носил оттенок скандальности и стал сенсацией в МГУ: еще бы, два любимых ученика двух непримиримых конкурентов-академиков. «Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья…». Шекспировский сюжет…
Но главная изюминка была в другом: академик явно положил на Игоря глаз как на будущего зятя, и познакомил его со свой дочерью. Все было зря: матричный гений ни видел никого кроме меня, и был влюблен в меня по уши!

После возвращения из-под Одессы я ушла из МГУ: меня пригласили возглавить (точнее, должность заместителя начальника) лабораторию по «компьютер сайнес» в МИРЭА, работавшем на оборонку, и предложили стать старшим научным сотрудником.
В МГУ же было интересно, геологи мне очень нравились, на кафедре сейсмики было здорово, висел, например, колокол с научного судна и мои коллеги иногда отправлялись в самые романтические морские плавания. Я до сих пор вспоминаю эти годы как лучшие в жизни. Но там мне пришлось бы оставаться младшим научным еще лет пятнадцать.
По возвращению из Одессы Игорь как всегда провожал меня до дома, где потом мы долго целовались в подъезде. По дороге домой я сказала:
- Верни мне "Игру в бисер», - я давала Игорю почитать разные книги из своей библиотеки. Гессе был одним из первых в моей программе по литературному образованию компьютерного гения.
Он быстро обогнал меня, преградив дорогу, и с возмущением ответил:
- Ты хочешь порвать со мной? - Голос его дрожал.
- Решай, как нам быть дальше…Завтра я жду твоего решения.
На следующий день рано утром, в день, когда мне предстояло прийти на новую работу, Игорь приехал из Подмосковья, где жил, чтобы проводить меня до нового института.
Вечером он встретил меня у здания МИРЭА и сказал:
- Я решил, выходи за меня замуж.
Шел третий месяц нашего знакомства.
Через день мы пришли к моим родителям и сообщили им эту новость. Он переехал к нам жить.
В те же дни, в июне, ему надо принимать вступительные экзамены. А я тащу его на слет КСП. Рюкзаки, миски, спальники, палатка… Ночью на слет пришла Новелла Матвеева и села рядом с нами. Мы еще что-то доедали, и торопились побыстрее закончить жевать, потому что было неудобно – Новелла уже пела, костер потрескивал, и его искры летели в небо.. .
Это была моя первая встреча с ней. С ней был ее муж, поэт Иван Киуру. Утро обрушилось на палаточный лагерь густым туманом. Туман был такой, что ничего невозможно было увидеть в полуметре. Мы долго плутали, пока, наконец, вышли к реке, и вдоль нее чудом добрались до ближайшей деревни. Игорь торопился на экзамен. Километров шесть по шоссе, электричка, метро, я – домой, он – принимать экзамены в МГУ – небритый, со свежей суточной щетиной, с рюкзаком и в походном одеянии. Матричному гению простили эту выходку.

Мы подали заявление в ЗАГС. Удалось в самый известный – Грибоедовский. Пока ждали в очереди, Игорь вытащил мне подарок – сотни страниц по новой для меня науке, распечатки трудов американцев, какие-то тексты по новым тогда системам мат. обеспечения.


Не сложилось. Не сложилось так,как мечталось в 70-е. Но писать горькую правду было больно.Впрочем, как и горький и красивый ... миф о звездном Олимпе. О моей Туманности.. .



"Туманность Андромеды, светлая моя, зачем тебе моя душа, когда в мире властвуют Черные Дыры?
Светка закончила физфак и уехала в Новосибирск. Оттуда до научного городка была всего сотня километров. Сотня километров до него. Эта мысль неприятно кольнула Нику. Чепуха! Красивый, знающий себе цену Игорь. И добродушная, шумная, жизнерадостная и простоватая Светка. Ее лучшая подруга. Их даже рядом представить трудно.
Ника старалась не вспоминать об Игоре. Два года каждую минуту она думала о нем. Ловила себя на мысли, что все время говорит с ним. И чувствовала, нет, знала, что и он говорит с ней.
Через год от Светки пришло письмо. В новосибирском университете было место на кафедре, и Светка звала ее к себе.
Если жить в России, то лучше всего - в Сибири. Уж там-то морозы честные, не маскирующиеся то и дело под европейскую неопределенную слякоть. Но как поехать туда, где всего сотня километров до него? И как не поехать? Он не написал ей ни одного письма.
… - Я писал тебе письма каждый день. Разговаривал с тобой каждую минуту, - ответил интернет. Ника только сейчас заметила, что вот уже час провела в трансе. Бог знает, сколько времени строчка внизу экрана лихорадочно сигналила красным цветом, вызывая ее в онлайновый режим. Она уже перестала удивляться тому, что он опять угадал ее мысли.
- Ты писал мне письма?
- И клал их в стол. Единственное, что я взял с собой в Канаду. Кроме рукописей и книг.
Ника не знала, что ответить. Пальцы застыли у клавиатуры. Пауза затянулась.
- Тебе пора спать, милая, - наконец появилось на экране. – Ты слишком мало спишь. Ты мне нужна молодая и красивая. Целую и пока. Пусть тебе приснится что-то очень хорошее. Я, например…
- Целую, мой солнечный ветер. Пока…
Ника легла в постель, но сна не было. Он писал ей каждый день. Если бы она знала. Что бы она сделала, если бы знала?
… Поехать к нему, забыв лицо, которое снилось ей все эти годы? Лицо малыша, не получившего право на жизнь.
К тому же был еще Чижик, программист с факультета вычислительной математики. Вообще-то его звали Толя Ефимов. Как-то в дверях кафедры возник худенький сутулый паренек в очках минус тринадцать, с ершиком коротких волос на голове и выпалил:
- А я думал, ты мальчишка. Фамилия у тебя украинская, не понять. Такие статьи пишешь!
- Не украинская, а белорусская. А ты мои статьи читал?
Он читал все ее работы, удивлялся их смелости, и вскоре стал делать для нее расчеты на ЭВМ, как тогда назывались компьютеры, шумные, величиной со шкаф, с громадными бобинами и жуткими монстрами - устройствами ввода, заглатывающими толстые колоды перфокарт. Он ходил за ней по пятам, всегда был тут как тут, смотрел на нее восторженно сквозь толстые стекла своих очков, носил ей кефир, когда она засиживалась на кафедре до полуночи, провожал до общежития вечерами. И, кажется, понимал, что она не полюбит его никогда. Как-то Толик сказал:
- Ты лучше всех девчонок, которых я знаю. Ты превосходишь их по всем параметрам.
Ника рассмеялась. Толик не обиделся. Действительно, ляпнул – так ляпнул, программист несчастный! О том, что будет делать, когда получит диплом, Ника не думала. Черные Дыры начинали раскрывать ей свои тайны. Ей хотелось заниматься этим и дальше. Но сокурсников ждали оборонные НИИ. Или… все-таки Новосибирск?
Вопрос решился неожиданно. Ее шеф предложил ей писать диссертацию. Это было невероятнее, чем взрыв сверхновой прямо во дворе физфака. Кто не знал ехидненького высказывания этого достойного ученика Ландау: «Женщина-физик – нонсенс. Или женщина, или физик!». Незадолго до этого она выступала с докладом. Мужчины снисходительно посматривали на глупышку до тех пор, пока она не стала говорить. Чем увереннее она отбивалась, тем больше было вопросов. «Вы пытаетесь решить то, что до вас не могли решить корифеи?», - ледяной взгляд академика лишил бы ее дара речи еще полчаса назад. Но не теперь. Она защищала не себя. Свое право изучать Черные Дыры, которые сожгли ее душу. Потом она узнала, что шеф сказал своему заму: « Я хочу взять эту наглую девчонку в аспирантуру».
До вступительных экзаменов оставался месяц, и Ника поехала в Ялту. С ней пытались познакомиться курортные донжуаны, но она сторонилась их, бродила вечерами одна по берегу, ненадолго появляясь на пляже днем. Через неделю Толя стоял в дверях ее номера.
- Ника, выходи за меня замуж!
- Я постараюсь быть тебе хорошей женой. - Она протянула ему стопочку чистых страниц.
- Я буду подписывать их тебе ежедневно, чтобы ты делал на них свои открытия.
Он был настоящим другом, терпеливым и заботливым. Вместе они писали статьи, вместе прожили десть лет. Десять лет он делал вид, что счастлив. Она - что не думает об Игоре.
Она старалась быть ему хорошей женой. Чем больше старалась, тем больше отчаяния замечала на его лице. Они не завели ребенка. В 80-м она едва не решилась, и даже представила себе, как будет выглядеть, когда фигура ее округлится, изменится походка, а внутри нее умрет дыра, уступив место непостижимому и новому. Но Чижик заболел, и она сутками просиживала у его кровати, отложив эксперимент на потом. Этого «потом» не случилось. То болела она, то ее отправляли в командировки, потом сделали заведующей отделом. Она взяла подработку – читала студентам лекции, чтобы Чижик мог спокойно писать докторскую, не думая, как дотянуть до получки. Потом думать о малыше было уже поздно. Ей казалось, что она полюбила Чижика. Во всяком случае, он был для нее таким родным, второй Никой, тем огромным куском души. Но как-то она зашла в салон для Новобрачных, примерила свадебное платье. И рассматривая себя в зеркале, представила рядом Игоря.
В ноябре 82-го, когда в автобусах люди смотрели друг на друга, заглядывая в передовицы через плечо соседа; когда страна покрылась красными знаменами с черными лентами, провожая эпоху, Туманность Андромеды снова позвала ее. Пришло приглашение на конференцию из Академгородка. И ничего не объясняющая подпись – оргкомитет. Простая бумажка. Дуновение космического ветра, шуршащего мириадами частиц звездной материи.
Аэропорт Толмачево встретил Нику дружелюбным дождиком. В окне автобуса замелькали высокие, каких не встретишь в Европе, сосны, мокрые от дождя, и, может быть, именно поэтому особенно яркие. Запах хвои заполнял салон. Сосны, теплый дождик в ноябре – такой запомнилась Нике первая встреча с Сибирью. Когда автобус подъезжал к городку, пошел снег. Мечта детства. Черно-белый телевизор. «Девять дней одного года». Сотни снимков пролетевших сквозь его тело частиц, и склонившийся над снимками Баталов. И заветное, постоянной музыкой в душе: «Где-то есть город, город. Он не для всех…»
Какой он маленький, городок снов ее юности! Собравший в шестидесятые лучших из молодых, которым стало тесно в крупных научных центрах, городок уже пережил время своей славы. Многие возвращались, но тогда, в 82-м он был еще Олимпом, не подозревая, как и великая страна, о судьбе, которая уготована ему в 90-х.
До начала конференции Ника бродила по городку. Он казался ей не такими большим, не таким прекрасными, каким она представляла его лет пятнадцать лет назад. Хрущобы, летопись эпохи… Городок оказался беззащитнее, и от этого нравился ей еще больше. Она из улочек вела прямо в лес. Сибирь. Вот где стоило бы жить. Стоило бы…
… На экране ее компьютера вот уже год висела картинка, которую прислал ей Игорь – высокие ели в снегу. Лес в окрестности Торонто.
Над Канадой небо сине,
Меж берез дожди косые,
Хоть похоже на Россию,
Только все же не Россия…
… Она увидела Игоря издалека, он делал доклад, она сидела в последнем ряду, но заметила, что он смотрит на нее. Она так и не подошла к нему.
Вечером Игорь позвонил ей в гостиницу.
- Ника, я зайду к тебе часов в девять.
- Да, Игорь.
В семь в дверь постучали. Светка выглядела испуганной, но довольно бойко выложила все как на духу:
- Узнала, что ты приехала. Уезжай, я прошу тебя. Я виновата перед тобой. Игорь попал в больницу. Ему нужен был уход. Потом у нас родился сын. Если муж уйдет, я не знаю, как мы переживем это. Прости, но уезжай.
Ника быстро собрала вещи и села на последний автобус.
Когда она вернулась в Москву, на столе лежала записка. На ней был номер больницы и телефон. Толю забрали по скорой.
Спустя час зазвонил телефон. Голос заглушали короткие гудки:
- Я в Толмачево, утром буду в Москве.
- Игорь, не надо.
Он ее не слушал. Говорил, что надо что-то менять, что все это просто глупо. За полчаса до прибытия рейса из Новосибирска она была во Внуково. Что они говорили друг другу, она не смогла бы вспомнить. Она помнила каждую секунду этой встречи. Она слушала его голос и не понимала, что он ей говорит.
Солнце мое, солнце, что ты сделал с нашей жизнью?
Больше Игоря Ника не видела. Из Внуково она поехала в больницу. У мужа слабое сердце, но все будет хорошо, заверил ее врач. Все будет хорошо? Доктор, пропишите рецепт счастья! Она стала еще бережней, еще внимательней относится к мужу.
Чижик ушел от нее сам. Через четыре года. Сказал только:
- Я не хочу тебя держать. Найди Игоря.
Искать Игоря она не стала. Она ежедневно искала его статьи в журналах, потом, когда появился компьютер – в интернете. Его все больше печатали в США и Канаде.
А у нас…
… наука здесь больше не живет.
И любовь?

…. Вечером, когда она включила компьютер, интернет молчал. Не было ни электронных писем, ни вызова в онлайн. Игоря не было в сети. Начались дни без него. Снова без него. Пора было привыкнуть. Пациенту. К скальпелю.
- Прощай, солнечный ветер. Теперь ты справишься без меня. Наверное, нашел в Канаде свою Нику. А новый элемент ты обязательно откроешь. Только не называй его Вероникой.

…. Ника выключила компьютер и открыла окно.
Утро было морозным не по-весеннему. Холодные потоки воздуха понеслись по комнате. Они все-таки пахли весной…
… Света долго стояла у окна. После короткой оттепели Академгородок снова завалило снегом. Игорь Гамов, сын профессора университета в Торонто Игоря Александровича Гамова, подошел к окну и закрыл форточку:
- Простудишься, мама, иди лучше спать.

Россия – страна, где почти всегда снег. И так много одиночества"


Я задыхалась. Я не могла дышать. Без нее.
А туманность была далеко. В звездном небе прошлого....

Последовавшие десять лет мы плыли в бурных волнах эпохи перемен сиамскими близнецами, сросшимися намертво в борьбе за выживание. «Девятый вал новейшей русской истории». Картина маслом. Айвазовский. Вместе мы голодали на мизерные зарплаты младших научных сотрудников. Вместе в комнатке на окраине Москвы строили планы на будущее.

Он еще помнил меня молоденькой хорошенькой рыжеволосой студенткой, самой заметной на факультете. Игорь был единственным, кто помнил меня такой. Потом, когда надо было зарабатывать на прокорм семьи, кто-то один из двух бойцов этого личного персонального фронта перестройки должен был уйти из МГУ, чтобы другой мог продолжать. Надо ли говорить, кто стал этим «кто-то»?!
Я устроилась работать в «оборонку», пахала почти без выходных, и, тихонько офигевая от трудового порыва, стала попросту сдавать. Я и подумать не могла, что, сутками просиживая у незащищенных экранов, по неосторожности облучилась. Мы создавали первые отечественные персональные компьютеры - и это было настоящее дело!
Помню закрытую лабораторию института на Юго - Западе Москвы, этот привкус вечного металла на зубах, пряди волос, остававшиеся на расческе после каждого расчесывания, внезапные головокружения и тошноту – чертово следствие радиации! Помню подвалы огромного железобетонного здания МИРЭА, одного из сотен институтов, в котором ковался «щит нашей родины». Наша лаборатория, ютившаяся в жутких, сырых и холодных в любое время года железобетонных катакомбах расположилась на первом этаже, а прямо под нами в подвале угнездились физики со своим ускорителем, и я иногда бегала покурить и поболтать с ними. Я заскакивала туда в те редкие свободные пятиминутки, когда удавалось сбежать из лаборатории, и, покуривая, отдыхала душой от кибернетики в этом обществе очаровательных интеллектуалов. Вот там, рассуждая о таинственном устройстве материи, я забывала об охладевшем муже, об усталости, впрочем, как и о тех миллиардах ускоренных частиц, которые носились по этому злачному месту. Немного позже я вновь «зависала» у экрана первых, еще никем не виданных в то время персональных компьютеров уже у себя в лаборатории, в этом моем царстве, где я была начальницей и нещадно гоняла 20 программистов, чтобы те не резались в первые компьютерные игры (тогда все играли в «марсианский бой»). И не обращала внимания, но просто нутром чувствовала, как эти же самые ускоренные и очень опасные для здоровья частницы прошивают во славу все той же родины мое незащищенное тело.
Муж вечерами иногда снисходил с нашего некогда общего МГУшного Олимпа и помогал мне разобраться в ворованных (как мы думали тогда - нашей разведкой!) докладах крупнейших мировых компьютерных корпораций. И, видя, как я зашиваюсь, латая кибернетическую начинку оборонного щита «одной шестой части суши», как-то под Новый год помог написать надрывный, надо сказать, стишок-страшилку, пририсовав к нему череп и кости погибшего во благо и во славу программиста:

Нам суждено погибнуть рано
В сырых подвалах МИРЭА,
Мы стали жертвою RTRAN-а,
Computer-science– не игра!


И все же мою жертву, мой уход « в оборонку», но главное не куда – а откуда: из МГУ! - он принимал как должное. А ведь моя диссертация была покруче, чем его! Сейчас, двадцать лет спустя, я с сожалением понимаю, что эта жертва была напрасной: мой гений так и не написал докторскую диссертацию, а я так и не восстановила здоровье. Но главное было в том, что останься я в МГУ, именно я, а не он, могла бы кое-что сделать в математике. А он - не смог. Мои весовые пространства спустя годы стали популярны за рубежом, а вот его разреженные матрицы сейчас интересны разве что Голливуду:

- Привет, Кеану Ривс! «Матрица» нашла тебя!

Но «избранным» был не муж, как знать, иногда мне в голову приходит крамольная мысль – а что, если «избранной» была именно я?
Однако в то время мир был полон надеж, а мы все еще так молоды.
С первыми публикациями мужа за рубежом стали приходить приглашения из-за границы, в основном – из Голландии. Мне пришлось стать его домашним секретарем, отвечать на звонки и письма из-за границы. Изредка, когда мы выкраивали денек, чтобы побродить по лесу, он рассказывал, как мы будем жить в Голландии. Временно, конечно. Не на секунду я и представить себе не могла, что уеду навсегда, брошу стремительно стареющих родителей, вот это самое бесприютное неухоженное, но такое свое, такое – на двоих – семейное гнездышко на окраине Москвы.


….И все-таки Голландия снилась мне тогда. Чудесная страна с огромной дамбой, отгораживающей море, и другое море - ярких тюльпанов…
В своих грезах и снах я бродила по весенним улочкам Амстердама в ярко оранжевом пальто с мехом апельсинового цвета, с яркой рыжей охапкой волос, еще не поредевших и обесцветившихся от работы на оборонку, еще совсем таких же невероятно рыжих, какими они были в студенческие годы. Оранжевое пальто в советское время, даже в период заката Великой Империи – это было не просто невозможное зрелище, это был бы шок, вызов самой системе, нечто вроде «бульдозерной выставки» шестидесятых и неминуемо должно было быть наказано! И именно поэтому оно и стало моей мечтой: оранжевое пальто на фоне голландских тюльпанов! Я шла по улочкам весеннего Амстердама, напевая себе под нос из Бродского…

Ах, улыбнись, ах, улыбнись, во след махни рукой.
Когда на миг все люди замолчат,
Не далеко за цинковой рекой
Твои шаги на целый мир звучат…*

На противоположной стороне улочке стоял Игорь и махал мне рукой. Сегодня профессор Аксельсон отпустил его пораньше. Как не крути – 27 мая бывает раз в году.
- Родившийся в мае – век с ним маяться, - усмехнулась я мысленно, но, увидев, как смешно размахивает муж огромным букетом тюльпанов, купленных явно про мою честь, и как этот букет падает, и муж неловко наклоняясь, поднимает его, не могла не улыбнуться ему в ответ. Век мне маяться с ними не пришлось. Ни с виртуальным букетом, ни с почти реальным когда-то мужем.

Останься на нагревшемся мосту,
Роняй цветы в ночную пустоту,
Когда река блестит из темноты,
Всю ночь несет в Голландию цветы… *

Это была сказка, и мне очень хотелось верить в нее. Там, в этой сказке, в этой сказочной стране тюльпанов и коров, можно было, наконец, отдохнуть, подлечиться и может быть даже вернуться в науку…
Я так мечтала поехать с мужем в эту страну, словно в новое свадебное путешествие! Как-то в телефонном разговоре с ним сказала:
- Голландский денек пришли мне в конверте!
Муж, вернувшись,… привез мне плитку белого шоколада! Ослепительного и невероятного, как снег в Африке. Как мое несостоявшееся оранжевое пальто. Тогда, в конце восьмидесятых, ни того, ни другого у нас еще не было.


С этого времени еще года три я занималась только тем, что ждала мужа. Он уезжал месяца на два-три работать по контракту в Католический университет городка Ниймеген, чтобы, погостив месяц в Москве, уехать опять. Именно погостив. Мне уже трудно было понять, жена ли я ему. Но я старалась не думать об этом. Иначе можно было сойти с ума. Я считала дни до его приезда. Звонила ему в этот его проклятый Ниймеген вечерами, не обращая внимания на огромные телефонные счета. Он стал кошмаром моих снов, этот город- разлучник!
Ах, Иосиф, зачем твои строки так ранят вновь и вновь…

…Ах, улыбнись, ах, улыбнись, во след махни рукой
Недалеко за цинковой рекою…

Голландия - страна тюльпанов и цветов, край ветряных мельниц и белых коров в черных пятнышках. Заповедник велосипедов, припаркованных у магазинов и на перекрестках! Прекрасная страна, в которой я никогда не была, и в которой остался бродить мой рыжегривый призрак в оранжевом пальто. Ослепительно недоступная страна, прекрасная настолько, насколько и положено быть прекрасной разлучнице!


Никогда. Что это означает – никогда? Это слово звучит как приговор. Хотя жизнь еще не закончена, и, кажется, что можно попробовать переиграть «никогда». В, скажем так, - «невероятно, но при определенном крайне редком соотношении звезд на небе – возможно»…
Сколько раз я пыталась бороться с судьбой, переписывая прошлое, но Магистр Судеб вершил свое. И все – таки никогда … не понимаю, не хочу принимать…
Не состоявшаяся версия судьбы. Голландия. Фру Виола в оранжевом пальто и ее ученый муж Гарри…
Бродский обещал вернуться на Васильевский остров умирать. Не вернулся…. Никогда уже не вернется. И теперь, на развалинах моего Амстердама, я снова шепчу голландский код Иосифа:

…Ах, улыбнись, ах, улыбнись, во след махни рукой
Недалеко за цинковой рекою
Ах, улыбнись, в оставленных домах,
Я различу на лицах твой взмах.
Не далеко за цинковой рекою
Где стекла дребезжат наперебой,
И в полдень нагреваются мосты,
Тебе уже не покупать цветы. *


Он вернулся из Голландии. Были еще поездки в Германию…
Потом была долгая-долгая жизнь. Но об этом – в другой раз.

С Днем рождения, мой Компьютерный Гений! Мой Свин, Пес, Ослик, Киса! С днем рождения, Игорь. Я тоже помню все…
Помню, как в апреле 1985 года мы встречались с тобой каждый день. И долго бродили вокруг корпусов МГУ. Как я приходила к тебе на ВМК, в твою лабораторию, где на окне стояла огромная герань, и садилась в кресло, и любовалась тобой, твоим хохолком на макушке в середине короткой стрижки и мальчишеским видом, пока ты рассказывал про свои успехи. Как подписывала тебе каждый чистый лист числом десять на каждый день, и ты обязался заполнять их до вечера формулами, которые называл «мои открытия».
Как пригласил меня на вечер преподавателей ВМК, и мы танцевали, а ты то и дело сбивался с такта.
Как у тебя попросили на этот вечер пригласительный билет дежурившие твои же студенты, и я была рядом, а ты грозно, но по сути по-мальчишески, рявкнул на них:
- Начальство надо знать в лицо!
Рявкнул только потому, что я была рядом.
Как позвал меня на семинар, где присутствовали большие математические боссы, и специально опоздал минут на пять. И доклад не начинали, пока ты не пришел. И я гордилась, что эти профессора и академики не начинают его без тебя! Потому что о тебе говорили твои работы. Те самые – открытия!
Как после регистрации брака ты легко подхватил меня на руки и нес по ступенькам МГУ. Как сияли счастьем твои глаза, когда ты побежал навстречу мне на остановке в Куяльнике.
Спасибо тебе за то, что ты мне дал. За помощь и поддержку.
За то, что ты был единственным.

* - Из Иосифа Бродского

** Перечитала написанное лет 10 назад и вдруг заметила, что нигде не упомянула, что уже несколько лет как Игорь стал доктором наук и защитил докторскую диссертацию ( по теории матриц конечно). 

Муз. фон - "Кораблик" из к/ф "Еще раз про любовь"





Рейтинг работы: 533
Количество рецензий: 6
Количество сообщений: 7
Количество просмотров: 798
© 07.01.2013 Виолетта Баша
Свидетельство о публикации: izba-2013-711918

Метки: Виолетта Баша, проза, современная русская проза, лучшее в современной прозе, мой компьютерный гений, Прощай мой Дар Ветер,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


Ди.Вано       09.12.2015   09:25:16
Отзыв:   положительный
Спасибо, Виола.
За яркость публикации.
Туманность... это было..
И так волнует вами прописанное время, ваша откровенность.
Ещё раз - СПАСИБО!!
Виолетта Баша       10.12.2015   13:01:13

Спасибо за отклик. Так хотелось ( когда ветер небытия стал забирать одного за другим всех, кого любила) законсервировать мою жизнь на память потомкам хотя бы в двоичных кодах интернета. Да, яркая была эпоха, точнее - эпохи.
Дина Немировская       09.12.2015   05:29:48
Отзыв:   положительный
Ви, спасибо, что разместила это. Во-первых, узнала о тебе много нового, хотя всегда следила за твоим творчеством. Как же мог твой ЛГ в тебя не влюбиться?
Ну, а за эту строку "Россия - страна, где почти всегда снег. И так много одиночества" - и вообще целую "через сотни разъединяющих вёрст"!
Виолетта Баша       10.12.2015   13:04:13

Он не ЛГ, Ди. это мой первый муж. И развела нас эпоха, слом эпохи в стране, если точно. А если материально, то многие, от свекрови до обстоятельств. И может быть к лучшему, потому что следующая часть моей жизни была не менее яркой, мое вхождение в большую журналистику и ведущие издания.

А любил он меня точно, сильно и долго. Потом - пошел надрыв.
Дина Немировская       10.12.2015   13:23:34

Похожая история: https://www.chitalnya.ru/work/84949/
Мария ...       28.11.2015   02:43:09
Отзыв:   положительный
Виола, восхищаюсь силой твоей личности. Сколько всего близкого здесь, но биография иная. Увидишь малую звёздочку над городом - это я тебе посылаю лучики. От малого -- большому.

*Вас вызывает Туманность Андромеды...*
Виолетта Баша       28.11.2015   22:23:01

Мариша, посылаю тебе лучик в ответ - звездочке от звездочки...
А величину светимости определит время.
Николай Шульгин       31.01.2013   05:31:42
Отзыв:   положительный
За Туманностью Андромеды часто следует Час Быка...


Нстальгия

"

Всю ночь она писала статью. Версия не складывалась. Не хватало самой малости, небольшого звена, догадки. Истина дразнила, казалась совсем близкой и снова ускользала. За окном в предрассветных сумерках уже можно было разглядеть золотистый блик - купол церкви за тропаревским лесом. В Москве была ранняя весна, а Ника так и не успела еще толком побродить по московским улочкам, осторожно ступая по островкам неверного мартовского снега, пробираясь по кромочке льда вдоль разлившихся в полтротуара луж. Не успела надышаться влажным, пьянящим воздухом, пахнущим едва отогретой, еще не поверившей своему освобождению от ледяного оцепенения землей. Ей казалось, что это ее судьба, что она должна жить в этом краю, где такие долгие, почти бесконечные, неизбежно повторяющиеся год от года и потому казавшиеся ей такими безысходными зимы. Там, на другом краю света, как вы можете понять нас? Россия – страна, где почти всегда снег. И так много одиночества. «Надо бы уснуть», - вполне разумная мысль ненадолго задержалась в ее голове, и не найдя там поддержки, с досадой исчезла. Сна не было, со студенческих лет это вошло в привычку. К среде статья должна быть в редакции, а, значит, должна быть и версия. Но истина ускользала…
Ника закурила и снова склонилась к компьютеру. Надо бы посмотреть новости науки. Американцы шли по пятам, и могли ее опередить.
Неожиданно замигала «аська», программа живого общения в интернете. Обычно она гасила ее, но сейчас работа не шла, и Ника прочитала послание с подписью «sun wind» - «солнечный ветер»:
- Вас вызывает Туманность Андромеды.
Писали из Канады, некто « prof. Harry Gamoff». Игорь Гамов. Она выключила компьютер.
На следующий день все повторилось. Ее вызывала Туманность Андромеды.
Месяц к ней шли электронные письма, месяц «аська» мигала ей при каждом входе в систему. Туманность Андромеды ждала ее.
Однажды она решила ответить..."

Сильная вещь.
Валерий Козлов       07.01.2013   12:56:39
Отзыв:   положительный
Отлично, Ви! Сразу понял, что читал это раньше .., но проглотил на одном дыхании еще раз...
Спасибо! Все очень ностальгично и знакомо. И как-то сразу остается ощущение, что для ЛГ
все переживания очень сильные, и неистребимые временем. Написано классно! Попал в полосу ностальгии.
Дорогая Ви, с Рождеством и с Новым годом тебя!!! Исполнения самых лучших желаний и планов!
И, несомненно, успехов, вдохновения, здоровья, радости, любви и удачи!
Есть какая-то "Туманность" (смеюсь) в том, что у меня с прошлого года совместный грант с
выпускниками физфака МГУ, работающими ныне в НИИЯФ, пишем совместные статьи...
Тема в рассказе мне очень понятна и близка, и стиль тоже. Спасибо!!!
с улыбками, Валера


Виолетта Баша       07.01.2013   13:30:08

Валера, рада тебе очень.
Жму руку, коллега!
Как свежим ветром повеяло. Не, ну правда очень приятно.

Грант- это здорово.
А я у меня вышло два фильма научно-популярных по каналу ТВ3, весной и сейчас повтор по 4 раза показали. Вобщем, мелькаю в "ящике".
Знаешь, мне все время снится МГУ и мой покойный шеф-академик, и как мы обсуждаем, какие еще проблемы мне решить математические. Ностальгия сильная.
Может быть, зря я ушла из науки?
Валерий Козлов       07.01.2013   13:44:15

Спасибо, Ви! Да, на сайте я сейчас довольно редко, времени не хватает.
А хамов обхожу стороной, жалко тратить на них эмоции.
Ты бы дала наводку на твои фильмы, мне их скачают по инету, хочется посмотреть.
Могу попробовать и сам поискать по фамилии.
А прошлое лучше не вороши, сжигает душу... Тем более, у тебя такое яркое настоящее.
Как правильно говорят, надо жить настоящим.., правда я тоже так не умею...(смеюсь)








1