Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

HELLGAME


HELLGAME
… Я увожу к отверженным селеньям,
Я увожу сквозь вековечный стон,
Я увожу к погибшим поколеньям.

Был правдою мой зодчий вдохновлен:
Я высшей силой, полнотой всезнанья
И первою любовью сотворен.

Древней меня лишь вечные созданья,
И с вечностью пребуду наравне.
Входящие, оставьте упованья…

«Ад» Данте Алигьери






ПРОЛОГ



…Замок сотрясался под напором пожирающего его огня. Девять высоких и узких каменных башен, увенчанных остроконечными золотыми крышами, одна за другой осели, рассыпавшись, и были проглочены пламенем и смердеющим дымом. Внутри замка, выстроенного из черного камня, в самой большой его зале, воздух плавился, опаляемый огнем. Сквозь рваные и извилистые трещины в каменных стенах, полу, и потолке, просачивался раскаленный до цвета свежей крови жар. Огненные языки, разбрасывая в стороны искры, то и дело лизали камни и хрустальные осколки, рассыпавшиеся на полу.
Лужицы недавно пролитой крови уже ссохлись и растрескались. Хрустальные осколки… они скрипели под ногами. Три темных фигуры мелькали на фоне огненных всплесков, озарявших зал. Три человека – в охваченном огнем замке, окруженные пламенем… Но они не пытались покинуть зал, и спастись, нет. На полу, среди осколков огромной разбившейся люстры, лежали полуобугленные трупы, медленно запекающиеся под действием жара. Тела, разбросанные повсюду, лежали, нелепо раскинув в стороны изуродованные конечности, среди своих внутренностей, вывалившихся из распоротого чрева. Три человека оказались рядом друг с другом, в центре залы, и… в одно мгновение навели друг на друга оружие.
Особенно ярко вспыхнул огонь в трещинах рушащегося потолка, и их лица осветились. Они были совсем молоды. Двое юношей и девушка. Они были испачканы в крови и саже. У каждого из них было в руках по паре автоматических пистолетов, дула которых они направили друг другу в головы. На лицах молодых людей была написана жестокая решимость.
Черные камни срывались, и с грохотом падали на пол. Воздух с каждым мгновением накалялся все сильнее; огонь прорывался в зал, подкрадываясь все ближе, готовясь сомкнуться над головами людей. Фигуры замерли. Руки не дрожали от волнения. Не было ни колебаний, ни сомнений. Все уже было давно решено, и они знали об этом, знали, и вот теперь наступила развязка…
- Момент истины! – крикнула девушка. Ее карие глаза злобно сверкнули. Она продолжала держать на мушке двух юношей, а те, в свою очередь, целились ей и друг другу в лицо. Замкнутый круг. Нет выхода, кроме одного. – Чья же пуля будет быстрее?!!
Один из юношей криво усмехнулся в ответ. То была гримаса человека, получавшего откровенное удовольствие от убийств. Маньяка.
- Сейчас и проверим, детка.
Девушка и юноша, ответивший ей, переглянулись. Они перевели дыхание, и одновременно посмотрели на третьего человека в их смертельной связке. Они ждали его слова, его ответа, который должен был подтолкнуть их к последнему шагу в их жизни.
Юноша, встретив их взгляды, улыбнулся. Именно – улыбнулся. Он был спокоен, несмотря на рваную рану в плече, откуда медленно стекала по руке густая кровь. От юноши исходила сила, и необыкновенный магнетизм.
- Мессия нового мира может быть только один, - сказал он.
Одна из стен замка, насквозь изъеденная огнем, надломилась, и, утянув за собой часть потолка, погрузилась в прожорливое пламя. Огненный столп взметнулся вверх, опалив трех молодых людей. Всё. Они поняли, что пора действовать. Их пальцы, лежавшие на спусковых курках, одновременно дернулись. Прогремели выстрелы…









ГЛАВА 1




16 сентября 2012 года.
Тринадцать дней до старта Турнира.



Школа-интернат «Paris de Sion» находилась в пригороде Парижа, в стороне от городской сутолоки и оживленных автомобильных трасс.
«Paris de Sion» владела солидной репутацией и ежегодно богатейшие семьи Франции отправляли сюда своих отпрысков. Конечно, стоимость обучения могла шокировать простого обывателя, но качество обучения стоило того. Не даром в высоких кругах даже бытовало такое высказывание: «В «Paris de Sion» приходят мальками, а выходят акулами-людоедами!»
Мария Магдалена, или просто – Марлен, как к ней обращались родные, внимательно смотрела на густой величественный лес, вплотную подступавший к трехметровым бетонным стенам, окружавшим «Paris de Sion», на огромные литые ворота, раскрывавшихся перед автомобилями. Увидев, что один из охранников смотрит на нее, Марлен прижалась к стеклу и состроила рожу. Будет знать, как пялиться, придурок несчастный!
Оказавшись на территории школы-интерната, автомобиль проехал по дороге, вымощенной булыжником, к главному входу «Paris de Sion» , где в порядке очереди, машины останавливались перед широким каменным крыльцом, и высаживали пассажиров. Марлен увидела разбитый у школы парк, с прудом, фонтанами и каменными скамеечками. Трехэтажное здание школы было выдержано в величественном готическом стиле.
- Ну вот, почти и приехали, - заговорил отец. – Теперь ты счастлива?
Марлен повернула голову и взглянула на него, на ее лице не отразилось абсолютно ничего.
- Конечно, отец, - ответила она холодно.
Отец окинул ее строгим взглядом, открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, но не решился. Промолчав, он отвернулся к окну. Шофер, полуобернувшись, сообщил, что следующая очередь – их, автомобиль сейчас остановится перед крыльцом. Когда это произошло, Марлен сама открыла дверцу, не дожидаясь, пока это сделает отец, и выскочила наружу. Ей невмоготу больше было находиться рядом с сумрачным отцом.
- Марлен!
Она даже не обратила на возглас отца внимания, обернувшись к парадному входу, пристально разглядывая каменные украшения. Ей не терпелось зайти внутрь. Отец, покинув заднее сидение автомобиля, подошел к ней, и со вздохом взял за руку. Марлен тут же вырвала свою ладонь.
- Я уже не маленькая! – процедила она сквозь зубы. – Мне уже шестнадцать лет!
Молча они поднялись по ступенькам, а тем временем лимузин отъехал, освобождая место для следующего автомобиля. Шофер должен был переместиться к одному из трех корпусов школьного общежития, где необходимо было выгрузить вещи и отправить их в уже подготовленную комнату. Бросив быстрый взгляд по сторонам, Марлен заметила, что, что чуть поодаль крыльца собрались юноши и девушки, одетые в униформу, и с любопытством глазеющие на прибывающих. У дверей школы также стояло множество праздных учащихся, без всякого стеснения оглядевших Марлен и ее отца. Кто-то из них при виде Марлен насмешливо хихикнул.
«Коридор позора», - подумала Марлен с презрением.
Зайдя в здание школы, Марлен и ее отец оказались в просторном холле. Здесь стояло два стола, за которыми сидели важного вида женщины. У одного стола толпились девушки, у другого – юноши. Всех их следовало распределить по классам, соответствующим их возрасту, и общежитиям. Возраст прибывших колебался от двенадцати до семнадцати лет. Марлен отметила, что не все прибывшие обязаны были подходить к этим столам, а только те, кто прибывал сюда на первый учебный год. Таких было не очень много. Старшеклассникам велели встать в конец очереди и пропустить малолеток.
Кажется, у стола девушек произошла какая-то заминка; одна из женщин, выдававших бумаги перепутала несколько листов и бегала в администрацию, чтобы что-то там исправить. Вернувшись, она стала выдавать бумаги. Рядом так же работала другая дама.
- Вот бюрократия, - недовольно пробормотал отец. Он явно чувствовал себя здесь неуютно и неуверенно.
Марлен молчала и поглядывала по сторонам. Холл школы был прохладным, несмотря на то, что в середине сентября погода была жаркая. Потолок украшала живопись и большие хрустальные люстры, которые удерживали массивные бронзовые цепи. Пол под ногами был сложен из белого и черного мрамора.
Позади, у входа, послышались какие-то возгласы. Через несколько секунд Марлен стала понятна причина этого волнения: она увидела вошедшего. В холле школы-интерната «Paris de Sion» появился высокий и стройный юноша, одетый в черный и очень дорогой костюм. Девчонки, стоявшие впереди Марлен, оглянулись, и не смогли сдержать восхищенных возгласов. Юноша без сомнения был полукровкой: в нем угадывались азиатские черты – раскосые глаза, тонкий, почти кукольный нос, высокие скулы и персиковый цвет кожи; одновременно с этим у него были синие глаза, по-европейски крупноватый рот, и твердо очерченная линия подбородка. Такой, как он, мог быть всемирно известной моделью, идеалом красоты. Но больше поражало в нем другое – выражение его лица и синих глаз; от него исходили физически ощутимые флюиды опасности, жестокости, угрозы. И ему не потребовалось что-либо говорить, или применять физическую силу, чтобы заставить юношей, стоявших в очереди перед регистрационным столом, рассыпаться в стороны и освободить ему дорогу.
Подойдя к столу, юноша, окинув женщину пренебрежительным взглядом, сказал на прекрасном французском:
- Юген Габриэль де Сарон, - он бросил на крышку стола свои документы.
Женщина, не молодая уже, со старомодной прической, с розовой помадой на морщинистых губах, явно не привыкла к такому обращению. Однако, взглянув в лицо юноше, она не решилась сделать ему замечание, и стала разыскивать его метрику в картотеке. Температура в прохладном величественном холле подскочила, стало жарко.
- Что за ужасный тип! – пробормотал отец Марлен. – Он, получается, будет здесь учиться?
Сказал он это негромко, Марлен знала, что он никогда не решиться сказать это достаточно громко, так, чтобы этот «ужасный тип» смог его услышать. Сама же Марлен не могла отвести взгляда от юноши; она никогда не видела никого круче, чем он. Такие люди как он, могут вершить историю мановением ресниц. Ее сердце забилось учащенно. Она взглянула на прочих девушек, и увидела, что те уже буквально расплылись по полу от восторга. Еще немного, и их можно будет оскребать от мрамора лопатами.
Тут де Сарон, небрежно засунувший руки в карманы брюк, поглядел в их сторону. Этого было достаточно, чтобы девушки тут же разогнули ноги, выпрямили спины, подобрали животы, и настроили грудь пистолетом. Они постарались занять наиболее выигрышные с их стороны позы, и это рассмешило Марлен. Она могла позволить себе смеяться, уж она-то знала – какую бы позу она не заняла, такой парень, как он, на нее никогда не взглянет. А если и взглянет, то не отличит от придорожного столба или сельскохозяйственного инвентаря. Поэтому Марлен ровным счетом ничего не сделала, чтобы понравиться ему.
А в синих глазах Югена Габриэля де Сарона было высокомерное презрение.
Когда дама протянула ему метрику и распределительный лист, он даже не поблагодарил ее. Взяв документы, он так же молча развернулся и вышел. Марлен, не удержавшись, поглядела ему вслед: когда де Сарон оказался на крыльце, то стоявшие там ученики, трепавшиеся сейчас о чем-то меж собою, поспешно расступились в стороны, почти с почтительностью освобождая ему дорогу.
- Ужасный тип! – повторил отец.
Марлен промолчала. Что она могла сказать? Что таких, как этот «тип», на всей Земле можно пересчитать на пальцах? Уж в этом она была уверена. Есть люди, созданные богом, – их называют «святыми», «блаженными», они внушают людям покой и смирение, и тем самым управляют душами многих и многих. А есть люди, созданные дьяволом, - они мятежны и разрушают покой там, где появляются; они горят разрушительным огнем, охватывающим всех, кто имеет неосторожность оказаться рядом. И в Югене Габриэле де Сароне живет дьявол.
Марлен знала это.



Впервые Марлен увидела Дьявола тогда, когда ей было тринадцать лет.
Она путешествовала с родителями и старшей сестрой по Испании вместе с экскурсионной группой. В Мадриде, помимо всех прочих достопримечательностей, экскурсия предусматривала посещение парка Ретиро. Там Марлен увидела на каменном пьедестале удивительно красивую бронзовую статую. В то время, как гости Мадрида, стоя рядом с экскурсоводом, слушали его пояснения, Марлен целиком отдалась созерцанию скульптуры, изображавшей Падшего Ангела.
Сатана Дьявол был красив. Князь демонов был обнажен, и можно было без конца любоваться его телом, сильным, мускулистым; его лицо выражало гнев и мятежную непокорность. Он смотрел вверх, на небо, и, казалось, даже падая вниз, не собирался сдаваться и покоряться тому, кто низверг его. Его ноги и руки опутывали змеи, судорожно осклабившие пасти. Но крылья Дьявола были свободны, их ничто не сковывало. Крылья были раскинуты в стороны, прекрасные сильные крылья… Марлен вгляделась в лицо Падшего Ангела: оно было прекрасным и грозным; губы приоткрыты, как будто Дьявол хочет крикнуть что-то.
Никогда Марлен не была еще захвачена зрелищем. Она с родителями посетила по всей Испании множество католических испанских храмов, считающихся достопримечательностью страны. Но статуи ангелов и святых великомучеников не удивляли ее, не приводили в восторг. Марлен было скучно. Изображения почитаемых церковью образов казались ей некрасивыми, какими-то неправильными, несовершенными… А эта скульптура была совершенна. Дьявол был совершенен…
Марлен охватил небывалый восторг; она оглянулась, чтобы посмотреть на других людей, собравшихся у скульптуры – разделяют ли они ее чувства? И увидела, что люди почти не глядят на прекрасного Падшего Ангела, со скукой внимая монотонному голосу старика-экскурсовода, и поглядывая на часы. Утро было в разгаре, и до сиесты еще далеко, однако им не терпелось прекратить походы по «культурным достопримечательностям» и осесть в каком-нибудь маленьком кафе с кондиционером, коих было в округе предостаточно. Им был неинтересен Дьявол.
Марлен повернулась к экскурсоводу и услышала:
- …Скульптор Риккардо Белевьер закончил работу над скульптурой 1874 году. Белевьер запечатлел момент, когда Сатана Дьявол был низвержен с небес (Откровение 12:9) за свое сопротивление и открытый мятеж против Господа Бога. Скульптура была удостоена двух наград – одной в Мадриде, а другой в Париже, на Всемирной выставке в 1878 году. По одной из версий, Белевьера подтолкнула на создание этой композиции поэма Джона Мильтона «Потерянный рай»… - старик откашлялся, и продолжил: – Как бы там ни было, закончу словами Марии Исабель Хея: «Мадрид должен гордиться тем, что является единственным городом в мире, где возведен памятник Дьяволу…»
Туристы, поняв, что лекция окончилась, вздохнули с облегчением. Быстро задвигавшись, они стали фотографироваться на фоне скульптуры. Марлен поспешно отошла в сторону. С отвращением она стала смотреть на глупо улыбающихся людей, занимавших неестественные позы, и глядящих в объективы фотокамер. Ей стало отчего-то холодно, хотя осеннее испанское утро было жарким. Ей стало холодно и страшно.
«Они не должны этого делать!» - мелькнуло у нее в голове.
Потом она услышала, как отец и мать зовут ее – они и старшая сестра также хотели сфотографироваться у памятника.
- Марлен, иди сюда! – весело крикнула ей мать, и помахала рукой. – Давай же!
Тринадцатилетняя девочка, вжав голову в плечи, вновь взглянула на Дьявола. И ей показалось, что в его облике что-то изменилось. Теперь он сердится не только на Бога, но и на людей, не знающих о нем ничего, и оскорбляющих его этими позами и улыбками. Нет, она ни за что не станет фотографироваться здесь! Марлен отбежала от родителей в сторону, и, сжав руки в кулаки, отрицательно замотала головой.
- Марлен, не валяй дурака! – сказал отец. – Потом сама недовольна будешь, что мы без тебя сфотографировались.
- Я не хочу! – крикнула в ответ девочка, и на всякий случай отодвинулась еще дальше. – Не хочу!
Родители, подумав немного, пожали плечами. Обняв старшую дочь, они заняли место у памятника и скорчили радостные физиономии в объектив. Потом, когда они вернутся во Францию, они проявят пленку и вставят фотографии в семейный фотоальбом. На долгую память.
Марлен, сложив руки на груди, с раздражением наблюдала за ними.
- Улыбочку, сеньор, сеньора, сеньорита! – воскликнул фотограф и щелкнул затвором фотоаппарата. – А теперь помахайте приветливо рукой!
Марлен от нечего делать, опустила взгляд себе под ноги, и стала поддевать камешки носком своих туфель без каблуков. Потом она подняла глаза и вздохнула: родители и сестра все еще торчали возле памятника. Марлен что есть силы пнула камешек, и он, пролетев через площадку перед скульптурой, упал на газон с изумрудной травой. Марлен осталась довольна своей подачей. И тут она увидела мужчину под сенью дерева, стоявшего, прислонившись спиной к стволу. На его лицо падала тень от развесистой кроны, и скрывала черты его лица. Марлен отметила, что мужчина одет в джинсы и легкую рубашку, и, в общем-то, ничем не отличается от прочих посетителей парка Ретиро и жителей Мадрида. Его голова была повернута в сторону памятника и группы туристов, оживленно фотографирующихся возле него. Несомненно, его взгляд был устремлен именно туда.
Девочка, как завороженная, сделала несколько шагов вперед, желая увидеть его лицо. Но это было невозможно: сочетание яркого солнца на открытой площадке и густой тени под деревом мешало Марлен как следует приглядеться.
- Марлен! Мы уже уходим! – крикнула мать.
Марлен, услышав голос матери, оглянулась. Действительно, туристическая группа уже медленно подтягивалась в сторону выхода из парка, где их ждал экскурсионный автобус. Сафран резко замахала ей рукой, и нахмурилась. Марлен поспешила к ним, однако, через несколько шагов остановилась, и взглянула туда, где стоял мужчина. Под деревом никого не было.
- Марлен, поторопись! – прикрикнул на дочь отец.
Девочка, помедлив, продолжила свой путь. Она не осмеливалась бросить прощальный взгляд на скульптуру Дьявола. Ей казалось, что она чем-то очень сильно рассердила его, и, если она сейчас оглянется, то увидит там что-нибудь ужасное.
Отец, схватив ее за руку, потащил к выходу из парка, на ходу отчитывая за непослушание. А Марлен все оглядывалась назад. Ей казалось, что там, позади, остался кусочек ее сердца, кусочек души. Будто там она увидела чудо.
«Это действительно было похоже на чудо!» - подумала потом Марлен. Она запомнила Дьявола в мельчайших подробностях – так, как девушка, запоминает лицо своего возлюбленного. Стоило ей закрыть глаза – и его образ возникал перед ее внутренним взором. С тех пор Дьявол неотступно следовал за Марлен.



Наконец, подошла ее очередь. Дама за регистрационным столом протянула ей документы. Марлен взглянула на свое распределение: здание №2, женский корпус, комната – 113. К метрике прилагалась копия карты школы-интерната, где были обозначены здания школы, общежития, хозяйственные постройки, спортивный комплекс, и чертежи многочисленных дорожек, пересекающих парк. Марлен повертела карту, пытаясь понять - что к чему. Не смогла.
Отец забрал у нее карту из рук, и быстро сориентировался. Покинув здание школы, они пересекли парк, и подошли к общежитиям. В холле общежития их встретила ворчливого вида администратор, которой, вероятно, было уже лет сто. Прищурившись на Марлен, она скрипучим голосом попросила документы. Сверившись с ними, она выдала заранее заказанный пропуск для прохода в помещение общежития, и ключи. Потом добавила к этому листовку отвратительного зеленого цвета.
- Что это? – спросила Марлен.
- План помещений, ну там – где душевая, туалеты, и, конечно же, правила «Paris de Sion», - пояснила старушенция. – То, что можно делать здесь, и что делать категорически нельзя.
Марлен сдержала насмешливую ухмылку.
В сопровождении отца она поднялась на третий этаж, где отыскала нужную комнату. Шофер уже принес багаж и поставил его рядом с дверью. Открыв дверь, и войдя в комнату, Марлен первым делом огляделась.
- Ну и дела, - проговорил отец, увидев комнату. – Что это за сарай?
Комната была небольшая, не больше двенадцати квадратных метров. Узкое стрельчатое окно выходило на затененную сторону и поэтому вместо света пропускало лишь промозглую сырость и тень. Платяной шкафчик был совсем крохотный. Односпальная кровать, несколько стульев и письменный стол. На стене висит одинокая книжная полка. Деревянные половицы скрипят под ногами. Комната походила на аскетическую келью средневекового монаха-затворника.
- Я сейчас вернусь в администрацию, и договорюсь, чтобы тебе предоставили другую комнату, - сказал отец. – А то я не понимаю, за что я плачу деньги?.. За комнату, где сто лет никто не жил, кроме мышей?
- Не надо, отец! – возразила вдруг Марлен, она села на кровать, и взглянула на него. – Не нужно. Мне здесь нравится.
Отец уставился на нее в замешательстве.
- Все действительно в порядке, - добавила девушка. – Не беспокойся за меня, отец.
Он попробовал что-то ей возразить, но Марлен отвергала все его доводы. Да, эта комната – именно то, что ей было нужно. Отец выглядел совсем растерявшимся, и Марлен ощутила острую жалость. В последнее время он сильно постарел, в глазах у него не было прежнего блеска, в движениях – живости. Горе надломило его. Наверняка сейчас он думает о том, какая она неблагодарная, и бесчувственная. Мысленно он обвиняет Марлен в том, что ее как будто не волнует смерть матери, и ужасная болезнь сестры. Он не скажет младшей дочери об этом, не обвинит, но этого было и не нужно – Марлен и так знала это. И она не собиралась разубеждать отца.
Когда он уехал, уговорившись, что заберет ее из интерната в пятницу вечером, Марлен вздохнула свободней. Она распаковала багаж, разложила некоторые вещи, заправила постель. Потом, бросила все – и легла на кровать. Подложив под голову подушку, Марлен взглянула на свою руку – на ладони лежали карманные золотые часы. Тяжелые, круглые, они были старинными, и работали от механического завода. Но не это было главным. Главным было то, что часы спешили – опережая реальное время на пять минут.
О, эти пять минут! Если бы Марлен могла перевести стрелки еще дальше, опередив время на десять, на пятнадцать минут… Но Дьявол не позволял ей этого. Он давал ей только эти пять проклятых минут… За пять минут до гибели матери, Марлен узнала об этом. Она тогда увидела, как серебристый «БМВ» на страшной скорости слетает в кювет, переворачивается, взметнув в воздух пыль… а потом загорается. Мать, зажатая между сидением и рулем еще жива и в сознании. Она не может выбраться. Мать кричит, зовет на помощь, но никого нет рядом, никто не слышит ее. Огонь начинает пожирать ее, до мерзости медленно, продлевая мучения, пока та не теряет от боли сознание… Тогда он завершает свой путь, сожрав окончательно тело матери Марлен. И Марлен увидела это – пять минут, подаренных ей будущим, показали ей грядущее, - но она не смогла помешать. Марлен была далеко, а времени не оставалось, пять минут истекли быстро. Мать умерла. Пять проклятых минут…
Марлен отложила часы, положив их на постель рядом с собой. И взяла в руки длинный белый конверт, заляпанный различными почтовыми штампами и какими-то росписями. Она получила это письмо в конце мая этого года. На конверте было написано ее имя и адрес, однако не было адреса отправителя. Марлен помнила, как удивилась, когда получила это письмо – оно выглядело так, будто успело поблуждать по всему миру, разыскивая адресата. Вскрыв его, она обнаружила внутри открытку с каким-то весьма посредственным рисунком цветов; на обратной стороне текст, отпечатанный на пишущей машинке с западающей буквой «S».


«Марии Магдалене Сабина.
Сообщаем Вам, что закончен конкурсный отбор среди населения Земли, для участия в знаменитом Дьявольском Турнире. Несмотря на то, что Вы не подавали заявку, Ваша персона была занесена в списки с ходатайства S. и также участвовала в конкурсе. Рады сообщить Вам, что Ваша кандидатура оказалась среди счастливчиков, отобранных для турнира.

ВЫ ИЗБРАННЫ ДЛЯ ТУРНИРА. ПОЗДРАВЛЯЕМ ВАС!

* Этот древний и знаменитый турнир устраивается в Геенне Огненной князем Дьяволом уже на протяжении многих тысячелетий! Участвовать в этом турнире – уже Высокая Честь. Каждые СТО ЛЕТ лучшие из лучших, смелейшие из смелейших, безумнейшие из безумнейших, отобранные Адом, спускаются в Гадес, чтобы сразиться с его обитателями и с друг другом. И – если Вы победите, - турнир «HELLGAME» навсегда изменит не только Вашу жизнь, но и жизнь вокруг Вас! Победителя ждут ТРИНАДЦАТЬ исполненных заветных желаний, и нет ничего, чтобы не было исполнено (права победителя защищены подробным контрактом, во избежание недоразумений). Вы можете пожелать власть над миром; Вы можете стать баснословным богачом; Вы можете стать звездой экрана и эстрады; Вы можете пожелать для себя красоту, поражающую в самое сердце; Вы можете оживить своих мертвецов и повернуть время вспять… Вы можете пожелать все это одновременно! Перспективы огромны, помните это.

Турнир стартует 30 сентября 2012 года, в 00:00:01 времени того часового пояса, где находится каждый отдельно взятый участник. Для того, чтобы оказаться на месте сбора всех участников турнира, каждый кандидат должен в точности выполнять все данные ему инструкции. Тот, кто не сможет оказаться в назначенном месте в назначенное время – автоматически выбывает из турнира. Помните это.

Инструкции: от Вас, мадмуазель Сабина, требуется оказаться в пригороде Парижа не позднее двадцатого сентября. Вам необходимо проникнуть на территорию элитного интерната «Paris de Sion», где Вы должны будете дожидаться последующих инструкций, которые придут к Вам сразу же, как только мы убедимся, что Вы выполняете условия, поставленные нами. Если двадцатого сентября Вас не будет в школе-интернате «Paris de Sion», то Вы автоматически выбываете из турнира. Помните это.

Просим Вас отнестись к данному посланию со всей внимательностью и серьезностью. Вы должны понимать, что любое отклонение от инструкций влечет за собой исключение из списка участников турнира «HELLGAME». Вы должны понимать, что не имеете права разглашать содержание этого послания кому бы то ни было. Мы тщательно отслеживаем все Ваши поступки, и, в случае нарушения правил, Вы лишаетесь возможности участвовать в турнире. В случае выбывания, Вы будете вынуждены ждать СТО ЛЕТ, прежде чем снова попытать счастья в турнире. Помните это.

С уважением, комитет турнира «HELLGAME».






ГЛАВА 2



Тогда, в мае, получив письмо, Марлен не сомневалась не секунды – всё это правда. Вся ее жизнь сложилась так, что она сразу поверила тому, что прочитала в дешевенькой открытке. Поверила, и готова была сделать что угодно, чтобы выполнить поставленные условия.


Отец Марлен, Решад Сабина, был турком по происхождению, однако не был на родине уже более двадцати пяти лет. Он приехал во Францию еще совсем молодым парнем, желая найти здесь новую для себя жизнь, и готовый выполнять самую черную работу, лишь бы найти себе место в этой стране. Ему повезло: дочка владельца небольшого ресторана «Дюльбер», где Решад работал разнорабочим, влюбилась в него. Решад, несмотря на некоторую полноту, невысокий рост, и ужасный турецкий акцент, все же умел быть обходительным и льстивым с дамами, и Барбара Дюльбер стала его жертвой. Они поженились, а через несколько лет отец Барбары скончался, оставив дочери небольшое состояние. Решад не сидел сложа руки, получив в свое распоряжение состояние жены: он скупил несколько маленьких кафе, и превратил их в сеть высококлассных и относительно недорогих ресторанов. Когда вложенные деньги вернулись к Решаду, он вновь вложил их – с каждым разом расширяя дело, пока семья Сабина не стала владельцами одной из самых широких и известных ресторанных сетей. Так Решад Сабина стал весьма состоятельным человеком.
Барбара родила ему двух дочерей, хотя Решад всегда мечтал о сыновьях.
Первая дочь, Сафран, пошла в мать – высокая блондинка, похожая на цветущую розу; изящная, будто японская фарфоровая статуэтка; и такая веселая и остроумная, что сразу же влюбляла в себя окружающих. Решад ее обожал, и выполнял все капризы дочери.
Марлен появилась на свет пять лет спустя, после рождения Сафран. Когда УЗИ показало, что Барбара ждет девочку, а не долгожданного сына, Решад упал духом. Он пребывал в дурном расположении несколько дней, и беременная Барбара не знала, как смягчить его. Она чувствовала вину за то, что не может подарить любимому мужу желанного сына. Когда же Решад все же смягчился по отношению к будущему ребенку, то решил, что его вторая дочь будет носить имя Мария Магдалена. Нет, он не думал о библейской блуднице. Он назвал дочь в честь немецко-американской актрисы Марлен Дитрих. Решад обожал фильм «Марокко», и мог без устали любоваться холодным обликом экранной красавицы Джолли, певички, бросившей всё ради легионера и отправившись с ним в пустыню. Он мечтал, что его младшая дочь будет точь-в-точь такой, как его любимая актриса: стройной, и аристократично белолицей, с копной золотисто-рыжих волос, загадочной и неукротимо обаятельной…
Марлен родилась недоношенной, совсем маленькой и слабой. Доктора боролись за ее жизнь несколько дней. Они спасли Марлен, но… она ни в коем случае не могла бы походить на ту, в честь которой ей дали имя. Внутриутробная инфекция оставила на теле девочки темные пигментные пятна, резко контрастирующими с ее бледной кожей. Решад пришел в ужас, увидев, что его дочь обезображена этими пятнами, ведь они были повсюду, даже на лице. Марлен вновь разрушила его иллюзии.
Врачи оставляли возможность того, что со временем пигментные пятна исчезнут, или, по крайней мере, станут менее заметными, и это действительно произошло. Однако с тех пор кожа Марлен и зимой и летом была покрыта темными, густо рассыпанными по всему ее телу веснушками. Более того, Марлен, чем взрослее становилась, тем менее походила на мать и свою старшую сестру. Ее лицо было маленьким и невыразительным, губы – почти белыми от малокровия, а многочисленные веснушки на ее носу, лбу и щеках, делали ее почти дурнушкой. Она была чрезвычайно тощей и неуклюжей, как теленок, которого плохо кормят; волосы у Марлен были черными и вьющимися, как у отца, и всегда выглядели неопрятными и нечесанными; ну а нрав ей достался наиотвратительнейший! Решад привык, что женщины в его доме во всем прислушиваются к его мнению, стараются ему угодить, ухаживают за ним; так оно и было с Барбарой и Сафран. Марлен же редко когда слушалась его, или Барбару, дичась их, будто они были ей чужими. Сафран она презирала, и всячески пыталась отравить ей жизнь. Характер у Марлен был угрюмой, замкнутый и молчаливый; и Решад никогда не знал, что у нее на уме.
Марлен была нелюбимым ребенком в их семье. Марлен была как вечно ноющий радикулит, который мучил обоих ее родителей. И Марлен в конце концов возненавидела их за это, их и свою красавицу-сестру. Сестру особенно. Марлен не могла смотреть на веселую и красивую Сафран, которая всеми была любима, и, казалось, любила весь мир.
А Марлен не могла любить этот мир. Он не любил ее, девочку, не причинившую ему никакого вреда. Почему же она ДОЛЖНА, ОБЯЗАНА, его любить? Кто так решил? Кто сказал, что так должно быть?..
Марлен, взрослея, делала все, чтобы отравить жизнь своим родным и близким. Каждый день она изводила их капризами, истериками, неконтролируемыми выходками, которые доводили Решада и Барбару до бешенства. Марлен без долгих раздумий могла разбить антикварную вазу или испортить картину, являющуюся предметом искусства; ей нравилось вносить хаос в размеренную жизнь своей семьи. Но что они могли с ней сделать? Марлен была неуправляема, и на нее не производили впечатления все угрозы и наказания, которые они обрушивали на дочь. В четырнадцать лет Марлен совсем отбилась от рук. Не известно, к чему бы привело ее невыносимое и вызывающее поведение, если бы… Если бы не смерть матери.
Когда Барбара умерла, Марлен ужаснулась…


Марлен убрала открытку обратно в конверт, и, прикрыв глаза, некоторое время лежала неподвижно.
Затем она поднялась с кровати и спрятала конверт, а часы положила на письменный стол. Марлен оглядела школьные принадлежности и усмехнулась: она совсем забыла о том, что должна учиться. Марлен думала лишь о том, что ждет ее после 29 сентября. Все прочее казалось ей излишним и бессмысленным. Например, эти тетради, эти учебники, эта обязанность завтра идти в класс…
- Забавно, - прошептала она, отвечая своим мыслям. Действительно забавно: она войдет в класс, сядет за парту, и будет учится, как все прочие дети… Дети, которые не думают о смерти, не думают о Дьяволе… Каким будет ее завтрашний день? День, где нет Дьявола? Сможет ли она пережить эти тринадцать дней, и дождаться назначенного времени?
Марлен вспомнила, как смотрели на нее ученики, а некоторые из них даже смеялись над ней. Они нашли ее смешной. Что ж, Марлен была не удивлена, она знала, что не красива; да и в человеческой натуре она разбиралась очень хорошо. Все люди в чем-то одинаковы. А Марлен никогда не пыталась быть кем-то, кем никогда не была и никогда не смогла бы стать. И, что бы эти зазнайки из «Paris de Sion» не думали, Марлен не боялась их насмешек. И чего действительно боятся? Там, где терять нечего, страх не находит себе места. А Марлен нечего было терять.
Подумав немного, Марлен решила переодеться и спустится в парк, чтобы погулять при закате. Униформа девушек состояла из белой блузки, черного галстука, коричневого свитера с эмблемой школы, прямой юбки того же цвета, и туфель без каблуков. Одевшись, Марлен, выглянула в окно: сырые и угрюмые тени сгущались. Она взяла золотые часы, и аккуратно опустила их в правый карман юбки. Марлен никогда не расставалась с этими часами.


…Дьявол хотел, чтобы эти часы оказались у Марлен, она знала это.
Это случилось спустя шесть месяцев после того, как семейство Сабина вернулось во Францию из туристической поездки. Стоял теплый апрель. Марлен сбежала из школы, прогуляв уроки, и бродила по улицам, наслаждаясь ярким солнцем, и абсолютной свободой. Она ела мороженое, которое покупала на карманные деньги, и разглядывала витрины в торговом центре. Потом она еще гуляла по аллее и кормила голубей, бандами собиравшихся у скамеек. Время пролетело незаметно. Когда уже стали сгущаться сумерки, она вспомнила о том, что отец уже, скорее всего, приехал в школу, чтобы забрать Марлен. И обнаружил, что та и вовсе не присутствовала на уроках. Наверное, он сейчас рвет и мечет, и думает, где она может быть.
Марлен села на рейсовый автобус и поехала домой. К тому времени похолодало, и она слегка озябла. Забившись на дальнее сидение, Марлен поставила на колени портфель, и стала неотрывно смотреть в окно. Приподнятое настроение, которое было у нее днем, исчезло, и на его место вернулась привычная угрюмость. Марлен не хотела возвращаться домой, но куда она могла еще пойти? У нее не было друзей, даже близких знакомых, к которым можно было бы забежать на чашечку горячего и ароматного чая. У нее был только ее дом, ее семья, которая не любила Марлен и которую сама Марлен едва терпела.
«К чему дни меняют ночи? – горько думалось девочке. – Глупо, глупо. Люди думают, что они живут, именно живут, в то время, как это всего лишь смена дней и ночей, восхода и заката солнца, смена времен года, всего лишь с-у-щ-е-с-т-в-о-в-а-н-и-е… Сердце бьется не потому, что мы живы, а это мы живем только потому, что бьется сердце. А когда сердце останавливается – мы вдруг с удивлением умираем. Мы умираем. И для чего все это? – все наши мысли, слова, поступки, если в конечном счете все это лишь театральный занавес, за которым скрывается забвение и небытие?..»
Эти мысли причиняли Марлен душевную боль. Она была бы рада избавиться от этих размышлений, отягощавших ее, превращавших в столь юном возрасте угрюмого циника, но не могла. Эти мысли были частью Марлен. Иногда ей даже казалось, что она уже родилась такой.
Ход ее мыслей был несколько встревожен появлением соседа. Рядом с Марлен появился опрятно одетый седовласый старик с благородной осанкой. Одет он был в темное пальто, и широкополую шляпу; его шею обматывал черный шарф, скрывавший под собою подбородок старика. Руками, затянутыми в черные кожаные перчатки, он придерживал черный же саквояж. От него пахло каким-то приятным и очень крепким табаком. Марлен покосилась на него, и вдруг подумала, что он великолепно смотрелся бы в роли какого-нибудь героя Агаты Кристи или Артура Конана-Дойля. Из него вышел бы отличный детектив-интелектуал…
Старик внезапно заговорил с Марлен, повернув к ней лицо:
- Хорошая погода была сегодня днем, не так ли?
Марлен неприятно вздрогнула. Она не привыкла к тому, что незнакомые люди могут заговорить с нею. К тому же родители всегда запрещали ей разговаривать с незнакомцами. Но не ответить почтенному старику тоже было неудобно, да еще и в таком безопасном месте, как общественный транспорт. Она ответила односложным: «Да, вы правы», и вновь отвернулась к окну.
- Весна – чудесное время года, - продолжал старик добродушно. – Как говорят романтики – весной жизнь людей меняется.
Марлен не придумала, что ответить ему на это.
- И твоя жизнь, Мария Магдалена, тоже скоро изменится, - прибавил он, и, прежде чем удивленная девочка обернулась в его сторону, встал и прошел к выходу. Автобус в это время как раз притормозил у остановки. Он шагнул наружу и, не оглянувшись на автобус, быстро зашагал по затопленной сумерками улице. Марлен, прижавшись к стеклу, пыталась увидеть его лицо, но не могла: его скрывали широкополая шляпа и шарф. Когда автобус мягко тронулся и вырулил на дорогу, фигура старика растворилась в сумраке окончательно.
Позже Марлен кляла себя за то, что не сообразила всего сразу и не бросилась за ним следом.
А когда Марлен обернулась, и посмотрела туда, где сидел до этого ее странный сосед, невесть откуда узнавший ее полное имя и сказавший ей загадочные слова, то увидела часы. Старинные золотые карманные часы на цепочке. Они небрежно лежали на сидении, и, как видно, были забыты этим странным стариком. Оглядевшись по сторонам, и увидев, что салон автобуса почти пуст, и никто не смотрит на нее, Марлен взяла часы в руки. Они были тяжелыми, и приятно поблескивали под электрическим светом. Потом она спрятала часы в карман своего пальто.
Нет, тогда она не совершила еще ужасающего открытия. Марлен вернулась домой, получила нагоняй от матери, строгое внушение от отца, и пренебрежительные упреки от Сафран. Все было как обычно. Марлен, запершись в своей комнате, тщательно рассмотрела часы, и не нашла ничего необычного, кроме того, что они спешат на пять минут. Она бросила их в ящик стола и забыла о них. О том, насколько эти часы отличаются от всех прочих своих собратьев, она узнала спустя пару недель. Тогда впервые часы показали ей будущее, приоткрыв завесу тайны над грядущим. Они показали ей смерть матери…
…Это случилось во второй половине дня. Марлен была дома, пребывала в дурном настроении, и сидела, закрывшись в своей комнате. Родителей не было дома, а Сафран с подружками смотрела какую-то мелодраму в гостиной. Марлен не помнила, что побудило ее открыть ящик стола и вновь взять в руки золотые карманные часы. Коснувшись их, девочка вздрогнула: они были ледяными, словно лежали во льду. А потом… потом в глазах потемнело и Марлен упала на пол. Она вдруг увидела себя в машине, слетевшей в кювет и перевернувшейся. Увидела бензин, вылившийся из пробитого бензобака, и вспыхнувший от маленькой искры. Спустя мгновение Марлен поняла, что это не она, - а мать попала в смертельную ловушку в деформированном от удара автомобильном салоне. Она видела всё. Перед Марлен пронеслась последняя секунда жизни ее матери, она уловила последний вздох Барбары… Марлен пришла в себя, и услышала свой собственный крик как со стороны. Да, Марлен кричала, а из ее глаз текли слезы.
Сафран, прибежавшая из гостиной, что есть силы стучала кулаками в дверь ее комнаты и в истерике орала:
- Марлен, что с тобой? Почему ты кричишь?! Ответь мне! Открой дверь! Немедленно открой дверь!
Марлен отшвырнула от себя часы, и с трудом поднялась на ноги. Когда она открыла дверь, то Сафран в ужасе всплеснула руками: Марлен была бела, как мертвец, а из ее глаз бежали слезы. Сафран схватила сестру за руки – они были до ужаса холодны.
- Ты плачешь? У тебя что-нибудь болит? – спросила она Марлен. – Скажи мне, что у тебя болит! Я сейчас же позвоню доктору.
Марлен не ответила ей, ее била крупная дрожь. Сафран подвела ее к кровати, и усадила, сбегала на кухню, налила стакан воды, и заставила Марлен сделать несколько глотков. Совладав с собственным голосом, Марлен сипло прошептала:
- Позвони матери, Сафран…
- Что? – не расслышала сестра. – Что ты говоришь?
Марлен не повторила своих слов. Ее взгляд упал на часы, висевшие на стене: они показывали то время, которое было на карманных часах, спешащих на пять минут. Теперь настенные часы догнали то время. Было слишком поздно. Пять минут истекли. С отчетливостью Марлен поняла, что ее мать уже умирает. И она, Марлен, ничего не сможет исправить. И она вновь закричала, вцепившись в свои волосы.
Сафран схватила ее за плечи, и сжала в объятиях, не позволяя вырваться, и не понимая, что нашло на ее младшую сестру. Она пыталась успокоить Марлен, говоря какие-то ласковые слова, но Марлен не слышала ее. Марлен думала только о том, что ее мать сейчас медленно и мучительно умирает…
На похоронах Марлен владело холодное спокойствие. Родственники не скрывали слез. Сафран рыдала на груди осунувшегося и состарившегося в несколько дней отца, по мясистым щекам которого текли скупые мужские слезы. Марлен же не плакала. Уже не плакала. Она смотрела на закрытый гроб, засыпанный белыми цветами, и думала о том, что внутри лежит всего лишь обугленный кусок мертвого мяса, а не ее мать. Все то, что было в этом трупе от Барбары уже ушло, ушло тогда, с последним криком, с последним взглядом, с последним вздохом умирающей женщины. Теперь это просто мертвое обезображенное тело, которое положат в земляную яму и закопают. Мать умерла, и ее нет, и ничто ее больше не вернет…
Только тогда, у могилы Барбары, Марлен поняла, насколько сильно она любила мать. Любила, и не подозревала об этом…



Марлен только протянула руку к двери, желая открыть ее и выйти, как раздался решительный стук.
Кто бы это мог быть?
Когда Марлен распахнула дверь, то увидела на пороге невысокую полную девушку с веселыми глазами и румяными щеками. Выглядела она довольной жизнью. Увидев Марлен, она тут же заговорила высоким и звонким голосом, не забывая широко улыбаться:
- Привет! Ты, должно быть, Мария Магдалена Сабина?
Марлен окинула ее холодным взглядом и кивнула.
- Мое имя Катрина Фор, я старейшина твоего класса. Того, куда тебя определили.
- Вот как? – Марлен не ответила на ее улыбку.
- Да. По распоряжению дирекции, я должна ознакомить тебя со школьными правилами, показать класс, и вообще, помогать тебе на первых порах. Ну, чтобы ты адаптировалась, - продолжала звонко трещать толстая девушка. И, не дав Марлен сказать «Я не собираюсь здесь адаптироваться», схватила ее под локоть и сильным рывком вытащила из комнаты, говоря при этом: - Сегодня вечером мне абсолютно нечего делать, поэтому мы можем вместе прогуляться по парку. Я тебе сразу же все покажу там и расскажу. Хорошо?
Марлен ничего не ответила ей, и Катрина, решив, что та согласна, решительно потащила ее за собой. Когда они вышли на улицу, и немного углубились в парк, Катрина достала пачку сигарет и протянула Марлен. Та пошарила в левом кармане юбки, и обнаружила, что оставила свои крепкие «Давидофф» в комнате. Вздохнув, Марлен взяла из пачки Катрины сигарету и закурила.
Выпустив облачко дыма, она посмотрела через плечо Катрины, и увидела фонтан, из которого, несмотря на сентябрь, еще били струйки воды; фонари, причудливо освещающие его и людей, собравшихся на скамеечках вблизи фонтана.
Среди многочисленных учащихся, Марлен увидела его. Югена Габриэля де Сарона. Он был там.







ГЛАВА 3



Сейчас, при осенних сумерках и свете фонарей, он выглядел еще более необычно.
Необычным было также то, что все скамейки вокруг фонтана были забиты учениками «Paris de Sion», многим приходилось стоять кучками неподалеку, либо сидеть на краях фонтанной чаши; а вот скамья, где расположился де Сарон, была им полностью монополизирована. Он сидел в одиночестве, небрежно закинув ногу на ногу, положив одну руку на спинку скамьи, и, не обращая ни на кого внимания, задумчиво курил. Никто не пытался приблизиться к нему.
Марлен невольно загляделась на него, чувствуя восхищение.
- Здесь обычно собираются ученики после занятий, перед ужином, - когда погода позволяет, - говорила Катрина, кивнув в сторону фонтана, не замечая, что Марлен ее практически не слушает. – Я не очень люблю эти места у фонтанов и пруда. Неспокойные места. Знаешь, почему?
Марлен не ответила.
- Ученики любят побуянить. Собираются компаниями, хулиганят иногда… - продолжила Катрина Фор, так и не дождавшись реакции от Марлен. – Если ты не в их компании, значит, можешь попасться под горячую руку. Так что, мой тебе совет, - обходи эти места стороной. Так, на всякий случай. Пойдем дальше, не будем здесь стоять…
Когда та не сдвинулась с места, Катрина проследила за ее взглядом.
- Святая матерь! – вскричала Катрина с таким ужасом, будто застукала Марлен за рисованием фашистской свастики на стене церкви. – Ты что? Не смотри на него!
Впервые Марлен взглянула на толстуху с интересом.
- Почему? – спокойно спросила она. – Он берет плату за просмотр?
- Да нет же! – горячо заговорила Катрина, взяла Марлен под руку, и зашептала на ухо: - Опасный человек! Я все о нем разузнала. Он своего рода легенда; слухи о нем опережают его самого. Сегодня приехал, а уже всю школу распугал. Адам Патрис, сын премьер-министра, раньше здесь всем заправлял; крутой парень, спортсмен, красивый и богатый. Президент школьного совета, он даже помогал управлять школой. А ЭТОТ, как приехал, тотчас столкнулся с Патрисом в общаге, - это случилось пару часов назад, - и очень грубо с ним обошелся. Как мне сказали, бедняга Адам, впервые в жизни узнал, каково это – влететь в туалет вперед головой! - и с преувеличенной осторожностью покосившись в сторону фонтана и той скамьи, она повторила слова, которые Марлен уже слышала сегодня от отца: - Жуткий тип!
- А кто он? Кто его родители? - Марлен небрежно отбросила окурок в сторону.
- В том-то и дело – кто он!!! Его мать, Танжи де Сарон, француженка, из какого-то старинного дворянского рода, в девятнадцатом веке сбежавшего от гильотины в Канаду. Там они обеднели, и вернулись в конце двадцатого века во Францию уже совсем сирыми и убогими. Говорят, Танжи де Сарон даже работала швеёй. А потом… она вдруг выходит замуж за Коеси Мериэмона, японца! Этот Коеси баснословно богат, но не это главное, а то, что он – мафиози! Да, да, мафиози, бандит и головорез. Как говорят, он контролирует 99% всего преступного бизнеса в Японии, и половину легального. В Японии Коеси Мериэмон могущественнее, чем парламент с его законами, полиция, и императорская власть – вместе взятые. Коеси имеет значительный вес в других странах, и в Евросоюзе тоже. А он – ну, Юген Габриэль, - его единственный сын, других детей у Коеси Мериэмона нет. Единственный сын, понимаешь?
Марлен не могла удержаться от того, чтобы повернуть голову, и вновь взглянуть на де Сарона. Сейчас он разглядывал тлеющую сигарету у себя в руке, по-прежнему пребывая в задумчивости, и сражал наповал смесью угрозы и безмятежной поэтичности, исходящих от него. Слабый теплый ветер играл в его темно-русых волосах. Катрина вновь зашептала ей на ухо:
- Прямо дрожь по спине пробегает! Представляешь, как его воспитывал отец-якудза? Говорят, что Коеси всегда выполняет любые его капризы, любое его требование, не останавливается ни перед чем. Даже перед убийством. А сам Юген Габриэль, – еще когда жил в Японии, - говорят, был замешан в нескольких темных историях, но, естественно, доказать что либо нельзя. И это при том, что ему только шестнадцать! – жуть, правда?
Марлен покачала головой, не желая отвечать.
- И чего он приперся во Францию? – продолжала Катрина взволнованно, она отпустила руку Марлен, и закурила вторую сигарету. – Жил бы в Японии, как раньше. Он здесь под фамилией матери, но все равно, все знают, кто он такой. Некоторые родители, узнав пару дней назад, что Юген Габриэль будет учиться в «Paris de Sion», забрали отсюда своих детей. От греха подальше. И, учитывая то, что он уже позволил себе ударить такого парня как Адам Патрис, и дирекция «Paris de Sion» ничего де Сарону за это не сделала, можно ожидать, что в ближайшее время отсюда уедут еще многие.
- От греха подальше? – зло усмехнулась Марлен.
- Никто не хочет собирать выбитые зубы сломанными руками, - пояснила толстая девушка. – Или еще что-нибудь похуже… О-о, шухер, ментура тащится! – Катрина проворно бросила дымящуюся сигарету в траву, и наступила на нее ногой. Потом сунула в рот маленькую жевательную пастилку, и стала энергично двигать челюстями.
Марлен увидела полную женщину лет сорока, идущую к фонтану по одной из многочисленных мощеных дорожек, чем-то напоминающие знаменитую дорогу из сказки про королевство Оз. Женщина, хмурая и очень важная, подходила к ученикам, глядела на них строгим взглядом, иногда делала какие-то замечания. Старательно обойдя стороной скамейку с де Сароном, она взъелась на одного из парней за то, что тот, смяв пустую сигаретную пачку, бросил ее не в урну, а на газон. Ее громкий и визгливый голос был слышен даже Марлен и Катрине, хотя они стояли в отдалении от фонтана.
- Кто она такая? – спросила Марлен.
- Затычка в каждой дырке! - ответила Катрина мрачно. – Не обращай внимания. Просто она заместитель директора по воспитательной работе, и считает, что, если она будет орать побольше, то и проку тоже будет больше. Не может, старая корова, сидеть дома и тихо смотреть сериалы. Всё ей не так: то грязно, то шумно, то курение – вред, то все девчонки в мини-юбках – проститутки, а парни с проколотыми ушами – гомосексуалисты и наркоманы; то еще что-нибудь. Мужика хорошего на нее не нашлось в свое время, вот она и бесится. Тьфу, смотреть противно! Только и знает, что позорит меня!
- Тебя? – Марлен начала немного развлекаться.
- Да. Она – моя мать, - пояснила Катрина, и, продолжая прислушиваться к гневным воплям женщины, передернула плечами. – Вот каково мне? Над ней все смеются!.. И когда она, наконец, заткнется?
Женщина замолчала через минуту, огляделась, увидела Катрину и Марлен, и решительным шагом направилась в их сторону. Когда она поравнялась с девушками, то не замедлила окинуть Марлен тем самым важным и строгим взглядом. Марлен, раздраженная этим демонстративным осмотром, не стала здороваться с ней, и Катрине пришлось сказать что-то, чтобы замять неловкость.
- Да, похоже, нынешнее поколение совсем отбилось от рук, - сварливо проговорила женщина, оказавшаяся матерью Катрины, и назвавшая себя мадам Сюзанна Фор. Она заметила, что Марлен нарочно промолчала. – Не знают элементарных правил приличия. Если люди уже разучились здороваться, то так и недолго вновь стать обезьянами и начать жить на деревьях.
Катрина густо покраснела: ей стало неловко за мать перед Марлен. Катрине Марлен уже успела понравиться – несмотря на угрюмость и молчаливость.
Марлен же и глазом не моргнула в ответ. Она, конечно, могла бы ответить фразой из своего обыкновенного репертуара, типа: «Я как раз с обезьянами и не имею привычки здороваться», а потом с удовольствием получить выволочку от дирекции. (В листовке, выданной в общежитии, Марлен прочла, что за неподобающее поведение дирекция посылает провинившихся учеников на штрафные работы в качестве дворника, или уборщика). Могла бы. Но она здесь, в этом элитном интернате не для того, чтобы рисковать своим положением. Марлен должна сделать все, чтобы продержаться здесь тринадцать дней. ТРИНАДЦАТЬ ДНЕЙ! А если она позволит себе сорваться, то отец, которому позвонят из дирекции «Paris de Sion», может забрать ее отсюда насовсем. Нет-нет! Не это нужно сейчас Марлен, не это. Поэтому она ничего не сказала мадам Фор в ответ на ее слова.
- Между прочим, - обратилась женщина к пунцовой Катрине, - в твой класс пришло, помимо вот этой особы, еще четверо учеников. Ты поступаешь безответственно, тратя свое время только на одного новопоступившего. Тебе нужно создать группу, и по всем правилам провести экскурсию. Прочие старосты всегда так и поступают, одна ты вечно не справляешься со своими обязанностями. Честное слово, Катрина, мне стыдно за тебя!
Марлен заметила, что Катрина едва сдерживается, чтобы не бросить матери в лицо что-нибудь вроде: «Мне за тебя вдвойне стыдно!» Сюзанна Фор продолжала что-то говорить Катрине, но Марлен отвлеклась - ее внимание привлекли крики и шум у фонтана. Она, напрягая зрение, пригляделась. В сгущающихся сумерках поднялась суматоха, причина которой через несколько мгновений стала ясна: пятеро юношей одетых в школьную униформу, под гиканье и подзадоривающие вопли вынесли к фонтану на руках еще одного ученика. Это был тот самый парень, на которого немного ранее визжала мадам Фор.
- В воду! – закричал кто-то и прибавил к этому залихватский свист. – Гасим неудачников!
Еще секунда – и ученик плюхнулся в чашу фонтана, подняв тучу брызг. Те пятеро, что притащили его, громко засвистели. Потом, когда голова ученика, облепленная мокрыми волосами, показалась над водой, то эти пятеро, начали с хохотом заталкивать его обратно. Юноша с отчаянием начал метаться в чаше, надеясь вылезти из воды, но ему не позволяли этого сделать.
Марлен взглянула на мадам Фор. Что сделает эта важная птица, которая является заместителем директора по воспитательной работе? Наверное, конечно же, сейчас бросится к фонтану, оттащит от чаши эти пятерых хулиганов, и по всей строгости отчитает их. Что там сказано в листовке под названием «Что можно и чего нельзя делать в «Paris de Sion», которую Марлен прочитала, пока раскладывала вещи в комнате? «Ученики обязаны уважать не только людей, которые старше их – преподавателей, воспитателей, обслуживающий персонал, - но так же быть вежливыми и неагрессивными по отношению друг к другу. Общение между учащимися должно строиться на основе доброжелательности, предупредительности и взаимопомощи. Если ученик не соблюдает вышеперечисленные правила, то он сначала будет примерно наказан, а при повторении эксцессов – исключен из «Paris de Sion»…
Мадам Фор оглянулась всего на мгновение, и тут же вновь повернулась к Катрине, продолжив прерванную было нотацию. Как видно, Сюзанна Фор не считала нужным вмешаться в то, что творилось там, у фонтана. Марлен не удивилась, увидев реакцию мадам Фор.
- …После того, как проверишь, как расположились новоприбывшие в предоставленных им комнатах, - говорила она визгливо, нависая над низкорослой Катриной, и словно бы желая задавить дочь массой своего тела, - обязательно впиши в тетрадь состояние их комнат. Они должны с первого дня понять, что порядок в комнатах – залог дисциплины, а так же…
Марлен не смогла сдержать циничной ухмылки, искривившей ее тонкие губы. Всё так, как она и предполагала!
Быстро обойдя стоявшую на пути Сюзанну Фор, Марлен пошла прочь. Бросив последний взгляд на де Сарона, она направилась в другую сторону. Выйдя на одну из пустынных дорожек, уходящих к палисаднику, она зашагала по ней. Шум и голоса понемногу стихали вдали. Катрина с трудом ее догнала.
- Фу, еле вырвалась! – воскликнула она, отдуваясь. – Ну и дура же она, честное слово!
Катрина угостила Марлен сигаретой, и закурила сама. Постепенно к ней началась возвращаться ее жизнерадостность. Помахав сигаретой в воздухе, и вырисовывая дымом геометрические фигуры, Катрина, улыбнувшись, сказала:
- Терпеть ее не могу, ворчливую клячу. Но куда я денусь? Поскорее бы в колледж! Хоть там она от меня отвяжется.
«От паразитирующего существа, вроде этой мадам Фор, так просто не отвяжешься», - подумала Марлен, но вслух этого не сказала.
- Скоро ужин, - встрепенулась Катрина, глянув на свои наручные часы. – Идем, я покажу тебе столовую. Вместе поужинаем, и вернемся в общежитие. Поболтаем меж тем как следует.
Марлен безразлично пожала плечами.
- У тебя же еще четыре новоприбывших. Займись ими, а я как-нибудь обойдусь без болтовни.
- Что мне эти новоприбывшие? Целых четыре штуки. Я творческая личность, я не могу работать на массы, - возразила Катрина весело. – Я поклонница индивидуального подхода. Хорошо! Знаю, я поняла, ты не любишь болтать. В тебе есть что-то от буки. Ну и не надо тебе болтать! Говорить буду я, договорились? Пойдем!
Катрина решительно взяла Марлен под локоть.



Катрина болтала без умолку. Казалось, ничто на свете не может отнять у нее хорошего настроения. Она была неисправимой оптимисткой.
Она рассказала Марлен о том, что вся тысяча учащихся «Paris de Sion» посещает столовую в две смены: на каждую из которых выделялось по сорок пять минут. Класс, в котором должна была учиться Марлен, был прикреплен к «первой смене». Столовая стояла в стороне от школы. И, если здания школы и общежитий были старинными, то столовая была отстроена по ультрасовременному образцу – из железа и стекла. Безликое, максимально простое и удобное, оно походило на цветастую коробку из под конфет. Но внутри было очень уютно – два этажа; всюду стеклянные стены, предназначенные для того, чтобы пропускать как можно больше света; в залах аккуратно стоят элегантные двухместные столики. На каждом из этажей кухня, и несколько стоек для раздачи блюд; а так же бар – там за наличные деньги можно было выбрать сорта дорогих кофе и чая, изысканные деликатесы и десерты.
Чтобы получить ужин, необходимо было предъявить работнику кухни школьный пропуск, на магнитной полосе которого содержалась вся информация об ученике. Получив ужин, Катрина и Марлен расположились за одним столиков. Столовая наполнялась учениками, ужинавшими в первой смене, но толкучки и очередей не было, благодаря разумному устройству кухонных стоек.
Катрина, помимо казенного ужина, набрала в баре гору пирожных и шоколадных трюфелей. Марлен же почти ничего не стала есть; поковырявшись в еде, она отодвинула тарелку, и стала пить ароматный зеленый чай.
- Тебе нужно больше есть, - заметила Катрина, окинув фигуру Марлен взглядом. – Ты такая худая.
- Я не хочу есть, - ответила Марлен, глядя в сторону. Действительно, она никогда не отличалась хорошим аппетитом.
- Зря, - веско произнесла Катрина, обгладывая цыплячью ножку. – Еда – это одна из многочисленных радостей жизни.
За едой Катрина тоже не умолкала ни на минуту, не забывая, правда, при этом набивать себе рот едой.
Она немного рассказала об истории «Paris de Sion» - школа-интернат основана в 1954 году, до этого здесь находились частные владения. Сейчас дела школы идут настолько успешно, что планируется расширение: пристройка новых школьных корпусов, создание нового крытого спорткомплекса на территории школы. Затем Катрина заговорила о порядках: за школой и общежитием следят «надзиратели», в обязанности которых входит держать всех учеников «Paris de Sion» в поле зрения. Каждые вечер и утро они проверяют в компьютерах списки администраторов общежитий – где отмечаются прибытие и отбытие каждого ученика, данные со стационарных камер наблюдения. На ночь двери общежитий запираются, и снаружи территорию патрулируют многочисленные вооруженные охранники. Возможно, это не видно невооруженному взгляду – но все ученики без исключения находятся под круглосуточным контролем и охраной.
За учениками вообще строго следят, (правда, не вмешиваются в их жизнь и повседневные дела). Но, если ученика нет на обязательном для него уроке, они, «надзиратели», проверяют контрольный компьютер – где отмечено все: время прихода и ухода из общежития, посещение столовой, спорткомплекса и лазарета; статистические данные о том, как часто бывает данные ученик в тех или иных школьных подразделениях, чем увлекается, какими, по мнению психолога, недостатками и положительными качествами обладает, и т. д. Как только компьютер выдавал информацию на искомого человека – к поискам подключалась охрана (они имели право входить в любые помещения, если получали приказ разыскать отсутствующего на положенном месте ребенка). «Надзиратели» ради безопасности самого ученика обязаны всегда максимально быстро разыскивать «пропавшего из поля зрения» своего подопечного. Ведь ученик, как ни крути, находится под опекой школы, и та несет за него ответственность. Обычно, если ученик доставлял неприятности «надзирателям», то его родителей заставляли выплачивать большой штраф, или исключали из школы.
Марлен выслушала рассказ Катрины с интересом – в будущем это может ей пригодиться.
Катрина пододвинула к Марлен вазочку со сладостями и заговорила о себе. Жила она с матерью (дурная баба), отец бросил их давно, и Катрина и не помнит, как он выглядит. Они не богаты, но пока мать работает заместителем директора по воспитательной работе, то она, Катрина, может учиться в этом элитном интернате почти бесплатно. В будущем, при поступлении в колледж или университет, это сыграет на руку, ведь нет более уважаемого и весомого диплома во Франции, чем диплом «Paris de Sion». Что касается должности старосты класса, которую занимала Катрина, то это была идея Сюзанны Фор. Мать таким образом хотела приучить дочь к ответственности.
- Старост не очень любят, - поделилась Катрина своими соображениями. – Ведь старосты в классах – это осведомители «надзирателей», элемент контроля и прочее. Не почетно быть старостой в такой школе, как эта – где учатся «шишкины дети», уж очень много те о себе воображают. Впрочем, я такой человек – быстро забываю плохое, не зацикливаюсь на этом. Вот так.
Марлен взяла шоколадный трюфель и надкусила его. Она не смотрела на Катрину. Марлен подумала о том, что Катрине повезло – та умела радоваться жизни, любить жизнь, и принимать жизнь и людей вокруг такими, какие они есть. Катрина не мечтала изменить мир, реформировать жизнь, исправить плохих и несправедливых людей, и была счастлива тем, что просто живет. Да, Катрине повезло. И этим она вдруг напомнила Мерлен старшую сестру. Конечно, Катрина и Сафран отличались внешне, однако души их были схожи – обе они были прирожденными оптимистками, веселыми по нраву, и безобидными. Они легко шли по жизни, не печалясь ни о чем, любили смеяться, и верили в лучшее…
Мысль о Сафран причинила Марлен боль. Боль почти физическую. Сейчас, когда она этим вечером пьет зеленый чай, ее сестра, там, в Париже, медленно умирает. Сафран умирает.



Первые признаки болезни проявились у Сафран спустя два месяца после смерти матери. Сестра стала жаловаться на сильные головные боли, которые мучили ее почти каждый день. Потом Сафран начала заговариваться, путала слова, а то и вовсе забывала их, рассказывала о каких-то событиях якобы произошедших в ее жизни, но которых в реальности никогда не было. У нее испортился аппетит, и стало ухудшаться зрение.
Когда врачи сказали, что Сафран физически здорова, и они не находят причины ее странного состояния, отец показал ее известному психиатру. Тот, осмотрев Сафран, прописал успокоительное, и заверил Решада Сабина, что все это – последствия нервного шока, вызванного смертью близкого человека, и что ничего серьезного здесь нет. Девушка скоро придет в норму.
Однако состояние Сафран продолжала неумолимо ухудшаться. Каждое утро она просыпалась вялая и уставшая, будто и не отдыхала во сне. Иногда приступы слабости на несколько дней подряд приковывали ее к постели, и от бессилья Сафран не могла даже пошевелить рукой. Решад не жалел денег на врачей и первоклассную диагностику, но ни болезни, ни причины столь разрушительных перемен в организме молодой девушки найти не удавалось. Врачи, стаями кружившие над Сафран, могли только озадаченно разводить руками в стороны.
Марлен проводила много времени рядом с больной сестрой. Горе сблизило их, а беспомощность Сафран растопила лед отчуждения в сердце Марлен. Она, чувствуя острую жалость, ухаживала за старшей сестрой, читала ей книги, утешала ее, когда Сафран впадала в отчаяние. Они еще надеялись, что Сафран поправится.
В марте 2012 года сестре стало совсем плохо. К тому времени Сафран уже несколько месяцев подряд вообще не вставала с постели – не было сил. С болью Марлен наблюдала за тем, как угасает Сафран: волосы у нее, прежде густые и золотистые, вылезали клочьями, лицо превратилось в маску страдания, тело ссохлось как у мумии, кожа огрубела и пожелтела. В марте Сафран перестала разговаривать – до этого она еще шептала что-то, формулировала свои мысли, но и это ушло. Вместо слов она, напрягая горло, издавала отрывистые булькающие звуки, заставляющие услышавших их содрогаться.
Решад, глядя на Сафран, плакал. Сафран не узнавала отца, никого вообще. Было ясно, что смерть ходит уже где-то рядом.
Марлен была невыносима мысль о том, что сестра умирает. Рок наносил свои удары один за другим. Сначала мать, теперь сестра… Она вспоминала, как капризничала, как изводила родителей и сестру своими дурацкими выходками, и горько раскаивалась. Оглядываясь на свое прошлое, Марлен видела глупую и эгоистичную девчонку, которая всегда думала только о себе, о своих нуждах, своих переживаниях и проблемах, забывая про своих родных. Марлен думала о том, что, если бы она сама была другой, то, возможно, жизнь ее близких сложилась иначе. Кто знает? Возможно, мать была бы сейчас жива, а сестра не заболела бы. Если бы все было по-другому… Если бы Марлен смогла изменить прошлое…
Да, именно так Марлен и подумала – если бы только она смогла изменить прошлое! Чувство вины поглотило Марлен целиком, не оставляя места доводам разума. Марлен считала виновной в случившихся несчастьях себя. Она чувствовала, она не могла отрицать то, что невидимые нити связывают воедино все события, когда-либо произошедшие в жизни Марлен и ее семьи. И то были не нити Божьей воли, нет. То был промысел Дьявола. Он вложил в руки Марлен эти проклятые часы и заставил увидеть мучительную смерть матери; а затем он начал затягивать смертоносную петлю на шее Сафран. Затягивать медленно, желая, чтобы Марлен своими глазами видела мучения сестры…
А ведь Марлен любила их! Она любила мать, любила сестру, но как поздно она это поняла!..
Почему Дьявол преследует ее? Для чего?
Марлен, после гибели матери, хотела избавиться от часов. Но, уже почти решившись на это, все же оставила часы при себе. Почему? – она не смогла бы точно ответить на этот вопрос. Наверное, потому, что Марлен предчувствовала, что все события, правдоподобные и просто фантастические, кои произошли с нею – еще не конец ее истории, и даже не ее середина, а только начало. Страшное и таинственное начало. Марлен, несмотря ни на что, была по прежнему очарована образом Падшего Ангела. И часы оставлены ей с совершенно определенной целью, пока, правда, не понятной Марлен. Жизнь… Жизнь – это цепь отдельных поступков, шагов. Не непрерывная линия и равномерное движение из точки А в точку В; а дорога, измеряемая человеческими шагами, - то поспешными и необдуманными, то слишком медленными и нерешительными. Какие же шаги совершила Марлен? Она оставила при себе дьявольские часы.
Золотые часы, спешащие на пять минут, она всегда держала при себе. Марлен не сразу научилась с ними управляться, - но постепенно поняла, что нужно только сосредоточиться, сжимая часы в руках, и перед глазами в одно мгновение мелькали цветные картинки будущего, отделенные от настоящего триста секундами. За те полтора года она видела в том призрачном недалеком будущем многое, и смерти – тоже…
В день годовщины смерти матери Марлен оказалась в церкви. Не в силах находится дома, где собрались родственники, она сбежала сначала к Сафран – та лежала в предкоматозном состоянии в госпитале. Сафран уже почти не открывала глаз, а если ее веки и приподнимались, то мутные зрачки некогда живых и задорных глаз не двигались, застыв, как будто сестра уже была мертва. Просидев у изголовья сестры до полпятого, Марлен нехотя засобиралась домой. Выйдя из госпиталя, Марлен долго стояла на крыльце, смотрела на деревья, на уходящие вдаль улицы, заполненные спешащими с работы людьми, на клочки бумаги, кружившиеся у мусорных урн. Возвращалась она пешком. Глубоко задумавшись, она шла по улицам, глядя себе под ноги. Погода стояла прохладная, дул ледяной, какой-то рваный ветер. И вдруг этот ветер донес до ее уха слова «Ave Maria». Марлен подняла голову, и, приостановившись, огляделась.
То была маленькая церквушка, зажатая между стенами какого-то угловатого здания с многочисленными пыльными окнами, и старинным, весьма запущенного вида, особняком. Из-за ее дверей доносились высокие голоса хористов, певших религиозный гимн на латыни.
Марлен, еще сомневаясь, поднялась на деревянное крыльцо, затем медленно открыла дверь и вошла. Внутри царил особый полумрак, смешанный с колеблющимся светом свечей, запахом ладана, елея и мирра. Велась вечерняя служба. Марлен увидела, что людей совсем немного, и все они сидят на тех скамьях, что ближе к алтарю. Марлен присела на краешек самой последней скамьи, той, что почти тонула в сумраке, сползавшим с темных церковных сводов. Она слушала латинские слова, непонятные ей, но наполненные сокровенной и великой тайны, которая возвышала души, и разглядывала лики святых на церковных витражах. Но они, так же, как и почти три года назад, казались ей некрасивыми, почти неприятными. Они были чужими Марлен, как были чужд ей этот мертвый латинский язык, на котором пелись гимны.
На алтарь вышел пастор: невысокий старичок с уставшим лицом и слезящимися глазами. Марлен вздрогнула, услышав начало его проповеди:
- …Сегодняшняя проповедь будет посвящена главному противнику Господа нашего и его блаженных творческих дел, - Сатане Дьяволу. Тому, кто является «отцом лжи», «началом зла», «коварным змеем». В первой книге Библии - Бытие, как вы знаете, рассказывается о «начале всего» - в том числе о прародителях всего современного человечества – Адаме и Еве. Непокорное духовное создание, ангел, приняв образ змея, соблазнил Еву, обманом заставив ее надкусить плод с запретного древа «познания Добра и Зла», убедив ее в том, что, нарушив запрет Создателя, Ева станет богиней. Женщина, сама согрешив, ввела в грех и своего спутника – Адама. Именно за это наши прародители были изгнаны из райского сада, и обречены на тяжелую жизнь, заканчивавшуюся смертью. Кто был тот ангел, что ввел Адама и Еву в заблуждение? Я скажу вам: «Он соблазнил Еву своим лукавством…», «…великий дракон, древний змий, называемый Дьяволом и Сатаной, вводящий в заблуждение всю обитаемую землю» ( 2 Коринфянам 11:3; Откровение 12:9). Вот слова Иисуса, сказанные лживым и коварным фарисеям: «Вы от отца вашего, Дьявола, и хотите исполнять желания отца вашего!» - то есть Христос косвенно указывает на то, что Дьявол – причина зла на земле. Он, и только он – виновник войн, болезней и прочих несчастий, терзающих человечество!..
Что-то возмутилось в Марлен. Нет, она не могла согласиться со словами этого маленького старика! Она вскочила на ноги, толкнув деревянную скамью, отчего та громко заскрипела.
- Это не так! – вскричала она с отчаянием. Она плохо понимала, что делает. – Это не правда!
Прихожане с удивлением повернули в ее сторону головы. Пастор щурил слезящиеся глаза на Марлен, но никак не мог ее найти взглядом. Сумрак-сообщник скрывал Марлен.
- Вы изо дня в день повторяете глупости, в которые и сами не верите, не верите, потому что слишком устали от жизни. Как вы можете внушить кому-то веру, когда сами не веруете? Почему вы обвиняете Дьявола? Зачем снимаете ответственность с людей? Зачем вы собираете грехи, в которых виновны только сами люди, и помещаете их в один сосуд – тем самым, освобождая людей от необходимости отвечать за свои поступки? Люди – это ничтожества, недостойные того, чтобы за их грешки и малодушие отвечал единственный ангел, которому хватило смелости восстать против Бога!
Несколько старушек принялись судорожно креститься, приняв ее, вероятно, за буйнопомешанную.
Марлен стремглав выбежала из церквушки, сбежала с крыльца, и зашагала прочь. Ее зубы были крепко стиснуты, руки сжаты в кулаки. Ей хотелось плакать, и она чувствовала себя совершенно опустошенной. Вся ее жизнь была бессмысленна, да и жизнь тех, что Марлен видела вокруг себя – тоже. Сафран умрет, и Марлен ничем не может помочь сестре… Безысходность и обреченность. В тот момент ей безумно хотелось умереть.
В мае ей пришло письмо. Письмо от Дьявола. Он услышал ее отчаяние. Ей давали шанс.



- Эй, ты меня совсем не слушаешь! – Катрина помахала рукой перед лицом Марлен, та, очнувшись от своих мыслей, отпрянула назад.
- Я устала, - ответила Марлен, - лучше я вернусь в комнату.
Она отодвинула стул и поднялась, с удивлением заметив, что за окнами уже совсем стемнело.
- Ладно, - кивнула Катрина, - как хочешь. Ты действительно выглядишь неважно. Я понимаю – переезд, новое место, стресс… Завтра понедельник, так что встретимся в классе. Там, в метрике, у тебя все указано. Но, если хочешь, утром я зайду, и мы вместе пойдем в школу – чтобы тебе было проще привыкнуть.
- Нет, спасибо, не надо, - отказалась Марлен
Она поспешила уйти. Ей не хотелось видеть вокруг себя толпу людей и слышать их голоса. На улице посвежело, а небо, – глубокое и черное, украсилось ясными звездами. Ветер шелестел кронами деревьев. Он освежил лицо Марлен. Немного придя в себя, она неторопливо зашагала по дорожке, обхватив себя руками.
Марлен не пошла в общежитие, а свернула к тому фонтану, который видела ранее. Сейчас площадка рядом с ним и скамьи были абсолютно пусты. Она подошла к той, на которой сидел Юген Габриэль де Сарон, и опустилась на нее. Откинувшись на спинку, она стала смотреть на звезды. На прекрасные холодные звезды в черной бездне Вселенной.







ГЛАВА 4




РОССИЯ. Москва.

Клуб «JaZZ At JazziZ» пользовался огромной популярностью у светского общества и гостей столицы.
И, несмотря на то, что страна переживала нелегкие дни экономического кризиса, ударившего по благосостоянию россиян, в элитных клубах продолжались кутеж и веселье. «JaZZ At JazziZ» славился отличным джаз-бандом, превосходным баром, и «звездностью» собиравшегося в нем общества.
У широкого крыльца у входа в клуб всегда можно было увидеть дюжину секьюрити в строгих костюмах, следивших за людьми, входящими в клуб. Каждый вечер мимо них проходили дамы, завернутые в меха и обвешанные драгоценностями. Их сопровождали представительные мужчины, весьма надменного вида, в дорогих костюмах. Они, поддерживая под локоток божественного вида женщин, подавали вышибалам золоченые приглашения. Секьюрити, мельком взглянув на приглашение, почтительно распахивали перед ними двери клуба.
17 сентября, около часа ночи у крыльца клуба остановился черный лимузин с тонированными стеклами. Шофер в униформе выскочил из автомобиля и поспешил открыть дверцу.
Из салона, неторопливо, с ленивой пластичностью, появился юноша. С первого же взгляда он производил неизгладимое впечатление: удивительно красивое лицо с нежной удивительно белой кожей, формой было подобно тыквенному семечку; глаза, цвета арабского кофе, томно и лениво мерцали под сенью длинных ресниц. Его черные волосы были длинны, и собраны в тугой хвост на затылке, шелковистой змеей извивавшейся по его спине.
Юноша подал руку даме, следом за ним, вылезающей из лимузина. Несомненно, она была намного старше его. Юноше на вид было около восемнадцати, женщине – не менее тридцати. Она была красива, но чересчур вызывающе накрашена. На её плечах была шуба из песца, а в низком декольте блистало колье с изумрудами. Её спутник был одет более скромно: кожаные брюки и черная водолазка, но изумительная роскошь волос с лихвой окупала непритязательность одежды. Взяв юношу под руку, женщина, высокомерно глядя на охранников, направилась к дверям. Подав приглашение, они без лишнего промедления прошли в клуб.
- Наверное, фригидная богачка, которая готова платить деньги таким вот… В общем, снимать красивых мальчиков, - шепнул один охранник другому.
Тот согласно закивал в ответ.
- Интересно, сколько она ему заплатила?
- Этому? Этот ей недешево обошелся. Я тут всякое видел. Таких вот красавчиков еще не было. Она, верно, разорится из-за него.
- Вот дура!
- Дура, говоришь? Руку даю на отсечение, что сейчас там, в клубе, на этого мальчика глазеют, как голодные на кусок мяса. Постараются узнать, сколько он стоит, и предложат больше. Всегда так. С его внешностью он может заламывать любую цену. А охотников много! Дамочке придется тратить на этого жигало бешеные деньги, или отпустить к тому, кому он придется по карману.
- Не понимаю я этих богачей!
- Все дело в том, что они живут ради удовольствия, а ты – ради денег! – фыркнул один из охранников. – Станешь богатым, поймешь, что деньги все же не цель, а средство для получения удовольствия. Нам, простым работягам, трудно это понять.
Пара, привлекшая внимание секьюрити, тем временем поднялась на второй этаж. Там располагался вип-зал, предназначенный для важных гостей. Женщина, скинув шубу, бесстыдно льнула к юноше, наслаждаясь вниманием, которое они привлекали к себе. Подойдя к бару, юноша отвернулся от своей дамы, опершись на стойку, и окинул зал внимательным взглядом, будто выискивая кого-то.
В клубе «JaZZ At JazziZ» царила атмосфера американских тридцатых годов. Джаз-банд, одетый в белые пиджаки, играл на сцене «Tuxedo Junction». Кокетливо завитые официантки в кроваво-красных вечерних платьях, с нитками фальшивого жемчуга на шее, улыбались алыми губами, и ловко сновали между столиками, за которыми сидели гости клуба. Вымуштрованный сомелье предлагал богатым клиентами продегустировать вина, привезенные из разных уголков планеты. Джентльменам за счет клуба предлагались крепкие кубинские сигары, а дамам – элегантные тонкие сигареты в обязательных мундштуках и духи.
Охранник у входа был прав: на юношу, с первого же момента его появления в клубе, были устремлены взгляды полные зависти и восхищения. Эти взгляды без стеснения скользили по его телу, оценивая и раздевая. Юноша этого, казалось, не замечал.
- Я закажу выпивку, - обратилась женщина к нему. – Что ты будешь пить?
Он промолчал в ответ, слегка только мотнув головой.
Тут взгляд юноши остановился на мужчине, развалившимся за одним из дальних столиков. Этому мужчине на вид было около пятидесяти лет, и даже элегантный костюм-тройка не мог скрыть его накачанной шеи, чересчур широких плеч и мощной грудной клетки. Окруженный несколькими телохранителями он неторопливо поглощал коньяк, изредка бросая взгляды на красоток-официанток. Взгляды эти выдавали одолевающую его скуку.
Юноша, оторвавшись от стойки, плавной походкой направился к столику, за которым расположился вышеупомянутый мужчина.
- Что нужно? – остановил его телохранитель, когда он приблизился достаточно близко.
- У меня послание для господина Антона Шлимера, - ответил юноша, его голос был хрипловат.
- Послание? Что за послание?
- Я передам его только самому господину Шлимеру, - юноша поглядел на мужчину и слегка улыбнулся. Тот, дымя сигарой, хмуро посмотрел на юношу, но в его глазах появился определенный интерес. Конечно, на него произвела впечатление внешность молодого человека.
- Ну, говори, что у тебя там, - пробормотал Шлимер.
Телохранитель обыскал юношу и кивком дал понять, что тот может подойти к столику.
Юноша без спроса отодвинул один из стульев, и сел на него. Все его движения были плавными, отточенными. Шлимер гневно насупился, увидев, как юноша продолжает хозяйничать за его столом: тот взял сигару и прикурил от казенной зажигалки.
- Тебе, видно, не терпится получить как следует по своей смазливой физиономии, - сказал Шлимер и кивнул телохранителям. – Уберите его отсюда, мне плевать, что он собирается мне сказать.
Юноша выдохнул клуб дыма в потолок.
- Неужели? Жаль. Но послание от «Золотого Креста» вам все же придется выслушать.
Шлимер побледнел. Он порывисто взмахнул рукой, запрещая телохранителям приближаться к этому юноше. Его затрясло от ужаса.
- Вы… Ты… - Шлимер закашлялся от волнения. – Как сюда прошел?
- Было бы желание, а средства найдутся, - последовал спокойный ответ. Юноша продолжал безмятежно курить, развалившись на стуле, и казалось, никак не угрожал Шлимеру, но мужчину с каждой секундой охватывал всё больший ужас. Шлимер обливался холодным потом, глядя на юношу. Женщина, с которой молодой человек появился в клубе, с отчаянием глядела на бросившего ее юношу. Растерянное выражение её лица говорило о том, что она ровным счетом ничего не понимает. Когда она попробовала приблизиться к столику, то один из телохранителей грубо отстранил её.
Юноша бездействовал несколько минут. Шлимер понял, что он хочет насладиться его испуганным видом, и это внушило мужчине отвращение. Но Шлимер, несмотря на это, не смел ничего более сказать, и покорно ждал дальнейших действий со стороны молодого человека. Тот, вспорхнув густыми черными ресницами, наконец легким движением достал и положил на стол небольшой конверт, из черного бархата.
- Это вам, господин Шлимер.
Антона Шлимера передернуло – он уже все понял. «Золотой Крест» посылает черные письма только в одном случае. И только в сопровождении наемного убийцы… Значит, этот юноша пришел за ним.
- Послушай, - дрожащим голосом заговорил Шлимер, подаваясь вперед. – Я богат. У меня много влиятельных друзей! Я могу дать тебе много денег. Очень много денег!!! Ты… Ты не можешь…
Глаза юноши замерцали еще ярче, и у Шлимера перехватило дыхание: на него смотрели глаза хищника. Глаза существа, живущего и питающегося за счет насилия и убийства. Глаза отрицающего все человеческие законы зверя. Глаза маньяка, с которым невозможно договориться, ибо действует он не ради вознаграждения, а ради удовольствия, которое получит, убивая тебя.
- Послушайте меня вы, господин Шлимер, - заговорил юноша все тем же спокойным официальным тоном. – Я должен передать вам слова Ярла Эйрика. И выслушайте внимательно. «Вы, Антон Юрьевич Шлимер, потомок некогда уважаемого германского рода, чьи уроженцы были славными воинами и преданными слугами «Золотого Креста», опозорили своих предков и их добрую память. Вы нанесли им урон более тяжкий, чем смерть и людское забвение, - вы отреклись от дела, которому всецело посвящали себя все мужчины рода Шлимер. Вы отказались не только от служения делу «Золотого Креста», но и обязательных денежных пожертвований, равных 20% от вашего ежегодного дохода. Вы должны помнить, что мы не единожды посылали вам предупреждения, однако вы предпочитали их игнорировать. Поэтому вы не оставили нам иного выбора, господин Шлимер, кроме одного. Как потомок рода Шлимеров, вы должны знать, что, вступив в орден, выйти из него уже нельзя; и, если вы отказываетесь от служения «Золотому Кресту» то, должны быть готовыми нести ответственность за все последующие события. Ярл Эйрик».
Юноша замолчал, продолжая гипнотизировать Шлимера своим взглядом. Тот не находил в себе сил приказать телохранителям прийти в боевую готовность. Время, казалось, замерло.
- Вскройте конверт, - приказал юноша, и Шлимер безропотно повиновался. Внутри находился маленький лист бумаги, на котором было написано только одно слово: «СМЕРТЬ».
Лист бумаги выпал из ослабевших рук Шлимера, его лицо стало похожим на смертную маску.
- Теперь о деле, господин Шлимер, - с удовольствием продолжил юноша и бросил сигару в пепельницу. – Мне поручено кое-что забрать у вас. И вам придется быть настолько любезным, чтобы отдать это мне. Мне нужна ваша голова.



- Я вижу, ты принес мне то, что я хотел, Энлил?
Ярл Эйрик, высокий, крепко сбитый мужчина с волевым лицом, стоял у огромного окна и смотрел на огни ночной Москвы, расстилающейся внизу. Темно-коричневый костюм, дорогой, но мятый, был мал ему в плечах.
Большой кабинет никоим образом не выдавал пристрастий его хозяина – не было ни книжных полок, ни картин, ни фотографий. Стены были голыми, пол отполированным до блеска, светильники дорогими, но невыразительными. Огромный рабочий стол тоже был безликим, все разложено по своим местам в безукоризненном прядке: ноутбук, телефоны, пепельница, подставка для карандашей и ручек, и коробка с сигарами.
Ярл Эйрик обернулся и взглянул на красивого юношу, который сейчас стоял на пороге, держа за жидкие волосы отрубленную голову. Молча юноша подошел к рабочему столу и положил на него голову Антона Шлимера. Глаза на сером мертвом лице были широко распахнуты, рот приоткрыт. Ярл Эйрик вгляделся в мутные зрачки, потом одобрительно хмыкнул.
- Это будет предупреждением другим, - сказал он, несколько коверкая русские слова немецким акцентом. Затем он перевел взгляд на юношу, и – не удержался от тяжелого вздоха. Дело в том, что руки юноши по самые локти были густо испачканы в крови, кровь была на его ботинках, на одежде. Кровавые капли падали на идеально выдраенный пол. – Опять ты за своё!
Юноша никак не отреагировал на эти слова.
- Я уже видел экстренные сводки на сайте центрального канала, - продолжал Ярл Эйрик, кивая на ноутбук. – Ты отстал от них всего на несколько минут. Сейчас там второе вавилонское столпотворение. Зачем ты поджег клуб?
В ответ юноша только небрежно качнул головой, он явно не считал себя обязанным держать ответ перед Ярлом.
- Тебе было приказано казнить Шлимера, но не поджигать клуб. В сводках говорится, что там остались люди.
- Только мертвые. Живые, я думаю, смогли как-то выбежать, - наконец заговорил юноша. Его глаза сверкнули. Он вперил взгляд в мужчину напротив, и даже тому, Ярлу по званию, вдруг стало очень неуютно. Конечно, этот маньяк подчиняется ему, Ярлу Эйрику, и «Золотому Кресту», но даже при этом остается настолько своевольным и непредсказуемым, что хочется, находясь рядом с ним, иметь между ним и собой разделяющую стальную решетку. На всякий случай.
- Тебе не следует так рисковать, - снова вздохнул Ярл, и сел в кресло. Он вновь поглядел на голову Шлимера, и вздохнул в третий раз. – Ты своими поступками привлекаешь к себе слишком много внимания. Ты должен был убить только Шлимера и его охрану. А ты… Ты понимаешь?
- Я не нарушил приказа. Мне никто не приказывал ограничиваться только Шлимером и его шакалами.
- Да, нам, отдавая приказы, следовало формулировать их точнее!.. – мужчина содрогнулся, когда, взглянув на Энлила, увидел как тот, не обращая внимания на Ярла, поднес к лицу руку и слизнул с ладони крупную каплю крови. Чужой крови.
Затем юноша обогнул рабочий стол Ярла Эйрика и подошел к окну, проведя по стеклу рукой, он оставил на нем длинный кровавый след. Полуобернувшись, Ярл Эйрик настороженно наблюдал за юношей. Никто не смел вести себя так рядом с Ярлом. Никто, кроме этого человека.
«И, что самое странное, это вполне естественно, - подумал Ярл. – Одно дело – убивать по необходимости. Другое – ради удовольствия. Я допускаю убийства, но только тогда, когда они необходимы. А вот это создание – машина для уничтожения всего живого. Тебя как будто запирают в клетке с голодным волком. От одного его присутствия стынет кровь в жилах...»
- Что теперь риск, Ярл Эйрик? – обратился к нему Энлил. – К чему сейчас боятся чего-либо?.. Настало время, когда «Золотой Крест» должен выйти из тени, и заявить миру о себе. Вы, как глава ордена, должны понимать это лучше других.
- Не все так просто, Энлил, - возразил Ярл. – Мы не достаточно сильны.
Юноша так резко повернулся в его сторону, что мужчина невольно вздрогнул: он увидел, что Энлила разозлил этот его ответ.
- Недостаточно сильны?! – сейчас хриплый голос юноши снизился до змеиного шипения. – И это вы говорите тогда, когда судьба мира лежит на наших ладонях? Тогда, когда «Золотой Крест» уже стоит у кормила власти?!
Ярл Эйрик покачал головой.
- Энлил, ты возгордился. Ты полагаешь, что победа уже у тебя в руках. Это самонадеянно. Ты еще не победил в турнире.
- Я пройду сквозь Ад, и я буду победителем в турнире, - без малейших сомнений проговорил юноша. Он гордо встряхнул головой, и высокомерно добавил: - Я никогда не проигрываю.
- Участие в турнире – это еще не победа.
- Победа будет моей! – Энлил подошел к столу, взял один из остро отточенных карандашей из подставки, и вдруг вонзил его в голову Шлимера. Удар был четким и сильным – и карандаш с хрустом пробил плоть и черепную коробку, и погрузился в мертвый уже мозг. Ярл поджал губы, но промолчал. Энлил, сжимая пальцами кончик карандаша, вращал его из стороны в сторону, как бы размешивая содержимое черепа, словно суп в кастрюле. Потом он наклонился вперед, в упор поглядев на Ярла Эйрика: - Не для того существует «Золотой Крест». Не для того. Чем вы занимаетесь теперь, поданные былого латинского могущества? Прячетесь в тени, принимая в свои ряды богатых лентяев, которые преданы делу «Золотого Креста» только на словах, и собираете с них дань, как какие-то средневековые феодалы. Копите богатства – но для чего? Все ваши богатства – ничто, по сравнению с тем, что можно получить в награду от Дьявола. Все ваши богатства – мелкий сор, а страхи – суета могильных червей!.. Ярл Эйрик, где начало всего? Вы, глава ордера, помните ли вы, как «Золотой Крест» пришел на русские земли? И каким могуществом он обладал в былые времена?
- В тебе нет смирения перед тем, кто выше тебя, - строго заметил Ярл Эйрик, выслушав его.
- Я зверь, которого не приручишь, - последовал хладнокровный ответ.
Ярл Эйрик скривил губы, затем, выдержав паузу, заговорил:
- Я, как никто другой, хочу, чтобы «Золотой Крест» обрел былую мощь и славу. Я, назначенный советом старейшин Ярлом, думаю только об этом, и ни о чем другом. Мне ли не знать, ради чего был создан наш орден? Моя родословная тесно связана с «Золотым Крестом», все мои предки были преданными слугами ордена.
- Ваши предки были слугами и Византии, и – Ватикана. Меченосцы.
- Да, это действительно было так, - кивнул Ярл Эйрик. – Меченосцы были наемными воинами, и им было безразлично, за кого воевать – за греческую веру или католическую, - лишь бы давали обещанную плату за службу. Мои предки вместе с другими меченосцами вошли в Иерусалим 15 июня 1099 года. Меченосцы воевали и под началом византийского императора Феодора I Ласкариса, и – под знаменами царя царей – папы римского, Pontifex Maximus, Иннокентия III. В начале тринадцатого века, в 1204 году, меченосцы, – воины Ватикана, взяли Константинополь, создав на месте Византийской - Великую Латинскую империю, а затем направились в четвертый Святой Крестовый поход - на Восток. Благословленные святой папской буллой два католических ордена меченосцев, – Тевтонский и Ливонский, двинулись на славянскую Русь. Третий орден – орден «Золотого Креста», был утвержден Фридрихом II – соратником и одновременно врагом понтифика, и так же был направлен в крестовый поход на русских язычников. Так Русь была завоевана. Но, в отличие от Ливонского и Тевтонского орденов, не удержавших завоеванных земель и народов, орден «Золотого Креста» властвовал на русских землях до трехсот лет. И только после ушел в тень – да и на то были веские причины: связь с Ватиканом ослабла, были позабыты многие клятвы и обещания, а русский народ не принимал католицизма, создав свою ветвь веры – языческое православие. Но «Золотой Крест», даже уйдя в тень, не растерял былого влияния – род Романовых был поставлен на трон именно «Золотым Крестом»… не было в Руси монарха, взошедшего на престол, коего не благословил бы Ярл нашего ордена.
Энлил выдернул из черепа Шлимера карандаш.
- Орден растерял власть и силу, потому что слишком увлекся золотом. Собирательством. Скопидомничеством. Он перестал быть орденом воинов, а стал орденом мелких жадных торгашей, пересыпающих из пустое в порожнее. Сто лет назад, когда судьба мира разыгрывалась в турнире, один из рыцарей «Золотого Креста» мог победить. Но не победил. И не потому, что был слаб, а потому, что не нашлось среди ваших соратников никого, кого бы Дьявол удостоил вниманием. Никого, кто мог осмелиться – и выйти к престолу Дьявола, и сказать: «Я смогу!» И что?.. Венцом турнира стал сын сапожника, – чьей властью грянули войны на земле, и гибли десятки миллионов людей, чью волю исполняли властители наций! Вот кому досталась победа. А орден? Ваши ставленники – Романовы были казнены по воле того сапожника. Разжиревшие и обленившиеся рыцари «Золотого Креста» либо бежали, поджав хвосты, либо были также казнены.
- Что ж… Твой гнев вполне мне понятен.
- Нет. Вам не понять, - Энлил положил окровавленный карандаш обратно в подставку и отпрянул от стола. – Но я сделал то, что ваши рыцари сделать никогда бы не смогли. Я буду участвовать в турнире. Я и стану следующим победителем.
- Конечно, - кивнул согласно Ярл Эйрик. – Однако ты все же забываешься, Энлил. Твои высокомерие и жестокость не знают границ, - а ты должен помнить - скольким ты обязан ордену. Вспомни, как ты, совсем маленьким мальчиком, брошенный всеми и забытый, умирал от голода и холода на улице. Как мы приняли тебя в свой круг, сделали одним из подданных «Золотого Креста», вырастили… Ты всем нам обязан.
- Я это помню, - холодно ответил юноша. Он опустил глаза, и, казалось, усмирив свой бешеный нрав, сейчас раскаивается в своих словах и действиях перед Ярлом. Так подумал сам Ярл Эйрик, поглядев на юношу. Он не мог видеть ярости, появившейся во взгляде Энлила, и понять того, какая участь его, Ярла, вскорости могла ожидать. Энлил уже пожирал его, по крайней мере, в мыслях. То, что Энлил собирался победить на турнире – это было несомненно, но то, что Энлил, став победителем «HELLGAME», мог поделиться властью с кем либо, это было немыслимо. Нет, нет! Власть Энлилу нужна не для накопления богатств. Кровь – вот его страсть. Кровь, и ад войны, только это.
Но Ярл не понимал, не видел этого – он полагал, что, все, что Энлил делает, пусть даже то были наиотвратительнейшие вещи, он делает на благо ордена. На благо его – Ярла Эйрика. И ради возможных неписанных будущих благ, он готов был терпеть этого сумасшедшего у себя под боком.
- Я могу идти? – осведомился Энлил, вернув себе спокойствие.
- Конечно, Энлил, - Ярл сделал легкое движение рукой, отпуская его.
Юноша, плавно развернувшись, пошел прочь. Черная коса извивалась по его спине. Энлил бесшумно покинул кабинет.
Оставшись наедине с отрубленной головой, Ярл Эйрик закурил. Он размышлял над словами, сказанными этим юношей. Конечно же, в них была львиная доля истины, и сам Ярл Эйрик не мог этого отрицать. «Золотой Крест» ныне не тот, каким был раньше.



Фридрих II создал «Золотой Крест» после того, как тогда, в далеком тринадцатом веке, один верный рыцарь прошел сквозь Ад, и стал венцом древнего дьявольского турнира. Тот рыцарь, снискав славу Ада и награду от самого князя Тьмы, был верным слугою понтифика и другом Фридриха II. Награда, добытая в турнире, была отдана рыцарем равно понтифику и императору – и только одно желание из тринадцати рыцарь использовал для себя. Легенды гласили, что он, рыцарь, пожелал, чтобы его мертвая возлюбленная, ранее трагически погибшая, вернулась к жизни, прочего же ему не было нужно.
Папа Римский и император поспешили воспользоваться неслыханным даром, полученным от рыцаря. Они желали власти над миром. И они получили эту власть. Народы склоняли головы перед их мечами. Так была захвачена славянская Русь, и поделена между орденами, двое из которых, - Тевтонский и Ливонский, подчинялись понтифику, а последний – орден «Золотого Креста» - Императору Фридриху II. Ослабленная войной с кочевниками, Русь не могла противостоять крестоносцам, и преклонила выю перед латинянами. Им, а не кочевникам, русские князья исправно платили дань; у папы Римского они выпрашивали ярлык на княжение и просили благословления на воинские действия… Позднее, после смерти Иннокентия III, могущество Ливонского и Тевтонского орденов поколебалось, а после 1261 года – и вовсе рассеялось, ибо Латинская империя распалась на отдельные, независимые от друг друга и нового Папы Римского, государства.
«Золотой Крест», подчиняющийся более германским владыкам, нежели Ватикану, удержал свои владения, и не растерял могущества. По завещанию императора Фридриха, орден был обязан чтить память храброго рыцаря, победившего в дьявольском турнире, и не останавливаться ни перед чем, чтобы повторить его подвиг. Триста лет орден довлел над Русью. Но, с усилением российской государственности, «Золотой Крест» был вынужден постепенно уходить в тень. Наступали иные времена. Ватикан не поддерживал орден в открытую, но и не отвергал окончательно. Каждые сто лет в аду гремел турнир «HELLGAME», и каждые сто лет рыцари ордена просили у Дьявола милостивого разрешения участвовать в нем… Но жребий Сатаны падал на рыцарей «Золотого Креста» отнюдь не всегда – ведь нужно было удивить Дьявола своими грехами, а это весьма не просто. Те рыцари, что все ж удостаивались чести участвовать в легендарном турнире, - к несчастью не могли повторить былого подвига их брата по оружию и вере…
Позже рыцари ордена и вовсе позабыли о завете своего создателя – императора Фридриха II, и орден занимался уже только политическими и экономическими делами. Благословлял российских монархов. Ставил на высочайшие должности преданных рыцарей. Контролировал торговые и военные дела. Планировал браки между отпрысками монарших семей, дабы усилить зависимость России от Германии… Да, Энлил был прав, указывая на то, что рыцари «Золотого Креста» стали более походить на торгашей, а не на воинов. И в этом была ошибка ордена.
В начале двадцатого века Ярлы «Золотого Креста» настолько уверились в своем могуществе, основанном на власти золота и интриг, что утратили всякую внимательность. Благополучие ордена, основанное прежде всего на безусловной силе монарха, рухнуло тогда, когда миру явился победитель адского турнира. В мир пришел наместник Дьявола. И этот наместник не терпел конкуренции. Грянули кровавые войны, а российская монархия, а значит, и вся власть и могущество «Золотого Креста», были растерзаны в клочья.
Большинство рыцарей бежало из России, а те, кто не успел этого сделать – были уничтожены. В Германии, которой «Золотой Крест» служил верой и правдой много столетий, орден нашел убежище. Новый Ярл ордена, избранный уже в Германии, реформировал «Золотой Крест».
По его приказу была пересмотрены духовно-мистические концепции, политика и тактика ордена, и принято решение бороться с Новым порядком всеми возможными средствами. Для этого члены ордена жертвовали огромные суммы денег, которые следовало пустить на покупку и производство оружия, и военной техники, а так же формирование независимых военных корпусов, состоявших из отчаянных головорезов. Для прикрытия деятельности ордена была создана светская партия - партия национал-социалистов. Позже, когда партия усилилась, и заняла влиятельную позицию в германском политическом мире, во главе партии встал сам Ярл ордена «Золотого Креста». Как лидер партии он стал известен миру под именем Адольф Гитлер.
Добившись власти на государственном уровне, орден, прикрываясь политической партией, попытался вернуть себе былую власть и славу. Имея в подчинении многотысячную армию, орден начал масштабные военные действия, сделав первый шаг - вторжение в Польшу. Мир не долго стоял на пороге кровавой бойни – вскоре грянула вторая мировая война. Кровь лилась руками, а победы над европейскими противниками давались с удивительной легкостью. Это уверило Ярла, что фортуна на его стороне – и сейчас, обладая потрясающей военной мощью и непобедимой армией, в которую влились легионы покоренных народов, он может бросить вызов наместнику Дьявола. Ярлом был создан «Генеральный план Ост». Но первый шаг в вотчину наместника, шаг, как думалось, победителя, сделанный ярлом «Золотого Креста», стал первым шагом по дороге в могилу. Шаг, приведший к поражению и уничтожению. Нельзя победить того, кто имеет в своих союзниках самого Сатану.
После падения рейха, созданного и вдохновляемого Ярлом, орден пришел в упадок. Многие рыцари ударились в бега – ведь сейчас их разыскивали не только коммунисты, но и жаждущие мести прочие военные противники. С тех пор орден влачил не слишком блистательное существование, хотя в последние двадцать лет дела его значительно улучшились. Во время перестройки российской экономики, и смены власти, «Золотой Крест» вернулся в Россию. Здесь, в огромной стране, где нет одного закона на всех, можно было процветать как прежде. Сам Ярл Эйрик, эмигрировавший в Россию, утроил здесь свое состояние, чего не мог бы, конечно же, сделать в законопослушной и чопорной Германии. Но не было у ордена уже ни политической, ни экономической власти. Ничего. Орден занимался тем, что взыскивал деньги с рыцарей, и прозябал в тени и безвестности.
И вот, круг замкнулся. Сейчас, в двадцать первом веке, вновь должна была решаться судьба мира. И «Золотому Кресту» давали шанс на возрождение. И то, будет ли орден возвеличен, или останется ни с чем, зависит от юного убийцы, ставшего по воле судьбы одним из рыцарей «Золотого Креста»…





ГЛАВА 5




20 сентября 2012 года.
Девять дней до старта «HELLGAME»


Послеполуденное солнце стояло высоко в небе. Не было не единого облачка. В теплом воздухе пахло медленно вступающей в свои права осенью: прелой землей, желтеющими листьями, и назревающим холодным дождем.
На школьном футбольном поле игра была в самом разгаре. Два старших класса, одетых в футбольную форму, гоняли мяч под присмотром двух учителей физкультуры – Юди Компте и Лаута Порклайна. С два десятка праздных учеников болтались поблизости, наблюдая за развитием соревнования, и подзадоривая играющих криками. Играли между собой одиннадцатые «Альфа» и «Бета».
Тем временем в офисе школьной охраны поднялась тревога: камеры наружного стационарного наблюдения зафиксировали появление на территории школы-интерната неопознанного компьютерной системой человека. Появился этот человек внезапно, у одной из периферический стен, и решительно направился сквозь лес, подступающий к стенам с внутренней стороны. Неопознанный человек был одет в зеленый форменный комбинезон и куртку, какие носили сотрудники хозслужбы «Paris de Sion», однако его внезапное появление у отдаленной стены, там, где не было ни построек, ни других объектов, привлекло к себе внимание бдительной охраны. Проверка всех внушающих хоть малейшее подозрение лиц было делом обязательным, а когда система, обратившись к базе данных службы персонала, не опознала человека, был объявлен перехват.
- Обнаружен мужчина, появился в восьмом квадрате. Не опознан системой. На камерах не зафиксировано то, как он подошел к западной стене со стороны школы. Возможно, он проник на территорию школы, преодолев стену. Немедленно задержать! – отдал приказ диспетчер.
Человек этот, согласно данным камер слежения, двигался в сторону спорткомплекса, расположенного прямо за зданием школы; там, на открытом футбольном поле, к которому вплотную подступали заросли палисадника, сейчас шел любительский футбольный матч между старшеклассниками. Трое охранников направились через школу к футбольному полю, еще четверо – нырнули в палисадник, чтобы перехватить неопознанного человека.
- Первая группа, Мэдиус, вы видите мужчину в зеленой униформе? – осведомлялся по радиосвязи диспетчер в офисе.
- Нет. Подходим к футбольному полю. Здесь ученики и преподаватели. Все вроде спокойно.
- Вторая группа, Харрис, вы видите мужчину в зеленой униформе?
- Нет. Ни малейших признаков. Почесываем палисадник.
Тем временем футбольным матч подходил к концу: команда одиннадцатого «Альфа», чьим капитаном был Юген Габриэль де Сарон, победила со счетом 6:4. Один из преподавателей объявил итоговый счет, и зрители, следившие за игрой, поздравляюще засвистели.
- Альфа – молодцы!
Участники команд направились к скамьям, установленным у футбольного поля, где были сложены вещи, а рядом стояли небольшие столики с бутылками питьевой воды. Де Сарон, встряхивая слегка влажными от пота волосами, подошел к одному из столиков и откупорил бутылку с водой. Сделав глоток, он взглянул на Порклайна, хлопнувшего его по плечу.
- Неплохо, Юджин, не плохо! – сказал преподаватель. Он коверкал имя де Сарона, имевшее явно японское происхождение, используя более удобоваримое для французского языка и слуха произношение. – Ты отличный игрок и прирожденный лидер. Тебе следует выступать за школьную футбольную команду. В ноябре у нас намечаются товарищеские турниры…
- Меня это не интересует, - ответил де Сарон. Кто-то еще хлопнул его по плечу, льстивые поздравления сливались в общий гул голосов.
- Это ты зря, - разочарованно покачал головой Портклайн.
Вокруг толпились возбужденные ученики – игроки и болельщики, в этой оживленной сутолоке никто не заметил, как из кустов появился высокий и худой мужчина в рабочей униформе. Впрочем, даже если кто-то из учеников и заметил его, то не удивился – на служащих хозяйственных служб обычно не обращали внимания. Мужчина быстро пересекал футбольное поле, направляясь к толпе учеников. Правую руку он засунул за пазуху расстегнутой рабочей куртки.
Послышался истерический свист полицейского свистка. Охранники, поймавшие в поле зрения искомого мужчину, бросились наперерез через футбольное поле. Но они были слишком далеко, а человек в униформе уже поравнялся с учениками. Преподаватели, услышавшие свист, стали встревожено оглядываться по сторонам, пока не понимая, что происходит. Вскрикнула ученица, которую мужчина в зеленом комбинезоне сильно толкнул, проходя мимо… Де Сарон, повернувший голову в сторону свистевших охранников, во весь опор бегущих в их сторону, услышав шум позади себя, резко обернулся – и увидел перед своим лицом дуло длинноствольного автоматического пистолета, с накрученным на него глушителем.
Все происходящее заняло секунду, не больше, или же время просто замедлилось. Дуло пистолета смотрело в голову юноши. Ученики, увидев огнестрельное оружие, с криками ужаса отпрянули назад, в рассыпную бросившись прочь. Двое преподавателей окаменели, замерев на месте, и не сделали ничего, чтобы вмешаться. Мужчина, сжимая рукоять пистолета сильной неколеблющейся рукой, нажал на курок…
Раздался выстрел, похожий на громкий хлопок в ладоши. Но пуля, по замыслу убийцы направленная прямо в лицо Югена Габриэля де Сарона, просвистела рядом с его щекой и лишь слегка обожгла.
Что же произошло? Хрупкая девчонка с копной непослушных вьющихся волос, налетевшая на убийцу неизвестно откуда, вцепилась в его руки своими тонкими худыми пальцами. Ей бы не хватило сил выбить оружие из цепкой хватки убийцы, однако она заставила его отклониться в сторону в тот самый момент, когда пуля, искря, скользнула по дулу.
Убийца взбешенно зарычал, и левой рукой наотмашь ударил девчонку по лицу, отчего она, как тряпичная кукла отлетела в сторону, рухнув на утоптанную траву. В тот же миг сильный удар выбил из рук наемника оружие, а другой сбил с ног. Де Сарона невозможно было дважды застать врасплох. Юноша, несмотря на то, что был несколько ниже убийцы, и не так широк в плечах, сломил его силу ловкостью восточных единоборств. Когда убийца упал на землю, де Сарон, подскочив к нему, с силой надавил тракторной подошвой спортивной обуви на кадык мужчины.
- Кто подослал, падаль?!
Убийца, хрипя, вцепился костлявыми руками в ногу юноши, но тот сделал быстрое движение стопой – и послышался хруст сминаемых и разрываемых горловых хрящей. Подбежавшая охрана, с табельным оружием на изготовку, оттащила разъяренного юношу от хрипящего и плюющегося кровью мужчины. Убийца уже не мог сопротивляться тому, что на него надели наручники. Охранники встряхнули внезапно отупевших преподавателей, и закричали им в лицо:
- Не стойте здесь! Опасно! Могут быть еще другие. Немедленно уведите отсюда детей!
- Кто здесь ребенок?! – грозно вскричал де Сарон, его глаза сверкали. Он в ярости производил жутчайшее впечатление. Юноша оттолкнул одного из охранников. – Убери от меня свои поганые руки! Это вам нужно охранять детские сады, вы ни на что большее не способны. Где вы были? Он мог убить меня!
Охранники были бледны и напуганы не меньше дрожащих, как осиновые листы, преподавателей, – они и сами понимали, что облажались.
- Если бы он убил меня, - добавил Юген Габриэль де Сарон высокомерно, но уже более спокойно, - мой отец сравнял бы это место вместе со всеми вами с землей! Вам это непонятно, тупые скоты?
Он взглянул на убийцу, без сознания лежащего на земле – из его горла хлестала кровь. Один из охранников вызывал по рации врачей из школьного лазарета. Де Сарон презрительно сплюнул на землю у беспорядочно раскинутых ног человека, покушавшегося на его жизнь. Затем, услышав голос Юди Компте, он обернулся: преподаватель поднимала с земли шатающуюся девочку, прижимавшую окровавленные руки к лицу. Девчонка что есть силы рыдала, а из-под ладоней текли ручейки крови.
- Ну, все уже позади, потерпи! – прерывающимся голосом шептала женщина. – Все позади. Давай, я уведу тебя отсюда. Он больно ударил тебя? Ничего, ничего, сейчас тебя осмотрит врач. Пойдем же…
Впервые на лице Югена Габриэля де Сарона промелькнуло какое-то смятенное и даже растерянное выражение. Стало понятно, что он забыл об этой девчонке. А ведь именно она отвела руку убийцы в момент, когда тот выстрелил в него, в де Сарона! Сейчас она плакала от боли.
- Кто ты такая? – проговорил де Сарон удивленно.



Марлен казалось, что четверг никогда не наступит, настолько долго и томительно тянулись дни.
В голове царил сумбур, из рук все валилось, ей не удавалось сосредоточить внимание на уроках и школьных предметах. Слава богу, многие ученики, не отошедшие от летних каникул, учились на первых порах так же отвратительно, так что Марлен не удивила учителей и классного руководителя.
- Не переживай из-за оценок, - сказала ей староста класса, Катрина Фор. – Многие так учатся в начале года. Потом выравниваются.
Марлен думала о 20 сентября. Почему именно 20 сентября, четверг? Почему Дьявол поставил перед нею именно такую задачу? Чего он ждет от нее? Чего хочет?..
…Тогда, после полудня, когда на футбольном поле в самом разгаре была игра между двумя классами, она сидела у себя в комнате. Марлен пробовала читать, но буквы перед глазами сливались в единое темное месиво. Она то и дело смотрела на золотые карманные часы, и ждала чего-то… Чего? «…от Вас, мадмуазель Сабина, требуется оказаться в пригороде Парижа не позднее двадцатого сентября. Вам необходимо проникнуть на территорию элитного интерната «Paris de Sion», где Вы должны будете дожидаться последующих инструкций, которые придут к Вам сразу же, как только мы убедимся, что Вы выполняете условия, поставленные нами. Если двадцатого сентября Вас не будет в школе-интернате «Paris de Sion», то Вы автоматически выбываете из турнира. Помните это…» Марлен без конца перечитывала эти строки. Что они значили?
И тогда… в какой-то миг она ощутила ледяной холод в своей руке и испугалась, сообразив, что холод источают часы, лежащие на ее ладони. Она увидела, что они покрыты инеем. Часы становились ледяными только в том случае, если собирались предсказать чью-то смерть.
Так уже было… Сначала с матерью. Потом это случилось с ее троюродным братом – Этьеном, который был старше Марлен на двенадцать лет. Он жил в Тулузе. Марлен увидела, как он, пьяный и одинокий, бредет поздним вечером по мосту, оступается и падает в воду. Марлен видела все: как он, захлебываясь, пытался бороться с течением, но никак не мог выплыть, и пучина затягивала его в свои недра – пока не сомкнула над его головой волны. Он медленно опускался вниз, в мутное чрево реки, еще слабо двигая руками, с широко растопыренными пальцами. Его широко раскрытые глаза выражали ужас, а из раскрытого в попытке сделать вдох рот вырывались мелкие пузырьки… Увидев это, Марлен проплакала всю ночь. Она ничем не могла помочь этому несчастному человеку. Ничем… На следующее утро раздувшееся от воды тело Этьена выловили из реки.
Затем она увидела смерть какой-то старухи. Марлен не знала ее. Зачем часы показали ей ее смерть, ей было неведомо. Она увидела, как та, сидя в автобусе и глядя в окно, вдруг судорожно втягивает в легкие воздух, и скрюченными пальцами впивается в свою грудь. Ее глаза почти вылезают из орбит, а лицо становится сначала багрово-красным, затем белым, а губы – синими. На шее и висках вздуваются синие прожилки, похожие на паучьи лапы… Старуха опрокидывается назад, содрогаясь в конвульсиях, кто-то из пассажиров бросается к ней на помощь, но слишком поздно – пожилая женщина умирает через несколько мгновений…
Но то, что увидела Марлен в этот раз, 20 сентября, потрясло ее больше, чем даже смерть матери. Она увидела смерть Югена Габриэля де Сарона. Увидела, как убийца, высокий и с виду ничем не приметный мужчина лет сорока, переодетый одним из служащих хозслужбы школы, подходит к столпившимся на краю футбольного поля ученикам, на ходу вырывая из под куртки пистолет… Он, не замедляя шаг, старается приблизится к своей цели как можно ближе, и целится Югену в затылок. Но юноша успевает обернуться, и видит перед собою дуло пистолета; взгляд его синих глаз заставляет убийцу замешкаться на секунду, но только на секунду. Убийца нажимает на курок. Юген делает порывистое движение в сторону, пытаясь избежать выстрела в упор, и это ему почти удается – однако пуля все же задевает его. Снаряд пробивает глаз, уходя в черепную коробку, а затем выходит с противоположной стороны, за ухом, вырвав костные куски. Юген падает на землю, обливаясь кровью, но он еще жив. Благодаря его рывку пуля прошла углом, и не убила его сразу. Убийца снова наводит на него пистолет, и делает два контрольных выстрела: в голову и сердце, добивая жертву… Слышны людские крики. Убийца смотрит на преподавателей, от ужаса не способных двинуться с места; на разбегающихся учеников, которые в панике уносили ноги, ничего не видя перед собой. Охранники, бегущие по полю, натыкались на них, и не могли прицелиться в убийцу. Тот же, пользуясь хаосом и людским смятением, стремительно бросается к зарослям палисадника, и в мгновение ока скрывается в них…
Невозможно передать, какие чувства испытала тогда Марлен. Она не закричала, нет. Но тот ужас, который она испытала в тот миг, не мог сравниться ни с чем – даже с теми чувствами, которые душили ее тогда, когда она увидела смерть матери. Мысль о том, что Юген умрет, была для нее невозможна, этого не должно было случиться!..
Наверное, она совсем потеряла голову, - Марлен не помнила, как, выронив часы на пол, с треском распахнула дверь комнаты и выбежала прочь, как, расталкивая учеников на лестнице, бежала вниз, как, безумно считая секунды, бежала через парк к футбольному полю. Секунды, секунды… они таяли. Марлен увидела того самого человека – он уже приблизился к ученикам, среди которых стоял Юген. Дальше, в противоположном конце поля, виднелись охранники, тоже, как видно, разыскивающие этого мужчину. Заметив его, они засвистели в свистки и побежали по полю, но были еще слишком далеко. Марлен знала, что они не успеют. Она бежала и бежала, не зная, что сделает, когда окажется рядом с убийцей. Она понимала только одно: она не должна допустить этого!
От быстрого бега разрывались легкие, а горло сдавил спазм, Марлен хотела закричать, но не могла. Еще немного… Она увидела, как мужчина с каменным выражением на лице навел пистолет на юношу, а тот резко обернулся лицом к своему убийце. Ученики, увидев оружие, с криками бросились в стороны. Преподаватели замерли. Глаза убийцы и Югена встретились. Секунда… Марлен, всхлипнув от ужаса, резко оттолкнулась ногами от земли и налетела на мужчину, что есть силы вцепившись в его руки, напоминающие огромные когтистые птичьи лапы. У него была железная хватка, но ей удалось рывком сместить его руки в тот момент, когда раздался выстрел. Пуля скользнула мимо Югена.
Следующие мгновения взорвались для Марлен оглушительным фейверком. Мужчина ударил ее так, что девушку отбросило прочь. В глазах потемнело, а в голове засверкали звезды. Сначала она перестала чувствовать собственный нос, а потом ощутила адскую боль, от которой из глаз брызнули слезы. Они смешивались с кровью, брызнувшей из изувеченного носа, и жгли рану. Марлен взвыла от нестерпимой боли.
Марлен слышала крики охранников, прибежавших к месту происшествия.



Кто-то стал ее поднимать с земли, и Марлен, приоткрыв глаза, сквозь слезы увидела учительницу физкультуры, обхватившую ее за плечи. Та пыталась поставить ее на ноги, и говорила успокаивающие слова дрожащим голосом. Колени Марлен подгибались, она никак не могла выпрямиться, а лицо горело в жгучем огне.
- Кто ты такая? – услышала она голос Югена. Он смотрел на нее в упор.
Он не обращался к ней, не спрашивал, юноша скорее задавал этот вопрос самому себе. Потом он вдруг подошел к Марлен, и рукой отстранил мадам Компте. Он легко, будто она совсем ничего не весила, поднял ее на руки, и понес в школьный лазарет. Юди Компте, преподавательница физкультуры, засеменила следом.
Марлен задрожала в его руках и перестала плакать. Ей почему-то не верилось, что Юген несет ее на своих руках, как маленького ребенка, прижимая к груди. Кровь, бегущая из носа, пачкала его желтую спортивную футболку украшенную эмблемой школы.
Он внес ее в лазарет, представляющий собою длинное двухэтажное здание, снабженное всем: начиная от пункта оказания первой помощи и стоматологического кабинета, и заканчивая хирургической операционной и рентгеновским кабинетом. Это был даже не лазарет в прямом смысле слова, а скорее небольшой самостоятельный госпиталь с квалифицированным персоналом. Доктор и несколько медсестер выбежали навстречу Югену.
- Положите ее на кушетку, - приказал доктор, когда они оказались в пункте первой помощи. – Нужно осмотреть ее.
Юноша осторожно опустил Марлен на кушетку, и отступил, освобождая место доктору и медсестрам. Но когда доктор попытался отвести от лица Марлен прижатые к нему ладони, то девушка всхлипнула и начала брыкаться, отбиваясь от его рук. Ей вдруг показалось, что, если она отнимет ладони от лица, то ее нос отвалится, или она окончательно истечет кровью.
- Нет! Нет! – закричала Марлен.
- Господи, держите ее кто-нибудь! – в отчаянии вскричал доктор.
Медсестры боялись подойти к ней. Тогда Юген, шагнув вперед, вдруг крепко схватил девушку за руки и одним рывком оторвал прижатые ладони от лица. Марлен громко вскрикнула, но он не отпустил ее рук. Она зажмурилась, испытав вдруг неуместный стыд: Марлен подумала о том, что сейчас она выглядит, наверное, ужасно. Она и так не красавица, а тут… Ей казалось, что ее нос вдавлен в лицо, расплющен, и ее физиономия сейчас напоминает собой какой-то отвратительный винегрет. Она снова расплакалась. Теперь уже из-за того, что предстала в таком некрасивом виде перед самым красивым парнем, которого когда-либо в своей жизни видела.
- Черт, - выругался Юген и отпустил ее руки. Должно быть, он решил, что причинил ей боль своей хваткой.
Доктор тем временем осматривал нос Марлен.
- Нужен рентгеновский снимок, - сказал он вскорости, – но, почти вероятно, перелом. Какой сложности, узнаем после процедуры. Везите ее рентгенкабинет!
Марлен усадили в медицинское кресло, и дали в руки марлевую ткань, чтобы она могла приложить ее к лицу. Она оглянулась, перед тем, как ее вывезли из кабинета, чтобы найти взглядом Югена – и не увидела его. Он несколькими секундами ранее вышел прочь вместе с охранниками, прибежавшими за ним в лазарет.
После того, как был сделал снимок, Марлен вкололи какое-то седативное средство. Она, как только ее положили на смотровой стол в лазарете, на несколько часов провалилась в глубокий сон, где не было места переживаниям и боли.
Пришла она в себя уже вечером, в мягкой больничной постели, и увидела у своей кровати бледного, как сама смерть отца, доктора, директора школы – Венсана Горьё, и нескольких мужчин в дешевых костюмах с мятыми галстуками. Они представились как детективы, прибывшие из окружного полицейского участка.
- Марлен, ты можешь не отвечать на их вопросы, - вмешался Решад Сабина, когда детективы изъявили желание расспросить девушку. – Если ты плохо себя чувствуешь…
- Нет. Нормально, - ответила Марлен, садясь на постели. Она действительно чувствовала себя вполне хорошо – седатив еще действовал и она не чувствовала боли в распухшем сломанном носу. – Я отвечу.
Детективы посмотрели на нее одобрительно, и принялись задавать вопросы:
- Вам был знаком нападавший мужчина, мадмуазель Сабина?
- Конечно - нет.
- Почему вы бросились на него, несмотря на то, что в его руке было огнестрельное оружие?
- Я увидела, что он собирается выстрелить в… в одного из учеников. У меня не было времени задуматься о своих действиях… я просто пыталась помешать ему…
- И вы поступили абсолютно правильно, - уверил ее один из детективов. – Немногие бы решились броситься на вооруженного преступника. Мы уже сняли показания с очевидцев; с вашего позволения, я зачитаю вам сравнительное содержание этих показаний, и вы подтвердите или опровергните их. Итак. – Детектив взял у напарника протокол. - В конце школьного матча между двумя старшими классами, на поле появился высокий мужчина, одетый в рабочую форму, такую, какую носят сотрудники хозслужбы. Он направился прямо к столпившимся у восточного края футбольного поля ученикам, игрокам и болельщикам, среди которых, полагаю, находились и вы. Двигался он быстро, и четко, что говорит о том, что преступник знал, что делает и кого ищет. Он приблизился к старшекласснику – Юг... Югр… Юджину Габриэлю де Сарону, и навел на него пистолет. Вы, кстати, можете описать это оружие, мадмуазель Сабина?
- Да… То есть, нет. Я не разбираюсь в оружие. Какой-то пистолет, и кажется, глушитель, - прошептала Марлен, напрягая память.
- …Последующие события развивались так: ученики, увидев оружие, разбежались. Вы же, вместо того, чтобы убежать, подбежали к преступнику, и, схватив его за руки, отвели оружие в сторону. Выстрел не причинил никакого вреда де Сарону. Далее преступник нанес вам удар в лицо, вследствие чего вы оказались в этом лазарете. Все сходится?
- Да. Все было именно так, - кивнула Марлен. – Именно так.
Детективы, удовлетворенные ее показаниями, засобирались к выходу. Марлен ничего не ответила на их пожелания побыстрее поправляться. Когда они ушли, то к ней одновременно обратились доктор и директор школы:
- Боюсь, мадмуазель Сабина, рентген подтвердил перелом, - начал доктор.
- Хочу выразить вам восхищение и благодарность, - в унисон запел упитанный и весь лоснящийся Горьё, благоговейно сложив руки на необъятном животе. Он переглянулся с доктором – и тот виновато потупился. Тогда директор, расцветая в улыбке, заговорил снова: - Ваш поступок поистине героический. Вы, рискуя собственной жизнью, спасли другого человека. Восхитительный поступок!.. Хочу сказать, что школа «Paris de Sion» не только оплатит все медицинские расходы, связанные с полученной сегодня травмой, но и возместит любой затребованный вами моральный ущерб.
Брови Решада Сабина поползли вверх. Он явно не ожидал такого хода от директора. Марлен же подумала о том, что, в свете того, чьим сыном являлся де Сарон, любое возмещение морального ущерба было несравнимо с тем, что могло случиться, если б убийство состоялось. Конечно, скорее всего, директору оставалось только радоваться, что де Сарон отделался, как это говорится, «только испугом», а Марлен – сломанным носом.
- Но, не волнуйтесь, - вклинился в паузу доктор. – Хирургического вмешательства, к счастью, не потребуется. Перелом не сложный, а обилие крови, вначале так напугавшее всех, всего лишь несколько перебитых сильным ударом кровеносных сосудов. Пока мадмуазель спала, мы наложили корректирующие пластыри. При соблюдении режима, нос заживет в кратчайшие сроки, уверяю вас.
- Хм… О моральном ущербе мы поговорим позже, - заявил Решад решительно. – А сейчас я забираю дочь домой.
- Что? – возразила Марлен. – Нет, отец. Я никуда сегодня не поеду!
Отец, доктор и директор удивленно вытаращились на нее.
- Но у тебя же травма! – вскричал Решад. – Ты не можешь остаться здесь. К тому же, мы должны решить, стоит ли оставаться тебе в таком месте, где происходят вот такие инциденты.
- Вы ошибаетесь, мсье Сабина, - тут же возразил Горьё. – Подобные инциденты – прецедент для нашего учебного заведения!
Отец и директор принялись перепираться между собой. Затем Решад спросил дочь о том, действительно ли она хочет остаться в школе-интернате до пятницы (на выходные, по договору, Марлен в любом случае уезжала домой).
Марлен только мрачно посмотрела на него, и Решад обреченно вздохнул. Он не мог совладать с младшей дочерью!



Покушение на жизнь Югена Габриэля де Сарона стало сенсацией. Толпа зевак, собравшихся у крыльца, несмотря на то, что до отбоя оставалось полчаса, говорила сама за себя. Они с пристальным любопытством разглядывали Марлен, которая, поддерживаемая медсестрой, вышла из лазарета. Девушка поспешила избавиться от навязчивой опеки, ей не хотелось, чтобы ученики подумали, будто она не может даже на ногах стоять.
- Хватит. Дальше я сама.
- Будьте осторожны, - заметила медсестра напоследок. – Лучше сразу ложитесь. Из-за седатива вы будете сегодня чувствовать слабость и сонливость.
Глупо, но Марлен все же надеялась увидеть здесь, у лазарета, де Сарона. Но его не было. Зато тут как тут была Катрина Фор. Она подскочила к Марлен, подхватила ее за руку, и затрещала:
- Как ты? У тебя все лицо опухло. Давай я тебя провожу, я все-таки староста. У тебя ничего не болит? Ты уверена, что можешь сама идти?
- Катрина, у меня всего лишь сломан нос, а не позвоночник, - ответила Марлен. – Не нужно со мной нянчиться.
Но Катрина, не обращая внимания на слова Марлен, продолжала без умолку говорить. Пока они дошли до общежития, Катрина успела пересказать ей все сплетни и пересуды, ходившие по школе. Марлен так же узнала, что этим вечером, несколько десятков учеников покинули стены «Paris de Sion» - перепуганные родители забрали их отсюда. Сам же де Сарон не уехал из школы, хотя, сегодня, как говорили некоторые, обсуждался такой вопрос. Отец де Сарона хотел забрать сына из ставшей небезопасной для Югена школы (не для кого не было секретом то, что, скорее всего, Югена пытались убить из-за того, кем являлся его отец), а тот отказался. Про преступника, стрелявшего в Югена, говорили, что тот в сейчас в неважнецком состоянии находится в парижском госпитале под полицейским надзором.
- Все сегодня взволнованные до нельзя! – заключила Катрина. – Под стенами школы пасутся настоящие табуны из журналистов и телерепортеров. Веришь – нет? Знаешь, я вот до сих пор не могу поверить в то, что ты не побоялась броситься на убийцу. Я бы прямо там на месте и умерла бы, честное слово!
- Хватит уже, Катрина, - устало попросила Марлен. Ее действительно клонило в сон.
- Знаешь, что говорят? – сказала толстая девушка, когда они уже вошли в комнату Марлен. Положительно, она забыла о малейшем такте. – Говорят, что ты сделала это, потому что влюбилась в де Сарона. Ведь правильно говорят – влюбленным море по колено.
- Что?!! – вскричала Марлен, и стряхнула руку Катрины. – Что говорят?
- Да ладно тебе. В такого парня грех не влюбиться!
Марлен уставилась горящими глазами в девушку, но не нашлась что сказать. Она подняла с пола золотые часы, села на постель, и молча наблюдала за Катриной. Та с преувеличенной серьезностью обошла крохотную комнату, оглядела все углы и даже заглянула в платяной шкаф.
- Ну вот, рецидивистов тут нет. Отдыхай спокойно. Завтра я с утра к тебе зайду – узнать как здоровье.
Наконец, она ушла. Марлен закрыла за ней дверь на замок. Потом она подошла к письменному столу и села на стул. В голове шумело. Нос тупо ныл – и грозился в ближайшем будущем разболеться вовсю. С тяжелым вздохом Марлен достала зеркальце из ящика стола и взглянула на свое отражение. Да… утешиться нечем. Лицо опухшее, словно Марлен разболелась водянкой, глаза красные, нос – иссиня-лиловый, перетянутый двумя узкими фиксирующими пластырями. Еще немного, и она сможет без грима сойти за зомби из фильма «Живые мертвецы». Марлен со злостью отшвырнула от себя зеркальце.
Раздался гудок, означающий всеобщий отбой. Следовало выключить свет; после отбоя разрешались зажигать только настольные лампы и бра. Марлен выключила верхний свет, и включила лампу, стоящую на письменном столе.
Она понимала, что ей лучше лечь спать, но вместо этого достала сигареты и стала нервно курить, расхаживая по крохотной комнатке. Никотин немного притупил боль в носу. Часы надоедливо тикали, лежа на подушке. Ее голова разрывалась от разнообразных мыслей, и Марлен, не силах совладать с ними, начала говорить сама с собой:
- Я – влюблена?! Что за чушь! Это глупо. Эта дурочка не понимает, никто не понимает… каково это – видеть, как умирают люди, и знать, что ничего не можешь изменить. Осознавать свою беспомощность!.. Какой дурацкий сегодня день… Но что было бы, если бы я не остановила это? – Марлен задрожала. - Что было бы?.. Он был бы мертв – просто мертв. Черт возьми, почему мне становится так плохо при мысли об этом?!... Может, я сошла с ума? Наверное, сошла с ума. Заболела, как Сафран. Может, то, что я вижу и чувствую – всего лишь плод моего воображения? Может, я лежу сейчас в какой-нибудь больнице под капельницей и медленно высыхаю, как мумия, и вижу сны? И все это – и Дьявол, и турнир, и эта дурацкая школа, и Юген – только иллюзии, видения? И ничего этого нет на самом деле?..
Марлен притронулась кончиком пальца к носу и вскрикнула от боли. Нет, определенно она не спит!
- Черт! Черт! Черт!
Выкурив одну сигарету, она тут же зажгла другую. Потом – еще одну. Помолчав, она продолжила свои рассуждения:
- Хорошо, поговорим начистоту. Начнем с того, что ты – совершенно сумасшедшая. На всю голову. Например – эти часы. Обычные с виду старые часы. Золотые. Кто сказал, что они могут показывать будущее? Ты сама так думаешь!.. А турнир? Нормальный человек когда-нибудь поверит в это? Нормальный человек посмеется над розыгрышем, и выкинет эту дешевую открытку… А ты? Ты, как лишенная мозгов амеба, едешь в эту школу – и ради чего?!... Ради каких-то сказочных даров?! Ты сумасшедшая! На что ты надеешься?.. А сегодня? Ты могла умереть! Посмотри на свою физиономию – она докажет тебе, что все, что случилось сегодня – это не твоя больная иллюзия. И что ты полезла в гангстерские разборки? Этот ублюдок мог пристрелить тебя, а ты все равно кинулась на него! Браво! Фанфары! Получила по морде – так тебе и надо, дура проклятая. Сейчас вот смотри на себя и радуйся… И не жди благодарности. Неужто ты была такой наивной, что полагала, будто он прибежит к тебе с букетом цветов? Наденет сомбреро, и будет голосить под окном испанские серенады? Дура! Дура!..
Она затушила окурок в пепельнице, которая пряталась в одном из ящиков стола. В комнатах вообще-то не разрешалось курить. Вот, приходилось хитрить. Поглядев за окно, Марлен увидела непроглядную черноту ночи. Затем она взглянула на часы – было около одиннадцати часов вечера.
Марлен почувствовала усиливающееся отчаяние. Она не знала, что делать. Что делать сейчас – плакать или попытаться забыть Югена. А завтра? Идти на уроки, учится или уехать отсюда к чертовой матери? Сегодня 20 сентября, сегодня что-то должно решиться! Разве нет? Нет?
Марлен прижала руки к пылающему лбу и прикрыла глаза. Голова кружилась. Нужно лечь, иначе она свалится на пол, и сломает себе еще что-нибудь… Перед ее внутренним взором вновь возникла вселяющая в нее ужас картина – Юген, обливаясь кровью, с простреленной головой падает на землю. А над ним стоит его убийца…
- Нет, нет, этого не случилось! Не случилось! – воскликнула Марлен вдруг. – Я помешала!.. Я сумела изменить что-то… Сегодня, 20 сентября, он не умер! Он не умер…
Она внезапно вздрогнула. До ее слуха донесся какой-то явственный шорох. Она оглянулась – вперивая взгляд в тускло освещенную светильником комнату. Свет от лампы освещал небольшой пятачок в районе письменного стола, дальше свет рассеивался, а у холодных старых стен растворялся в сумраке. Тени от платяного шкафа, письменной полки, стульев и кровати длинными черными полосами ложились на пол и стены. Все было, как прежде. Только тихо. Очень тихо. Марлен напрягла слух – но не смогла услышать за дверью в коридоре шагов или голосов. Там могла пройти ночная дежурная по общежитию, или кто-то из девушек – отправившаяся ночью в туалет. Но было тихо.
Как Марлен сразу не заметила этой тишины? Занятая собою, она ни на что не обращала внимания. А сейчас… сейчас эта тишина вдруг напугала ее. Ей казалось, что в комнате стало холоднее. Она сжала руки в кулаки и почувствовала, что кончики пальцев замерзли.
И снова – шорох. Чуть более долгий, чуть более явственный. Он доносился из угла у входной двери. Там, в самом дальнем углу, куда не достигал свет от настольной лампы, что-то шевелилось. Марлен чудилось, будто сумрачные тени там сгустились, обретая какие-то формы.
Нужно включить свет! Тогда это наваждение рассеется. Но выключатель находится рядом с дверью – нужно преодолеть комнату, подойти туда и нажать на кнопку. И тут доселе маленькая комнатушка вдруг показалась Марлен огромной залой, преодолеть которую можно было с большим трудом. Девушка не двигалась с места.
Нет, это была не игра ее воображения, распалившегося за этот странный день. Там, в углу – кто-то был. Или что-то. Но Марлен точно помнила, что, перед тем, как она выключила верхний свет – в углу не было ничего, даже завалявшегося носка. Сумрак в углу шевельнулся. Он как будто бы сполз по стенам вниз, как стекает пивная пена по стенке кружки. Там, на полу, было еще темнее.
В комнате Марлен было еще что-то, кроме нее самой. Оно скрывалось во тьме.






ГЛАВА 6



На следующий день, в пятницу утром, Катрина Фор, как всегда веселая и румяная, поднялась на третий этаж женского общежития, и легкой походкой направилась к комнате Марлен, значившейся под номером 113.
Катрина всегда могла найти, чему порадоваться. Например – сегодня прекрасное утро. Пригревает солнышко, ветерок теплый и ласковый, небо синее-синее, а Марлен – сейчас местная звезда. Катрина очень гордилась тем, что завела дружбу с этой «странной особой». После того, как Марлен бросилась на вооруженного наемника и спасла жизнь Югену Габриэлю де Сарону, об этом только и говорили в школе-интернате. Так как расспросить обо всем Марлен у учащихся и преподавателей не было пока возможности, а де Сарона все боялись, они, зная о том, что Катрина была единственной, с кем Марлен общалась, вчера вечером и сегодня утром буквально атаковали ее вопросами. Катрина с удовольствием на них отвечала.
- Конечно, мы с Марией Магдаленой подруги! – говорила она. – Она обо всем мне рассказывает. Конечно, я знаю, почему она бросилась на киллера с голыми руками, как же мне этого не знать! Она сама мне призналась, что до безумия влюбилась в красавчика де Сарона. Конечно-конечно! А вы думали? У них роман!.. У де Сарона и Марлен, конечно, у кого же еще. Я это точно знаю. Они встречаются, говорю вам, только об этом, кроме меня, никто не знал. Вы говорите, что они оба прибыли в школу 16 сентября? Ну, так вот они знали друг друга раньше, и заранее уговорились, что будут учиться в одной школе, чтобы была возможность встречаться. Видите ли, отец Югена против Марлен. Поэтому они просто держали это в секрете. Здорово, правда?! А как романтично!!!
Пятничным утром весь интернат – начиная от уборщиц и кончая дирекцией, - был убежден в том, что между Югеном и Марлен крутится весьма жаркий и волнующий роман. Об этом говорили абсолютно все. Теперь это было не только покушение на жизнь, а трагическая и захватывающая умы и сердца история любви. Сын мафиози и простая девушка, влюбленные друг в друга, уговариваются, вопреки воле отца-мафиози, встретится под крышей элитной школы-интерната, и быть вместе. Здесь, в школе, они делают вид, что не знают друг друга. Но, когда киллер-наемник, нанятый врагами отца Югена, оказывается лицом к лицу с Югеном, Марлен, позабыв обо всем, бросилась спасать любимого! Она, не думая о той опасности, которая угрожала ей самой, отвела руку Смерти от Югена… Все видели, как он, подняв ее на руках, и нежно прижимая к груди, унес с злосчастного футбольного поля, а в лазарете держал за руки. Затем Юген отказался покинуть школу, несмотря на требования отца. Разве нужны другие доказательства?!
- Прям, Ромео и Джульетта! – вздыхали одни.
- Тристан и Изольда, - говорили другие.
- Людовик XIV и Луиза де Лавальер! – твердили третьи.
В общем, Катрина Фор постаралась на славу.
Напевая себе что-то под нос, она подошла к сто тринадцатой двери и постучалась. Гудок к подъему дали больше часа назад – и Марлен уже должна была быть готовой. Однако никто не открыл дверь, не слышно было ни звука из-за запертой двери. Катрина постучалась снова, и опять – никакого ответа.
- Марлен! – прикрикнула Катрина нетерпеливо. – Спишь все еще?! Так я и знала! Между прочим, ты так можешь и завтрак пропустить. Вставай, засоня! Вставай! – к своим словам она прибавила громоподобный стук.
Но никто не ответил ей. Все так же - ни звука шагов, ни шороха, ничего. Тишина. Катрина повторила стук, и с нарастающим беспокойством прислушалась. Она знала, что Марлен должна быть в общежитии – об этом Катрина справилась у администратора внизу, - Марлен не покидала здания. Потом Катрина вспомнила, что Марлен может быть в душевой или туалете и с облегчением вздохнула. Конечно, она ушла умываться, а Катрина тут уже и перепугалась!.. Однако ни в душевой, ни в туалете, которые Катрина на всякий случай проверила, Марлен не оказалось.
Тогда она вновь принялась стучаться в дверь, уже не пытаясь подавить беспокойства.
- Марлен? Марлен, ты там?.. Послушай, если ты сейчас не откроешь, я схожу к администратору, и она своим ключом откроет эту дверь. Ты слышишь? Марлен! Марлен!..
Катрина побежала вниз, к администратору.
- Вы знаете, она вчера была ранена, а потом ей еще вкололи успокоительное, - торопливо говорила она старухе-администратору, когда они поднимались обратно на третий этаж. Катрина даже побледнела от переживаний. – Кто знает? Может, ей стало плохо и она не может подняться с постели?.. Эх, не следовало ей вчера покидать лазарет и ночевать в комнате! Она должна была находиться под присмотром доктора!..
Администратор сунула ключ в замочную скважину, и повернула его в замке. С легким щелчком дверь открылась. Катрина толкнула ее рукой, и буквально влетела в комнату. Ее глаза ухватили не расправленную ко сну постель, не помятую, где на подушке лежали золотые часы, опрокинутый стул и настольную лампу, упавшую возле письменного стола. В комнате было сумрачно – окно не пропускало радостного утреннего солнца. Верхний свет не зажжен. Горела только валявшаяся на полу настольная лампа: она, лежа на боку, повернула плафон в сторону противоположного двери угла. Поток света, устремленный в тот угол, создавал там залитый электрическим светом треугольник на трех плоскостях. Без единой тени.
В этом углу Катрина и администратор увидели худую, скорчившуюся фигуру. Катрина вскрикнула и бросилась к Марлен. Марлен походила на загнанного в ловушку зверька, всего сжавшегося от ужаса. Она сидела, вжавшись спиной в угол, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Голову она уронила на колени, скрывая лицо; ее волосы находились в полнейшем беспорядке.
- Марлен! – Катрина упала на колени перед девушкой и вцепилась той в плечи. – Марлен, что с тобой?! Что с тобой?!
Катрина с ужасом увидела, что руки Марлен от локтей до запястья покрыты многочисленными царапинами, на которых видна была запекшаяся кровь. Немного размазанной крови было видно на полу, возле письменного стола. Катрина стала усиленно трясти Марлен за плечи и звать ее по имени.
Марлен вздрогнула. Открыв глаза, она судорожно оттолкнула руки Катрины, не узнав ее сначала. Вспухшие глаза Марлен выдавали ее испуг и отчаяние.
- Пусти! – вскричала она, отбиваясь от рук Катрины. – Пусти!
- Марлен, да что тобой?!
Девушка немного пришла в себя, и вгляделась в лицо Катрины. Потом шумно выдохнула воздух, как бы испытывая огромное облегчение. Марлен оглядела комнату, остановившись взглядом на старухе-администраторе, и прошептала:
- Наконец-то утро…
- Что произошло? Ты что делала в этом углу? – затараторила Катрина, пытаясь поднять Марлен с пола. – Господи, ты только посмотри на себя!.. Ты же вся закоченела, у тебя уже руки-ноги не разгибаются! Вставай, немедленно вставай!
С помощью администратора Катрине удалось поднять Марлен и подвести ее к постели. Там они усадили девушку, и принялись осматривать ее руки. Царапины были длинными и рваными, как будто кожу расцарапали длинными ногтями.
- Нужно вызвать доктора, и сообщить директору! – решила администратор.
Марлен начала бить крупная дрожь. Ее худое тело буквально сотрясалось от нее. Она вцепилась в администратора, и вдруг быстро заговорила:
- Позвоните моему отцу! Позвоните моему отцу! Пусть он заберет меня отсюда. Немедленно! Прямо сейчас! Я не хочу больше оставаться здесь, в этом месте! Я хочу уехать… Я не хочу оставаться здесь!
Катрина ошеломленно взглянула на Марлен.
- Марлен, что произошло? Ведь вчера ты сама отказалась уезжать из школы! Ты хотела остаться здесь!
- Уже не хочу!.. Позвоните отцу, пусть он заберет меня! Позвоните же! – завизжала Марлен, она была грани истерики. Катрина обняла ее, пытаясь успокоить девушку, но Марлен была безутешна. Она все повторяла, чуть шевеля бескровными губами: - Я хочу уехать отсюда! Я не хочу оставаться здесь…
Буквально через час Марлен уже садилась в лимузин вместе с Решадом Сабиной. Оказавшись в машине, она потребовала, чтобы они как можно скорее уехали с территории «Paris de Sion». Отец не решался ее о чем-либо спросить, потрясенный измученным и испуганным видом дочери. Она была бледна, нос по-прежнему выглядел ужасно, а руки – перевязаны бинтами. Что с ней произошло, оставалось загадкой. Марлен не объяснялась, сказав лишь: «Школа и ученики здесь ни причем, отец. Это я сама. Увези меня отсюда!»
Только тогда, когда лимузин миновал охраняемые ворота школы, Марлен немного расслабилась. Она проводила взглядом дежуривший у ворот фургон с эмблемой какого-то телеканала, и парня с телекамерой, снимавшего высокие стены школы и их лимузин. Девушка была все еще бледна, но, по крайней мере, выглядела не такой напуганной. Она смотрела в окно, и рассеянно теребила пальцами подол своей юбки.
- Я рад, что ты передумала, - заговорил наконец Решад мягко. – Идея учиться в этом привилегированном интернате была не самой удачной. В конце-концов, даже если мы – и состоятельные люди, - но сравниться с этими богачами, ворочающими сотнями миллионов и миллиардами, мы не сможем. А раньше тебе нравилась твоя прежняя школа, помнишь?
Марлен ничего не ответила. Решад вдруг подумал, что она может посчитать его скаредом, который жалеет денег для родной дочери, и поспешил прибавить:
- Впрочем, если ты решишь остаться там, то я, конечно, сделаю все…
- Я не вернусь туда, отец, - отозвалась дочь резким голосом. Потом она прибавила, чуть дрогнув: – Ни за что и никогда. Не вернусь. Это… это слишком тяжело для меня. Я не справлюсь. Не смогу… Я должна отказаться. И поэтому не вернусь…
- Что слишком тяжело для тебя? – удивился отец. – Учеба? Или тамошнее общество?
Марлен только покачала головой в ответ и снова отвернулась к окну. За окном виднелся лес, мелькали небольшие поляны, поросшие высокой травой. Домой они возвращались в сумрачном молчании.



Оказавшись дома, в своей комнате, Марлен легла спать. Она была так измучена, что провалилась в сон сразу же, как только ее голова коснулась подушки. Решад попросил домработницу, которая работала у них больше шести лет, о том, чтобы та позаботилась о его младшей дочери. Он был занят делами и не мог постоянно находиться рядом с Марлен, которая явно нуждалась в хорошем уходе.
- Ну, что вы, господин Сабина! – воскликнула сорокалетняя, полноватая мадам Сара Коль, которая больше всего на свете любила чистоту и пирожные с взбитыми сливками. – Конечно, я пригляжу за Марлен! Об этом вы могли бы и не просить. Я сама все вижу. Господи, бедная крошка уехала в эту школу «для богатеньких» здоровой и полной сил, а, пробыв там меньше недели, вернулась вся в ссадинах, со сломанным носом, похожая на увядшую и помятую брюссельскую капусту! Ох уж эти «богатенькие»!!!
Домработница в опрятном белом переднике наводила дома порядок, и приглядывала за спящей девушкой. Марлен беспробудно проспала до субботнего вечера.
Проснувшись, она долго лежала не шевелясь, и тупо глядя в потолок. Марлен никак не могла сообразить, где находится. Потом воспоминания постепенно стали всплывать в ее мозгу. Она вспомнила все. И это заставило ее вновь испытать страх. Девушка откинула одеяло и взглянула на перебинтованные руки.
- Кто ж это тебя так отделал? – голос домработницы заставил Марлен вздрогнуть. Она поспешила спрятать руки обратно под одеяло. Мадам Коль стояла в дверях комнаты с подносом, на котором стояла большая чашка горячего шоколада. – Чего молчишь?
Марлен бросила на эту женщину хмурый взгляд. Мадам Коль никогда Марлен не нравилась - чересчур уж она любопытная и болтливая. Зато мадам Коль сразу пришлась по вкусу отцу, матери и даже Сафран. Мадам Коль, как им показалось, была веселым, компанейским человеком, неглупой женщиной. Марлен их мнения не разделяла. Молчаливая и замкнутая в своем мирке Марлен не любила людей, которые считают своим первым долгом лезть в чужие дела, расспрашивать, и давать советы.
- Говорят, ты связалась с каким-то мафиози, - продолжала домработница, приближаясь к постели Марлен. – То ли китайцем, то ли корейцем, впрочем, они все на одно лицо. Ох, не к добру это! Смотри, на кого ты стала похожа! Страх-то какой! С мафией связываться – себе петлю на шею набрасывать! Хорошо, что ты отделалась легко. А то ведь могли и убить!
Марлен не собиралась как-то отвечать на ее болтовню. Но мадам Коль не обижалась: она так привыкла чесать языком не зависимо от того, отвечают ей или нет, что не обращала внимания на молчание девушки. Продолжая говорить что-то о том, что она слышала в выпусках новостей про мафию и те ужасы, что она творит то там, то сям, она пододвинула к постели столик и поставила на него чашку с шоколадом.
- Твой отец уехал к Сафран в госпиталь, проведать ее, - добавила мадам Коль. – Вернется часам к семи. Я приготовлю сегодня превосходный ужин. А ты отдыхай пока.
Наконец, она вышла из комнаты.
Марлен села на постели. Она вновь взглянула на свои руки. Потом слезла с постели, и, морщась от ломоты в теле, проковыляла в ванну. Кости и мышцы ныли. Марлен сделала несколько движений, чтобы размяться, потом включила воду. Пока ванна наполнялась водой, Марлен разматывала бинты на руках; последние слои отошли с трудом – некоторые царапины, как видно, немного кровоточили, и марлевая ткань прилипла к ранам. Бросив бинты на пол, Марлен включила музыку и установила максимальную громкость – так она часто делала тогда, когда была жива мать. Обычно это значило, что ее лучше не тревожить. Пришлось долго искать пепельницу – педантичная мадам Коль, которая любила корить Марлен за эту «ужасную вредную привычку» во время отсутствия Марлен запрятала ее подальше. Запас сигарет, к счастью, оказался нетронутым. Марлен сбросила пижаму и залезла в ванну. Вода обожгла царапины на руках, и девушка прикусила губу.
Закурив, она поставила пепельницу на подставку в ванной и откинулась на спину. Переносица напоминала о себе тикающей болью.
В голове Марлен было пусто. Как и в ее душе. Только где-то в потаенных уголках затаился страх. Страх перед тем, на что Марлен едва не решилась… Что может быть горше того момента, когда человек вынужден признать себя неудачником и трусом?
Что может быть хуже страха?.. Странно, но раньше Марлен не задумывалась о том, хватит ли у нее решимости участвовать в турнире. Ей казалось, что все это вполне естественно, как бы дико это не звучало. Турнир в Аду… Она хотела вернуть мать и спасти сестру, исправить допущенные ошибки, она действительно этого хотела! Но она даже не подозревала, не думала о том, что может ожидать ее там… в глубинах Ада, куда ей любезно предлагали спуститься. Марлен не предполагала, какой ценой ей нужно будет взять обещанные дары… И Марлен струсила. Именно струсила.
Тогда, в четверг вечером…
…В комнате Марлен было еще что-то, кроме нее самой. Оно скрывалось во тьме.
Девушка ощутила тошнотворный страх. До чего же причудлива человеческая натура! Сегодня днем она подвергалась смертельной опасности, однако почти не задумывалась над этим; она была одержима одной мыслью, одним желанием, и это заслоняло собою естественный человеческий инстинкт самосохранения. Сейчас же, находясь в маленькой полутемной комнате, во мраке которой ей что-то смутно виделось, и, улавливая слухом шорохи, Марлен испугалась. И страх этот не имел ничего общего с тем страхом, который может испытывать человек, которому угрожают, например, ножом или даже пистолетом. То страх за тело, за плоть, внешнюю оболочку, – страх физической смерти, посредством видимых причин и обстоятельств. А вот страх, что испытала Марлен – был другим; страх, порожденный глубинами ее собственной души, а не идущий откуда-то извне. Страх за что-то, чего Марлен до конца не осознавала в себе, возможно - за душу?..
Она все же сделала шаг в сторону двери – чтобы подойти к выключателю и зажечь свет. Но остановилась. Она не могла заставить себя сделать более ни шага – потому что разглядела там, в углу, у двери, нечто, что обладало четырьмя конечностями. Они были черны и растопырены в стороны, как у паука. Слышалось чье-то утробное, тяжелое дыхание.
Тени, отбрасываемые предметами, вдруг заплясали, то вытягиваясь во всю длину, то съеживаясь и почти исчезая. Собственная тень Марлен металась из стороны в сторону. Она в панике оглянулась и увидела причину: настольная лампа на письменном столе раскачивалась из стороны в сторону. Раскачивалась она подобно дереву в ураганный ветер – вершина клонилась то в одну, то другую сторону, описывала замкнутый круг, а вот ножка почти не отрывалась от столешницы. Словно кто-то, положив на плафон невидимую руку, двигал лампу.
Нервы Марлен сдали: она метнулась к двери, намереваясь ударить рукой по выключателю. Нужно зажечь свет!..
Сжав кулак, она ткнула им туда, где должен был находиться выключатель, но… ее рука погрузилась во что-то вязкое, похожее на болотную жижу. Эта жижа сомкнулась вокруг ее руки, сжала так крепко, что Марлен, в ужасе дернувшаяся было назад, не смогла ее высвободить. Девушка пронзительно завизжала, увидев, что стена и дверь исчезли, и вместо них перед нею находится стена густого сумрака, холодного, и цепкого. Ее крики тонули в нем.
Марлен, пытаясь высвободиться, толкнулась в жижу второй рукой. Вторая рука также безнадежно завязла.
- Помогите! Кто-нибудь – помогите! – закричала Марлен.
Лампа на столе раскачивалась все с большей силой, готовая вот-вот упасть. Тени бешено скакали по комнате.
Ее затягивало в черноту: ее руки затянуло сначала до середины, а потом и дальше – до ее локтей, и выше, пока лицо девушки оказалось на расстоянии ширины ладони от жижи.
Жижа шевельнулась, потревоженная чем-то, будто внутри нее, как под покрывалом, прополз кто-то. Через мгновение Марлен увидела лицо, вынырнувшее из жижи, и надвинувшееся на нее. Она закричала пронзительней. Лицо то было когда-то человеческим, но сейчас оставляло лишь отдаленное сходство с ним. Кожа на лице сохранилась лишь небольшими клочками, на лбу и подбородке, а так это было сплошное кровоточащее месиво из обнаженных мускулов и жил. Глаза, испещренные красными прожилками, были лишены век и бешено вращались в глазницах. Из дыры, бывшей когда-то ртом, высовывался длинный рыхлый язык.
Марлен что есть силы рванулась назад… и почувствовала, как острые когти впиваются в ее кожу, пытаясь удержать. Но она не остановилась. Страх на миг придал ей решимости: она, упершись пятками в пол, и перенеся тяжесть тела на них, резко подалась назад. Ее руки вырвались из жижи, и она рухнула на пол.
Она попыталась подняться на ноги, но вновь упала на спину, опрокинув стул. В бешено скачущих по комнате свете и тенях Марлен увидела, как из заволокшей стену и дверь черной жижи выбирается человеческая фигура. Скрюченная, покрытая черной слизью, с неестественно вытянутыми руками и ногами, похожими на паучьи лапы, она, скребя по половицам длинными когтями, придвинулась к Марлен.
- Нет! Нет! Нет! – закричала Марлен.
Она, не пытаясь больше выпрямиться, принялась судорожно отползать назад, отталкиваясь ногами от пола, пока ее спина не уперлась в стены, сходящиеся углом. Все, отступать дальше было некуда. Тупик. А человекообразное чудовище, загребая всеми четырьмя лапами, неумолимо приближалось.
Послышался стук: настольная лампа, сделав глубокий крен, вдруг свалилась вниз. Она упала в пространство, отделявшее Марлен и покрытое слизью существо. Лампа не разбилась, и продолжала светить. Плафон был повернут в сторону девушки, забившейся в угол и сжавшейся в комок, обливая ее ярким светом.
Марлен закрыла голову расцарапанными руками, ожидая, что в любой момент это существо бросится на нее. Но секунды текли, меняли друг друга, а нападения не было. Марлен задыхалась, ей не хватало воздуха, который стал отвратительно тяжелым и влажным. Сломанный нос со свистом втягивал воздух, причиняя при этом боль. Ее всю трясло. Однако Марлен нашла в себе силы поднять голову, и посмотреть туда, где находилось это чудовище. Она не смогла сдержать возгласа: оно было совсем рядом. Теперь оно уже не ползло по полу, а зависло в воздухе в каких-то двух метрах от девушки.
Если бы Марлен могла, она бы отодвинулась еще дальше, но она не могла отпрянуть назад – ведь позади были каменные стены.
-…Puris… omnia… pura… Puris omnia pura! – прохрипело вдруг существо, судорожно подергивая обезображенной головой. - Оu, Satan, bene vertat quog agis!
Это был измученный человеческий голос, верно, когда-то он принадлежал мужчине. Только теперь Марлен увидела, что чудовище не просто висит в воздухе: его удерживали покрытые ржавчиной и плесенью цепи, протянувшиеся из сумрака на потолке и стенах. Цепи эти венчались толстыми коваными кольцами, которые, в свою очередь, вгрызались в жуткое тело. Одно кольцо пронзало насквозь череп, два других вжились в позвонки, два пробили стопы, а другие два – запястья. Всего – семь цепей. Чудовище походило на уродливую марионетку из кукольного театра.
Оно пыталось придвинуться к Марлен, девушка видела это, но цепи не пускали его дальше. Существо визжало, вскрикивало, подвывало, хрипело, огрызалось, металось и скалило зубы. Марлен увидела, что черная слизь, покрывавшая тело чудовища – это на самом деле кровь. С него, с этого существа, содрали кожу. Лишь небольшие лоскутки остались кое-где. Тело это чудовища не было мертвым: Марлен могла разглядеть, как вздымаются его легкие, сжатые оголенными ребрами, с которых свисали клочки мяса, как судорожно бьется его сердце, как под тонким слоем мускульной ткани переливаются синеватые кишки.
- Satan, bene vertat quog agis! – повторило чудовище, с шумом выдохнув из дыр, на месте которых был когда-то нос, воздух. Потом оно, наклонив голову так низко, как только могло, вдруг зашипело на исковерканном французском языке: - Мария Магдалена Сабина, Ад приветствует Вас!.. Вы выполнили поставленные перед Вами условия, о чем комитет турнира «HELLGAME» с удовольствием сообщает Вам. Вы имеете право войти в Ад, через врата TERRIFIO. Аид приносит Вам поздравления и почести!..
Изуродованное существо продолжило:
- Комитет турнира просит Вас ознакомиться с правилами. Турнир стартует 30 сентября 2012 года в 00:00:01. В это время вы должны будете находиться в главном здании школы-интерната «Paris de Sion». В назначенный срок будут сняты печати, отделяющие TURCAS – преддверие Ада, от Вашего, человеческого, мира. Вооружитесь и приготовьтесь дать Ваш первый бой: чтобы пройти к вратам TERRIFIO Вы должны миновать долину TURCAS, наполненную полуорганическими демонами и неупокоенными душами, не нашедших себе места ни на Земле, ни в Аду. Чтобы открыть врата TERRIFIO, Вы обязаны добыть ключ. Уничтожьте демона Рьёдно-Дъёроф и добудьте ключ, Мария Магдалена Сабина… В долине TURCAS все участники Турнира имеют право использовать любое оружие, а так же вести в бой наемных воинов, которые будут сражаться на стороне рыцаря. Но это возможно только в TURCAS, у врат TERRIFIO Вы обязаны будете оставить оружие и преданных вассалов, и ИЗБРАННЫМ войти в Геенну Огненную. Комитет турнира «HELLGAME» желает вам всяческих удач и побед!..
Чудовище трепыхнулось в воздухе, цепи натянулись, удерживая его. Его кости и хрящи отвратительно затрещали.
- По закону Турнира, рыцарь, у Вас есть право на один вопрос, - шипя, выдохнуло чудовище.
Марлен молчала, тупо оглядывая его стопы, пронзенные огромными стальными кольцами. Она все еще прижимала руки к голове, в слабом и беспомощном жесте самозащиты. Страх лишил ее возможности соображать. Она не понимала, что именно подразумевалось под фразой «у Вас есть право на один вопрос».
- Вопрос, рыцарь! Ад готов ответить! – взрычало существо. По его изуродованному лицу текла такая густая кровь, что казалось, что она уже свернулась.
Марлен всхлипнула от ужаса. До ее сознания дошло, что эта тварь требует от нее вопроса. Какого вопроса? Что она должна спросить? О чем?
- Вопрос, рыцарь!..
- Кто… - выдохнула Марлен первые слова, которые пришли ей на ум. – Кто ты? Кто такой?
Чудовище замерло, повиснув на цепях. Его бешено вращающиеся глаза без век вперились в нее. Из его обнаженных легких вырывалось тяжелое дыхание. Затем оно зашептало:
- Cum dis volentibus, вопрос задан. Я отвечу на него, о, рыцарь. Я родился во Франции, зимой 1551 года. Имя мое – Анри Боге. Я прожил на свете шестьдесят восемь лет, и за то, что я сотворил при своей человеческой жизни, я обречен на вечные муки в Аду… Я был верховным судьей в графстве Бургундия. Judex est lex loquens! Я судил, распоряжался судьбами. Но я не был бы в Аду только потому, что следовал букве Закона, нет! Я здесь потому, что проклятия моих жертв достигли Бога и Дьявола. О, да, мои жертвы!.. Они кричали, взывали к Всевышнему, и проклинали меня. Я, верховный судья, приказывал тюремщикам и палачам хватать людей, не зависимо от их положения в обществе, и тащить их в темницу. Я говорил прочим людям, которые смотрели на мои бесчинства, что те, на которых я указал, - слуги дьявола. И мне верили.
Я жаждал богатств и власти. Pecuniae obediunt omnia… Кто лучше меня знал о том, что у еретиков и осужденных на смерть по обвинению в колдовстве и сговоре с дьяволом, по закону изымается все имущество? Человек, обвиненный однажды в ереси, уже не мог оправдаться и спастись. Я указывал на состоятельных людей их родных, и их бросали в темницу. Были мужчины, были женщины, были дети… Конечно, они отказывались признать себя слугами дьявола. Но мои палачи развязывали им языки, они умели это делать… Еще до пыток, во время обязательного раздевания моих жертв, когда искались дьявольские клейма, палач и его помощники насиловали их без страха и стеснения. Им поджигали волосы на голове и теле, желая полностью оголить пленников. А монахи, приглашенные мною, тем временем святым крестом освещали орудия пыток…
Я говорил – Nemo sine vitiis est! – и наблюдал за пытками. Людей растягивали на дыбе, разрывая их. Сдавливали им пальцы в тисках, отчего кровь начинала сочиться из под ногтей и всех пор кожи. Одевали «испанские сапоги» и дробили кости ног. Выдавливали глаза. Вырывали куски мяса раскаленными щипцами. Подвешивали на страппадо, выворачивая все суставы. Обваривали кипятком. Заталкивали в глотку мокрые тряпки, а затем вырвали их, разрывая внутренности. Стягивали шею зубастым ошейником, который рвал горло. Они помещали куски серы на их под мышки и срамные места и разводили огонь. Связывали их и бросали на пол, а сверху клали груз, постепенно расплющивая человеческое тело. Людей сажали на железный стул, из которого повсюду торчали острием вверх гвозди, а под стулом горел жаркий огонь, накаляя его до цвета утренней зари… Как их только не пытали!.. Я слышал их крики, их проклятия. Они призывали Бога, и проклинали меня. Но тогда я не думал о наказании, ведь в мире людей я занимал высокий пост, я был неуязвим. Я смеялся над их проклятиями!..
Потом, когда они признавались в том, что я хотел от них услышать, я вел их к костру. Я объявлял народу, что они – злейшие их враги, преступники не только против человечества, но и против Бога. Что таких преступников нельзя миловать, а следует безжалостно истреблять, ибо они не знают исправления и божьей благодати. Semel malus sеmper malus! Я отправлял на костер людей, не имевших за собой вины. Детей так же, как и прочих!.. Уже забрав их деньги и их имущество, я мог бы дать им умереть безболезненно, но я хотел видеть их мучения, их предсмертную агонию. Я не позволял палачам оказывать осужденным милость в виде удушения перед сожжением, я хотел, чтобы они горели живьем. Огонь разводили на сырых дровах, горевших медленно, так, чтобы продлить человеческие муки. Extremis malis extrema remedia! Что были мне страдания колдунов, ведьм и их пособников? Я говорил: «Какое бы наказание мы не назначили ведьмам, - жарить их, варить ли их на медленном огне, - это для них недостаточно, и это ничто, по сравнению с мучениями, которые для них уготовил в этом мире сатана, не говоря уже о вечной агонии, которая приготовлена для них в аду, поскольку земной огонь не может гореть больше часа или около того, пока ведьма не умрет…»
Осужденных привязывали к столбу, или сажали в соломенный шалаш, и поджигали. Они умирали кто как – кто - взывая к богу, кто – богохульствуя и проклиная всех и вся. Порою кто-то из них срывался с костра, и, полусожженый, выбирался из огня, а палач вновь кидал его туда, пока, он не сгорал совсем… Я наслаждался этим зрелищем! О, если бы я тогда мог предполагать! In qua mensura mensi fueritis, remetietur! Какой мерой будете мерить, такой и вам отмерят!.. Такова моя история, рыцарь. Таков мой ответ, - чудовище скрипнуло цепями. – Ты получила то, что хотела. Хотя должна была спросить об оружии, которым ты можешь убить демонов и духов в долине TURCAS, или же еще что-то… Но ты задала вопрос, который никто не ждал… Глупо, рыцарь. Но ты выслушала меня. Ты облегчила мне душу, и я благодарен тебе. Поэтому я дам тебе совет, рыцарь... Ты не должна участвовать в Турнире. Puris omnia pura – то слова князя Тьмы, Сатаны Дьявола, сказанные о тебе. «Для чистых – все чисто». Он хочет тебя, и он тебя уже почти заполучил. Турнир погубит тебя, и отдаст в его власть. Ты сгинешь в чреве Гадеса. Откажись от участия, пока можешь сделать это! Спаси себя!..
- Что? – выдохнула Марлен, пересиливая шок. – Что?
- Откажись от турнира, рыцарь, пока не поздно. Войдя в Ад – ты не сможешь вернуться назад. Взгляни на меня – и подумай, хочешь ли ты испытать нечто подобное?.. Подумай о долине TURCAS, наполненной тварями и отбросами Ада – сможешь ли ты преодолеть ее? Сможешь ли ты победить демона Рьёдно-Дъёрофа? Готова ли ты убивать, и идти к цели по трупам? Силой и оружием?..
Внезапно цепи, тянувшиеся из сумрака, и удерживающие чудовище, натянулись до предела, разрывая его тело на части. Оно взвыло от ужасающей боли, и вой этот ударил по барабанным перепонкам. Марлен зажмурилась и зажала уши, уткнувшись лбом в колени. Она ждала худшего. Сжавшись, она боялась сделать малейшее движение. Марлен не знала, до сих пор над ней нависает это человекообразное существо, или же оно исчезло, выполнив свою миссию. Она боялась поднять голову и проверить.
Так она и задремала, сидя в углу, в снопе света, сжавшись в комок, и изредка вздрагивая. Когда Катрина принялась ее будить, Марлен спросонья решила, что на нее кто-то напал, и принялась отбиваться. Не сразу она поняла, что уже утро, и что опасность миновала. Она оглядывала комнату, и видела прежнюю обстановку: кровать, стол, стул, шкаф, и – распахнутая входная дверь. Более не было сумрака, застилавшего выход из комнаты, и жаждущего утянуть Марлен в свои глубины. Ничего не осталось от того, что произошло здесь этой ночью.
Марлен хотелось расплакаться от облегчения.
Но потом она вспомнила чудовище, приходившее к ней, и погрузилась в отчаяние. Царапины на руках, кровь на полу, говорили о том, что это не сон. Не бред воспаленного воображения. И Марлен струсила. Просто-напросто струсила.
Она вцепилась в старуху-администратора, и закричала:
- Позвоните моему отцу! Позвоните моему отцу! Пусть он заберет меня отсюда. Немедленно! Прямо сейчас!...


…Марлен затушила сигарету в пепельнице.
- Все кончено, - прошептала она. Марлен осторожно умылась, стараясь не потревожить пострадавший нос, затем так же аккуратно вымыла голову – волосы были жирными и грязными. Когда она выбралась из ванной – ее пошатывало от того, как она распарилась в горячей воде.
Ей пришлось буквально заставить себя накинуть свежую пижаму и высушить волосы феном, - Марлен будто снова впала в состояние ступора.
Натягивая мягкие тапочки, Марлен медленно вышла из ванной комнаты. По-прежнему на полную мощность играла музыка. Марлен взглянула на чашку с шоколадом. Она ничего не ела уже больше суток, однако вместо голода ощутила лишь тошноту. Ее охватила злость, она схватила чашку, быстро подошла к двери, ведущей в ванну, и силой швырнула ее в стену. Густая темная жидкость разбрызгалась по кафелю, и ручейками заструилась вниз.
Затем она судорожным движением она вскрыла свою сумочку, и принялась рыться в ее внутренностях. Марлен никак не могла найти нужной ей вещи. Наконец, она, перевернув сумку верх дном, высыпала на стол все ее содержимое. Крем, лосьон для лица, ватные подушечки, туалетная вода, щетка для волос, маленькая телефонная книжка, заколки для волос, и еще множество небольших мелочей, которые можно обнаружить в любой девичьей сумочке. На миг девушка заколебалась, затем, отпихнув в сторону щетку для волос, осторожно приподняла золотые карманные часы.
Она держала их двумя пальцами за цепочку. Никогда, никогда она больше не прикоснется к круглому золотому корпусу этих часов! Вынув из ящика стола несколько старых журналов, Марлен вырвала страницы, смяла, и бросила на них часы, затем старательно завернула. Она все вырывала страницы, и заворачивала бумажный комок в новые слои бумаги. Потом, схватив этот ком, и сжав его под мышкой, выбежала из комнаты. К счастью, на пути ей не встретилась мадам Коль. Марлен оказалась в коридорчике, который вел к черному входу; рядом с ним, снаружи, стояли пластиковые контейнеры для мусора. Открыв дверь, Марлен огляделась: внутренний дворик был пуст. Откинув крышку контейнера, она увидела перед собой черные мешки, набитые всевозможными отбросами, и туго завязанные. Марлен, положив бумажный сверток на холодные каменные плиты дворика, быстро развязала один из пакетов. Подобрав сверток, она запихнула его в пакет, и снова завязала.
Вернувшись в комнату, Марлен продолжила свою решительную, хотя и несколько истерическую деятельность. Она достала из привезенного из школы-интерната дипломата учебник математики; раскрыв его на окончании и сунула пальцы под распоротую бумагу на обложке. Оттуда она вытащила трижды проклятую открытку.
- Все кончено! Кончено! – прошептала она, ее пальцы дрожали. Она боролась с желанием раскрыть открытку и прочитать слова, напечатанные на ее развороте. Марлен казалось, что ее разум вот-вот утонет в хаосе, который наполнил до краев ее голову. Она смяла открытку и ушла в ванну – бросив ее в пепельницу, девушка подожгла ее. Бумага горела быстро, и вскоре в пепельнице остались лишь черные хрупкие лоскутки пепла.
Марлен закрыла лицо руками, потом вышла прочь. Бросившись на постель, она безумными глазами уставилась в потолок. Ее душило отчаяние.




В понедельник отец отвез Марлен к частному врачу.
- Ну что ж, - мадмуазель Сабина, - нудным, бесцветным голосом говорил врач, осматривая только что сделанные рентгеновские снимки. – Ваш нос полным ходом идет на поправку. Серьезных проблем со сращиванием костной ткани я не вижу. Искривлений и дефектов нет. Фиксирующие пластыри мы наложили новые, и, если вы не будете тревожить нос, то поправитесь в самое ближайшее время.
Решад, сидевший в медицинском кабинете рядом с Марлен, удовлетворенно кивнул. Марлен же молчала, как будто слова доктора ее вовсе не заинтересовали. Она выглядела безучастной ко всему.
Когда они, покинув госпиталь, сели в автомобиль, она вдруг сказала отцу:
- Не надо домой. Давай съездим к Сафран.
Решад согласился.
Пока они ехали, Марлен как всегда молчала, а он печально разглядывал дочь. Решад уже почти привык к тому, что Сафран находится на грани смерти, и мысль о том, что старшая дочь со дня на день может умереть, стала для него почти привычной. Он, в свете несчастий, свалившихся на его семью, вдруг с удивлением понял, что Марлен, несмотря на ее трудный характер и нелюдимость, - дорога ему. У него не осталось людей ближе и роднее. Сейчас, в это трудное время, Решад с горечью думал о том, насколько плохим отцом он был своей младшей дочери. Ведь, по сути, он не ценил ее, не замечал ее существования, не думал о том, что творится в душе этого хрупкого и болезненного человечка. Марлен росла в тени Сафран, которая отнимала у младшей сестры всю родительскую любовь и внимание, всю заботу и участие. Сейчас Решад понимал, отчего Марлен превратилась в неуправляемого и молчаливого зверька, который все время скалит зубы на любую попытку тронуть его. Марлен мстила им за то, что они, родители, забросили её – своего родного ребенка, забыли о том, что она тоже живет на этом свете, дышит одним с ними воздухом, о чем-то думает, на что-то надеется, о чем-то мечтает… Да, Решад понял это, но насколько поздним и горестным было это прозрение!
Решад почувствовал, как слезы набегают на глаза. Он смотрел на мрачное и задумчивое лицо Марлен и видел перед собою не по годам развитый ум, проницательность, и душу, темную и бездонную. Его младшая дочь выросла без него, и уже не нуждалась в его поучениях, советах, в его заботе. Она, не надеясь на родительскую поддержку, научилась жить самостоятельно, в одиночку принимать решения, в одиночку решать свои проблемы, в одиночку бороться со своими страхами… Она научилась быть сильной. Более сильной, чем он, ее отец.
Марлен не побоялась броситься на убийцу, хотя рисковала своей жизнью, и пострадала при этом. Однако она даже не вздумала жаловаться. И хотя Решад был готов подать судебный иск – запретила ему. Она не боялась, не колебалась, движимая какой-то одной ей известной силой, горевшей в ее карих глазах. Она знала, что делает. Марлен проявляла силу удивительную силу воли, однако, кажется, и сама до конца этого не осознавала. Даже будучи чем-то напуганной, как это было тогда, – когда он забирал ее из элитного интерната, она заставляла себя держаться с достоинством. Решад видел это.
Что же будет дальше? Ей только шестнадцать. Что с ней станет, когда она повзрослеет?..
Автомобиль остановился у больничного крыльца. Высадив Решада и Марлен, шофер предупредил, что ему придется покружить по кварталу – у больницы парковка была запрещена.
Палата Сафран находилась на седьмом этаже. Не прерывая молчания, отец и дочь поднялись на лифте на нужный этаж. Марлен не навещала сестру уже почти две недели – в последний раз она была у Сафран за несколько дней перед отъездом в «Paris de Sion», а теперь, увидев ее, испытала шок. Ей показалось, что Сафран, и без того исхудавшая и иссохшаяся, сморщилась как яблоко. Перед Марлен на медицинской койке лежал полускелет какой-то старухи, чьи тонкие и дряблые руки были вытянуты вдоль тела. Только ритмично работающий аппарат искусственного дыхания, и сердечный энцефалограф свидетельствовали о том, что в этом теле еще теплится жизнь.
Марлен кусала себе губы, стараясь не показать своих слез. Своего горя. Она подошла к Сафран и опустилась на стул, придвинутый к больничной койке. Решад встал в ногах больной, и всё смахивал рукой бегущие по щекам слезы. Они молчали. Было слишком тяжело.
Потов в палату заглянул дежурный доктор, наблюдавший за состоянием Сафран. Они с отцом Марлен были знакомы – тот появлялся в больнице проведать дочь каждый день. Решад по обыкновению спросил его о положении старшей дочери, и доктор предложил выйти из палаты, чтобы Марлен, побледневшая и без того расстроенная видом Сафран, не слышала их разговора.
Марлен осталась наедине с сестрой. Она была этому рада, ей нужно было выговориться. Рассказать обо всем Сафран, хотя та, погруженная в кому, уже не могла ее слышать.
- Вот и я, Сафран. Вернулась. Раньше, чем предполагалось, как ни странно, - зашептала Марлен, уткнувшись лбом в неподвижную ладонь сестры. – Прости меня, Сафран. Прости меня, дуру. Я так много хотела… Я приходила к тебе перед отъездом в школу, говорила… я обещала тебе, что сделаю так, чтобы ты выздоровела. Чтобы вернулась мама. Я столько тебе обещала!.. Я действительно в это верила!.. И что же теперь? Я вернулась, не выполнив обещанного. Мне не хватило духу… Не хватило смелости… Я струсила…
Я не предполагала, что я такая трусиха. Не думала. Мне казалось, что, если я захочу, то смогу все… Мне казалось, что все это будет не сложно, не так… ужасно, и что я смогу действительно что-то сделать! Я была такой дурой, когда думала так!.. Я смотрела фильмы, читала книги – о демонах, о ангелах, о рае, о геенне огненной… и полагала, что в жизни, со мной, все будет так же просто, так же легко, как будто я смотрю фильм, или читаю книгу, - страшно, трудно, но все же понарошку, не всерьез… Наверное, где-то в глубине души, я, как ребенок, играла в игру с собою, не верила всему до конца, поэтому и не ожидала того, что случилось со мною…
А он – Ад – не шутил со мной. Оказалось, что все это – всерьез и по-настоящему. Это реально, и здесь нет ничего от того, что я себе навоображала. Все по-другому… Я до сих пор, как закрою глаза, вижу перед собою это чудовище, и мне становится страшно. Когда он оказался передо мной, я голову потеряла от страха. Я не могла ничего сделать… Он мог убить меня! А ведь я еще не участвовала в турнире. И тогда я поняла: если я настолько беспомощна перед исчадием ада, закованным в цепи, разве я смогу что-либо сделать, если стану участвовать в турнире?.. Меня убьют сразу же! У меня нет совершенно никаких шансов!.. Я поняла: это не игра – где я в любой момент могу остановиться, прекратить все; где, даже если меня победят, если меня убьют, – я не умру на самом деле, потому что это – всего лишь игра… Я поняла, что жизнь у меня одна, а сил для борьбы нет, ведь я ничего не умею. Я не знаю, как драться, как стрелять, я ни разу в жизни не держала в руках оружие, разве что нож – когда нарезала себе хлеб! Какой из меня воин? Какой же из меня воин?!...
Прости меня, Сафран. И мама, я надеюсь, простит меня… Я отказалась совершать самоубийство и участвовать в турнире. Я поняла, что хочу жить. Возможно, когда-то я могла думать иначе, но теперь… Смерть и предсмертные муки слишком ужасны для меня, и меня сковывает страх при мысли, что я, еще не пожив толком на этом свете, должна буду умереть в Аду!.. Простите меня, но я хочу жить!
Я научусь жить в ЭТОМ МИРЕ. Да, он не нравится мне, и люди, населяющие его, мне тоже не нравятся, но я заставлю себя привыкнуть. Я смогу это сделать!.. Я смирюсь со смертью мамы. Смирюсь с твоей болезнью. Как бы горько это ни было – я смирюсь. Потому что люди умирают каждую минуту в этом огромном мире, и нельзя всех их воскресить, нельзя всех спасти! Человек не может стать богом! Человек не может решать судьбу мира!.. Человек слаб, и не он выбирает себе дорогу… И я не буду пытаться изменить свою дорогу, я не буду больше бунтовать. Но, конечно, я буду надеяться, что ты, несмотря ни на что, поправишься, Сафран.
А я?... – я, решив жить в этом мире, вырасту, закончу колледж, найду работу, возможно, встречу какого-нибудь парня… обыкновенного парня, и мы будем встречаться, а потом и поженимся. Так ведь обычно и бывает. Я… я, наверное, буду любить его, этого парня. Конечно, не так, как… Я буду любить его так, как любят обычные люди обычных людей – немного из симпатии, немного из чувства собственничества, немного из воображения, немного из желания постоянно заниматься с кем-то сексом, немного из привычки и лени… Мы будем работать, а по вечерам смотреть телевизор, перепираться из-за немытой посуды и кредитных карточек, выезжать по выходным на пикник, и убеждать друзей в том, что мы счастливы - абсолютно и бескомпромиссно… Черт возьми, насколько отвратительна эта перспектива! – Марлен горько усмехнулась, продолжая прижиматься к руке Сафран. – Но отвратительна она только сейчас. Потом я привыкну. Смирюсь… Потом…
Она выпрямилась, и, осторожно взял желтую ладонь Сафран, легонько коснулась губами ее тыльной стороны. Затем аккуратно положила руку на покрывало, и поправила простыню. Марлен просидела с сестрой несколько минут, прежде, чем вернулся отец.
- Что говорит врач? – спросила Марлен негромко. Впрочем, она знала, что ничего не изменилось, иначе им бы немедленно это сообщили. Она спросила скорее ради того, чтобы что-нибудь сказать отцу.
- Положение такое же. Пока ухудшений нет, говорит доктор. Впрочем, если ей станет еще хуже… - Решад бросил скорбный взгляд на старшую дочь. Было понятно, что он имел в виду. Он снова заплакал, не в силах справится с разрывающей его сердце болью.
Марлен поспешно поднялась со стула.
- Я выйду, - сказала она. – В туалет.
Она вышла и плотно прикрыла за собой дверь палаты. Но вместо туалета она направилась к лифтам: ей хотелось спустится вниз и подышать воздухом на крыльце. Это поможет ей успокоиться. Марлен остановилась у дверей одного из трех имеющихся в больнице лифтов для пассажиров рядом с горсткой других людей. Она окинула их рассеянным взглядом: две или три старухи, трое мужчин, и женщина в зеленом плаще. Две мужчин разговаривали между собой, причем один из них громко жаловался.
- Я плачу налоги, и не могу получить квалифицированную медицинскую помощь!.. Этот врач сказал мне, что я абсолютно здоров. Но как я могу быть здоров, если я точно знаю, что болен? Я болен, и я чувствую это!
- А что за симптомы? – интересовался второй мужчина.
- Ну, как это?.. Плохо себя чувствую, вот и все. А врач мне не верит, и не подписывает больничный!.. Мне всего-то надо – немного отдохнуть, побыть дома, а вместо этого я должен ходить на работу. У нас начальник – зверь, его хлебом не корми – дай кого-нибудь съесть! А Я ему чего-то не по вкусу как раз пришелся… Теперь вот нет больничного листа – придется работать!.. Не врачи тут, а шарлатаны!
Марлен почувствовала отвращение к этому мужчине и отпрянула прочь. Она спустилась по лестнице.
Оказавшись на крыльце Марлен, сунув руки в карманы джинсового пиджака, сделала глубокий вдох.
Она вспомнила, как много раз стояла вот так на этом крыльце, и смотрела на прохожих, на улицу, на машины, на деревья, на многое другое… Сейчас вот тепло – люди в свитерах или легких куртках, деревья еще зеленые, хотя на тротуарах кое где яркими пятнами лежат опавшие листья. Слышится где-то автомобильный клаксон, а в другой стороне – звонкий собачий лай. По тротуару идут люди, много людей, одни быстро, другие – не спеша, прогуливаясь.
Марлен спустилась по ступенькам и оказалась на тротуаре. Ей вдруг вздумалось слиться с этим людским потоком, стать его частью. Не чураться этих людей, не избегать их, а стать полноправным членом их человеческого сообщества. Ведь именно этого она хочет, не так ли? Стать такой же, как все?
Она остановилась на тротуаре, и тут же на нее, словно шквальный ветер, налетели какие-то обрывки разговоров, какой-то неясный гул – однообразный и раздражающий:

…Ты позвонил маме? Я сегодня утром говорила тебе об этом! Слушай, эта старая карга и меня достала своими поучениями, но что поделаешь? Сделай одолжение, позвони…
…Сегодня я просматривала каталог! У них новое поступление. Да-да, отличная косметика за половину цены. Тот лак для ногтей, ну, у него такое романтичное название – «лунное мерцание», тоже там есть. Помнишь, я тебе рекомендовала?...
…Вчера эта дрянь пересолила суп. Я пришел с работы, уставший, как черт знает кто, а она мне – опять ты задерживаешься! Пива нажрался с приятелями, - и пошло-поехало! А потом она подает ужин – а суп пересоленный! У, сука!...
…Куда ты идешь?! Смотри, здесь грязь! Сколько тебе лет? Пять? Вот и веди себя хорошо, уже все понимаешь, не маленький! Ты в грязь упадешь, а мне потом тебе штаны стирать! Иди рядом и не шали!..
…Перезвони поставщику, договорись, чтобы товар доставили не сегодня, а завтра. С банком я договорился, все в норме. Правда, там такие пройдохи сидят, - в этом банке. Настоящие мародеры…
…Нет, эту серию я не смотрела. У тебя есть на записи? Отлично, я приду – посмотрю! Ты же знаешь, что я обожаю Джона!.. Ну, Джона – того, кто старпом на корабле. Крутой парень…
…Короче, я трачу деньги, покупаю этот шутер, а он на деле – фуфло и хлам! Чуть не удавился за компом…
…Не знаю, он такой ревнивый! Вчера я задержалась – автобус стоял в пробке, наверное, час, так он так на меня орал! Он даже звонил мне на работу, узнавал, во сколько я ушла…

Марлен захотелось зажать уши. Ей не хотелось слышать всего этого. Ей было неприятно это. Почему люди так много времени уделяют, казалось бы, незначительным вещам в своей жизни?.. Почему они забывают, что живут? Вот они идут по улице, но не думают о своей жизни, о её смысле, они заняты чем-то другим!.. Чем? Что их так волнует? Мелкие ссоры с родственниками, обиды, которые из лени не хочется забывать. Косметика, которая может сделать ваши глаза выразительней, но жизни не продлит и, конечно же, ума не прибавит. Работа, которая превращается либо в навязчивую манию, либо в непосильное ярмо. Деньги – оборотное средство, призванное уравнять товарные отношения между людьми, придуманное еще во времена первобытно-общинного строя. Мыльные оперы, фильмы, игры, созданные на волне людского спроса, и призванные забить собою «пустое» время в расписании каждого человека. И, наконец, - грязь, обыкновенная грязь, которая могла испачкать штанишки ребенка! Мать, родная мать этого ребенка, была настолько занята собой, своей жизнью, что в ней не находилось места для пятилетнего сына. Она не думала о том, что ребенок, еще не зная невзгод этого мира, живя только впечатлениями, только радостью и ожиданием чуда, хочет ходить по лужам, по грязи, хочет падать и одновременно с этим учиться вставать после падения. Женщину же, мать, беспокоила только грязь, которую ей потом придется отстирывать. Это доставляло ей неудобства и раздражало, только это…
Возможно, для Бога люди были таким же детьми, а Бог для людей – такой матерью. Создав людей, он не хотел тратить на них свои силы, чтобы помочь им вырасти свободными и смелыми, добрыми и честными; Бог просто хотел, чтобы его дети всегда были послушны ему, и тем самым не причиняли неудобств, подобных падению в грязь и запачканных штанишек, ведь тогда Богу пришлось бы приложить усилия, потратить свое время, – чтобы вытащить своих детей из грязи. Проще не разрешать ничего, чем позволить детям падать в грязь из неведения и любопытства... И дети Бога стали кем-то вроде вымуштрованных домашних собачек, живущих лишь по приказу хозяина, его подачек…
Марлен сошла с тротуара и поднялась на крыльцо. Ей хотелось курить. Она только сунула руку во внутренний карман пиджака, чтобы достать сигареты, как увидела выходящего из широких стеклянных дверей больницы отца. Он махнул Марлен рукой, в которой держал мобильный телефон, а, приблизившись к ней, сказал:
- Почему не предупредила, что выйдешь? Я тебя сначала в палате дожидался, а потом спросил у администратора этажа. Мне сказали, что ты ушла. В следующий раз говори мне, если захочешь уйти, хорошо?.. Сейчас позвоню шоферу, он подъедет, - он прижал трубку к уху.
Марлен смотрела в сторону, спрятав руки в карманах.
Ей было тошно. Она вспоминала свои слова, которые она недавно говорила в палате Сафран, и чувствовала в себе самой нарастающий протест. Она говорила, что смирится? Что привыкнет?.. Как она могла такое подумать? Как она могла предположить, что сможет стать такой же, как эти бурчащие болванки, мелькающие перед ее глазами, негодные даже на то, чтобы быть безобидными? Пустые, гнилые орехи. Вечно жалующиеся на жизнь, но не желающие приложить хоть немного сил, чтобы эту жизнь изменить, замшелые пни. В существовании амебы и тараканов больше смысла, больше рациональности, заложенной Природой, чем в жизни таких вот людей! И Марлен хотела стать одной из них?..
Какой ценностью может обладать подобная жизнь? Чего стоят годы, потраченные на какие-то дела и интересы, которые, в конце-концов, ничем не отличаются от деятельности червей, пожирающих землю и тут же испражняющих ее? И неужели эта цена настолько высока, что даже награды в виде тринадцати исполненных заветных желаний, не могут окупить её?
Автомобиль остановился у крыльца, И Решад легонько тронул Марлен за локоть. Девушка очнулась от своих мыслей, и последовала за отцом. В машине, по дороге домой, она размышляла над тем, там ли, где обычно, сейчас лежит ящик, в котором под ключом отец хранит пистолет? Кажется, он находился где-то среди старых бумаг отца, хранящихся в комоде, стоящим в рабочем кабинете отца. Ключ от этого ящика отец всегда носил в связке своих ключей. Об этом Марлен рассказала Сафран, еще тогда когда была не больна.
- Забыл сказать, - заговорил отец вдруг. – Это на счет перевода в старую школу. Я звонил им и обо всем договорился. Как только твой нос заживет, ты можешь вернуться в свой прежний класс.
Марлен безразлично пожала плечами в ответ – ее это не интересовало. Потом она сообразила – ведь старая школа, класс, все прочее, что выводило ее прежде из себя, все это часть той «обычной» жизни, которую она выбрала для себя, отказавшись от участия в Турнире. Это то, что наполняло ее жизнь!.. И теперь, когда она приняла решение, оно должно вернуться обратно, а она, Марлен, должна принять это как должное! Принять, и смириться…
Она бросила взгляд на отца. Он заботится о ней. Он действительно о ней заботится. Решад стал уделять ей много внимания с тех пор, как умерла мать, а затем заболела Сафран. Наверное, он боится за нее, переживает. Что бы он сказал, если бы Марлен призналась ему, что ей давали шанс изменить прошлое и будущее, возродить мать, исцелить сестру? А, если бы было такое возможно, согласился бы он вместо Марлен спуститься в недра Ада и участвовать в Турнире? Ради жены и дочери?.. Марлен постаралась отогнать от себя эти мысли.
«Хватит! Хватит! – говорила она себе. – Всё кончено! Забудь об этом. Ты отказалась! Ты ото всего отказалась! Забудь!»
Оказавшись дома, Марлен отказалась от обеда, предложенного расторопной мадам Коль, взяла бутерброд и бутылку колы из холодильника и ушла к себе в комнату.
- Язву заработаешь, негодная девчонка! – прокричала ей вслед домработница.
Зайдя в комнату, Марлен тут же заперла дверь – ей не хотелось, чтобы мадам Коль пришла к ней, как та сама выражалась, «поговорить по душам», к тому же ей очень хотелось курить. Марлен открыла окно – чтобы осенний ветер проник в комнату, и закурила. Некоторое время она стояла у окна, глядя на улицу, застроенную двухэтажными респектабельными особняками, с зелеными ухоженными лужайками, и горшками с цветами, стоящими у крылечек. Потом огляделась в поисках пепельницы – та должна была стоять на письменном столе. Но в комнате утром прибиралась мадам Коль, и опять ее куда-то спрятала.
Ругнувшись, Марлен стряхнула пепел за окно, и, сжав сигарету между губ, стала разыскивать пепельницу. Открыв несколько ящиков стола, она не обнаружила искомого, затем она отодвинула другой ящик… и замерла. В ящике лежала пепельница, вычищенная и натертая до блеска. А рядом с ней – старинные карманные золотые часы. Те, что Марлен выкинула субботним вечером. Те самые…





ГЛАВА 7




26 сентября 2012 года.
Четыре дня до старта турнира «HELLGAME».


С утра прошел холодный дождь. Ветер дул прохладный и порывистый – он со скоростью гнал по небу облака, тень от которых то и дело закрывала солнце. Листья отвечали ветру шелестом, и Марлен могла даже услышать в нем некую гармоничную мелодию. Немного печальную, рассказывающую о неизбежности смен времен года, о тепле и холодах, о дожде и засухе…
Марлен не торопясь распаковывала свои вещи, вновь обустраиваясь в комнате под номером 113 в общежитии школы-интерната «Paris de Sion». В общежитии сейчас было тихо – в школе шли занятия. Ей нравилась эта тишина, и шум ветра и шелест листьев за окном.
Отец привез ее в интернат этим утром, и Марлен, как вновь прибывшая, имела право не посещать сегодня занятия. Так что целый день у нее был свободен. Кроме дирекции, и администратора общежития, пока никто не знал о ее возвращении. Впрочем, через двадцать минут должна была начаться большая перемена – длинною в час, ученики в это время гуляют, общаются, ходят в столовую и общежития. Марлен подумала о том, что хорошо было бы смотаться из комнаты куда-нибудь в парк до того, как Катрина Фор придет к ней с визитом. При мысли о том, что ей придется отвечать на всевозможные вопросы, и слушать болтовню этой девушки, Марлен передергивало.
Марлен вытащила последние вещи из сумки, убрала их в гардероб, а саму сумку бросила на дно шкафа. Помедлив, Марлен открыла свою сумочку и сунула туда руку – ее пальцы сжались на холодной рукоятке пистолета. Вытащив его, она некоторое время стояла неподвижно, разглядывая его, чувствуя на ладони приятную и опасную тяжесть. Это был отцовский пистолет, тот самый, который он хранил в рабочем кабинете. Марлен положила пистолет на стол, и вынула из сумочки три запасных обоймы. Она похитила это у отца. К этому прибавился еще большой складной нож, с костяной ручкой, выделанной из бивня слона, который она так же стянула из охотничьей коллекции отца. Нет, она не собиралась любоваться на оружие, ей нужно было придумать, куда это спрятать. Не могла же она носить по школе с собой пистолет и обоймы в сумочке или портфеле! Но где спрятать? В маленькой комнате сделать это не так-то просто.
Марлен бродила из угла в угол, перебирая различный варианты, и отвергая их – пистолет слишком легко было бы обнаружить. Наконец, она перевернула на постели матрац и аккуратно распорола швы в углу. Отверстие было небольшим. Расчистив внутри место от наполнителя, она сунула туда пистолет и обоймы, а потом разгладила ткань. Почти не заметно. Она перевернула матрац и аккуратно заправила постель. Нож она могла носить и с собой – ему легче найти оправдание в случае его обнаружения.
Она не заметила, как прозвенел звонок, означающий большую перемену. Только услышав шаги и разговоры в коридоре, Марлен поняла, что занятия кончились. Она взглянула на часы – так оно и есть, перемена шла уже почти пятнадцать минут. Пора было сматывать удочки – с минуту на минуту могла появиться Катрина Фор. Марлен быстро переоделась в униформу, кое-как пригладила волосы, и вышла из комнаты. Пока Марлен спускалась по лестнице, она чувствовала на себе множество взглядов, и слышала перешептывания. Это заставило ее насторожиться.
- Марлен! Марлен!
Девушка чертыхнулась – ее маневр с побегом из комнаты не удался, - навстречу ей бежала запыхавшаяся и радостная Катрина.
- Привет! Мне сказали еще на первом уроке, но я не могла вырваться! – прокричала Катрина, подбегая к Марлен и хватая ее под руку. Она всё тараторила, оглушая Марлен своим звонким голосом: – Как я рада тебя видеть! Честное слово!.. А нам говорили, что ты больше не вернешься. А ты вернулась! Взяла, и вернулась!.. Класс! Все упадут!
- Отчего это они упадут? – с подозрением поинтересовалась Марлен. – С чего это?
Катрина не смутилась.
- Ты у нас теперь знаменитость, ну, Де Сарон, и всё такое… понимаешь?
- Нет, не понимаю.
Марлен не могла знать, что своим внезапным отъездом она подпортила легенду о любви, которую Катрина рассказывала каждому встречному и поперечному. Катрина не могла объяснить поступок Марлен, и поэтому её репутация была на грани краха. Еще немного, и люди стали смеяться над ней, перестали бы доверять тем сплетням, которые она щедро распространяла в стенах школы. Катрина была в отчаянии, и вдруг – столь же внезапное возвращение Марлен, сколь внезапным было ее исчезновение из интерната!.. Это прибавляло пикантности тем небылицам, что плела Катрина, и, как ни странно, - правдивости.
Марлен попыталась отвязаться от Катрины:
- Я хотела прогуляться по парку. А у тебя, наверное, есть дела. Может, потом забежишь проведать?
- Кого? – удивилась Катрина, не отпуская руки Марлен.
- …Меня.
- Зачем? Я ничем не занята. Давай погуляем по парку вместе!
Марлен закатила глаза к потолку. Теперь от нее не отвязаться никакими силами.
Они спустились в холл, и прошли мимо стойки администратора, к выходу. Марлен пыталась придумать, как высвободить свою руку из цепкой хватки Катрины.
«Чтобы некоторые почувствовали себя как в аду, - подумала Марлен раздраженно, - не обязательно живьем сдирать кожу, или варить в кипящем масле. Достаточно запереть человека в комнате с другим человеком, который страдает словесным недержанием, и липнет к тебе как пиявка!»
Крыльцо было залито солнечным светом, облака на какое-то время разошлись, открыв солнце и лоскуток синего неба. Марлен, покинув мрачноватый холл, невольно зажмурилась, оказавшись снаружи. Она опустила голову, ожидая, когда глаза привыкнут к яркому дневному свету, и услышала, как Катрина издала тихий возглас. И резко остановилась.
Марлен вскинула голову, продолжая щуриться, и встретила взгляд холодных синих глаз. Перед ними, на крыльце, небрежно засунув руки в карманы брюк, стоял Юген Габриэль де Сарон.



Тогда, в понедельник… В ящике лежала пепельница, вычищенная и натертая до блеска. А рядом с ней – старинные карманные золотые часы. Те, что Марлен выкинула субботним вечером. Те самые…
Марлен, сорвавшись с места, опрометью бросилась к двери, и стала дергать за ручку, не сразу вспомнив, что дверь заперта на замок. Наконец ей удалось открыть ее, и Марлен выбежала в коридор. Она как ураган влетела в столовую, где в одиночестве обедал отец. Мадам Коль как раз подавала второе блюдо.
- Что с тобой? – воскликнула мадам Коль, увидев Марлен. – У тебя такой вид, как будто тебя кипятком ошпарили!
- Мадам Коль, вы положили часы в мой письменный стол?! – вскричала девушку, грохнув руками по обеденному столу. Фарфор перед отцом зазвенел. Он удивленно поглядел на дочь, затем на домработницу.
- Конечно, я, - спокойно ответила мадам Коль. – С твоей безалаберностью ты вечно теряешь ценные вещи.
- Вы что, нашли их в мусоре?
- В каком еще мусоре? – ужаснулась домработница и бросила в фаянсовую кастрюлю большую глубокую ложку. – Делать мне больше нечего – рыться в мусоре! Их принесла одна добропорядочная женщина.
- Какая еще женщина? – закричала Марлен.
- Не кричи, пожалуйста! Я не глухая! Обыкновенная женщина, лет тридцати. Не из местных, я ее не знаю. Она позвонила в дверь сегодня утром, когда вас не было, я открыла, и она говорит: мол, это не ваши? И протягивает золотые карманные часы. Я их сразу же узнала по гравировке, – ты их всегда носишь с собой, не так ли? Я спросила ее, откуда она их взяла, а она отвечает, что нашла. Она сунула мне в руку эти часы и ушла так быстро, что я не успела ее спросить, где она их нашла, и как она узнала, что часы принадлежат людям, живущим в этом доме! Вот так… Я протерла их, и положила в твой ящик, думала, ты обрадуешься, раз их потеряла!
Решад попробовал было вмешаться в разговор, но, открыв рот, тут же захлопнул его и промолчал.
Марлен вышла из столовой, подошла к входной двери и широко распахнула ее. Порыв ветра тут же разметал ей волосы. Она прислонилась к дверному косяку, и скрестила руки на груди. Улица перед домом была абсолютно пуста. И что Марлен хотела увидеть???
Сердце сильно стучало в груди. Марлен вдруг осознала, что, даже уехав из школы-интерната, она не разорвала соглашения с Адом. Она до сих пор считается участницей Турнира. Ад все еще стоит за ее спиной, и опаляет своим дыханием. Он преследует ее, именно он вернул ей эти проклятые часы! А время идет… время, отмеренное до начала Турнира в Аду.
И Марлен решилась. Не смотря ни на что. Решилась!
- Не стой на сквозняке, - прикрикнула на нее мадам Коль, выглянув из столовой. – Простудишься!
Марлен оглянулась на женщину, и, ничего не ответив, отпрянула от дверного косяка, с грохотом захлопнув дверь.
В тот же день она попросила отца повернуть процесс вспять – вернуть документы Марлен обратно в школу-интернат «Paris de Sion».



Де Сарон умудрялся выглядеть элегантным щеголем даже в непритязательной школьной форме, состоящей из темно-коричневого костюма, черного галстука и белой рубашки. Вероятно, всё дело было в его манере держать себя: на все он смотрел свысока, с насмешливой уверенностью, высокомерным презрением и спокойствием сильнейшего.
Девушки, толпившиеся неподалеку, глядели на него, держась за сердце.
Катрина вдруг отпрыгнула в сторону, как испуганная лягушка. Юген стоял на крыльце женского общежития, и как будто ждал кого-то. Марлен растерялась под его прямым взглядом.
- Как твой нос? – спросил он, обратившись к Марлен без всякого приветствия или иного вступления.
Марлен инстинктивно протянула руку к лицу, но вовремя остановилась.
- Все нормально, - ответила она очень тихо, но он расслышал ее, и кивнул понимающе.
- Мне сказали, что ты вернулась этим утром. А до этого – что ты не собираешься возвращаться.
«Так он пришел сюда из-за меня?! – дошло наконец до Марлен. – Он ждал на крыльце МЕНЯ?» Она не нашлась, что ответить, все возможные слова застревали у нее в горле. Но она неожиданно почувствовала себя счастливой. Счастливой от того, что он пришел сюда, от того, что он запомнил её…
Де Сарон, слегка улыбнулся, отчего он стал еще красивее, и вдруг протянул Марлен правую руку:
- Мое имя - Юген де Сарон. Будем знакомы.




Энлил плавной походкой двигался по коридорам небоскреба.
Двигался он бесшумно: вместе с искусством убивать, он в совершенстве овладел также различными тактиками, позволяющими человеческому телу становиться легче и быстрее, превосходя ловкостью, силой и неожиданностью даже тренированных солдат. Энлил был машиной для убийств.
Именно такие, как он, были нужны «Золотому Кресту» для охраны важных рыцарей, и выполнения заданий, требующих навыков воина. Именно таких и воспитывали в монастыре ордена, собирая их по всей России, и свозя Подмосковье. Там, в одной из заброшенных, оставленных жителями деревень, и был создан монастырь, в чьих «кельях» взращивались воины ордена. Сам Энлил оказался в «кельях» в пятилетнем возрасте, привезенный в монастырь среди множества других найденных бездомных или просто-напросто похищенных детей. «Золотой Крест» требовал для себя самых крепких, сильных, здоровых, самых перспективных детей, из которых можно было воспитать первоклассных воинов, преданных и безжалостных… Здесь, в недрах ордена, детей воспитывали в строгой дисциплине. У них отнимали данные родителями имена, и называли латинскими именами. Их обучали ремеслу воинов; тренировали по двадцать часов в сутки, заставляя осваивать единоборства, чьи приемы доводились до максимальной жестокости, сражаться на мечах, кривых саблях, стрелять как из средневековых луков и арбалетов, так и из охотничьего ружья, пистолетов, автоматов, снайперских винтовок, и даже тяжеловесных смертоносных пулеметов, превращавших в лохмотья сталь, а камень – в мелкую пыль. Ученики «Золотого Креста» узнавали о том, как делать взрывоопасные вещества, закладывать взрывчатку, и проводить диверсионные мероприятия.
Большинство «избранных» детей умирало в монастыре ордена, не выдержав всех испытаний, которым их подвергали. Выживали только сильнейшие; те, кто был рожден воином и чьи дарования и способности раскрылись благодаря учению, тренировкам и истязаниям. Энлил был не просто сильнейшим, он был лучшим из лучших. Ему не потребовалось много времени на то, чтобы вникнуть в науку боя и убийства, это оказалось заложенным в него самой природой, и ордену оставалось только щедро вскармливать эти дарования. За короткие сроки Энлил успешно вобрал в себя всё, что могли предложить ему его учителя, которые впоследствии стали бояться своего ученика. И он продолжал совершенствоваться.
Уже к восемнадцати годам Энлил был грозою «Золотого Креста», его рукой смерти, его лучшим воином, и не было никого в ордене, кто мог бы сравниться с ним. Но одного не смог сделать орден и его наставники: усмирить буйный нрав Энлила. Он прекрасно осваивал воинские науки, но не поддавался никакому воспитанию; он не знал смирения и страха перед врагами, не знал он этого и перед Благородными Рыцарями «Золотого Креста» и самим Ярлом. Они не могли заставить его подавить эту жажду крови, жажду насилия и убийства, которая, казалось, была ненасытной в Энлиле, и которая пугала всех без исключения, и внушала отвращение. Воинов ордена готовили для исполнения приказов, для преданной службы, которая, конечно, предусматривала убийства, но только необходимые, заранее продуманные, и только по приказу Ярла; Энлил же был откровенно сумасшедшим – и убивал тогда, когда ему самому этого хотелось, и не важно, кого. В организации «Золотого Креста» его избегали, предпочитая обходить десятой дорогой, нежели оказаться с ним лицом к лицу, и увидеть хищный блеск его темных глаз.
Сам Энлил знал, что Ярлу Эйрику много раз предлагали избавиться от «этого опасного и чокнутого маньяка», который своими неконтролируемыми выходками рано или поздно навлечет на орден крупные неприятности, или даже разоблачение. Но Энлил также знал, что Ярл не решится на это – потому что не было в ордене воина, который мог бы заменить бы Энлила. Не было подобного ему.
А сейчас, когда на Энлила снизошла Дьявольская милость, Ярл и Рыцари уже фактически превратились в его жертв. Они не осознавали этого пока, убеждая друг друга в том, что Энлил не представляет для них опасности. Но сам Энлил уже предопределил их судьбу.
Юноша спустился в подвальные уровни небоскреба.
Здание целиком принадлежало «Золотому Кресту», но самые таинственные и важные помещения находились под землей. Здесь все двери были тщательно заперты, и охранялись вооруженными людьми, которые носили в черные балахоны, с накинутыми на головы широкими капюшонами. У входа в мистические уровни можно было прочитать слова, выгравированные золотом на черном мраморе: «Fons et origo».
Люди в балахонах, узнав Энлила, распахнули перед ним первые двери. Он так же быстро и бесшумно прошел дальше, и везде перед ним распахивались двери. Наконец, он оказался у дверей, высотой в четыре метра, облицованных золочеными плитами. На плитах были изображены людские фигуры, их лица, и христианские кресты.
Когда двери раскрылись, Энлил сделал несколько шагов в просторный зал, и остановился. Перед ним расстилался пропитанный запахом ладана и мирра полумрак. Горели многочисленные свечи, они стояли на холодном каменном полу, в нищах стен, а с черного потолка свешивался кованный канделябр, почти не испускавший свет. Прямо напротив входа на стене находилась огромная композиция, целиком отлитая из золота, и украшенная алмазами. Композиция представляла собой большой крест, созданный с большим искусством, а позади него – круглый рыцарский щит, украшенный крестом и ликом Иисуса, а за ним оружие: мечи и копья, а так же древко со знаменем. На знамени сверкали слова - «Ita te Deus adjuvet».
В центре располагался алтарь, укрытый алой парчой. Вокруг алтаря в величественном безмолвии толпилось семь закутанных в черные с золотом плащи фигур: пятеро самых благородных рыцарей ордена, сам Ярл Эйрик, и седьмой – маленький и худой старик в роскошной золотой накидке, которая нелепо смотрелась на его жалкой фигуре. Однако вида старик был весьма важного. То был Кардин, главный священнослужитель ордена «Золотого Креста», хранитель древних тайн ордена, его мистерий, и реликвий.
Они ожидали Энлила для того, чтобы решить, какими будут дальнейшие действия Энлила.
Энлил нарочно неторопливо приблизился к алтарю.
- Опаздываешь, - заметил Ярл Эйрик. Энлил не счел нужным ответить.
Кардин поднял маленькую сухую ладонь вверх, желая дать благословление юноше.
- Benedictio Domini sit vobiscum! – проговорил он низким скрипучим голосом.
Энлил не поклонился ему, как это было принято, тем самым отвергая благословление. Он встал у алтаря, и окинул взглядом предметы, разложенные на церковной парче: свечи, золотые кубки, наполненные черной и красной жидкостями, стеклянную колбу с бурым порошком, а в центре – большой манускрипт, чей переплет был закован в железо. Листы пергамента, выдубленные из человеческой кожи, были густо исписаны латинским текстом.
- Ты пришел сюда, чтобы узнать о том, что может тебя ожидать в адском царстве, - сказал священнослужитель, складывая руки куполом. – Знания, которые ранее были недоступны тебе из-за важности и опасности, которые они в себе хранили. Ты знал лишь то, что каждые сто лет в Аду гремит величайший во вселенной турнир, и что, в определенное время, в строго определенном порядке ты можешь дать знать Дьяволу о себе и своем желании стать одним из рыцарей, участвующих в этом турнире. Ты, свершив Ритуал, вписал свое имя кровью в дьявольскую книгу, и волей небес и жребия – стал этим рыцарем!..
Заметив заинтересованность юноши этой книгой, священнослужитель Кардин продолжил:
- Ты видишь перед собою летопись, составленную во времена процветания ордена, сын мой. Летопись единственную в своем роде, во всем мире не найдется ничего подобного. Созданная в начале тринадцатого века, летопись эта повествует истории «Золотого Креста», и содержит сказ о подвиге отважного рыцаря, участвовавшего в турнире, прошедшего Ад, и ставшего победителем турнира. Здесь многое записано с его собственных слов. Рыцарь оставил это наследие в надежде, что когда-нибудь другой отважный рыцарь сможет повторить подвиг, совершенный им.
- Расскажите мне о нем, - заговорил Энлил.
- Тот рыцарь был неизвестного рода. Никто, ни понтифик, ни император Фридрих, не могли сказать, где он родился и вырос, а говорил он на многих языках. Его называли по-разному, но Папа Римский и Фридрих обращались к нему по имени Гай Кассий. Он был знаменитым меченосцем, его силу сравнивали с силой медведя, ловкость – с ловкостью тигра, а умение владеть оружием – с разящей рукой Господа. В бою Гай Кассий не знал поражений. Однако не жажда власти и славы побудила его принять вызов Дьявола и спустится в недра ада, а разбитое сердце. Возлюбленная Гая Кассия, чье имя летопись не сохранила, простая крестьянка, живущая в бедной деревеньке, погибла от рук пьяных богачей-дворянинов. Они развлекались охотой на зверей в лесах и полях, и увидели милую лицом одинокую деву... надругавшись над ней, они перерезали ей глотку и бросили в реку. Гая Кассия не было в то время в тех местах. Когда он вернулся и узнал… Конечно, он отомстил богачам, убившим его возлюбленную, перерезав их всех без исключения, но разве месть могла вернуть погибшую?.. Гай Кассий был безутешен, он терзался дни и ночи, и ничто не могло исцелить его душевной раны. И вот тогда… Тогда, однажды в безлунную весеннюю ночь, к его дому пришел покрытый пылью путник, и попросил погреться у очага. Они разговорились, и, хотя сам Гай ни словом не обмолвился о своем горе, путник заговорил о том, что Некто знает о мучающей его утрате и страданиях, и готов дать Шанс. Шанс исправить Прошлое, и овладеть Будущим. Путник рассказал о древнем Турнире, проводящимся в Аду каждые сто лет, рассказал о том, что настал ГОД ТУРНИРА, когда избирались отважнейшие воины для участия в нем. И, хоть Гай Кассий не знал о Турнире, и сделал ничего, чтобы вписать свое имя в Книгу Дьявола, его имя было вписано за него «Тем, Кто Знает и Видит». Рассказав воину о том, где он должен быть в назначенный день, чтобы принять участие в Турнире, ночной путник растворился в темноте, как будто его и не было…
- Значит, Гай Кассий не проводил Ритуала? – спросил Энлил.
- Нет!.. Дьявол сам избрал его.
- И он оказался победителем.
- Верно, он оказался победителем. Но не нужно считать, что он победил только благодаря благосклонности Дьявола. Я прочту тебе слова Кассия, записанные в манускрипте: «…Одного благоволения Князя Тьмы не хватит, чтобы пройти Ад, и устоять перед полчищами отродья Преисподней, ибо любая милость с рук Дьявола обращается проклятием. Нужны сила, вера, и меч…» Скажу тебе, сын мой, что отнюдь не каждое столетие является миру наместник Дьявола! – не каждый турнир оканчивается чьей-то победой. И часто все те рыцари, что спустились в Геенну Огненную за славой и победой, погибали там и оставались на веки вечные…
- Это я знаю, - отрезал Энлил. – Скажите мне лучше другое: каждое ли столетие Дьявол избирает кого-либо, кто не проводил Ритуала?
- Это не известно.
- Но – возможно?
Кардин согласно кивнул, и увидел, как глаза Энлила загорелись злобным пламенем.
- Возможно ли, что именно так избирается Скрытый Фаворит? Возможно ли это?
Священнослужитель протестующе поднял два пальца вверх, и ответил:
- Я знаю эту легенду. Она стала притчей на языцех у шарлатанов по всему миру. Но не известно, имеет ли место в адском турнире этот Скрытый Фаворит, Энлил. Гай Кассий ничего об этом не упоминал. Об этом говорили позднее – и те, кто сам не имел никакого отношения к Турниру. Стоит ли доверять их словам?
- Лучше переоценить противника, чем недооценить его. Почему бы и нет? Если Скрытый Фаворит есть, и это не я, - то он становится моим соперником номер один!
Кардин опустил взгляд на манускрипт.
- Поговорим сначала о том, что имеет место, - вздохнул священнослужитель и покосился на Ярла Эйрика. – То, что записано от Гая Кассия, и что, как ты сам понимаешь, Энлил, правдиво. Он поведал о долине TURCAS, что является преддверием Ада, и вратах TERRIFIO. Сломанные печати откроют в указанный срок ход для шестисот шестидесяти шести избранных рыцарей. В долине тебя встретят демоны и неупокоенные человеческие души, томящиеся там; которые, как только будут сняты печати, проникнут в этот мир, и сделают все, чтобы убить тебя, да и все живое, что окажется у них перед глазами. Среди них будут сильнейшие демоны, чья смерть должна будет дать воинам, убившим их, ключ от Адских врат. Долина TURCAS едина, однако никто из рыцарей, вошедших в долину, не встретится друг с другом прежде, чем убьет указанного ему ранее демона, и не отопрет врата.
Пройдя врата TERRIFIO воин окажется в Зале Царств Шеола. Там будет решаться дальнейшая судьба рыцарей и Турнира, и будут избраны Фавориты. Девять Фаворитов из шестисот шестидесяти шести рыцарей! Эти Фавориты встанут во главе рыцарей. Что будет дальше – неизвестно, а сам Кассий не решился рассказать об испытаниях, выпавших на долю рыцарей. Он лишь предупреждает о том, что не следует принимать дары Дьявола, если ты не готов воспользоваться их плодами и отвечать за последствия. Как видишь, Кассий ничего не говорит о Скрытом Фаворите, который, якобы, избирается Адом еще до начала Турнира, и который имеет право на особую милость Дьявола.
- Но, по легенде, именно у Скрытого Фаворита больше шансов на победу в Турнире, чем у кого бы то ни было. И, если он, этот Фаворит, преодолеет Ад, и окажется у венца Турнира, то Ад встанет на его сторону и защитит в случае смертельной опасности.
- Да, это часть легенды. Якобы, при условии, что Скрытый Фаворит, пройдет все испытания, и разгадает ловушки Ада, может, даже при наличии сильных соперников, выйти победителем. В какой-то миг Ад укажет на него, – и отведет от него вражеское оружие, любой смертельный удар, и обратит их против его соперников, уничтожив их. Да, такова легенда. Но стоит ли в нее верить, Энлил?
Юноша нахмурился.
- Я должен быть лучшим! – процедил он сквозь зубы. – Всегда – лучшим.
Кардин открыл колбу и высыпал на ладонь немного бурого порошка, затем, отвернувшись, приблизился к небольшой каменной жаровне, стоявшей чуть поодаль, в ней тлели уголья. Быстрым движением он бросил порошок на угли, и в ту же секунду ввысь взвился полупрозрачный ароматный дым, быстро окутавший всю темную залу.
- Age quog agis… - пробормотал священнослужитель, потом оглянулся на юношу, - Энлил пребывал в глубокой и мрачной задумчивости. Кардин спросил его: - По закону Турнира каждому рыцарю полагается задать вопрос и получить на него ответ. Какой же вопрос задал ты?
Ярл Эйрик и благородные рыцари все превратились в слух. Энлил поднял на священнослужителя взгляд, стряхивая задумчивость.
- Я спросил, каким оружием мне следует убить демона Му-Ткилле, хранителя ключа от Адских врат, которого мне выставили в главные противники.
- И каков же был ответ?
- Мечом, чье лезвие было омыто перед Турниром девственной кровью. Чистейшей кровью.
Кардин прищурился на юношу, и переспросил:
- Чистейшей кровью? Это значит…
- Кровь девственницы.



Де Сарон, слегка улыбнулся, отчего он стал еще красивее, и вдруг протянул Марлен правую руку:
- Мое имя - Юген де Сарон. Будем знакомы.
Рукопожатие де Сарона было крепким и энергичным.
У него были правильной формы ладони и длинные пальцы с аккуратными ногтями. Это были руки мужчины, а не мальчика. Юген, несмотря на свою чересчур яркую внешность, не походил на прочих смазливых юношей, осыпанных с ног до головы чрезмерным вниманием и обожанием, которые то и дело жеманятся, говорят с придыханием, и больше всего на свете любят делать покупки в бутиках. Не было в Югене ни вычурности, ни вульгарности, ни самолюбования. Только здоровая уверенность в своих силах, достоинство, и такая серьезность, такая твердость во взгляде, что оставалось только диву даваться.
Марлен вспомнила, как подумала тогда, когда впервые его увидела в холле школы, что Юген определенно создан Дьяволом. Сейчас эта мысль вновь мелькнула в ее голове. Такие люди, как Юген, не живут спокойно, потому что хотя бы одним своим присутствием вносят смуту; таких людей Бог бы не создал никогда. Такие люди непокорны, неуправляемы, и каждый из них живет своим собственным умом, своими собственными законами.
Они спустились с крыльца, и Марлен остановилась. Вокруг ученицы и ученики глазели на них, словно на крокодилов в зоопарке, ей стало неудобно. Она не совсем понимала, что ему нужно, и что он собирается делать. Юген слегка качнул головой в сторону парка, как бы приглашая ее следовать за ним. Он явно привык к тому, что люди без лишних слов выполняют его указания и пожелания.
Марлен не осмелилась ослушаться его, или возразить. Даже если бы захотела – не смогла бы.
Они зашагали по одной из мощеных булыжником дорожек, вьющейся между деревьями. Солнце скрылось за тучами, и стало прохладнее. Юген молчал, неторопливо шагая рядом, и снова спрятав руки в карманы. Марлен кусала себе губы и с каждой секундой нервничала все больше, руки у нее мелко дрожали от волнения, когда она достала пачку сигарет и зажигалку. Вынув их из кармана, она замерла: а вдруг Югену не нравятся курящие девушки? Она стала поспешно запихивать их обратно в карман, надеясь, что Юген не заметил ее маневра.
Перед нею возникла початая пачка сигарет: Юген протягивал ей свои. Марлен справилась со своими руками, поправила топорщащийся карман, и вытащила сигарету из предложенной пачки. Де Сарон приостановился, поднеся к сигарете Марлен зажигалку, затем закурил сам. Все это они сделали молча, не сказав друг другу ни слова. Они немного помедлили, затем вновь двинулись дальше по дорожке.
Марлен судорожно глотала табачный дым, и хотела провалиться сквозь землю.
- Почему ты решила вернуться? – заговорил наконец-то Юген. Он не смотрел на девушку, глядя куда-то вперед.
Она колебалась мгновение, решая, как ей ответить. Ей очень хотелось высказаться как-нибудь красиво, интересно, даже остроумно, чтобы понравиться ему. Но в голову ничего такого не приходило, да Марлен и не была склонна к кокетству. Откуда в ней взяться подобному качеству, если она такая угрюмая и молчаливая, и парня-то у нее не было и в помине? Сейчас бы она отдала многое, чтобы вновь увидеть его улыбку. Марлен вздохнула, и ответила:
- Почему ты сначала не спросишь, почему я уехала?
Он окинул ее взглядом, от которого у нее мурашки побежали по коже.
- Хорошо – почему ты уехала?
- Испугалась.
- Хм… Почему же ты вернулась?
- Решила, что страх не должен диктовать мне, как жить.
Марлен не могла заставить себя посмотреть в его сторону, поэтому она принялась разглядывать сигарету в своей руке.
Де Сарон остановился и повернулся к Марлен. Порыв ветра растрепал его волосы, пряди упали ему на лицо, скрывая выражение его синих глаз. Марлен тоже остановилась, не зная, чего следует сейчас ожидать. Может, она рассмешила его своим пафосным высказыванием?
- Ты знаешь, кто я такой? – спросил Юген неожиданно, и совершенно серьезно.
- Ну… - Марлен замялась, бросила окурок на землю, и стала наматывать на пальцы пряди своих волос. Она почувствовала, что краснеет. – Ну, в общем-то… нет. Нет, не знаю, - соврала она в конце-концов, и вся вспыхнула.
- Врешь.
- Ну…
- Тебе стоит поупражняться во вранье, а пока у тебя скверно это получается, - заметил де Сарон спокойно. – Полагаю, что все сплетни и слухи о моей скромной персоне тебе так же известны?
Марлен сконфужено кивнула.
- Если бы у всех сплетников была одна шея, я бы срубил ее без колебаний. Впрочем, не стану кривить душой, почти всё из того, что обо мне говорят, – правда. Коеси Мериэмон действительно мой отец. И он действительно гангстер. Меня хотели убить, потому что я его сын. Что скажешь?
Марлен пожала плечами: что она могла сказать?
- Молчишь? Ты боишься меня так же, как и все остальные?
Она невольно вздрогнула, и, сглотнув, проговорила:
- А следует?
- Думаю – да.
Марлен поняла, что он говорит абсолютно серьезно, без желания шутя попугать ее, или произвести неизгладимое впечатление. Просто констатирует факт. Юген знал, что говорил. Она склонила голову на бок, впервые взглянув на него прямо и без стеснения.
- Из-за твоего отца?
- Нет. Из-за того, какой я есть.
- …Это угроза?
- Да.
Марлен отступила назад, услышав ответ. Она наконец-то разглядела выражение его глаз – в них был колючий лёд и жестокость. Ей впервые пришло в голову то, что она находится с ним наедине среди парковых зарослей.
- Страх всё же полезное чувство, хотя бы время от времени, - продолжил Юген. – Особенно, когда вмешиваешься в мафиозные разборки.
Марлен сделала еще один шаг назад. Она отчетливо сознавала, что ей лучше уйти отсюда как можно скорее. Улыбка Югена, там, на крыльце, ввела ее в заблуждение. А этот спокойный тон, которым он говорил, теперь производил устрашающее впечатление. Она не понимала, к чему именно клонит де Сарон, но любезная обходительность явно больше не входила в его планы. Чтобы скрыть трясущиеся пальцы, Марлен натянула на них рукава школьного свитера, совсем как нервничающая первоклассница, и, сбиваясь, проговорила:
- Я не собиралась ни во что вмешиваться. Не п-предполагала. Просто… он бы убил тебя, вот и все. Я д-думаю, что убил бы… И, - Марлен сделала порывистый и неуклюжий жест рукой, - всё то, что происходит сейчас… это происходило бы уже без т-тебя. И не надо мне угрожать, я не дура. Я не т-требую благодарности, зачем она мне?.. Зачем ты привел меня сюда? Разве я напрашивалась?.. Мне хватило улыбки. Просто улыбки, вот и все.
Марлен, съежившись, отвернулась и быстро зашагала прочь.
- Стой.
Девушка не остановилась, хотя и вздрогнула от его резкого, властного голоса.
- Стой, я сказал!
Марлен против воли замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Обхватив себя руками, она обернулась, и увидела, что Юген направляется к ней. Шагая ровным шагом, он вновь закурил. Приблизившись к девушке, он, выдохнув табачный дым, коротко, но емко сказал:
- Разговор не окончен.
- Я всё сказала. И я собираюсь уйти, потому что…
- Ты уйдешь, когда я тебе позволю, - оборвал ее де Сарон так резко, что Марлен вновь покраснела – на этот раз не от смущения, а от обиды и гнева. Она смотрела на него, и ей припомнилось, как он сбил с ног наемника, пришедшего убить его, а затем поставил ногу на горло убийцы, и надавил так, что у того горлом хлынула кровь… А до этого – рассказ Катрины о том, как в первый же день приезда он ударил ученика, сына премьер-министра. Ей следовало бы раньше понять простую истину – нужно держаться подальше от этого человека. Любоваться им издалека, и только.
Тут ее внимание привлек куст сирени, находившийся от них шагах в пятнадцати, среди зарослей. Его листья ходили ходуном и жалобно шелестели, как будто там наслаждались брачным периодом два диких кабана. Юген оглянулся следом, отбросил тлеющую сигарету, и вперил взгляд в ожившую сирень. Затем он, сжав кулаки, шагнул в сторону куста.
Марлен, забыв про всё, вцепилась в его руку, пытаясь ему помешать:
- Что ты делаешь? А если опять убийца?! Нет! Нет! Нужно к школе!
Де Сарон остановился. Но тут ответ открылся сам собою: среди веток и листьев показалась раскрасневшаяся физиономия Катрины Фор. Она, спрятавшись за кустом, шпионила за Югеном и Марлен. Правда, с её грацией подобраться бесшумно ей не удалось.
Марлен чертыхнулась, и поспешно отпустила руку Югена.
- Марлен! – вскричала Катрина, вываливаясь из несчастного куста. – А я тебя всюду искала! – попыталась было выкрутиться она.
Де Сарон смотрел на Катрину не моргая, как удав на кролика. Не известно, что бы он сделал, однако в этот момент, через громкоговорители в парке и динамики в помещениях, был подан предупреждающий сигнал, означающий, что через несколько минут большая перемена окончится, и все ученики должны будут вернуться в классы. Катрина замахала Марлен рукой, прокричала: «Встретимся после уроков!» и поскакала прочь.
Марлен поглядела ей вслед, не в силах сдержать гримасу раздражения.
- Твоя подруга? – осведомился де Сарон.
- Да ни за что! – вспылила девушка в ответ, рассерженная всей этой ситуацией.
Юген обошел Марлен, и направился в сторону школы, спрятавшейся сейчас за деревьями и кустами; пройдя несколько шагов, он обернулся, и сказал тоном, не терпящим возражений:
- Встретимся сегодня в семь, у заброшенного фонтана. И одень что-нибудь, что могло бы подчеркнуть твою грудь. А то я не могу разглядеть ее под этим свитером.




Марлен понятия не имела о том, где может находиться заброшенный фонтан. На план-карте школы он указан не был. О том, чтобы спросить Катрину, не могло быть и речи. Во-первых, Марлен не хотела ее видеть, после безобразной утренней сцены, произошедшей сегодня. Во-вторых, Катрина бы привязалась (и, скорее всего, привяжется, как только выловит Марлен где-нибудь) с расспросами о Югене, а Марлен и сама не понимала, что происходит, и не могла разобраться в своих чувствах. В-третьих, Катрина могла попытаться устроить повторную несанкционированную слежку, догадавшись, для каких целей Марлен интересуется данным объектом. Нет уж! Марлен спросила об этом у администратора общежития.
- Это в южной части палисадника, - ответила старушка, и нарисовала крестик на миниатюрной карте, размещенной на листовке, которую выдавали всем ученикам школы-интерната. – Совсем старый фонтан, давно разрушен. Там никто не бывает.
Марлен поблагодарила и забрала листовку.
- Раньше, еще в начале двадцатого века, там, в той части палисадника, говорят, стояла греческая беседка, прямо перед фонтаном, - продолжала невыразительно говорить пожилая женщина. – Где-то в библиотеке школы хранится уцелевшая фотография этой беседки. Красота!
Марлен хотела развернуться и уйти, но что-то в словах администратора ее зацепило. Она внимательней вгляделась в лицо старухи, и переспросила:
- Уцелевшая?
- Да. После 1912 года. Дело в том, что вначале прошлого века здесь, на месте школы-интерната и его территории, располагались частные владения, несколько участков с особняками, принадлежащих различным толстосумам. В 1912 году случилась какая-то история, правда, никто ничего точно не знал. Известно только, что несколько особняков полностью сгорели, часть построек была разрушена, в том числе эта греческая беседка, а восстанавливать их не стали. Только после Второй Мировой, когда здешние владения были перекуплены, большую часть зданий привели в порядок, часть – реконструировали. А вот тем фонтаном и беседкой так никто и не занялся.
Марлен, задумчиво склонив голову, ушла в свою комнату.
Заперев дверь, она упала на кровать, и уставилась в потолок. Какая-то мысль пульсировала у нее в голове, но еще не сформировалась до конца. Нужно было еще обдумать, еще что-то решить… На полу еще стояли вещи, которые она не успела распаковать, но у Марлен не было не малейшего желания заниматься ими. Она прикрыла глаза ладонью, и прошептала:
- Черт возьми, что со мной происходит? О чем я думаю?.. Сегодня утром я вернулась сюда, чтобы испытать себя, свою волю, насколько меня хватит… Я собрала все свое мужество, все отчаяние… Я вернулась! Я украла у отца оружие (остается только надеяться, что в ближайшие три дня он не вздумает проверить заветный черный ящик, где хранились пистолет и обоймы)!.. И что? Стоило мне только увидеть его, как я сразу же обо всем забыла. Напрочь. Как будто кнопку какую-то нажали…
Она встала и закурила. Достав зеркало, она принялась разглядывать свое отражение. Лицо сейчас уже выглядело намного лучше, чем в начале недели: отёк спал, краснота исчезла, о сломанном носе напоминали два фиксирующих пластыря. Правда, красивее Марлен не стала: та же бледность, те же темные веснушки, тонкие губы, и непокорные вьющиеся волосы. Марлен вздохнула.
- И чего я жду? – обратилась она сама к себе. Она положила зеркало на стол, и стала тушить сигарету о свое зеркальное отражение. – Нет, я все-таки дура!
Она попыталась отказаться от мыслей о Югене, и заметалась по комнате. Снова начала раскладывать вещи, затем ей это надоело, и она бросила это занятие; снова закурила, села за письменный стол и мрачно насупилась. Ее взгляд упал на стопку книг, которые она привезла с собой. Марлен вдруг вспомнила рассказ о том, как Дени Дидро, сидя в Венсанской тюрьме, и не имея при себе ничего, кроме томика Платона, гадал себе на будущее. Он, не зная своей дальнейшей судьбы, наугад открыл книгу и первая фраза, которая ему бросилась в глаза, гласила: «Скоро все это кончится». А через два дня с Дидро были сняты обвинения, и он был освобожден… Марлен, охваченная неожиданной идеей, вытащила первую попавшуюся книгу из стопки. Это оказался «Фауст».
- По крайней мере, - пробормотала девушка, подумав о золотых проклятых часах, лежавших у нее в кармане юбки, - я могу просто захлопнуть книгу, и все на этом кончится!
Она раскрыла книгу, и не глядя ткнула пальцем в страницу. Затем прочитала наугад выбранный отрывок:

«…
Маргарита:

Усыпила я до смерти мать,
Дочь свою утопила в пруду.
Бог думал её нам на счастье дать,
А дал на беду.
Ты здесь? И это не во сне?
Всё время я в бреду.
Ты не ушел? Дай руку мне.
О милая рука!
Но в чем она? Ах, узнаю.
Она в крови слегка.
Вину твою мы скрыть должны,
Ах, шпагу убери свою,
Вложи ее в ножны.


Фауст:

Что было – поросло быльем.
Спеши! Мы пропадем.


Маргарита:

Останься в живых, желанный,
Из всех нас только ты
И соблюдай сохранно
Могильные цветы…»


Дрожь пробежала по телу Марлен, и ужасное предчувствие сжало ее сердце. Она захлопнула книгу и отшвырнула ее от себя.
- Что за чушь! – проговорила Марлен сдавленно.
Долго она сидела неподвижно, уронив бессильно руки на колени. Ей снова стало страшно.
Потом ее мысли вернулись к де Сарону. Марлен решила, что ни в коем случае не пойдет к заброшенному фонтану. Ни за что. Нужно растерять всё своё здравомыслие, чтобы пойти туда. И, если уж говорить о причинах, запрещавших ей идти к заброшенному фонтану, то их было множество! Первое: Юген – сын мафиози, особый представитель «золотой молодежи», привыкший к определенному отношению к своей персоне. Второе: Де Сарон, как успела понять девушка, совсем лишен социального ощущения, и уважения к общественности, что предполагало абсолютную неуправляемость, и опасную непредсказуемость. Третье: сочетание первого и второго упомянутых выше пунктов давало такой результат, что любой нормальный человек, получив приглашение от Югена встретиться где-то в зарослях у заброшенного фонтана, в ужасе бежал бы в полицию с криком: «Моя жизнь в опасности!», или в какое-нибудь иностранное посольство просить политического убежища.
Любой нормальный человек… Да и вообще, кто сказал, что Марлен должна беспрекословно подчиняться приказам де Сарона?! Сделай это, одень то… Он наглец, и хам. Что он там сказал про её грудь? Зачем он это сказал?...
В итоге Марлен опоздала к указанному времени минут на двадцать. В этом были виноваты отчасти ее сомнения, которые не переставали терзать её; отчасти – Катрина Фор, пытавшаяся во второй половине дня увидеться с Марлен после уроков, и от которой девушке пришлось прятаться. Чтобы пройти незамеченной в указанную часть палисадника, Марлен пришлось дать основательного кругаля по территории школы-интерната. Едва не заблудившись, она, наконец, взяла верный курс.
Шагая по едва видной из-за земли, травы и мха мощеной дорожке, Марлен с тревогой думала о том, что ждет её там, у старого фонтана. Неужто она совсем сошла с ума?... Рассеянно она подмечала, что эта часть школьного парка запущена, и никто не следит ни за деревьями и кустарником, ни за дорожкой – она заросла, а камни, из которых она была выложена – раскрошились. Здесь было слишком много тени – деревья росли близко друг к другу, наверху их кроны смыкались, ветки густо переплетались, образуя сплошной зеленый купол, который не давал солнечному свету достигнуть земли. Внизу, у подножия деревьев, царили сумрачность и сырость, воздух был холоднее, и хранил в себе запах сырой земли, мха, и прелой листвы. На ветках неухоженных кустов висела белая паутина, большая и плотная, говорившая о том, что никто из сотрудников хозслужб – дворников, садовников, дезинсекторов, – не тревожит здешних маленьких обитателей. В кронах деревьев перекликались друг с другом не видные из-за листвы птицы.
Тропа уперлась в стену из разросшегося кустарника, росшего и справа и слева, и пустившего корни в крошащиеся булыжники дороги. Марлен пришлось согнуться чуть ли не в три погибели, чтобы пройти под раскинутыми ветвями, и миновать досадное препятствие. Она оказалась на площадке, залитой светом клонящегося к закату солнца.
Марлен на мгновение растерялась. Перед нею была площадка, вероятно когда-то имевшая форму правильного круга, сейчас почти исчезнувшая под травой и тоненькими деревцами, проросшими здесь. Справа виднелся зеленый небольшой холм со странной срезанной вершиной, а прямо перед девушкой - то, что было когда-то чашей фонтана. Края чаши уже почти полностью обвалились и рассыпались, лишь кое-где сохранилась форма и мраморная облицовка; в центре фонтана, на пьедестале, стояла почерневшая от времени и погоды маленькая фигурка греческой девушки с кувшином. Об этом можно было догадаться по тунике, в которую была облачена фигура, и позе; головы, половины торса, и одной руки у каменного изваяния не было.
У старого фонтана, дымя сигаретой, стоял Юген Габриэль де Сарон. Он ждал её.





ГЛАВА 8



29 сентября 2012 года. Суббота.
11 часов 14 минут 33 секунды до старта Турнира «HELLGAME».


Субботним утром пропала Катрина Фор.
Вернее, пропала она, скорее всего, раньше, но её отсутствие было обнаружено лишь субботним утром, 29 сентября, когда после сигнала подъема, и завтрака, она не отметилась у администратора общежития. В таких случаях персонал школы «Paris de Sion» всегда действовал одинаково. Сначала администратор поднялась в комнату Катрины, и проверила её – комната была пуста, в ней царил порядок. Затем уже службой безопасности через компьютерную систему было проведено короткое расследование, в результате чего должно было выясниться, во сколько вчера Катрина вернулась вечером в общежитие, и где в последний раз ее видели объективы стационарных камер. Обнаружилось, что компьютерная система дала сбой – вся информация по регистрации учеников за 28 сентября была полностью уничтожена. Уничтоженными так же оказались видеоматериалы, хранящиеся в особых компьютерных файлах – и тоже за 28 сентября. Неизвестно, во сколько вернулась Катрина Фор в общежитие, да и возвращалась ли она туда вообще – система не давала ответа, а администратор не могла припомнить, видела ли пятничным вечером она девушку, или нет.
Ситуация с каждой минутой складывалась все более сложная. Катрина не могла покинуть территорию школы, а если так, то она должна находиться где-то здесь до сих пор. Конечно, в пятницу часть учеников уезжала домой, и возвращалась только в воскресенье вечером, но Катрина вместе с матерью жила в школе-интернате, уехать она не могла. Сюзанна Фор видела Катрину только в пятницу днем, не позже, и понятия не имела о пропаже дочери до тех пор, пока с ней не связалась обеспокоенная охрана. Предварительный опрос учеников, знавших Катрину, ничего не дал: Катрину видели в пятницу днем, а вечером – нет. Становилось понятно: здесь замешано не банальное легкомыслие ученика, который может подразнить «надзирателей», а имеет место серьезное происшествие.
Венсан Горьё, которому доложили о непростой ситуации, приказал объявить перехват в масштабах всей школы, если к полудню девчонка не объявится. Катрина Фор не обнаружила своего присутствия к 12:00. Начались поиски, на которые были брошены все охранники школы, и сотрудники хозслужб. Они прочесывали парк, палисадник, обыскивали здания.
К 12:45 поиски были в самом разгаре.
Марлен сидела на скамейке неподалеку от общежития, курила, и разглядывала фигурки людей, то и дело появляющиеся между деревьями в парке. Они искали Катрину.
Этим утром Марлен в числе других учеников, знавших Катрину довольно близко, расспрашивали сотрудники службы безопасности. Марлен отвечала, что не видела эту девушку после уроков. Марлен не знала о планах Катрины на пятничный вечер или субботнее утро.
Стрелки часов неумолимо двигались вперед, отсчитывая, измеряя, констатируя время.
Солнца не было, только какой-то серый свет струился с небес, затянутых в плотное покрывало облаков.
Марлен понимала, что нужно, наконец, сбросить с себя оцепенение. Нужно найти Югена, и все ему рассказать. Ведь именно так она решила поступить еще вчера вечером. Марлен расскажет ему, только ему!.. Только не нужно медлить. Иначе будет поздно. Она вновь и вновь видела людей, шагающих быстро и деловито, которые обыскивали парк, поднимались и спускались по крыльцу общежития, обмениваясь короткими фразами. Всё окружающее казалось Марлен пустым, как старая гнилая бочка.
Она заставила себя подняться со скамьи. Ноги были словно деревянные, и отказывались гнуться. Она зашагала по одной из мощеных дорожек, вьющихся по парку. При мысли о том, что она должна будет рассказать Югену, Марлен вздрагивала. Вздрагивала, но все равно шла дальше.
Это утро было ужасным для неё. Ей не верилось, что оно наступило. А потом – день, этот серый день, без солнца, с порывистым холодным ветром, и черными провалами окон общежития и школы. И эти тяжеловесные старинные здания, эти скамейки с витыми ножками, эти деревья, и даже люди здесь – как будто ненастоящие, как театральные декорации и куклы, фальшивые, зыбкие. Словно замок на песке, подмываемый морскими волнами.
Если бы она могла, то остановила бы время, и сделала бы так, чтобы эта суббота не наступила никогда. Чтобы вечно длились те три будних дня, всегда, бесконечно, неизменно.


СРЕДА
У старого фонтана, дымя сигаретой, стоял Юген Габриэль де Сарон. Он ждал её. Выглядел де Сарон на миллион долларов. Он, безусловно, заметил её появление, но не сделал ни единого движения, продолжая спокойно курить.
Марлен почувствовала, как сердце ее начинает биться быстро-быстро, а в горле становится сухо. Она уже в который раз спросила сама себя о том, что она здесь делает. Чего хочет? На что надеется?.. Разве не напоминала она сама себе о том, кто такой Юген? И почему её так тянет к этому человеку? Она боялась сделать шаг, и боялась отступить.
- Если полагаешь, что, находясь подальше от меня, ты в случае чего успеешь убежать, то скажу – ты ошибаешься, - не поворачивая головы в её сторону, произнес де Сарон. – Не глупо ли, прийти сюда, где нет камер слежения, и надзора, где тебя никто не услышит в случае чего, - и только сейчас подумать о том, что поступила не слишком обдуманно? Подойди сюда.
Марлен поняла, что он прав. И рассердилась на себя. Действительно, глупо чего-либо опасаться, если она уже здесь, своим присутствием как бы подтверждая его власть над Марлен. Его право манипулировать ею.
Когда она приблизилась к нему, то он наконец взглянул на неё. В его синих глазах она не увидела на сей раз льда.
- Я думал - дело в свитере. Оказывается, нет, - заметил он. - Грудь у тебя отсутствует как таковая.
Лицо Марлен вспыхнуло. Ну, это уж слишком!
- Вселенная не совершенна, - сказала она язвительно. – Может быть, тебе следовало пригласить сюда кого-нибудь, кто будет отвечать твоим вкусам и соответствовать статусу?
Юген прищурился на неё, и бросил окурок в чашу фонтана.
- Здесь нет никого, кто мог бы соответствовать мне хоть как-нибудь, - ответил он.
- Какая жалость.
- Я вижу, ты уже перестала робеть.
- Я хоть знаю, что значит это слово.
- Робость – не достоинство.
- Быть грубияном и наглым пижоном – тоже не достоинство, - сказав эти слова, Марлен спохватилась, да поздно. Она по натуре была молчалива, но если начинала говорить в гневе, то от её острый язык не жалел яда. Сейчас, рассерженная его замечанием, она несколько забылась, и сказала больше, чем следовало.
- Я не пижон, - сказал Юген ровно. – И следи за тем, что говоришь.
Марлен посмотрела в сторону – на холм со срезанной вершиной. Наверное, там когда-то стояла пресловутая беседка. Она пыталась сдержаться, или придумать какие-нибудь менее резкие ответы, но не могла. Лучше промолчать. Он снова обидел её. Похоже, он чувствует себя комфортно лишь тогда, когда вокруг него люди унижены и трясутся от страха.
Молчание длилось несколько минут. Юген проследил за взглядом Марлен, и тоже взглянул на холм у фонтана.
- На холме стояла греческая беседка, вернее, её копия, выполненная в дереве, - сказал он, хотя Марлен ни о чем и не думала его спрашивать. – Она сгорела до тла в начале прошлого века. Идем.
Он вдруг взял её за руку. Марлен вздрогнула. Она не нашла в себе ни сил ни повода, чтобы вырвать руку, чтобы отказаться. Они пересекли запущенную площадку, и приблизились к холму. Девушка увидела, что на склоне раньше были ступени из деревянных брусьев. Сейчас они почти полностью сгнили. Юген, крепко сжимая ладонь Марлен в своей руке, быстро поднялся на холм, ей не оставалось ничего иного, как последовать за ним. На вершине холма можно было увидеть как над кончиками деревьев плывет солнце, медленно приближаясь к горизонту.
В центре холма поросшего высокой травой находился камень, торчавший из земли, и чем-то напомнивший собою церковный алтарь.
Марлен повернулась к Югену, осторожно высвободив свою руку. Юноша смотрел на закат задумчивым взглядом. Марлен была в замешательстве, она вновь стала свидетельницей метаморфозы, произошедшей с ним. Он из «жуткого человека», каким Юген казался всем здравомыслящим людям, мгновенно преображался в приятного и очаровательного юношу, и с такой же быстротой и легкостью вновь становился прежним. Марлен уже успела уяснить, что он мог улыбаться, как тогда - на крыльце общежития, а через секунду мог без колебаний вытрясти душу из бренного человеческого тела.
«И что это? – подумала Марлен. – Маска? Или у него и в самом деле два лица?..»
Она почувствовала ужасную тяжесть в груди, и опустошение в душе.
- Ты, похоже, не слишком счастлива, - сказал Юген неожиданно, он взглянул на девушку.
Марлен удивленно захлопала глазами, не понимая, почему он заговорил об этом.
- Со мной все в порядке, - ответила она.
- Но ты несчастлива.
- Это не имеет значения, - Марлен попыталась скрыть охватившее её чувство неловкости. – В мире счастливых людей не так много. Так уж получилось. Я думаю, если бы все люди были бы счастливы, мир рухнул бы.
- Почему же?
- Каждый хочет быть счастливым на свой лад.
Услышав её ответ Юген – Марлен не поверила своим глазам! – улыбнулся. Она заставила его улыбнуться?
- На свой лад? – повторил он формулировку Марлен.
- Одни счастливы в мире и спокойствии, другие – в войне и насилии. Одни счастливы отдавая, другие – отнимая и присваивая чужое. Одни счастливы созиданием, а другие лишь разрушением. Счастье одних всегда исключает счастье других, и наоборот, вот и все.
Юген несколько секунд пристально разглядывал её, уже не улыбаясь.
- А кто ты? – спросил он. – Что сделает счастливой тебя?
Никто никогда не задавал такого вопроса Марлен. Она встретилась взглядом с его синими глазами, смотревшими как всегда твердо и прямо. Неужели по ней так видно, что она несчастна? И что она могла сказать в ответ? В её голове мелькнули мысли о погибшей матери, о сестре, о разрушенной семье, затем о людях во всем мире, о множестве людей… Но могла ли она с непоколебимой уверенностью прямо сейчас сказать, чего именно ей не хватает для счастья?
- Я не знаю, - ответила девушка. – Не знаю…
Югену не понравился её ответ. Он недовольно сказал:
- Глупо.
Марлен передернула плечами, и уставилась себе под ноги.
- Как хочешь. Я полагаю, ты, в отличие от меня, знаешь о счастье всё?
Юген ответил без колебаний и каких-либо сомнений:
- Если Фрейд когда-то сказал: «задача - сделать человека счастливым – не входила в план сотворения мира», то я скажу: что, если мир был сотворен неверно, с ошибкой, с условиями, не предполагающими счастье людей, то нужно разрушить его, уничтожить, и создать новый. Мир без ошибок, без недочетов, без искажений, - идеальную структуру, совершенную модель бытия. Мир, где будет место счастью.
Их взгляды вновь пересеклись.
Марлен показались эти слова одновременно и удивительно мудрыми, и бесконечно абсурдными. Однако, несмотря на смешанные чувства, которые вызвало высказывание Югена, она была зачарована им.
- Хорошие слова, - пробормотала Марлен. – Да были бы средства.
- Я найду средства.
Марлен захотелось улыбнуться, но она боялась, что он не так поймет её улыбку.
- Я сказал что-то смешное? – поинтересовался де Сарон.
- Нет! - поспешила разубедить его девушка. – Просто… наверное, почти каждый человек в этом возрасте мечтает изменить мир, и говорит подобные слова.
- О…
- Потом это проходит, - продолжила Марлен. – Люди взрослеют, и всё в них становится другим. Сначала они мечтают изменить мир, а в итоге мир меняет их. Люди учатся принимать жизнь такой, какая она есть, и сживаются с мыслью, что ничего не могут изменить в ней, в сложившемся порядке вещей, обычаев и ритуалов.
Юген молча выслушал её, окинул особенно внимательным взглядом, и проговорил:
- Я встречал раньше пессимистов. Но чтобы так увязших в безнадежности… Ты очень несчастлива.
Марлен вновь начала сердиться.
- В конце концов – кому какая разница? Кого волнует мое счастье или несчастье? – возразила она. – Я не навязываюсь людям, не пытаюсь фанатично убедить их в том, что мир вокруг меня сплошное дерьмо. Может быть, так оно и есть, и это бесит меня, но это только мое мнение, и я отдаю себе отчет в том, что другие люди не разделяют его. Я не лезу в душу другим людям, и просто хочу, чтобы все эти люди в свою очередь не лезли в душу мне!
Она прервала свою тираду, когда увидела, что Юген улыбается, слушая её.
- Я и не лезу тебе в душу. Зачем мне это делать, если все то, что ты чувствуешь, отражается на твоем лице?
- Неужели? Что же на нем отражается? – неосторожно съязвила Марлен.
- То, что ты одинока. Тебе кажется, что мир в любую минуту может обидеть тебя, поэтому ты находишься в постоянном напряжении, как будто ожидая удара в спину. Ты дичишься людей, ты презираешь их. Ну а меня ты считаешь избалованным и опасным ребенком, который не знает меры ответственности за свои поступки. Ты небезосновательно веришь в то, что я могу совершить преступление, и боишься меня. Возможно, не так, как другие люди, но все равно – боишься. Однако всё это не помешало тебе влюбиться в меня.
Марлен как будто дали под дых – она потеряла способность дышать. Кровь бросилась ей в лицо. Она отпрянула назад, собираясь убежать, словно стыдливая монахиня, услышавшая от грубияна-извозчика похабное словцо. Юген крепко схватил её за руку.
- И ты страшно закомплексованная.
Он привлек её к себе, запустив руку в ее волосы. Его губы прижались к губам Марлен.
Этот поцелуй обжег Марлен.




ЧЕТВЕРГ
С самого утра Катрина досаждала Марлен. Она пришла к ней в комнату под каким-то предлогом, и сразу же начала задавать вопросы о де Сароне. Ей хотелось знать, о чем они – Марлен и Юген, - говорили утром в среду (о вечерней встрече, она, к счастью, не знала). Марлен как могла уклонялась от ответов. В конце концов, Катрина вывела её из себя.
- Прекрати меня допрашивать! – вспылила Марлен. – Разве лезть в чужие дела – это тоже обязанность старосты класса?
Но Катрина нисколько не обиделась на грубость девушки, а только просияла. Она смекнула, что если Марлен так секретничает и злится, то значит, точно что-то скрывает. И это «что-то» весьма пикантного свойства. Катрина еще хлеще вцепилась в Марлен, и не отставала от неё даже на уроках.
После занятий Марлен пришлось отказаться от обеда, и запереться в своей комнате, лишь бы отвязаться от Катрины.
Ситуация складывалась неприятная с точки зрения Марлен. Никогда она еще не привлекала к себе столько внимания. Ей казалось, что все в этой школе глазеют на нее – и ученики, и преподаватели, все прочие – тоже… Она знала, о чем они шепчутся. Де Сарон и она – безусловно, они напридумывали всякой чепухи.
Она курила без конца. Хаос, сплошной хаос был в её душе.
Вечером же, она вновь оказалась у заброшенного фонтана. Юген ждал её. Увидев его, она испытала щемящее волнение, смешанное с восхитительным предчувствием. Когда она приблизилась, то он приветливо кивнул ей головой. Марлен с некоторой иронией подумала, что это, должно быть, означает большое благоволение с его стороны.
Он предложил ей сигарету. Закурив, Марлен отступила от него, опершись на уцелевший кусок фонтанной чаши. Её руки мелко дрожали.
- Ты ведешь себя как пугливая лошадь, - заметил де Сарон.
- Пугливые лошади лягаются, - ответила Марлен. – Я – нет.
Юген усмехнулся, услышав ответ.
- Копытом бить о землю ты все же научилась. Кто бы мог подумать, что ты такая своенравная и упертая. С виду по тебе так не скажешь.
- С виду и по тебе не скажешь многого, - в тон ему сказала Марлен.
Де Сарон отбросил сигарету в сторону, и поглядел на поблекшее небо.
- Я – совсем другое дело.
- Конечно.
- Прекрати язвить.
Марлен взглянула на него исподлобья. Он сказал последние слова серьезно, она увидела это. Девушка задалась вопросом о том, что было этому причиной? Неужели ущемленное самолюбие? – нет, этого не может быть, Юген слишком самодостаточная личность, для того, чтобы обращать внимание на мелкие колкости, сказанные Марлен. Может быть, дело в том, кто он? В том, чьим сыном он является?
- Расскажи мне о твоем отце, - вдруг попросила она.
Юген бросил на неё быстрый и пытливый взгляд. Потом отвернулся, и стало ясно, что ему неприятна эта просьба. Похоже, что семейные дела – это не предмет для разговора с почти посторонним человеком. Кто Марлен такая, чтобы рассказывать ей о Коеси Мериэмоне?
- Хорошо, поговорим о моем отце, - заговорил юноша, вновь обернувшись к Марлен после недолгого раздумья. – Если ты подойдешь сюда, - он указал на место рядом с собою.
Марлен подошла, и оказалась совсем рядом с ним, они находились друг от друга на расстоянии ладони.
- Мой отец из той породы людей, которые слишком глупы, чтобы меняться. Правильно говорят – не меняются лишь самые умные и самые глупые. Я не стыжусь его, но он меня раздражает. Коеси Мериэмон – легенда, и с этим нельзя не согласиться, но для меня он всегда был в первую очередь отцом, и, как отец, он подавал мне не самый высокий пример. Всю жизнь он был подобен животному, оказавшемуся на богатом пастбище – с жадностью хватал, что подвернется, рвался вперед, сметая все преграды на своем пути, стремился к захвату. Он не задумывался над тем, насколько правильно он поступает, насколько справедливо. Мой отец всегда жил лишь ради себя. Пока не появилась моя мать. Он полюбил её и любит до сих пор, насколько можно любить худым сердцем и недалекими мозгами. Говорят, когда родился я – то он плакал от счастья. Меня он боготворил всегда, сколько я себя помню. Коеси Мериэмон не перестал быть скотиной, просто расширил круг привилегий, которые раньше были достоянием лишь его одного. Мой отец – жестокий и тупой ублюдок с другими, но только не с матерью, и не со мной. Матери он прощает всё. Мне – позволяет всё. АБСОЛЮТНО ВСЁ.
Марлен вздрогнула, услышав это «абсолютно всё». По крайней мере, он сам это признал.
- И часто… - она запнулась, думая о том, стоит ли озвучивать столь рискованный вопрос.
- Тебе не стоит об этом знать.
Марлен молча склонила голову. Он прав.
- Раз уж ты задала мне вопрос личного характера, то и я спрошу тебя, - добавил Юген, чуть наклоняя голову к ней.
- О чем? – прошептала Марлен. – Думаю, обо мне тебе известно всё.
- Возможно. Но я всё же спрошу. Ты еще девственница?
Марлен онемела. Она не ожидала такого. Юген же поцеловал её, прижав её к себе.
Для того, что коснуться своими губами её губ, Югену приходилось наклоняться, ведь он был выше Марлен больше чем на голову. Она чувствовала биение его сердца. Целоваться он умел, с этим не поспоришь. Он мог бы давать платные уроки, посвященные искусству поцелуев.
Марлен забыла обо всём.



ПЯТНИЦА
В эту пятницу, так же, как и в среду, и в четверг, они встретились у старого, всеми забытого фонтана
Марлен была очарована этим местом, ставшим их тайным убежищем. Площадка, со всех сторон окруженная палисадником почему-то казалась ей островком, затерянным в огромном темном море. Когда вечерами солнце зависало у линии горизонта, окрашиваясь багрянцем, - тени от холма близ старого фонтана, изувеченной фигуры греческой девушки, и деревьев, черными густыми пятнами ложились на землю. Сейчас, в конце сентября, с каждым днем светлое время суток становилось всё короче, воздух, нагретый за жаркое лето, остывал под неумолимым натиском осени. На небе все чаще появлялись тяжелые тучи, похожие на огромные неповоротливые корабли с множеством мачт, и парусов. Марлен могла бы смотреть на небо часами. Никогда она еще так не радовалась природе и жизни.
Этим вечером она опять опоздала. Юген был раздражен.
- Пунктуальность не входит в число твоих достоинств. Плохо.
Но Марлен не испугалась, не напряглась, и не стала оправдываться. Она улыбнулась, и небрежно ответила:
- Но какие-то достоинства у меня есть?
- Хм!
Потом Юген некоторое время молчал и курил. Он не улыбался, и выглядел хмурым.
- Я не могу сегодня долго оставаться здесь, - сказал он.
- Что-то случилось?
- Возможно. Я должен тебе кое-что сказать. Это важно.
Марлен ощутила беспокойство. Что могло произойти? Она вгляделась в его лицо, но оно было непроницаемо.
- Сказать – что? – переспросила она.
- Я хотел сказать, что понимаю – ты спасла мне жизнь. Ты не можешь даже представить, как много ты сделала, как значителен твой поступок. И дело не в моем отце, и не просто в моей жизни. Я не могу сказать тебе всего. Но ты должна знать, что я благодарен тебе. Действительно благодарен. Я твой должник.
- Это звучит как прощание, - попыталась пошутить Марлен, но её губы задрожали. Она испугалась, решив - он тем самым дает ей понять, что больше не хочет её видеть.
- Я не прощаюсь. Но в моих правилах возвращать долги.
- Тогда считай, что ты мне ничего не должен.
- Долг – не грех, чтобы отпускать его одним словом и движением руки. И долг возмещается только тем, что сходно по значению.
Марлен вновь посмотрела на него. Красивый, холодный облик, - как чистейшей воды бриллиант. Но, даже если бы не было этого лица, если бы Юген выглядел совсем по другому, – обыкновенно, может быть, даже посредственно, - он все равно притягивал бы к себе Марлен. Она осознала это сейчас в полной мере. Юген - как изысканная фарфоровая ваза, наполненная золотыми монетами, – внутреннее содержимое было куда дороже сосуда, пусть даже и восхваляемого за тонкую красоту.
- Я запомню это, - негромко проговорила Марлен. Ей почти мучительно хотелось, чтобы он обнял её.
- Я рад.
Он наконец-то поцеловал её. У него были нежные губы – совсем как лепестки роз. Марлен вдыхала запах его кожи, смешанные с ароматом дорогого одеколона. В его объятиях она могла бы находиться вечность, или даже больше – если бы это было возможно.
«Я люблю его, - Марлен уже не могла отрицать этого. – Я люблю его!»
Юген, оторвавшись от её губ, еще продолжал прижимать её к себе. Он разглядывал её, и в его глазах появилось выражение лукавства.
- Когда я стану императором Мира, то мне понадобится императрица.
- О! – Марлен весело хмыкнула в ответ на шутку. – Я могу рассчитывать на эту должность?
- Возможно. При соблюдении некоторых условий.
- Каких? Дай догадаюсь… Я должна знать, что такое ужин на двенадцать перемен, или великосветские балы? Нет, наверное, уметь говорить грозным голосом: «Казнить!» и «Миловать!». Нет-нет, знаю: мне нужна грудь третьего размера?
Она заставила его улыбнуться.
Его руки скользнули с её талии вверх, забираясь под джемпер, отыскивая то, что обычно у девушек находится в верхней части грудной клетки. Марлен и не думала ему мешать. Их дыхания сливались в одно.
- Верность, - вдруг сказал он.
- Что? – переспросила Марлен, не сообразив, что он имеет в виду. Её голова уже давно и безнадежно кружилась в весьма приятном хороводе.
- Условия. Мне нужна верность.
Марлен подняла руку и скрестила пальцы, как это делали парижские бандиты во все времена, желая дать клятву. Она, подражая жаргону обитателей знаменитого «Двора Чудес», проговорила:
- Чтоб мне сдохнуть от твоей руки, Грязный Папочка! – и шуточно сплюнула на землю.
Юген улыбнулся снова, и Марлен получила еще один долгий поцелуй в награду.
Потом он выпустил её из своих объятий. Юген сказал: «Увидимся позже», и пошел прочь. Марлен кивнула ему головой на прощание, оставшись у фонтана, и ее так и подмывало крикнуть ему вслед: «Позже – это когда?!»
Вечером, после отбоя, уже лежа в постели, и глядя на три зажженные настольные лампы, стоящие на полу, и освещавшие всю комнату, Марлен сделала два открытия для себя.
Первое: она напрочь забыла о неумолимо приближающемся турнире. Юген заставил её забыть. Она думала только о нем, жила только этими мыслями, и всё прочее испарилось из её головы. Не было мыслей о родных: ни об отце, который просил, чтобы она приехала на выходные, ни о больной Сафран, ни о мертвой матери. Впервые в жизни Марлен не чувствовала себя чем-то обремененной. Ей казалось в этот сравнительно короткий отрезок времени, что она наконец-то стала сама собой – не чьей-то дочерью, или сестрой, не «девчонкой-молчуньей с вредными привычками», не какой-то гражданской единицей, отмеченной где-то в реестрах государства, а именно собой – такой, какой она должна была бы быть, такой, какой она задумывалась создателем. Она была просто Марлен…
Второе: она, наконец, поняла, что так насторожило её в словах старухи-администратора – «…После 1912 года. Дело в том, что вначале прошлого века здесь, на месте школы-интерната и его территории, располагались частные владения, несколько участков с особняками, принадлежащих различным толстосумам. В 1912 году случилась какая-то история, правда, никто ничего точно не знал. Известно только, что несколько особняков полностью сгорели, часть построек была разрушена, в том числе эта греческая беседка…» 1912 год! Ну, конечно же! Если задуматься, то всё встает на свои места: если турнир проводится каждые сто лет, то через положенные промежутки времени происходят одни и те же события. Если это так – то сейчас, в 2012 году, может произойти то же, что и сто лет назад. Конечно, Марлен не могла со слов администратора судить достоверно о том, что могло иметь место здесь в 1912 году, но и того, что она услышала, было вполне достаточно. Что бы там не породило пожары и разрушения – это повторится… Но если тогда, в 1912-м, здесь находились частные владения, и особняки, то сейчас здесь – школа с тысячей учащихся, и еще не одной сотней сотрудников! Что же произойдет в ночь 30 сентября в 00:00:01 ?
Марлен без сна ворочалась всю ночь.
Она кляла себя за то, что, ослепленная чувством, она слишком поздно заметила то, что лежало у нее буквально перед носом. Как она могла что-либо предпринять, чтобы попытаться отвести в сторону угрозу от людей в школе-интернате? С одной стороны – она верит в то, что Турнир – это не плод её воображения, как не было плодом воображения чудище, явившееся ей ночью 20 сентября. С другой стороны – как можно убедить в чем-то других людей, которые, скорее всего не станут её слушать, а если и удосужатся – то посчитают, что они психически ненормальна. Да и что она им может сказать, при том, что не имеет право рассказывать что-либо о Турнире?
Под утро Марлен, наконец, нашла выход. Юген! Она расскажет Югену об опасности. Скажет столько, сколько сможет… Он поверит ей, а если и не поверит, то в любом случае поможет – в оплату долга. Он сам об этом говорил, а Марлен обещала запомнить.
Немного успокоившаяся Марлен забылась сном на несколько часов, оставшихся до того, как взойдет солнце. А перед тем, как уснуть, она подумала о том, что стоит оставить всё – абсолютно всё, на милость судьбы. И не потому, что Марлен боится испытаний в Турнире, нет. А потому что она нашла себя в этом мире, в этой реальности, она поняла, что и здесь может быть счастлива. Потому что, сейчас, вспоминая поцелуи Югена, она могла бы ответить на вопрос «Что сделает тебя счастливой?» Она бы ответила: «Любовь»…



Она уже видела крыльцо мужского общежития.
Вот и последние деревья, а за ними здание, у которого были разбиты цветочные клумбы. Нужно только подняться по крыльцу, войти в холл, и справится у администратора о Югене…
Но Марлен вдруг остановилась, так и не приблизившись к зданию общежития. Её внимание привлек шум, раздавшийся несколько позади, у главного корпуса школы «Paris de Sion». Это был шум множества завывающих сирен и мощных автомобильных моторов.
Она оглянулась удивленно. Марлен судорожно сжимала и разжимала пальцы, размышляя над тем, что ей стоит сейчас предпринять. Конечно, она должна разыскать Югена. Но что происходит там, на другом конце парка – где воют неизвестно откуда взявшиеся сирены и рычат моторы? Она вспомнила об исчезновении Катрины Фор, - возможно, что-то удалось узнать… или найти? Но тут же усомнилась – разве стали бы ради этого поднимать такой шум, который слышно во всех уголках парка? Необходимо узнать, что это означает!
Марлен повернула назад.
То, что она увидела, приблизившись к школе, превзошло все её ожидания. По дороге, связывающей главные ворота, и здания школы, и общежитий, ехали, сверкая сиренами, черные бронированные фургоны. На их бортах мерцала эмблема «Специальное подразделение национальной безопасности». Марлен увидела по крайней мере пять фургонов, и они продолжали прибывать. На развилках фургоны разделялись – одни останавливались у школьного крыльца, другие – направлялись дальше, чтобы остановится на газонах у общежитий, спорткомплекса, и других зданий. Как только машина останавливалась, из фургонов, через широко распахнувшиеся двери, выскакивали фигуры, одетые в камуфляжные костюмы. Затянутые ремнями, вооруженные автоматами, с повязанными черными платками головами, эти солдаты, не теряя времени, вбегали в здания.
Девушка чисто инстинктивным движением отступила за широкий ствол вяза, чтобы скрыть свое присутствие. Обождав, прижав ладони к шершавому стволу, она осторожно выглянула из-за дерева. На школьное крыльцо вышел директор – Венсан Горьё, в сопровождении нескольких вооруженных солдат. Он что-то говорил им, и показывал рукой на парк, на столбы, у которых были закреплены громкоговорители. Несколько закамуфлированных людей снова исчезли в здании школы.
Фургоны заезжали на газоны, и останавливались под деревьями в парке. Все новые и новые вооруженные люди выпрыгивали из фургонов с государственными эмблемами. Они группировались, и быстро расходились в разные стороны.
Сирены фургонов в одну секунду выключились.
«Говорит СПНБ! Говорит СПНБ! – ожили громкоговорители по всей территории школы-интерната. – Существует угроза террористического акта на территории школы-интерната «Paris de Sion», повторяю – угроза террористического акта на территории школы! Объявляется немедленная эвакуация. Всем учащимся, а так же сотрудникам, предписывается немедленно покинуть здания, принадлежащие школе-интернату, а так же прилегающую к «Paris de Sion» территорию. Оставьте вещи, и выходите на улицу – у крыльца главного школьного здания будут ждать автобусы, которые вывезут вас в безопасное место. Повторяю – оставьте вещи, и выходите на улицу, у крыльца главного школьного здания будут ждать автобусы, которые вывезут вас в безопасное место…»
Марлен ощутила внезапную слабость, и опустилась на землю. Трава на земле была холодной и влажной, но Марлен не обратила на это внимания. Угроза террористического акта?!! Эвакуация?.. Что за...? Как такое может быть? Сегодня, сейчас… Потом она встрепенулась: нужно найти Югена. Нужно обо всем рассказать, несмотря ни на что.
«Говорит СПНБ!.. Существует угроза террористического акта… Немедленная эвакуация. Оставьте вещи, и выходите на улицу. У крыльца главного школьного здания будут ждать автобусы, которые вывезут вас в безопасное место. Говорит СПНБ!.. Угроза террористического акта! Эвакуация всех учащихся и сотрудников школы-интерната!» - продолжали вещать громкоговорители.
Встревоженные и просто-напросто напуганные люди выбегали на улицу. Горьё, стоявший на крыльце, подзывал к себе учеников, и говорил что-то успокаивающее. Солдаты, стараясь как видно, не пугать гражданских лиц, жестами показывали людям, куда им следует идти.
Марлен поднялась с земли, одергивая намокший подол юбки, и, слегка пригибаясь, быстро зашагала туда, куда первоначально и направлялась. Это заняло больше времени – потому что она видела, как солдаты углубляются в парк. Ей пришлось спрятаться в кустах. У мужского общежития стоял фургон, несколько солдат стояли на крыльце – подгоняя ошалевших юношей, которые покидали общежитие. Еще несколько – на парковой дороге наблюдали за тем, как и куда передвигаются ученики.
- Незаметно здесь не пройти, - прошептала Марлен. Она присела за кустом, чьи ветви были покрыты колючками. Девушка поняла, что все её действия безрезультатны. Ей не добраться до Югена.
«Говорит СПНБ!... Существует угроза террористического акта! Немедленная эвакуация! У крыльца главного школьного здания будут ждать автобусы, которые вывезут вас в безопасное место!»
На крыльце появился де Сарон. Он вышел не один – за его плечами виднелись солдаты, которые, как показалось Марлен, конвоировали его. Сам Юген выглядел спокойным, и шагал свободно. Но больше всего поразило Марлен то, что он не направился к школе, куда солдаты направляли всех прочих людей, а подошел к фургону СПНБ, и залез в него. Солдаты закрыли за ним дверцы, и остались рядом.
Марлен плотнее укрылась в кустах. Она продолжала наблюдать. Эвакуация набирала обороты. Но фургон, в котором скрылся Юген, не трогался с места, солдаты оставались на своих постах. Марлен задумалась: отчего это? Конечно, можно предположить, что такая фигура, как де Сарон, заслуживает особого внимания и усиленной опеки, но почему тогда его держат в фургоне здесь, а не увозят с территории школы немедленно? Если угроза существует, то почему они игнорируют её?.. Тут Марлен пришла в голову другая мысль: а что, если Югена хотят похитить? Что, если все эти солдаты не те, за кого себя выдают? Подняли шумиху, чтобы в этом хаосе совершить преступление?.. Хотя, если это так, то почему Юген был так спокоен?
«Говорит СПНБ!... Существует угроза террористического акта! Немедленная эвакуация! У крыльца главного школьного здания будут ждать автобусы, которые вывезут вас в безопасное место!»
- Террористический акт? – повторила Марлен. – Нет, не верю!
Два солдата направились по дорожке, что пролегала рядом с кустом, за которым спряталась Марлен. Она колебалась недолго, а затем отпрянула, и бросилась прочь – в заросли палисадника. Несколько раз она спотыкалась и падала, но тут же поднималась на ноги и бежала дальше. Девушка остановилась только тогда, когда поняла, что её никто не преследует её.
Она изумилась, когда поняла, что прибежала к заброшенному фонтану, где три трижды встречалась с Югеном. Марлен прислонилась к дереву, и замерла в изнеможении.
- Что я делаю? – обратилась она сама к себе. – Как же глупо я себя веду!.. Но что мне делать? Они эвакуируют людей, и увезут и меня отсюда! Будут обыскивать здания, и парк… Но я должна быть здесь этой ночью!.. Я оставила оружие в комнате, а если они при обыске найдут его? Что тогда?..
Ей хотелось курить, но она потеряла где-то зажигалку.
Тут Марлен вздрогнула - её как будто что-то обожгло. Опустив глаза, она с замиранием сердце сунула руку в карман юбки, где лежали золотые часы. Они стали такими холодными, что кольнули кожу Марлен сквозь ткань. Она совсем забыла о них. Сейчас она были ледяными… они хотели предсказать ей чью-то смерть.
- Нет! Нет! – Марлен отдернула руку прочь из кармана. Ей не хотелось знать того, что они могли ей показать. Но потом она вспомнила, что Юген заперт в фургоне под охраной вооруженных людей. А что, если ему вновь угрожает смертельная опасность?
Присев на корточки, она вынула часы из кармана и, сжимая их в ладони, взглянула на них.
Внутренне Марлен сжалась, ожидая ужаса, который должен был обрушаться на неё, как всегда и бывало, когда она сжимала источающие колючий холод золотые часы. Она зажмурилась. Сейчас… Сейчас…
Но перед внутренним взором была чернота и пустота. Ничего. Марлен непонимающе уставилась на часы. Что-то было не так на этот раз. Но что?.. И тут она поняла: стрелки часов, вот что было не так! Секундная стрелка металась по циферблату с невообразимой скоростью, минутная быстро описывала круг за кругом, следом с нарастающей скоростью двигалась часовая… Время на циферблате стремительно сдвигалось вперед. Марлен выронила часы на землю, но стрелки продолжали бесноваться. Если бы это были другие часы, обыкновенные часы, то не стоило бы и волноваться. Но это были отнюдь не простые часы!
В ужасе Марлен вскинула голову вверх, к небу, и получила подтверждение своей догадке: небо, затянутое облаками, стремительно темнело.
ВРЕМЯ СДВИГАЛОСЬ ВПЕРЕД!
- Нет! Этого не может быть! – вскричала она. Девушка вскочила было на ноги, но покачнулась и тут же повалилась на землю. Ноги и руки стали ватными и не слушались её, она не могла заставить себя снова встать. Мысли начал застилась липкий туман, такой, какой обыкновенно появляется перед обмороком.
Марлен подумала, что умирает. Или, что она уже мертва. Совсем, как во сне, который приснился ей давным-давно. В том сне какие-то люди убили её, а затем расчленили её тело и закапали в земле. Но Марлен ожила: кто-то сшил куски её тела, и оживил. Правда, не до конца. Она могла двигаться, думать, чувствовать, но её раны не заживали, а сердце не билось. И она ходила по городу, постепенно разлагаясь, и глядя на толстые швы, соединяющие её конечности, её туловище между собою. И просила кого-то, чтобы её убили снова, потому что она не хотела жить в таком виде…
В глазах сгустилась чернота, и Марлен не знала – теряет ли она сознание или это вокруг стало так темно. Последним усилием мысли она обратилась к Югену - беззвучно зовя его, прося прийти на помощь.
Юген… Юген…




Веки Марлен мелко задрожали, когда она пришла в себя. Она открыла глаза.
Спина надсадно ныла, а руки и ноги закостенели от холода. С большим трудом она шевельнулась, затем села. К её щеке прилипла сухая листва и грязь, одежда была частью мокрой. Её пальцы нащупали часы, лежавшие на земле рядом с нею, и Марлен машинально подняла их и положила в карман. Затем стала оглядываться.
Это были заросли, те самые, где она оказалась, убегая от солдат, и где потеряла сознание. На небе уже мерцали холодные звезды.
- Этого не может быть… - еле слышно прошептала Марлен. Голова её гудела.
Неловко девушка встала, и растерянно уперлась взглядом в черные заросли, она не могла сообразить, с какой стороны пришла на это место. Потом поглядела на развалины старого фонтана, слабо видневшегося при свете звезд, и сориентировалась. Раздвинув ветви кустарника, она отыскала старую мощеную дорожку. Она должна была вывести её в центральную часть школьного парка.
Марлен шагнула вперед, и ветки сомкнулись за её спиной. Здесь, под сенью крон густо растущих деревьев царила непроглядная темнота. Здесь не было ни фонарей, ни света звезд. Только темнота, и шелест листьев.
- Черт! Черт! Черт!
Марлен собрала волю в кулак, запретив себе думать обо всем плохом, что может случиться с нею здесь, в этих зарослях. Осторожно нащупывая ногой дорогу, она медленно стала продвигаться вперед, выставив перед собою руки. Несколько раз она сбивалась, и утыкалась в кусты или стволы деревьев, но ей удавалось вновь найти нужное направление.
Вот и ухоженная мощеная дорожка! И уличные фонари, освещавшие окрестности.
Девушка остановилась на мгновение, переводя дыхание, затем побежала дальше, в сторону общежития, которое находилось ближе, чем школа. Но, оказавшись у общежития, она с содроганием увидела, что здание мертво: в окнах не было света, даже в холле – где дежурил ночной администратор. Двери были заблокированы цепями, обмотанными вокруг дверных ручек, и замком. Вокруг – ни души.
Значит, всех эвакуировали. Никого здесь не осталось. А Юген? Что с ним? Марлен не могла знать ответов на эти вопросы, и она могла только надеяться на лучшее для него.
- Террористический акт? – пробормотала она, и опробовала на прочность цепи на дверях. – Террористы?.. И где они? И где все солдаты?
Это заботило её – военные, если они говорили правду о возможности террористического акта, должны быть где-то на территории школы.
Марлен встала под фонарем у двери и вытащила часы. 23 часа 23 минуты. Но могла ли она быть уверенной в них? Спешат ли они как прежде на пять минут, или вовсе свихнулись? И почему она не додумалась надеть наручные электронные часы?! А если она не попадет в свою комнату, то окажется безоружной перед тем, что может встретить после наступления полуночи.
Или же ей прямо сейчас лучше рвануть отсюда, сверкая пятками, и пытаться убежать как можно дальше, пока не наступила полночь, и таким образом отказаться от участия в Турнире.
«…Вооружитесь и приготовьтесь дать Ваш первый бой: чтобы пройти к вратам TERRIFIO Вы должны миновать долину TURCAS, наполненную полуорганическими демонами и неупокоенными душами, не нашедших себе места ни на Земле, ни в Аду…»
Марлен спустилась с крыльца и стала искать на газоне какой-нибудь булыжник. Нужно разбить боковое стекло, и тогда она сможет проникнуть в холл. Булыжников, как назло, не было: дворники постарались на славу, газоны были чисты и идеально ухожены. Марлен выругалась, её терпение и силы были на исходе. Ей хотелось есть, курить, она замерзла, а одежда на ней была мокрой от того, что она лежала на влажной земле.
Она села на ступеньку и поджала колени к подбородку. Ей внезапно показалось, что она совершенно одна здесь, в этом месте, огороженном трехметровыми каменными стенами от реального и живого мира. Марлен вспомнила Париж – сколько в нем огней ночами, и людей, самых разных людей. Как бы она сейчас хотела оказаться в Париже!
«…Вооружитесь и приготовьтесь дать Ваш первый бой: чтобы пройти к вратам TERRIFIO Вы должны миновать долину TURCAS, наполненную полуорганическими демонами и неупокоенными душами, не нашедших себе места ни на Земле, ни в Аду…»
Её взгляд упал на каменную урну, стоявшую у скамьи, неподалеку от крыльца. Если поднять её и бросить в окно – стекло наверняка разобьется. Марлен вскочила и подбежала к урне; вцепившись в неё, она потянула её на себя. Тут Марлен обнаружила, что сдвинуть урну хоть на небольшое расстояние – дело нелегкое.
- Будь ты проклята, чертова мусорка! – вышла из себя Марлен.
Тут урна наклонилась и со стуком упала на бок, из неё высыпались сигаретные окурки и пепел, какие-то бумажки. Марлен вновь вцепилась в неё, и вновь стала тянуть.
Когда свет армейского фонаря осветил скорчившуюся фигуру рядом со скамьей, которая грязными руками мертвой хваткой держалась за урну, то некоторая оторопь взяла двух солдатов. Немая сцена длилась пару секунд. Марлен, увидев вооруженных людей, выпучивших на неё глаза, оставила урну, выпрямилась, и попробовала броситься наутек, но тут же была схвачена.
- Пустите! – взвизгнула она, когда они скрутили ей руки.
- Кто такая? Отвечай!
- Марлен… Марлен Сабина, я учусь здесь! Пустите!
Один из солдат – смуглый и темноглазый, похожий на индийца, встряхнул её, будто она была мешком с картошкой.
- Если так, почему не эвакуировалась?
- Не ваше дело! – огрызнулась Марлен, и тут же вскрикнула от того, что руку ей заломили пуще прежнего. – Козел! Я же женщина, соизмеряй силу!
- Заткнись! – прикрикнул на неё второй солдат, и забормотал в миниатюрную рацию: - Говорит Раупьер, время связи 23: 30. Обнаружено гражданское лицо. Как видно – один из учеников школы. Что прикажете делать?.. Понял вас, будет исполнено.
- Что? – осведомился тот, кто походил на индийца.
- Ведем к главному зданию, посадим на машину, и вывезем с территории.
Марлен наконец перестали скручивать руки; подхватив её под мышки, они, едва ли не поднимая её в воздух, быстрым шагом направились через парк к школе. Там, у крыльца, и на газоне стояли уже знакомые Марлен черные фургоны. Поняв, что её сейчас посадят в фургон, и увезут, девушка вновь начала сопротивляться.
- Пустите меня, пустите немедленно!
В результате обе её руки вновь оказались заломленными. Её подтащили к одной из машин, стоявших у крыльца.
- Успокойся, и делай, как тебе велят, - сказал ей один из солдат, открывая дверь в фургон. – Ты не понимаешь, во что можешь впутаться.
- Вы сами ничего не понимаете! – крикнула Марлен, её голос возвысился до чрезвычайно высокой ноты, режущей слух. – Отпустите меня! Я должна остаться здесь!
Её втолкнули в фургон, она упала на устеленный резиновым ковриком пол.
Дверь скрипнула, но не закрылась. Марлен услышала снаружи голоса – солдат, тот самый индиец, сейчас перед кем-то отчитывался.
- Что за крики? Вопли слышно даже в холле.
- Девчонка орет. Обнаружена у женского общежития. Согласно вашему приказу – собираемся вывезти за пределы школы-интерната как можно быстрее.
- Кто? - – твердый и уверенный голос задавшего вопрос показался Марлен знакомым.
- Кажется, фамилия Сабина. Настоящая дикарка.
- …Сабина?
Марлен вздрогнула – она узнала этот голос, и… не поверила своим ушам. Через секунду, когда дверца фургона оказалась откинутой в сторону, она не поверила своим глазам.
Юген Габриэль де Сарон. Он, это действительно был он! Одетый в камуфляжную форму, и тем самым ничем не отличаясь от солдат, он находился здесь, на территории школы. А эти солдаты обращались к нему так, будто он был здесь главным.
- Ты?! – прошептала Марлен, пытаясь подняться
- Ты?





ГЛАВА 9




19 минут 46 секунд до старта турнира «HELLGAME»


Марлен и Юген несколько мгновений молча смотрели друг на друга.
- Она, когда мы её заметили, - счел свои долгом вмешаться солдат, задержавший Марлен, - выглядела довольно подозрительно, и зачем-то пыталась утащить мусорку в неизвестном направлении, предварительно вывалив всё её содержимое на землю. При задержании оказала сопротивление.
Синие глаза Югена жгли Марлен. Завеса непроницаемости на мгновение исчезла из них, и в них виделось и удивление, и беспокойство, и еще что-то, похожее на подозрение, которое он подавлял.
- Ты дура, - сказал Юген наконец, отпрянув. Его глаза похолодели, и начали отливать сталью. – Ты что здесь делаешь? Ты должна была быть эвакуирована вместе с другими. Почему ты до сих пор здесь и орешь, как мартовская кошка?
Марлен уже успела, как это ни странно, привыкнуть к подобному обращению Югена, которое можно было определить как «кнут и пряник», причем «кнута» у него было определённо больше, и поэтому нисколько не обиделась, а только еще больше удивилась.
- Что я здесь делаю?! А ты? Ты почему…
Юген не стал её дослушивать, и махнул рукой солдату, со словами:
- Запереть в фургоне и немедленно покинуть территорию школы. Гоните с предельной скоростью, постарайтесь уехать как можно дальше. У вас осталось меньше двадцати минут. Раупьер, вы лично отвечаете за её безопасность!
- Так точно, - ответил солдат, вытянувшись перед Югеном в струнку.
- Юген! – закричала Марлен что есть силы. Она уже всё поняла. Поняла в тот момент, когда он сказал: «У вас осталось меньше двадцати минут».
Юноша отвернулся, и пошел прочь. Солдат захлопнул одну дверь, и толкнул вторую; Марлен рванулась вперед, и всем телом навалилась на неё, мешая закрыть. Она увидела, как Юген быстро поднимается по ступенькам школьного крыльца.
- Юген!.. Юген, стой! Я знаю, что здесь происходит! – вопила Марлен, из последних сил упираясь. – Турнир, Юген! Турнир!
Юген остановился.
Солдат, увидев реакцию юноши на слова Марлен, отпустил дверь. Девушка оттолкнула её в сторону, и поспешила спрыгнуть на землю. Она подбежала к крыльцу, и остановилась, видя, что Юген по-прежнему стоит спиной к ней, так и не шелохнувшись.
- Я здесь, потому что я тоже, как и ты, участвую в Турнире!
Он обернулся – его лицо было спокойным, таким, как обычно, но глаза… на Марлен взглянул хладнокровный убийца. Он преодолел несколько ступенек, разделяющих его и Марлен, и оказался рядом с девушкой. Не успела она ничего прибавить к своим словам, как его пальцы сомкнулись на её горле.
Сила его хватки была такова, что доступ воздуха в легкие Марлен был в один миг перекрыт. Марлен вцепилась в его руку, пытаясь как-то помешать ему, однако её горло будто сжимали стальные тиски, а не человеческие пальцы. Никто из солдат, стоявших на площадке перед школьным крыльцом, и ставших свидетелями этой сцены, не пытался как-то вмешаться в происходящее, остановить Югена. С ужасом девушка поняла, что они не помешают Югену, что бы он сейчас не сделал.
- Мне все равно, откуда ты об этом узнала, - заговорил Юген низким голосом, выдававшим его ярость. – Но не смей мне врать. Ты не можешь участвовать в Турнире.
- Я… - прохрипела Марлен, задыхаясь. – Я не вру…
- Врешь.
- Нет! Я клянусь…
- Условия Турнира таковы, что каждый рыцарь действует в одиночку. Одни врата – для одного участника. Ты не можешь участвовать в Турнире, и пройти в долину Turcas здесь.
- Я клянусь!
Юген отпустил Марлен, и девушка согнулась пополам, хрипло закашлявшись. Еще немного – и она бы потеряла сознание от недостатка воздуха. Всё тело сводило болезненной судорогой.
- Это правда, - пробормотала Марлен, не находя в себе сил разогнуться. – Я получила письмо… Там сообщалось, что я стала одним из участников Турнира. Это действительно так. Мне было… приказано к назначенному сроку быть здесь, в этой школе. Я не знала ничего об условиях. Я не знала, что ты… ты тоже… тоже участвуешь. Я поняла это только сейчас.
Она зажала себе рот ладонью, чувствуя, что – еще немного, и её стошнит.
- Каким образом ты получила письмо? Ты проводила Ритуал?
- …Ритуал? Нет… Я не знаю ничего подобного, - кривясь от рвотных позывов, ответила Марлен. – Я не знала ничего о Турнире. Просто… я думала… я хотела исправить, я просила дать мне шанс… Не знаю, кого именно я просила… И однажды мне пришло письмо. Там было написано – я не вру! – что я, несмотря на то, что не подавала какую-то там заявку, я прошла… конкурс, или что-то в этом роде. Мне указали место и время. Вот и всё.
Юген сказал что-то на японском, и, судя по интонации, – это было ругательство.
Марлен с трудом выпрямилась, по её телу тёк пот, несмотря на то, что несколько минут назад она замерзала.
- Сегодня днем… я искала тебя, - прошептала она. – Я хотела тебе рассказать…
- Зачем?
- Не знаю… То есть, я хотела попросить тебя о помощи, - ведь здесь столько людей, и они могли пострадать. Я не хотела этого. Потом, когда началась эвакуация – я убежала, и спряталась… Я не думала, что за этим стоишь ты.
- И ты хочешь участвовать в Турнире? ТЫ ХОЧЕШЬ УЧАСТВОВАТЬ В ТУРНИРЕ?
Марлен не смогла ответить на его вопрос. Внезапно её разум провалился в какую-то бездну, где не было ни мыслей, ни чувств, ничего. Юген ждал ответа, а она молчала. Тогда он схватил её за руку и потащил вверх по ступенькам так быстро, что Марлен пришлось бежать, то и дело спотыкаясь. Они вошли в холл, тот самый, где Марлен получала распределение, и где впервые увидела Югена. Холл был ярко освещен. Здесь в молчании стояли солдаты, а на походных столах Марлен увидела множество оружия, большей части которого она не знала названия, и, если и видела, то только в кино.
- 23 часа 47 минут, - сообщил один из солдат.
Юген кивнул солдату, отпустил руку Марлен, и, подойдя к одному из походных столов, что-то взял с него. Марлен не смогла сдержать возгласа, когда разглядела предмет в его руке. Это был меч – с массивной ручкой, украшенной драгоценными камнями, и широким кривым лезвием. Девушка попятилась.
- Стой, где стоишь, - приказал Юген, и направился к ней.
- Юген… - Марлен замерла, не смея воспротивится его приказу. Она не сводила глаз с изогнутого лезвия меча. – Юген, прошу тебя… Прошу тебя!
Он не слушал её. Марлен вскрикнула, когда он схватил её за волосы, и, лишив возможности защищаться, прижал меч к её горлу. Никто из солдат, находящихся тут же, в холле, не шевельнулся. Все они равнодушно стояли в стороне.
- Как ты собиралась участвовать в Турнире, если не способна защищать себя? – тем же низким голосом осведомился Юген, вдавливая лезвие в её кожу. – Посмотри на себя. Что ты можешь?
- У меня был пистолет. Я украла у отца, - выдавила Марлен едва слышно.
- Неужели? А стрелять ты умеешь?
-… Нет. Я думала…
- К черту всё, что ты думала. Ты просто дура, которая не понимает, во что впутывается. Ты не знаешь, что такое Турнир, ты ничего не знаешь! Ты ведь даже не представляешь, что ждет тебя там, в долине Turcas. Почему ты вовремя не заткнулась, и не соизволила уехать?
Марлен готова была разрыдаться. Она, грязная и напуганная, дрожащая в руках Югена, выглядела жалко.
- Прошу тебя… - прошептала она. – Ты сам говорил… ты мой должник. Я спасла тебе жизнь, а долг возмещается только тем, что сходно по значению. Юген!..
Но он не отпускал её, а лезвие меча врезалось ей в горло.
- Ты видишь этот меч? Когда-то он принадлежал самому Чингиз-хану. Этот меч оборвал тысячи жизней, милая. В том числе и жизнь твоей идиотки-подружки, - ответил Юген. В его синих глазах вспыхнул дьявольский огонь. – Я отрубил ей голову и засунул в её же брюхо.
Марлен всхлипнула – она видела, понимала, что он говорит правду.
- Зачем?.. – спросила девушка. – Она ничего плохого тебе не сделала.
- Мне нужна была девственница. К тому же она надоела мне своими сплетнями.
Девушка не выдержала – из её глаз начали катиться слезы. Она уже не пробовала умолять его.
- Теперь по-настоящему испугалась? А ведь, сладкая моя, и ты девственница, - быть может, мне так же поступить и с тобой? Чем больше девственной крови упадет на лезвие этого меча, тем большую силу он обретет… К чему взывать к моему чувству долга? – я верну его тебе прямо сейчас. Знаешь, как? – я убью тебя. Это будет твоим спасением. Ты все равно погибнешь, если решишь участвовать в Турнире, но в случае, если ты умрешь во владениях Ада – твоя душа окажется навсегда запертой там. Умерев сейчас – твой дух будет свободным, Ад не сможет поглотить его. Ну, что скажешь, хочешь получить должок обратно?..
Марлен в ответ едва-едва отрицательно покачала головой, её всю трясло.
- Если ты будешь участвовать в Турнире – ты станешь моим врагом. А с врагами у меня один разговор, - прибавил Юген. – Все рыцари, принявшие вызов Турнира, будут сражаться не на жизнь, а на смерть. Нет другой альтернативы. Никакого выбора, если ты шагнул на эту тропу. Только кровь, смерть, и победа.
Он отнял меч от её горла, и отступил. Марлен прижала руку к шее, затем взглянула на свою ладонь и увидела кровь.
- Сейчас ты, как хорошая девочка, сядешь в фургон вместе с солдатом, и как можно быстрее уедешь отсюда. Ведь так, милая?
Марлен судорожно кивнула.
- Раупьер! – сказал Юген. Позади Марлен выросла молчаливая фигура солдата, который крепко ухватил девушку за руку. - У вас есть четыре минуты пятнадцать секунд. Поторопитесь.
Солдат повел её к выходу, и Марлен побежала прочь из школы.



Они, Марлен и солдат Раупьер, подбежали к фургону. Марлен заскочила на подножку и быстро влезла в кабину, захлопнув за собой дверь. Раупьер сел на место водителя, и повернул ключ в замке зажигания.
- Пристегнись, - велел он девушке, выводя машину с газона на дорогу. Марлен послушно пристегнула ремень безопасности.
Автомобиль рванул вперед. Марлен выглянула в окно, бросив взгляд на школьное крыльцо, которое вскоре закрыли собою деревья, растущие на обочине дороги. Зажженные уличные фонари со скоростью меняли друг друга.
- Говорит Раупьер, открывайте ворота, - проговорил солдат в рацию.
Марлен откинулась на спинку сидения, и прикрыла глаза, вслушиваясь в урчание мотора. Всё кончено, сейчас она покинет это место. Кажется, на несколько секунд она впала в какое-то забытье, сковавшее всё её тело: за эти несколько секунд разные мысли мелькнули у неё в голове. Она подумала о Югене и о том, что он сделал с Катриной. Она подумала о том, что он мог бы убить и её – если бы она не отступила. Она подумала о том, что ей с самого начала не стоило ввязываться во всё это – тогда бы она не знала ни Катрины, ни Югена, и не испытывала бы всего того, что случилось с ней. Она подумала о том, что теперь она не имеет права любить Югена, - он ужасен, он убил ни в чем не повинного человека; так вот чего стоит его «мир без ошибок, без недочетов, без искажений, - идеальная структура, совершенная модель бытия»?.. Но тут же Марлен подумала о том, на что же хотела решиться она сама, и ужаснулась уже сама себе.
«Он прав – я дура! Я так наивна…»
Кабина автомобиля вдруг подпрыгнула вверх, словно передние колеса фургона наткнулись на какое-то массивное препятствие. Взвизгнули покрышки, а Раупьер, сидевший за рулем, беспомощно крутанул руль в сторону. Он явно не сообразил, что произошло. В следующий миг весь фургон с силой вздрогнул, резко останавливаясь, и, если бы Марлен не была пристегнута ремнем безопасности, то её бы бросило на приборную доску. Раупьер пристегнут ремнем не был… Его швырнуло на руль, он ударился головой, и девушка сумела расслышать в визге автомобильных покрышек и скрипе железа звук хрустнувшей кости. В следующее мгновение фургон завалился на левый бок, и с грохотом опрокинулся. По инерции он протащился по дороге вперед, и только после окончательно замер.
Марлен с трудом перевела дыхание, когда поняла, что самое страшное позади, и что она не пострадала. Её тянуло вниз – на неуклюже лежащее тело солдата, которого в темноте она не могла разглядеть. Руками она нащупала его плечи, его голову, и попробовала растолкать его, думая, что он просто потерял сознание:
- Эй! Послушайте! Вы в порядке?.. – её пальцы коснулись его волос – они были совершенно слипшимися от теплой и густой крови.
Марлен отдернула руки, и застонала. Рядом с нею находился мертвец, еще теплый, истекающий кровью мертвец. А она почти лежала на нем, стянутая ремнем безопасности. Её желудок сжался в комок. Марлен стала судорожно искать замок, чтобы отстегнуть ремень, и освободится. Когда ей это удалось, то она невольно навалилась на тело Раупьера, и её передернуло от отвращения. Но Марлен не останавливалась – уперевшись ногами в спинку сидения, и руль, она надавила на автомобильную дверцу со стороны пассажира; к счастью ей не заклинило – и она поддалась усилиям девушки. Подтянувшись, Марлен вылезла из кабины перевернувшегося фургона.
Вскоре она уже была на земле. Марлен отошла от фургона на несколько шагов и остановилась. При свете уличных фонарей она увидела две вещи: первое - дорога была абсолютно свободна, и не было никакого препятствия, которое вызвало эту аварию; вторым было треснувшее и забрызганное кровью лобовое стекло и неясные очертания мертвого тела в кабине.
- Да что же это такое?! – прошептала Марлен, беспомощно оглядываясь вокруг. Она попыталась собраться с мыслями, понимая, что нужно сориентироваться, но никак не могла совладать с собою. Это было слишком для неё – её нервы были натянуты до предела, и ей казалось, что еще немного – и она свихнется.
Девушка была совершенно одна на дороге, застряв где-то между школой и воротами. Она даже не могла сообразить, в какой стороне находятся ворота, к которым они направлялись. Марлен сорвалась – из её груди вырвались сдавленные звуки, похожие на предсмертные хрипы, осев на землю, она закрыла лицо руками и разрыдалась.
- Эй, ты! – резкий мужской голос окликнул Марлен. Она увидела, как по дороге к ней бегут трое солдат, сжимая в руках автоматы. Один из них – мужчина гигантского роста с квадратным лицом, настоящий громила, - и закричал на девушку. Он рывком поднял её с земли. – Что произошло?
Марлен была не в состоянии что-либо сказать, её все еще душили рыдания.
- Разбились к чертовой матери! – крикнул другой солдат, который заглянул в кабину фургона, лежавшего на боку. – Этот мертв, у него все мозги вытекли.
Девушка прижала руку ко рту, когда услышала эти слова, и слезы хлынули из её глаз с удвоенной силой.
- У неё истерика, - констатировал третий солдат, глянув на Марлен.
- Плевать мне на это, - громила, схвативший Марлен, встряхнул её как следует. Затем рявкнул: - Её приказано вывезти с территории школы до полуночи. Осталось меньше минуты. Бросьте труп. Все отходим!
Они побежали по дороге к воротам. Громила до боли крепко сжимал руку Марлен, заставляя её семенить за ним. Вот и ворота! Они были открыты – и за ними была такая же дорога, зажатая с обеих сторон черным лесным массивом и освещенная фонарями. Марлен, увидев ворота, немного пришла в себя, и, хоть и задыхалась от бега, собралась наконец-то с мыслями. Еще немного, и она покинет это место!
- Давай! Давай! – прикрикивал Громила. Оставалось немного, шагов сто.
- Черт возьми! – закричал другой солдат в изумлении. Ворота, оставленные ими распахнутыми, сейчас без чьей либо помощи стали медленно закрываться.
- Остановите их!
С равномерном стуком работало устройство, управляющее механизмом ворот – тук, тук, тук… С лязгом ворота сомкнулись, и щелкнул автоматический замок. Солдат бросился в будку охраны, стоявшей у стены, чтобы отключить замок, и вновь открыть ворота. Громила, отпустив Марлен, нетерпеливо гаркнул в сторону будки:
- Что копаешься? Быстрее!
- Не могу! – последовал ответ. – Какой-то дьявол влез в этот замок. Он не хочет открываться!
Марлен окамененела.
- Кто-то очень не хочет, чтобы ты покинула эти застенки, девочка! – Громила сплюнул на землю, и поглядел на часы. – Пятнадцать секунд.
Передернув затвор автомата, он, коротко сказав Марлен «Отойди!», прицелился, и открыл огонь по замку на воротах. Марлен забежала в будку, в которой горел тусклый свет, и зажала уши руками. Пули ударяли в кованное железо, грызли его, кусали, царапали, но не приносили ощутимого вреда.
Было слишком поздно, и Марлен это видела. Оставались лишь считанные секунды, и уже ничего нельзя было изменить. Несмотря на то, что она зажимала уши, она слышала грохот выстрелов и визг пуль. Марлен вспомнила отца – она ведь так и не попрощалась с ним, даже записки никакой не приготовила. Почему она так поступила? – может быть, потому, что подсознательно все же трусила? Наверное, так. Затем Марлен вспомнила поездку в Испанию – тогда, когда ей было тринадцать, а их семья – была цела и невредима. Тогда она увидела Дьявола, и увлеклась его образом. И Марлен осенило: именно тогда, в тот момент, когда она впустила в свои мысли его образ, она и совершила роковую ошибку. Именно тогда, не раньше и не позже, – она, Марлен, своими мыслями, своими желаниями, привлекла внимание Падшего Ангела, и тем самым обрекла на жестокие несчастья свою семью…
«…Ты не должна участвовать в Турнире. Puris omnia pura – то слова князя Тьмы, Сатаны Дьявола, сказанные о тебе. «Для чистых – все чисто». Он хочет тебя, и он тебя уже почти заполучил. Турнир погубит тебя, и отдаст в его власть. Ты сгинешь в чреве Гадеса…»
- Что же я наделала… - успела прошептать Марлен, прежде чем…
Прежде чем черные тучи мгновенно заволокли небо, и скрыли звезды, а земля утробно вздохнула. Над вершинами деревьев, поднимаясь снизу и устремляясь к клубящимся тучам, засиял холодный белый свет. Этот свет, поднявшись на высоту, куполом накрыл и школу, и парк, и дорогу, и каменные стены, и ворота, которые солдаты безуспешно пытались открыть. Нечеловеческий голос провозгласил:
Jus gladii !
Jus gladii !
Jus gladii ! *
Печати с долины TURCAS были сняты.




Следующим днем, 30 сентября, в школу-интернат «Paris de Sion» прибыла полиция, а так же представители СПНБ.
Дело в том, что эвакуация, объявленная в школе 29 сентября – была ложной и противозаконной. Утром 30 сентября администрация «Paris de Sion» обратилась в Министерство Национальной Безопасности с вопросом о том, когда оперативниками из СПНБ будет освобождена территория и сама школа, и обнаружилось, что в министерстве никто ничего не знает об антитеррористических мероприятиях в пригороде Парижа. Кто-то, подделав документы, и прикрываясь правительственным штампом, проник на территорию школы и взял её под свой контроль.
К школе были высланы подразделения полиции, и отряды СПНБ.
Шокирующее зрелище ожидало тех, кто взломал ворота, и проник во владения школы-интерната «Paris de Sion»… В небо поднимался черный дым, а в воздухе висел острый запах ночного пожарища. На дороге, соединяющей ворота и школу, лежал на боку разбитый черный фургон с эмблемой СПНБ – его кабина была залита кровью, но пуста. Еще семь фургонов было найдено припаркованными у школы – все они находились неисправном состоянии, некоторые – были уничтожены огнем. Пожары еще бушевали в женском общежитии, и спорткомплексе; здание школы ко времени прибытия полиции и СПНБ уже выгорело полностью – крыша и некоторые стены, не выдержав напора огня, обрушились, всё имущество было безвозвратно утеряно. Школьный парк был изуродован – многие деревья погибли в огне, часть были выкорчеваны из земли с корнями, и лежали на земле. Кое-где были видны следы крови.
Присутствия людей обнаружено не было.
Оперативники СПНБ, осматривавшие местность и объекты, указали на следы стрельбы видные повсюду. Позже были найдено оружие, беспорядочно брошенное как на территории школы, так и в самих зданиях. Среди которого эксперты опознали автоматические винтовки, дальнобойные пистолеты, автоматы, мобильные ручные пулеметы, и даже один гранатомет с опустошенной обоймой. Создавалось впечатление, что здесь велись ожесточенные бои. Но кто воевал? И с кем?
После проверки показаний администрации «Paris de Sion» обнаружилась пропажа трех учеников школы-интерната, помимо неизвестных вооруженных людей, проникших в школу, организовавших эвакуацию, и без следа сгинувших. Первый ученик: Катрина Фор – она пропала то ли пятницу вечером, то ли в субботу утром, и о её пропаже школа не успела сообщить в полицию из-за ворвавшихся в школу псевдо-оперативников СПНБ. Второй ученик: Мария Магдалена Сабина – она пропала уже во время эвакуации, когда люди в суматохе грузились в автобусы; никто не мог сказать, садилась ли она в эти автобусы, или нет. Третий ученик: Юген Габриэль де Сарон – лицо можно сказать знаменитое, чья пропажа сулила огромные неприятности всем, кто был к этому как-то причастен. Все свидетели в один голос говорили, что де Сарон не эвакуировался на автобусах, а некоторые даже утверждали, будто видели, как его посадили в один из черных фургонов СПНБ.
Полиция, и специализированные отряды начали поиски, но результатов эти поиски не дали.
Что бы не произошло здесь ночью – это осталось под покровом тайны. Ответов не было.





ГЛАВА 10



… Jus gladii !
Jus gladii !
Jus gladii !...
Марлен отчетливо расслышала эти слова, то ли снисходящие с небес, то ли идущие откуда-то из сырого чрева земли. Она смотрела в окно будки, и видела, как трое солдат, держа оружие наизготовку, настороженно оглядываются по сторонам. Громила повернулся к девушке и крикнул:
- Не выходи оттуда!
Что-то зашелестело в воздухе, и раздался характерный звук падающих капель. Дождь? Солдаты зажгли фонарики, укрепленные у них на плечах как часть амуниции, и пригляделись: это были не капли дождевой воды; на землю из низко нависших туч падали капли крови. Над школой-интернатом «Paris de Sion» шел кровавый дождь.
- Что за чертовщина?! – закричал один из них, судорожно утирая лицо, по которому текли красные струйки.
- Заткнись! – велел Громила, прислушиваясь чему-то.
В воздухе, процеживаемого кровавым дождем, что-то коротко свистнуло, будто где-то неподалеку пролетела выпущенная из тугого лука стрела, - а затем раздался глухой удар о землю. Где-то затрещало и обрушилось дерево. Солдаты встали так, чтобы за их спинами находились запертые ворота, и их глаза были устремлены в сторону дороги, что вела к школе. Они напряженно вглядывались в даль. Снова свист – и один из уличных фонарей, на обочине дороги, взорвавшись снопом искр, погас, а плафон разлетелся на ошметки, которые с лязгом упали на землю. Затем так же вышел из строя другой уличный фонарь, третий, четвертый… дорога медленно погружалась в темноту.
- Держим позиции, - отдал приказ Громила, даже не дрогнув.
Воздух взвизгнул совсем рядом, и что-то узкое и тяжелое ударилось в булыжники, коими была выложена школьная дорога, расколов камни. Громила, перекинув автомат в другую руку, присел, и выдернул из земли то, что секунду назад вонзилось в неё. Протерев фонарик, который застилали кровавые разводы, Громила пригляделся – это был тяжелый стальной клин. Такими крепят железнодорожные пути к шпалам.
- Дерьмо, - успел проговорить он, прежде чем рядом с ним замертво упал один из солдат. Другой стальной клин, упавший с неба, разорвал его череп в клочья, и прошил тело насквозь, как швейная игла прошивает ткань. Труп упал ничком на дорогу, уже и так покрытую лужами крови.
Марлен, став свидетелем этой смерти, вскрикнула и присела на корточки, не желая больше смотреть в окно. Ею овладел ужас.
Где-то за темными зарослями тишина разорвалась выстрелами. В школе началась перестрелка.
- Отходим! – крикнул Громила. С каждой секундой находиться под открытым небом становилось всё опаснее. Он и другой солдат кинулись в будку, - и вовремя.
Снаружи стальные клинья посыпались чаще и быстрее – они вонзались и в крышу будки, и в покрытие дороги, разбрасывая мелкие каменные осколки, и в мягкую землю; они ломали ветки, с треском впивались в стволы деревьев, рассекали заросли кустарника… Фонари, находящиеся прямо над воротами, дрогнули под ударами, сверкнули брызгами электрических звезд, и погасли; площадка перед будкой охраны в тот же миг утонула в непроглядной черноте.
Удар… еще один… удар, удар, удар…
Солдаты, подняв глаза к потолку, прислушались – выдержит ли удары крыша? Каждый лязгающий стук о кровлю резал нервы.
Вдали не умолкала стрельба.
- Что будем делать? – обратился к Громиле солдат.
Тот в ответ дал ему сигнал молчать, и обратился к рации.
- Говорит Левур, пост у ворот… Говорит Левур, пост у ворот… Как слышите? Кто-нибудь, подтвердите связь!.. Чертовщина! – Громила снял миниатюрную рацию, крепившуюся у него на шее, и отшвырнул её в сторону. – Рация мертва, помехи всё забивают, - сообщил он.
Удар… Удар… Удар…
- Пригнись – и спрячься, - Громила толкнул Марлен, сидящую на полу, заставляя её забраться под стол. Девушка, оказавшись под столом, судорожно вцепилась в деревянную ножку, словно искала опоры находясь в утлой лодке среди штормовых волн.
Удар… Удар!..
Над их головами взвизгнула разбиваемая черепица, и тупым звуком отозвалось потолочное перекрытие, по которому тотчас в нескольких местах разбежались тонкие и причудливые трещинки. Посыпалась штукатурка. Еще несколько ударов, – и крыша обвалилась; потолок издал прерывистой стон, прогибаясь под навалившейся на него тяжестью. Мигнула лампа, нервно зарябила, раскачиваясь из стороны в сторону, и померкла. Теперь мрак, окруживший было их убежище снаружи, пробрался и внутрь.
Марлен издала нечленораздельный возглас. Потом затихла, прислушиваясь.
Кажется, - закончилось… Всё еще шелестели капля кровавого дождя, но стальные клинья больше не падали с высоты. Тихо… Прошла минута, другая, третья… Кончилось... Действительно – кончилось!
- Наконец-то! – проговорил Громила. Фонарик на его плече светил из дальнего угла, фонарик на амуниции второго солдата не горел.
- Поганая история! – выругался солдат, ворочаясь в темноте. - Когда я нанимался – мне сказали, что это будет игрой, правда, с настоящими пушками.
Громила промолчал.
- Пусть заберут свои деньги, я в этом больше не участвую! – продолжал солдат.
Послышался звук оплеухи, и вибрирующий голос Громилы:
- Оставь свои откровения при себе!.. Где девчонка?
- Я… Я здесь, - откликнулась Марлен, продолжая сидеть под столом.
- Всё в порядке?
- Да…
- Отлично. Выбираемся отсюда – потолок может рухнуть нам на головы в любой момент.
- Х-хорошо, - пробормотала Марлен, начиная передвигаться, согнувшись в три четверти. Она успела лишь выглянуть, и тут же остановилась. Марлен увидела еще один луч, резавший тьму – он исходил от плечевого фонарика… - кто-то третий стоял на пороге будки, дверь которой никто не захлопнул. Потом стало ясно - это был один из солдат, у которых Марлен уже видела эти фонарики. Но не это заставило девушку попятиться назад – под стол, а то, что осветили две полоски холодного света, исходящих от этих предметов амуниции… Солдат на пороге покачивался из стороны, нетвердо стоя на широко расставленных ногах, а на пол, в аккурат между его стопами, струйкой лилась кровь, и свисали ленточки кишок.
- Дерьмо, - повторил Громила. Он так же, как и Марлен, разглядел солдата на пороге: разорванный череп с вытекшими мозгами, и волочащиеся внизу внутренности; это всё, что он успел сказать. Этро был солдат несколько минут назад убитый ударом железного штыря, упавшего с неба.
Марлен невольно закричала, когда истекающий кровью солдат бросился на Громилу – несмотря на нетвердую походку, двигался он стремительно. Толкнув Громилу в грудь, солдат навалился на него, опрокидывая на пол. Фонарики погасли, и во мраке завязалась отчаянная драка. Марлен слышала, как опрокидывается здешняя нехитрая мебель, как напряженно, почти рыча, выдыхает воздух Громила, нанося удары противнику. Нападающий солдат атаковал безмолвно.
Всхлипывая что-то на ходу, цепляясь за предметы, и спотыкаясь в темноте, другой солдат выбежал на улицу, и припустил бежать прочь по дороге. Он бросил и своего сотоварища по оружию и Марлен.
Марлен хотела только одного – забиться как можно дальше, заткнуть уши, и ничего не слышать, но какой-то частью своего сознания она понимала, что, если она хочет спастись, ей нужно убираться отсюда, из этой будки. Здесь она находится в ловушке. Ей нужно бежать, как и тому солдату.
- Черт! Черт! Черт! – она рывком подалась вперед, и вылезла из-под стола. В темноте она не могла разглядеть две сцепившиеся фигуры, и понять – кто побеждает. Кинувшись к выходу, она буквально вывалилась наружу.
Она побежала, не видя перед собой дороги, и чувствуя, как на лицо падают ледяные капли. Кровь?.. Марлен задела ногой что-то, и остановилась. В панике она принялась крутиться в разные стороны, желая разглядеть окрестности – но единственное, что она видела, это одинокий горящий фонарь вдали, за пеленой моросящей с неба крови.
- Кровавый дождь… - прошептала Марлен.
Кровь… она уже обильно смочила ей волосы, стекала по лицу, по шее, школьный свитер и юбка быстро впитывали эту влагу. Марлен схватилась за голову, и стиснула зубы, чтобы вновь не впасть в паническую истерику и не разрыдаться. Если она позволит себе потерять над собой контроль – она пропала.
«Соберись, Марлен! Соберись!.. Не думай о темноте, не думай о страхе! Запрети себе об этом думать!..»
Услышав шум за своей спиной, она оглянулась, ожидая худшего.
Держа скрученное невообразимым образом тело солдата в своих руках, Громила выскочил из будки и швырнул свою ношу на землю. Затем вскинул автомат и открыл огонь, стреляя в солдата почти в упор. Руки и ноги солдата подергивались, пули терзали его тело, заставляя биться в конвульсиях. Когда патроны кончились, Громила хладнокровно вынул пустую обойму, перезарядил автомат, и вновь начал стрелять.
Марлен подбежала к нему. Когда Громила прекратил стрельбу, тело на земле уже больше походило на фарш, чем на человека.
- Мразь проклятая, - процедил он и сплюнул на труп. Потом посмотрел на девушку: - В норме?
- Да! – удивительно, но сейчас Марлен не испугал вид растерзанного тела, наоборот, она испытала облегчение, когда увидела, как Громила расправляется с ним. – Но… что делать?
Ей пришлось приблизиться к нему как можно ближе – чтобы видеть его. Он проверял обойму в автомате.
- Нам не выбраться отсюда, - он мотнул головой в сторону, где находились каменные стены и ворота. Потом он выхватил их кобуры автоматический пистолет, и проверил обойму у него. – Сдается мне, скоро нас окружат.
- К-кто? Кто окружит?
- Не знаю. Но чувствую – они уже в лесу, разбредаются по окрестностям. Скоро будут здесь. Слышишь, как стреляют?
Марлен, конечно, слышала выстрелы, - там, за лесом и парком, где школа, но ровным счетом не понимала, что Громила имеет в виду.
- Я слышу, но я ничего понимаю! – Марлен смахнула с лица струйки крови, которые застилали ей глаза.
- Основная группа солдат удаляется от нас. Уходит. И стреляют хаотично – значит противников много. Нам нужно найти группу, иначе – кранты. В одиночку нам здесь не устоять – повсюду лесные заросли, а мы на дороге – как на ладони. Нужно вернуться к школе. Поняла? - он убрал пистолет в кобуру.
- Да.
- Тебе лучше не отставать от меня, девочка, - Громила, вновь сжав в руке автомат, решительно зашагал туда, где светил уцелевший уличный фонарь. Марлен побежала за ним следом.
Она боялась, что потеряет солдата из виду в темноте и этой ужасной пелене кровавого дождя. Но Марлен вскоре обнаружила, что этот дождь прекращается; он совсем затих, когда они оказались перед лежащим на боку фургоне. Громила велел остаться Марлен в стороне, а сам подошел к автомобилю. Несколько секунд он, как показалось девушке, озадаченно разглядывал его.
Марлен обхватила себя руками, чувствуя абсолютную беспомощность и бессилие. Она была в ловушке. «Я не могу уйти отсюда, - думала она обреченно, - и я должна вернуться. Но что там, впереди? О каких противниках говорил этот солдат?.. Хватит мне того, что там есть Юген, который убьет меня, если увидит, что я возвращаюсь… Черт возьми, я влипла! Влипла по самые уши!...»


Стало светлее, но это был не знак надежды.
Черные клубящиеся тучи, из которых недавно пролился кровавый дождь, озарились багровыми отблесками, а затем исчезли так же неожиданно, как и появились. Но они уступили место отнюдь не осеннему звездному небу. Вместо темной бездны космоса и мерцающих звезд над школой-интернатом куполом нависло полыхающее покрывало огня и алое зарево. По небу словно текли лавовые реки.
Шум… неясный, словно звук далекого морского прибоя, стал слышен повсюду. Он то стихал, то становился громче, и слышались стоны, и всхлипывания, и прерывистый шепот, и младенческий надрывный крик, и предсмертные вздохи.
Кровь, извергнутая тучами, впиталась в землю.
Резкие порыв ветра пронес над землей запах гниющего мяса, тошнотворно-сладковатый и удушающий; запах мертвых цветов в мертвой же воде; запах кладбищенской сырой земли и деревянных замшелых могильных крестов; запах ржавого и никчемного железа и облупившейся краски; и запах огня – всепожирающего огня, испускавшего смрадный черный дым, где котором в копоти чувствовалось лишь боль и отчаяние. И… запах слез. Соленых, горьких, безысходных, таких человеческих слез.
Земля здесь уже не была прежней. Земля источала жар. Земля покрылась слоем битого стекла. Стекло было повсюду – оно лежало, как песок, переливаясь под огнедышащим небом. Затем с хрустом и рваным скрипом из земли начали вырастать узкие и острые стеклянные осколки, устремляясь в высоту. Они все лезли и лезли из под земли наружу, то тут, то там, словно гигантские сталактиты с зазубренными вершинами, поднимаясь над вершинами деревьев… Эти осколки превращались в жуткий лес, в короткий срок проросшего и в парке, и на дороге.



Каменные булыжники под ногами Марлен приподнялись и опустились.
- Отойди оттуда! – закричал Громила, оглянувшись на девушку.
Она отскочила и вовремя: протиснувшись в щели и трещины дорожного покрытия вверх поднялся длинный стеклянный монолит, увенчанный несколькими неровными и острыми шипами. Марлен отшатнулась в сторону фургона, но и там скрипя и потрескивая рос другой стеклянный осколок. Громила схватил Марлен за плечо, вертя головой по сторонам.
- Не двигайся, пока я не скажу, - проговорил солдат.
Осколок под фургоном рвался ввысь: он приподнял машину, покрытую пробоинами от стальных штырей, почти поставив её на колёса, но не выдержал веса и надломился. Фургон вновь рухнул на бок; его лобовое стекло крякнуло и - выпало. Марлен увидела, что кабина пуста. Но разве там не должен находится мертвый солдат?...
- О нет, нет, нет… - зашептала Марлен, она начала вырываться, стремясь избавиться от хватки мужчины. Громила ухватил её крепче.
- Стой и не двигайся! Нельзя бежать – ты напорешься на один из этих осколков, глупая!
- Я не хочу быть здесь!
- Замолчи, ты поднимаешь шум, ты привлекаешь внимание. Замолчи!
- Отпусти меня!..
Еще несколько осколков пробили землю рядом с ними, быстро и неумолимо уносясь к небу.
Кто-то рассмеялся. Да, это был смех… Обнаженная женская фигура скользнула из лесных зарослей. Ничем не прикрытые ноги наступали на стеклянную крошку, поднимались и опускались с каждым шагом, пока женщина шла к дороге, где замерли Марлен и солдат. Женщина продолжала смеяться, подкрадываясь к ним. Она была вся в крови, вся в царапинах, а тело её – неестественно ссутулено. Шагая, она широко раздвигала колени. Лицо женщины искажала гримаса лютой злобы и ненависти, а из разодранных губ доносились те самые зловещие смешки.
- Что за отродье? – Громила вскинул автомат, и крикнул странной женщине: – Пошла отсюда!
Она не ответила. Её мутные полузаплывшие глаза не смотрели на солдата, они были устремлены на Марлен. Женщина буквально впилась в неё взглядом, обшаривая худое тело девушки с жадностью и нетерпением. На растопыренных пальцах рук женщины торчали длинные когти. Она смеялась и облизывалась, как голодная гиена. Она обходила стеклянные пики, приближаясь.
Громила заслонил собою Марлен и приготовился выстрелить, но тут он уловил движение в стороне. Там мелькнули белые пятна и появились еще несколько скрюченных женских фигур, трое или четверо. Они все выходили на дорогу, и, охватываемые дрожью, поворачивали в сторону фургона.
Самая первая женщина была уже совсем близко. Приостановившись, она, вся вывернувшись, вдруг заговорила, и, хотя говорила она не на французском, Марлен и солдат отчетливо поняли её:
- Посмотрите на неё!... Какая беззащитная, какая невинная, еще совсем не тронутая девочка!.. Ха-ха, вы только посмотрите! Она еще ничего не знает!.. Мужчина еще не прикасался к ней, не познавал её... Она еще не знает ни любви, не насилия!.. А я вот знаю! – женщина завизжала. - …Знаю, ты, поганая целка!.. Я молода и красива! Но меня изнасиловали вонючие бомжи, эти ублюдки, а потом повесили меня в подвале!.. А я не хотела умирать, я хотела жить!.. Почему ты живешь, а я мертва?!...
- Матерь божья… - автомат в руке Громилы дрогнул. Он должен был выстрелить, но не выстрелил.
- …Меня любили мужчины, я знала себе цену! Но меня осквернили, а затем убили!.. Почему? По какому праву?! – женщина уже почти вплотную приблизилась к Громиле, продолжая визжать: – По какому праву ты живешь и сохраняешь невинность?!... Сука!.. Я заберу у тебя это! Ты не имеешь права быть лучше, чем я!... – и она, с силой толкнув ошеломленного солдата в грудь, и опрокинув его на землю, кинулась на Марлен.
Автомат выпал из рук Громилы и отлетел в сторону.
Марлен закричала, когда почувствовала, как когти нападавшей женщины резанули её кожу. Та навалилась на девушку всей своей массой, проявляя звериную ловкость и нечеловеческую силу. Марлен упала на спину, и осколки стекла тут же впились в её тело. Женщина села на неё верхом, как наездница на лошадь, и стала когтями и зубами рвать свитер на груди девушки.
- Помогите! – бешено вскричала Марлен, руками пытаясь отпихнуть её.
Громила, впавший в оцепенение, попытался подняться, услышав крик Марлен о помощи. Но повторный удар в грудь не позволил ему этого сделать. Два обнаженных тела оказались рядом с ним, и в мгновение ока переплелись с ним в жестокой схватке. Солдат пытался скинуть визжащих голых женщин с себя, но не смог как следует ударить. Женщины вонзали свои когти ему в лицо, пытаясь выцарапать глаза, выдирая целые полоски кожи; они пинали его в живот, в пах, кусали его руки… Одна из женщин, со слипшимися от крови волосами, зарычав, воткнула коготь в глазное яблоко, и выдернула его из впадины.
- А-а… Суки… - успел взвыть Громила прежде чем длинный и узкий осколок пронзил его шею насквозь.
Его горло издало булькающий звук, похожий на кашель, а несколько капель крови взлетели в воздух и упали в стороне. Пальцы солдата сжались в предсмертной судороге. А женщина, погрузив было стекло к шею своей жертвы, тут же вырвала его, и остервенело вонзила его снова – в живот, в грудь, в лицо… Тело Громилы дернулось раз, другой – и затихло.
Марлен отчаянно сопротивлялась, однако не могла освободиться. Сил не хватало… Свитер был растерзан, и сквозь прорехи виднелась расцарапанная кожа.
- Я тебя, тварь, всю порву! Сейчас, сейчас!.. – женщина ударила Марлен по лицу, задев сломанный нос. Затем она сползла вниз, к ногам Марлен и сунула руку ей под юбку. Её костлявые пальцы судорожно шарили по ногам девушки.
- Нет! Нет! – Марлен, поняв, что та собирается сделать, пришла в ужас. У неё был только один шанс сейчас – ноги свободны, нужно попытаться ударить эту бестию… Она собрала силы и, согнув ногу в колене, изловчилась, и ударила подошвой своей туфли в лицо нападавшей.
Женщина пошатнулась, вскинув руки. В них были сжаты трусики Марлен, в которые та успела вцепиться. Однако удар не нанес серьезного вреда противнице, и она, пошатнувшись, не упала. На её безобразном лице мелькнуло злобная радость, она каркнула от удовольствия. Женщина вновь бросилась к Марлен, но… что-то остановило её. Что?!.. Противница Марлен завыла, и стала рвать себе руками грудь – из которой в следующий миг вышло стекло, проткнув её насквозь. Женщину подбросило вверх… Черная кровь хлынула горлом. Её тело, как мясо на вертеле, оказалось на самой вершине стеклянного осколка, выросшего из земли.
Марлен не стала следить за тем, как осколок стекла возносится ввысь, унося на себе извивающееся обнаженное тело. Марлен вскочила на ноги, несмотря на то, что её руки и спина были изранены мелкими осколками. Чуть поодаль три голых женщины, чьи тела были тоже исцарапаны и окровавлены, осколками терзали тело солдата. Услышав визг одной из них, - той, что барахталась наверху, проткнутая насквозь, - они оставили в покое Громилу, и повернулись к Марлен.
Та, что была ближе к девушке, выгнула спину, и, рявкнув, бросилась на Марлен. Но нападавшая не заметила огромного стеклянного осколка, разделявшего их. Ударившись головой, она, затихнув, сползла вниз, оставив на стекле кровавую дорожку.
Марлен метнулась в сторону, не спуская глаз с двух других обнаженных женщин, и лихорадочно пытаясь придумать способ спастись. Противницы разбежались в стороны и спрятались за другими стеклянными монолитами, буравя Марлен взглядами, и, как будто высчитывая, с какой стороны на неё напасть…
«Мне конец! – подумала Марлен, задыхаясь от ужаса. – Мне не справиться с ними! Ни за что не справится!»
Она отчетливо поняла, что бегством ей не спастись. Эти две бестии нагонят её в один присест. Ей не убежать, не спрятаться…
Автомат.
Автомат лежал в нескольких шагах от неё, всего в нескольких шагах! Даже одна секунда колебаний могла стоить Марлен жизни… Она, вся внутренне сжавшись, кинулась вперед и подняла оружие. Оно тяжелым, неудобным, и она понятия не имела, как с ним обращаться; единственное, что она знала – это то, что нужно давить на курок. Так, как она видела это в фильмах, и как делал Громила… Марлен положила два пальца на спусковой крючок и всеми силами надавила на него.
Оружие ожило.
Грохот автоматной очереди оглушил девушку, а отдача заставила оружие плясать в руках Марлен, едва не сломав ей ребра. Пули попадали кто куда, беспорядочно разлетаясь в стороны. Стеклянные монолиты, за которыми притаились два обнаженных женских тела, прошитые пулями, разлетелись на осколки, и рухнули вниз, погребя под собою противниц.
Девушка отпустила курок, и осторожно перевела дыхание. Она прислушалась – женские тела не шевелились, а вот выстрелы в школе еще были слышны, там были люди, а здесь… Марлен поглядела туда, где лежало тело Громилы. Несомненно, он был мертв.
Мимо Марлен пролетели её разорванные трусики и упали куда-то в сторону.
«…Нам нужно найти группу, иначе – кранты. В одиночку нам здесь не устоять – повсюду лесные заросли, а мы на дороге – как на ладони. Нужно вернуться к школе. Поняла?...»
Марлен вновь посмотрела на мертвого солдата. Потом сжала автомат обоими руками и, тщательно приглядываясь, и прислушиваясь, зашагала туда, где за двумя поворотами скрывалась школа-интернат «Paris de Sion». Ей хотелось побежать как можно быстрее, но она опасалась стеклянных осколков то и дело попадающихся на пути или вырастающих из-под земли, – напоровшись на один из них, Марлен могла смертельно пораниться. Она заставляла себя идти и как можно внимательно смотреть вперед.
«…Нужно найти группу, иначе – кранты…»
Кое-где еще попадались уцелевшие уличные фонари, скупо освещавшие дорогу, усыпанную стеклянной крошкой.
Знакомый визг послышался позади, и девушка испуганно оглянулась, готовая вновь нажать на курок автомата. Но то, что она увидела, заставило её опустить оружие и присесть на корточки, чтобы скрыть свое присутствие. На фоне неба, похожего на лавовое озеро, парила огромная птица – она кружила вокруг шипа, на который была насажено извивающееся в конвульсиях женское тело. Внезапно спикировав, птица вонзила клюв в живот женщины, и вырвала внутренности. Женщина завизжала, а осколок начал медленно раскачиваться. Птица, которую Марлен не могла разглядеть толком, вновь взлетела, что-то глотая на ходу…
- Во что же я впуталась… - всхлипнула Марлен и зажала рот рукой. Она не должна расклеиваться. Не сейчас! Не здесь!.. Она, прикусив язык, и стараясь держаться в густо тени, вновь устремилась к школе. Еще немного… Немного…
Только бы эта птица, эта пожирательница человеческой плоти, не заметила её.
Деревья расступились в стороны – она прошла дорогу. Наконец Марлен увидела здание школы.
Всё вокруг уже не было прежним.
Девушка приостановилась, когда её взгляду открылась поистине адская картина. Школы как таковой и её окрестностей уже и не существовало: за частоколом стеклянных монолитов виделось крыльцо, фасад здания, но её потолок и стены отсутствовали, и, вместо этажей, других построек, парка, деревьев и кустарника, которые находились прежде позади школы, сейчас было нечто другое, нечто иное… Там, за фасадом разрушенной школы, к раскаленному небу поднимался поток мерцающего света, чьи отблески напоминали языки пламени, там были и огромные тени, и густой дым. Там, за разрушенной школой, и раздавались выстрелы.
Выстрелы, свидетельствующие о том, что люди находятся там, по ту сторону фасада. По ту сторону…
Марлен бросила взгляд сначала вправо, потом влево, - казалось, что путь к школьному крыльцу свободен. Никого. Или это ей просто кажется?.. Нужно только пройти через эти заросли монолитов из прозрачного стекла!
Она, уворачиваясь от едва различимых в багровом сумраке гигантских осколков, побежала. Шаг, другой, еще один… теперь в сторону – чтобы не задеть рваный стеклянный шип, и снова вперед… И опять в сторону – в самый последний момент Марлен разглядела свое отражение в стекле, и избежала столкновения… Она влетела на крыльцо, остановилась на секунду, вытирая лицо, по которому текли капли пота вперемешку с кровью, и, перепрыгивая через ступени, помчалась наверх.
Марлен миновала широко распахнутые двери школы.



Впереди расстилалась долина Turcas.
Тurcas – долина неупокоенных душ.
Turcas – долина, где тени некогда живших на земле созданий были заперты, запечатаны своей собственной волей, своим собственным предсмертным безумием.
Turcas – долина боли, страданий и скорби.
Это сумрачное место скупо освещалось раскаленным небом, изрыгающим из себя огненные всполохи. Это были миры, слившиеся в одно, сросшиеся, проникшие друг в друга корнями; миры, не знавшие света космической звезды; миры, где потока времени не существовало, где не было рассвета и заката, не было молодости и старости, не было расцвета и угасания… Миры, где царствовало НИЧТО.
Здесь томились, метались, и не находили покоя и освобождения души. Попав в Turcas – уже невозможно было покинуть эту долину. Никогда.
Те, кто умирал мучительной, насильственной смертью, и, покидая свое бренное человеческое тело, проклинал всех и вся, испытывал необоримый страх, и не знал иной жизни, кроме той, что заключалась в еде и удовлетворении низменных потребностей, были запечатаны здесь. Мужчины и женщины, старики, и дети… Дети, над которыми надругались, изнасилованные женщины, мужчины, погибшие на войне – растерзанные и изувеченные, те, чей страх и ужас оплели своими путами и не отпускали и после смерти. Их раны мучили их и по эту сторону.
Те, кто умирал, прожив пустую и никчемную жизнь, не могли увидеть свободы и после того, как и сердце останавливалось, а плоть начинала гнить и разлагаться. Из голов бледных и дрожащих пьяниц торчали битые бутылки. Руки и лица наркоманов были разодраны до белых костей. Сварливые старики и старухи выли и стонали – их тела были покрыты множеством ртов, без конца открывавшихся и закрывавшихся. Женщины и мужчины, желавшие при жизни славы и поглощенные свои лицом и телом, здесь, в долине Turcas, могли без конца любоваться собою – из под кожи у них проклевывались многочисленные осколки зеркал, в которых они могли видеть свое отражение. Люди, копившие земные блага и презренный металл, изрыгали расплавленное золото. А те, кто без конца тратил, мотал и спускал последний грош, бродили за скопидомами и жадно слизывали то, что выливалось из их обожженных ртов. Обжоры ползали, оставляя повсюду за собой жирный след, и, воя от безысходности, забирали пригоршнями стеклянную крошку и пожирали её.
Но были в долине Turcas и другие обитатели. Демоны. Ползающие, ходящие и летающие; демоны, пытавшие души, застрявшие в проклятой долине. Одни охотились, извиваясь и стелясь по земле, другие – бешено перебирая лапами и на бегу хватая жертву, а третьи – похожие на птиц, орлов или кондоров; они бросались вниз с высоты и вырывали куски мяса у своей добычи.
И самым огромным, самым прожорливым, и самым могущественным среди демонов, обитавших в долине, был демон Рьёдно-Дъёроф.



Марлен видела впереди стекло, осколки и хрупкие стеклянные дворцы где-то вдали. Она видела ржавое железо, крошащееся в труху. Гнутые железнодорожные рельсы похожие на жуткие заросли какого-то кустарника. Пустые вагоны поездов, почерневшие автобусы, остовы автомобилей. Покосившиеся фонарные столбы с оборванными проводами. Деревянные могильные кресты. Она видела огонь, тлеющий где-то в недрах земли, и желающего лишь одного – вырваться наружу во всей своей силе и поглотить всё, что попадется ему на пути.
Именно здесь пахло смертью, разложением, и слезами. Именно здесь рождался этот звук – будто крики и рыдания, что были слышны там, в школьном парке и на дороге. Именно здесь начиналась долина Turcas, по эту сторону дверей. И Марлен увидела то, что хотела: над долиной поднималась пирамида, а на её вершине – сияющие арка и врата. Это они испускали мерцающий свет. Вот они - врата TERRIFIO. Врата Ада.
В глубине долины трещали выстрелы и виделись всполохи огней. Там солдаты и там Юген, который тоже должен пройти через эти врата. Марлен, закусив губу до крови, рванулась вперед. Вперед, только вперед!.. Не думать о смерти, не думать о том, что может случиться, только вперед!
Кто-то то и дело пытался ухватить её за ногу – это детские руки вырастали из земли и тянулись к ней, желая утащить под землю. И Марлен, едва сдерживая слезы, прыгала из стороны в сторону, уворачиваясь от маленьких цепких пальцев, испачканных в грязи и крови. Она бежала. Бежала, стараясь не сбиться со следа прошедших недавно здесь людей.
Вонючие утопленники, едва ворочая распухшими конечностями, выглядывали из темных щелей и ям, и, постанывая, тянулись к ней. Трупы с оторванными руками и ногами извивались на земле, усыпанной стеклом. Но Марлен поняла, что не все обитатели долины враждебны – большая часть мертвецов её не замечала. Марлен то и дело натыкалась на бледные фигуры, исполненные печали – неподвижно застывшие со склоненной головой у покосившихся гноящихся крестов. Мертвые люди были заняты собой, своими страданиями, и, по-видимому, только некоторые из них были одержимы жаждой убийства. Например, как те изнасилованные женщины.
Завидев черную тень над собою, Марлен пригибалась, надеясь, что удача не отвернется от неё, и она не найдет свою смерть здесь, в этой долине. Как только тень уходила в сторону, девушка выпрямлялась и ускоряла ход. Она прошла почти половину пути, когда…
Над головой Марлен кто-то закричал – высоко и неприятно. Потом тяжелый камень пролетел рядом с девушкой и упал на землю. Марлен дернулась в сторону, но тут уже что-то большое и мягкое рухнуло с высоты и задело Марлен. Она пошатнулась, и невольно осела на землю, пытаясь столкнуть с себя что-то холодное и похожее… на человеческое тело!
- Да что же это… - Марлен с содроганием спихнула с себя тело, и тут увидела всё: и знакомую тучную фигуру в школьной форме, и обрубок шеи, и – распоротую грудную клетку и живот, откуда выглядывало что-то. Это была голова, широко распахнутые мертвые и мутные глаза Катрины Фор смотрели прямо на Марлен, а приоткрытые черные уже губы обнажали зубы.
«…Прямо дрожь по спине пробегает! – Катрина стояла рядом с Марлен в парке близ фонтана и поглядывала на красавца де Сарона. Это был день, был солнечный свет, и рядом – множество людей. - Представляешь, как его воспитывал отец-якудза? Говорят, что Коеси всегда выполняет любые его капризы, любое его требование, не останавливается ни перед чем. Даже перед убийством. А сам Юген Габриэль, – еще когда жил в Японии, - говорят, был замешан в нескольких темных историях, но, естественно, доказать что либо нельзя. И это при том, что ему только шестнадцать! – жуть, правда?..»
Марлен завизжала. Завизжала тонко, надрывно. Приступ тошноты сжал её желудок. Она поднялась и – снова упала, потом вновь вскочила, покрепче прижимая к себе автомат. Девушка прижалась спиной к какой-то черной стене, борясь с подгибающимися коленями. Но это было еще не всё – следом за телом Катрины упало другое – мужское, облаченное в камуфляж. Тело было изуродовано, растерзано. На землю рядом с Марлен падали и падали тела убитых в долине Turcas солдат – обезглавленных, лишенных конечностей, с выеденными внутренностями. Падали капни и куски железа.
Сухие тени стариков, взобравшихся на сваленные прогнившие автобусы и автомобили, подтаскивали наверх тела недавно убитых и камни, и бросали их вниз, на Марлен, жавшуюся к стене, и зажимающую себе рот. Они хотели достать её, но не могли.
Разум Марлен на какое-то время вдруг отключился. Нет, она не потеряла сознания, однако девушка забыла о том, кто она, и где находится; она смотрела на происходящее со стороны, не участвуя в этом, как если бы смотрела телевизор. Марлен была измучена: она устала, её тело покрывали кровоточащие раны, а дух был почти сломлен. Она наблюдала, как падают трупы – много трупов, и безучастно как-то думала, что отряд солдат сильно поредел во время прохода долины. Она поднимала глаза вверх и видела обнаженные тела, метавшиеся над нею, и швырявшие в Марлен камни. Так же безучастно она наблюдала за тем, как из тьмы выползает змей, огромная тварь с длинными клыками.
«Мне не пройти. Мне ни за что не пройти эту долину…» - шевелилась мысль в ослабевшем мозгу Марлен.
Чудовище приостановилось, подняв морду, на которой красовались костяные шипы, и принюхиваясь. Его не интересовали трупы, оно чуяло запах живого человека, запах Марлен. Когда змей повернулся к Марлен, то девушка, уже не веря в спасение, трясущимися руками вскинула оружие и надавила на курок. Автомат ударил ей по ребрам, когда из дула с ревом хлынули пули. Чудовище вскинулось вверх, затем рухнуло вниз, и шипя уползло обратно в темноту.
Щелчок… Обойма, заряженная в автомат, опустела. Теперь это был бесполезный кусок металла, тяжелее, чем детская игрушка, но столь же опасная для плотоядных обитателей этой долины. Булыжник теперь более полезен, чем это оружие. Марлен отшвырнула автомат в сторону, и, зажмурившись, принялась ощупывать свои ноги – держат ли они её до сих пор? Хватит ли у неё сил сделать шаг и не упасть? Колени предательски содрогались.
Мертвые старики, закидывавшие её камнями и трупами, напуганные внезапно появившимся змеем, исчезли. Это был шанс.
Она вновь закрыла глаза. Страх охватывал Марлен при мысли о том, чтобы отойти от стены и пойти куда-то. Ей хотелось сжаться в комок и спрятаться куда-нибудь, и не думать ни о чем… И все же она, продолжая держаться за стену, с которой крошилась ржавая грязь, сделала шаг, другой, третий… «Молодец, Марлен! Молодец! Еще шаг, и не останавливайся! Только не останавливайся…»
Тела шевельнулись. Тела солдат, погибших здесь, в долине Turcas возвращались к жизни. «…В случае, если ты умрешь во владениях Ада – твоя душа окажется навсегда запертой там…» Все, кто погиб здесь – не могли умереть окончательно, и уподоблялись мертвым - но живущим неупокоенным человеческим душам. Изуродованные трупы оживали.
Мертвым и неподвижным продолжало оставаться только одно тело – труп Катрины Фор.
Марлен перепрыгнула через одиноко лежащую оторванную от тела человеческую руку, и покинула это место. Хватаясь за какие-то железки, и отталкиваясь от них, она заставлялась себя двигаться. Идти, несмотря ни на что.
- Я не хочу умереть здесь! – выдыхала Марлен с натугой. – Я не хочу остаться здесь навечно!
Стреляли все реже – стрелков становилось меньше и меньше. Она наконец смогла их увидеть – Марлен остановилась перед свободной от препятствий местностью, и обнаружила, что пирамида, на вершине которой находились врата TERRIFIO, уже рядом. Тут, недалеко от её подножия, находился Юген и около шести оставшихся в живых солдат. Марлен попятилась назад, и, не обнаруженная, скрылась за догнивающим крупным куском железа, вросшего в землю.
Юген убьет её, если увидит. Убьет, как убил Катрину Фор.
Юген и солдаты были окружены дымящимися трупами чудовищ, - ползающими, ходящими и летающими. Тут же лежали тела убитых во время схватки солдат. Марлен не сводила глаз с Югена – он не казался напуганным, или уставшим, его лицо было чисто и спокойно, словно он находился не в преддверии Ада, а в тире перед игровым автоматом. Солдаты держали тяжелое оружие – автоматы и винтовки, Юген же был вооружен двумя пистолетами, за его спиной, убранный в кожаные ножны, находился тот самый кривой меч. Юген, заметив, как мертвец в камуфляже, опираясь на переломленную руку, пытается подняться, одним четким выстрелом разнес ему голову. Он стрелял быстро, метко, без сомнения или дрожи, без промедления. Он явно много-много раз делал нечто подобное. Его рука привыкла к оружию, а сноровка выдает человека отлично подготовленного... для чего? Убийства?.. Ведь он действительно убийца.
Почему он так спокоен? Почему не двигается с места? Чего он ждет? – Марлен глядя на Югена, а затем на темные заросли железа и стекла, откуда она вышла, прислушивалась к звукам, идущим оттуда. Она не решалась выйти из своего укрытия, но если кто-то попытается на нее напасть – она будет вынуждена.
Рев, раздавшийся в сумраке долины, мог сотрясти и землю. Это был голос не человека, и не зверя одновременно. Громкий, хриплый, прерывистый рев, как вой койота, рык гепарда, рыдания женщины и крики мужчины… Демон Рьёдно-Дъёроф одним прыжком оказался рядом с пирамидой, нависнув над Югеном и солдатами, как кот над загнанной в угол мышью. Он был не ниже трехэтажного дома, похожий на лишенную перьев длинноногую птицу, его полулапы-полукрылья свисали до земли, а вместо головы была лишь один огромный рот, пасть, широко распахнутая и обнажавшая ряды зубов – один за другим.
Марлен обхватила голову руками отворачиваясь, и сжимаясь в комок, стараясь слиться с темнотой. Она была бессильна что-либо изменить. И, услышав выстрелы, крики, хруст сминаемых костей и чавканье, Марлен потеряла сознание.



Обморок был не глубоким.
Ей показалось даже, что на несколько секунд она просто заснула. В первую секунду Марлен подумала, что кошмар, который преследовал её во сне, остался позади. Вот она откроет глаза – и проснется под одеялом в мягкой постели дома, достанет пачку сигарет и закурит… Но вторая секунда принесла с собой реальность: запах смерти, холодную землю усыпанную стеклом, багровое небо, зловоние и боль во всем теле. Она здесь, всё еще здесь, в этой долине…
Демон Рьёдно-Дьёроф был убит. Он лежал на спине, а его живот был распорот от шеи до лап. Из раны выступали черные дымящиеся внутренности. Марлен подняла взгляд вверх – врата TERRIFIO на вершине пирамиды были открыты.
Значит, Юген убил демона и добыл ключ, отпирающий врата Ада.
- Ты смог! Ты смог это сделать… – прошептала она.
Марлен, выжимая из своего измученного тела последние силы, стала подниматься по лестнице, расположенной на склоне пирамиды и ведущей к вершине. Она подгоняла себя, торопила, не оглядываясь назад, и глядя только вперед – на врата. Чем ближе Марлен подходила к вратам, тем яснее она видела в снопе света над пирамидой очертания конского черепа, - белых костей, обнаженных зубов и круглых пустых глазниц.
Вот и вершина! Марлен была почти ослеплена сиянием врат. Она отвернулась на мгновение, и бросила последний взгляд на долину Turcas. На огненное небо, на темные нагромождения ржавого железа, на тени гигантских хищных птиц-демонов, парящих в воздухе, на зарево пожара школы вдали.
Там, вдали, осталась её прежняя жизнь, её прежняя судьба. А что ждет её там, за вратами?..
«…У врат TERRIFIO Вы обязаны будете оставить оружие и преданных вассалов, и ИЗБРАННЫМ войти в Геенну Огненную…»
Марлен сунула руку в карман юбки и нащупала лежащие там золотые часы. Они все это время были при ней. Девушка достала их, и, крепко сжав в ладони, шагнула к вратам. Свет почти поглотил её…
- До встречи на Той стороне! – сказала сама себе Марлен, и, зажмурившись, погрузилась в свет…





ГЛАВА 11



Трубы оглашали Зал Царств Шеола.
Рыцари, избранные Адом, входили в него, устремляясь на чудный звук музыки, льющийся от девяти алмазных престолов в самом центре огромного зала с золотыми колоннами. Прекраснейшие девушки, в серебряных и золотых одеждах, с драгоценными венками на волосах приветствовали 666 рыцарей, прошедших долину Turcas. Могучие богатыри в роскошных меховых накидках и блестящих доспехах приветствовали 666 рыцарей, бросивших вызов Аду.
- Слава Вам! Слава Вам!
Девушки, бросая под ноги вошедшим в Зал Царств пригоршни рубинов и сапфиров, посылали им воздушные поцелуи. Музыка звала к себе, манила к престолам, а там во всём сиянии и блеске ожидали рыцарей девять самых прекраснейших женщин, когда-либо рождавшихся на Земле, девять прекраснейших Цветков Ада.
- Слава Вам! Слава Вам!
Гордые красавицы, облаченные в роскошные платья, ожидали избранных рыцарей. Над главами Цветков Ада развевались расшитые золотом алые стяги. Красавицы были венцом этого Зала, окутанного древними легендами, Зала, где брали свое начало девять Царств Шеола.
Цветок Ада – Аанахи. Красавица-наложница индейца-касика Каонабо, правившего на землях, у которых бросили якоря корабли Христофора Колумба. Жестокая и коварная Аанахи, предвидя агрессию со стороны чужеземцев, подтолкнула любовника к нападению на подданных Колумба, и к кровавой резне. Аанахи стала причиной первой войны между европейцами и коренными жителями открытого Колумбом континента, окончившейся поражением индейцев.
Цветок Ада – Ян Гуй-фей. Восточная красавица, повелительница сердец поэтов. Прекрасная Ян Гуй-Фуй покорила сердце китайского императора Сюань-цзуна, став единственной для него, из трех тысяч наложниц, живших в императорских дворцах. Но власть несравненной Ян была противна придворным, генералам, и народу, который платил непосильные налоги, терпел лишения и голод, в то время когда Сюань-цзун осыпал свою возлюбленную богатствами и властью, исполняя её малейшие прихоти. Кровавый бунт, вспыхнувший в Китае, свергнул императора с престола, и отобрал у него былую власть. Прекрасная Ян Гуй-фей, как виновница кровопролития, лишилась своей головы.
Цветок Ада – Феодора. Проститутка и византийская императрица. Еще ребенком став публичной женщиной, она продавала своей тело, не стыдясь никого и ничего. Однажды во сне она увидела Дьявола, который предложил в обмен на её душу, возвести Феодору на императорский престол, и… Феодора согласилась на эту сделку. Дьявол выполнил свое обещание. Она стала женой императора Византии – Юстиниана. Феодора, взойдя на престол, уничтожила всех, кто осмелился роптать против неё, правя не милосердием и щедростью, а огнем и мечом. Когда в Константинополе вспыхнул бунт против Юстиниана и Феодоры, грозивший смертью им обоим, Юстиниан решил спасаться из столицы бегством, Феодора же не последовала за ним. Она заманила противников в ловушку и хладнокровно приказала войскам уничтожить их – за одну ночь тогда погибло больше тридцати тысяч человек….
Цветок Ада – Сокх-Хоф. Африканская воительница, черная красавица. Родившаяся в царской семье принцессой, она стала простолюдинкой, когда мятежники перебили всю её семью, а бунтовщик воцарился на троне её страны. Сокх-Хоф выросла воином, посвятив свою жизнь борьбе против узурпаторов царской власти, и, в конце концов, исполнившая свое заветное желание – съев сердце врага, убившего её родных, отца, мать, братьев и сестер…
Цветок Ада – Васса. Золотоглазая славянка, коварная ведьма и жестокая убийца. Рожденная ведьмой Мельной от князя Ярослава Переяславского, она в тринадцать лет возжелала брата своего Александра. Чтобы заполучить его, Васса продала душу Дьяволу. Она убила отца, прокляла род Рюриковичей, стала наложницей хана монгольского Бату, разорявшего Южную Русь, и приносила человеческие жертвы богу войны Суульдэсу. Васса, облачившись в мужские доспехи, бесстрашно бросалась в самую гущу сечи, и воевала и на стороне монголов, и на стороне крестоносцев, и на стороне русичей. Она добилась своего, и стала женой своего единокровного брата. Александр, прозванный Новгородским и Невским, любя её, отдал половину своей жизни ради неё, и умер до срока, установленного судьбой…
Цветок Ада – Динара. Иверская царица, красавица, чей род восходил к царю Давиду. У её отца не было сыновей, и поэтому Динара стала властительницей царского престола в пятнадцать лет. Она презирала мужчин, и блюла безбрачие, став могущественным государем. Динара покорила Персию, разорив богатые города, повесив голову царя Персина на кол и взяв себе в наложницы его красавицу-дочь.
Цветок Ада – Елена, прозванная Прекрасной. Красивейшая женщина Эллады, Елена стала причиной Троянской войны, причиной смертей, горя и потерь. Елена, сбежавшая из Спарты в Трою, а затем через двадцать лет возвращенная своим мужем. Елена, после смерти Менелая вынужденная бежать из своих владений, преследуемая врагами, и убитая своей собственной сестрой.
Цветок Ада – Сеткун. Жрица в храме бога Сета. Она нашептывала фараону мысли полные злобы и жестокости, говоря, что он, владыка Египта, не должен отпускать от себя рабов. И, когда Моисей и Аараон приходили к трону фараона и просили отпустить евреев в землю Ханаанскую, фараон говорил «Нет!» Моисей же, призвав колдовство, напустил на землю египетскую десять черных казней, дабы наказать фараона и приструнить жрицу Сета. Десять казней, унесших жизни тысячи тысячей…
Цветок Ада – Сита. Дочь царя Джанака, и супруга царевича Рамы. Похищенная из Индии демоном Раваной, десятиглавым и двадцатируким предводителем ракшасов, и увезенная за море. Её супруг, Рама, объявил войну Раване, призвав в соратники царя обезьян. И в той войне, грянувшей между небом и землею, полегли и люди и демоны, смертные и бессмертные, погибшие за несравненную Ситу.
Приветствуя рыцарей девять красавиц волшебными голосами запели песню:


О, Рыцари, ступившие под своды Шеола!
Приветствуем вас в лучах ореола.

В пучину Аида волшбой приведенные,
Соцветье героев, судьбой осененные!

Великий Турнир – да гремит над Вселенной!
Вы бросили вызов – всё прочее бренно.

О, рыцарь, знай, участи нет благородней,
Откажись же ты от защиты господней!

Час Легенды настал, и час славы твоей,
Откажись же от души бессмертной своей!

Имя Героя – да незабвенным пребудет!
Пусть о чувствах твой разум забудет!

Став рыцарем, страхи укутай забвеньем,
Ты принадлежишь лишь кровавым сраженьям!

О, Рыцарь, к победе иди непрестанно и рьяно!
И сложи ради славы из мертвых курганы!

Пусть древние земли, и царства былые,
Что канули в Лето, - воскреснут в Турнире!

Да взойдет звезда над полем битвы!
И песнь войны – да заглушит молитвы!...


Девять Цветков Ада умолкли и окинули взглядом рыцарей, ставших у алмазных престолов.
Рыцари лишились той одежды, в которой шагнули через врата TERRIFIO, и сейчас были облачены в великолепные доспехи. Все раны, полученные рыцарями в долине Тurcas зажили и не осталось от них следа. Трубы заиграли громче, и сияние, снисходящее на рыцарей, стало жгучим, почти нестерпимым.
Аанахи небрежно скинула с плеч меховую накидку, которая упала на руки находящегося позади неё одноглазого великана, облаченного в белую набедренную повязку. Выступив вперед, она, плавным жестом обведя 666 рыцарей перед престолами, запела песню:

Жизнь - прах
И всё живое станет прахом!
Мир гибнет
И всё живое трепещет от страха!
Чад войны
Распали и кровью землю насыть.
Царство Ахножд
Врата отворит – чтоб тебя поглотить!

Продолжила прекрасная Ян Гуй-фей, утопающая в неге:

О, рыцарь,
Избрал ты нелегкий, но славный путь!
Алкая победы
С той тропы не захочешь свернуть.
Моя благосклонность
Да станет тебе путеводной звездой!
Царство Нашиль
Врата, о герой, распахнет пред тобой!

Гордая Феодора, шагнув вперед, подхватила:

Алеют знамёна
Над полем битвы взвившись!
Звук труб
Зовет, из Ада возродившись.
Прекрасную сечу
Жестокую схватку турнир ожидает.
Царство Нолих –
Моя крепость врата пред тобой отворяет!

Сокх-Хоф величественно продолжила:

О, доблесть!
Пусть твой ореол сияет бесконечно!
Жар сердца
Охладит поток быстротечный!
Нет ничего –
Нет земли, и нет неба, о рыцарь!
Царство Ийгос
Его врата должны отвориться!

Васса, скинув с плеч накидку из бурой медвежьей шкуры, выступила вперед:

Отваги огонь
В воина изначально заложен!
Чудные цветы
Сгорят в нем – удел такой положен.
Меч оживет
В руках того, чья десница крепка.
Царства Ивафир
Врата распахнет во владенья Цветка!

Динара, сверкнув взглядом, покорявшим сердца, пропела:

Звезд печаль
В колодце без дна ты узришь!
О, воин,
Прильни ко мне, и ввысь ты взлетишь!
Губы девы…
Мой поцелуй да станет герою наградой!
Царство Адил -
Врата отворятся пред воином Ада!

Елена Прекрасная бросила на руки стража-великана накидку украшенную лебедиными перьями, и, подобная богине, выступила вперед, и подхватила песни нежным голосом:

Прекрасней нет
Дыхания вечного, питающего дух!
Пусть страх
Не затемнит глаза твои и слух!
Герой мой,
Помни – мир - лишь сновиденье!
Царство Эсул!
Его врата ждут своего отворенья!

Сеткун, прекрасная и высокомерная, улыбнулась рыцарям, и, обнажив бронзовые плечи, запела:

Священной солью
В жертвенный брошенной огонь
Станет кровь
Врагов, о рыцарь, повергнутых тобой!
Сладостным заклятьем
Пусть предсмертный станет крик.
Царство Найом
Врата отворит перед тем, кто велик!

Сита, несравненная Сита, последней выступила вперед, и чудеснейшим голосом завершила волшебный напев:

О смельчак!
Взора моего ты удостоен!
Дар Небес
Снизошел на тебя, храбрый воин!
Миров покорителя,
Наместника Ада ищет Властитель!
Царство Соршиль –
Врата в мою распахнутся обитель!...

Лишь закончив петь, Цветки Ада, не потеряв гордой осанки, преклонили колена, и опустили взоры. Над ними, на драгоценном возвышении появились четыре фигуры, одетые еще более роскошно, чем Цветки. Это были четыре женщины, чьи лица скрывали сияющие как само Солнце маски. И блеск этот, это сияние и свет, который не могла бы заглушить никакая Тьма, вещали о высокой доле и величайших судьбах, о Добре и Зле, о Знании, и Мудрости, о Силе и Мощи, о многом, что было в Земном Мире и о том, чему не было места на Земле!
То были четыре законные жены Сатаны-Дьявола, четыре его верные спутницы, четыре избранницы, удостоенных его величия и наделенные поистине Дьявольскими дарами! Их лица были скрыты даже от Созданий Ада, а имена неизвестны. Их называли – SIISDIDD - Высочайшими, Любимейшими, Вернейшими.
Четыре SIISDIDD снизошли в Зал Царств Шеола, чтобы приветствовать рыцарей. Те, ослепленные их величием, невольно попятились от алмазных престолов, а когда четыре Избранницы Сатаны заговорили, то показалось, что своды огромного Зала дрожат и рушатся от Силы и Властности, звучавших в их голосах. То были голоса созданий, не знающих бренности и смерти; созданий, никогда не знавших человеческого тела и его бытия!
Приняв поклоны почтительных Цветков Ада, избранницы Сатаны долгое время молча взирали на 666 рыцарей, поражая их своими масками.
- Приветствуем Вас, благородные рыцари в чертогах Властителя нашего – Князя Сатаны! Примите первые поздравления, достойнейшие воины! Вы преодолели долину Тurcas, и врата TERRIFIO распахнулись пред Вами! Вы вошли в Ад, и приняты им, возрадуйтесь! – сказала наконец одна из SIISDIDD.
- Вы, храбрые воины, удостоены величайшей чести, оцените её по достоинству! – продолжила вторая SIISDIDD. – Вам дана в дар возможность говорить на величайшем из языков во Вселенной – на Едином, Вселенском языке! Миновав врата TERRIFIO вы доказали свои силы и свою решимость и теперь язык, забытый и утерянный тысячелетия назад, стал понятен вам, Смертным. Возрадуйтесь!
- Тысячелетия назад великий колдун и благороднейший воин-царь Нимрод, проникнув в тайны Творца, начал создавать Врата Бога – врата, открывшие бы вход простым Смертным в Рай. Имя вратам тем – Вавилон! – заговорила третья из SIISDIDD. – Но Творец, угадав помыслы Нимрода, нарушил его планы – Творец уничтожил Врата Бога, и отнял у Смертных Единый Язык, лишив из единства. Лишь в Аду и в Раю сохранился этот язык, и теперь он так же Ваш, милые нашим сердцам воины, как и наш! Возрадуйтесь!
- Турнир не медлит разгореться, о герои! – произнесла четвертая из SIISDIDD. – Выслушайте законы Турнира, которые установлены Властителем, и которые вы не нарушите под страхом Смерти в чертогах Геенны Огненной! ЗАКОН ПЕРВЫЙ, О ГЕРОИ! ВСЕ ПОГИБШИЕ В ТУРНИРЕ НАВСЕГДА ОСТАЮТСЯ В ПЛЕНУ АДА, ПРЕВРАЩААЯСЬ В РАБОВ НАШЕГО ВЛАСТИТЕЛЯ И УЗНИКОВ ГАДЕСА! ПОТЕРЯВ ЖИЗНЬ В НЕДРАХ АИДА, ВЫ ПОТЕРЯЕТЕ ДУШУ. НЕТ ПУТИ НАЗАД, И ЕСТЬ ТОЛЬКО ПУТЬ К ПОБЕДЕ, О ХРАБРЫЕ ВОИНЫ!
- ЗАКОН ВТОРОЙ, О ГЕРОИ! – снова заговорила первая из SIISDIDD. – СРЕДИ 666 РЫЦАРЕЙ, ОКАЗАВШИЗХСЯ ПЕРЕД НАШИМИ ПРЕСТОЛАМИ, ЦВЕТКИ ЦАРСТВ ШЕОЛА ИЗБЕРУТ САМЫХ ДОСТОЙНЫХ, САМЫХ ВЫДАЮЩИХСЯ ВОИНОВ И НЕПРЕВЗОЙДЕННЫХ ГРЕШНИКОВ! ДЕВЯТЬ ВОИНОВ ИЗ ВАС СТАНУТ ФАВОРИТАМИ ТУРНИРА, И ПРЕДВОДИТЕЛЯМИ ПРОЧИХ РЫЦАРЕЙ! 666 РЫЦАРЕЙ ПРИНАДЛЕЖАТ ДЕВЯТИ КЛАНАМ, ВОЗГЛАВЛЯТЬ КОТОРЫЕ БУДУТ ФАВОРИТЫ, ИЗБРАННЫЕ ЦВЕТКАМИ АДА. КАЖДОМУ ИЗ ФАВОРИТОВ БУДЕТ ДАНО В ПОДЧИНЕНИЕ 73 РЫЦАРЯ ИЗ 666 ВОШЕДШИХ В ЗАЛ ЦАРТВ ШЕОЛА!
- ЗАКОН ТРЕТИЙ, О ГЕРОИ! ФАВОРИТЫ МОГУТ РАСПОРЯЖАТЬСЯ ЖИЗНЯМИ ПОДДАНЫХ ИМ РЫЦАРЕЙ, ЭТУ ВЛАСТЬ ДАСТ ИМ КОЛЬЦО ФАВОРИТА, НАДЕТОЕ ЕМУ ОДНИМ ИЗ ЦВЕТКОВ. ЛЮБОЙ НЕУГОДНЫЙ НАХОДИТСЯ В РУКАХ ФАВОРИТА, КОТОРОМУ ОН ПРИНАДЛЕЖИТ, И МОЖЕТ БЫТЬ УНИЧТОЖЕН БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ. ПРОСТОЙ РЫЦАРЬ НЕ МОЖЕТ УБИТЬ СВОЕГО ПРЕДВОДИТЕЛЯ-ФАВОРИТА, - НАКАЗАНИЕ ЗА ТО НЕМИНУЕМАЯ СМЕРТЬ!
- ЗАКОН ЧЕТВЕРТЫЙ, О ГЕРОИ! ФАВОРИТУ ОТ КНЯЗЯ ДЬЯВОЛА ПОЛОЖЕН ДАР ЧЕТЫРЕ ЖИЗНИ, ВЗАМЕН ОДНОЙ. ЛЮБОЙ СМЕРТЕЛЬНЫЙ ВРАЖЕСКИЙ УДАР БУДЕТ ОТКЛОНЕН ОТ ФАВОРИТА ЧЕТЫВРЕ РАЗА! ЕСЛИ ФАВОРИТ БУДЕТ УБИТ - ЕГО ДОСПЕХИ ДОЛЖЕН ПОДНЯТЬ ДОСТОЙНЕЙШИЙ И ПОВЕСТИ ЗА СОБОЙ ВАССАЛОВ!
- ЗАКОН ПЯТЫЙ, О ГЕРОИ! УБИТЬ ФАВОРИТА И ЗАНЯТЬ ЕГО МЕСТО ВОЗМОЖНО ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА В РУКАХ ХРАБРОГО УБИЙЦЫ БУДЕТ СВЕТОЧЬ – СИЛА, СОСРЕДОТОЧЕННАЯ В СИЮЩЕМ ОГНЕННОМ ШАРЕ, И СПОСОБНАЯ ДАТЬ ОБЛАДАТЕЛЮ НЕУЯЗВИМОСТЬ ДЛЯ СМЕРТЕЛЬНОЙ РАНЫ, И ВЛАСТЬ ДЛЯ СВЕРЖЕНИЯ ФАВОРИТА! СВЕТОЧИ СКРЫТЫ В КАЖДОМ ИЗ ЦАРСТВ ШЕОЛА.
- ЗАКОН ШЕСТОЙ, О ГЕРОИ! КАЖДЫЙ ИЗ РЫЦАРЕЙ ИМЕЕТ ПРАВО НА ТРИ ВИДА ОРУЖИЯ, КОТОРОЕ ОН ПОЛУЧИТ ЗДЕСЬ, В ЭТОМ ЛЕГЕНДАРНОМ ЗАЛЕ ЦАРСТВ. НО ПОМНИТЕ, СМЕЛЬЧАКИ, В ЦАРСТВАХ ОРУЖИЕ ВЫ ДОЛЖНЫ ДОБЫВАТЬ, БОРОТЬСЯ ЗА НЕГО, ВЫРЫВАТЬ ИЗ РУК ВРАГОВ, И, ЕСЛИ ВЫ ОСТАНЕТЕСЬ БЕЗ НЕГО, ВЫ ПОГИБЛИ! КАЖДОЕ ЦАРСТВО ВЫСТАВИТ ПРОТИВ ВАС, ХРАБРЫЕ РЫЦАРИ, СВОИХ САМЫХ ЛУЧШИХ ВОИНОВ, КОТОРЫЕ БУДУТ СРАЖАТЬСЯ С ВАМИ ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ В СВОИХ ЖИЛАХ. И ВЫ ДОЛЖНЫ ЛИБО ПОБЕДИТЬ, ЛИБО ПОГИБНУТЬ В СХВАТКЕ С НИМИ, И НЕТ У ВАС БОЛЕЕ ДРУГОЙ СУДЬБЫ, О ГЕРОИ, НЕТ У ВАС ДРУГОЙ УЧАСТИ, ДРУГОЙ ДОРОГИ, КРОМЕ ЭТОЙ!
- ЗАКОН СЕДЬМОЙ, О ГЕРОИ! ВЫ ДОЛЖНЫ ЗАВОЕВАТЬ КАЖДОЕ ИЗ ЦАРСТСВ, И ВРАТА В СЛЕДУЮЩЕЕ ЦАРСТВО ОТКРОЮТСЯ ЛИШЬ ТОГДА, КОГДА ВЫ, БЛАГОРОДНЕЙШИЕ РЫЦАРИ, ЗАХВАТИТЕ ЧЕТЫРИ СИМВОЛА ВЛАСТИ В ЦАРСТВЕ - ДВОРЕЦ, КОРОНУ ЦАРИЦЫ, МАГИЧЕСКИЙ ЖЕЗЛ, И МЕЧ ВЛАСТИТЕЛЬНИЦЫ ЦАРСТВА!
- ЗАКОН ВОСЬМОЙ, О ГЕРОИ! В ДЕВЯТИ ЦАРСТВАХ ШЕОЛА СКРЫТО НЕВИДАННОЕ ПО СИЛЕ ОРУЖИЕ, ПРИНАДЛЕЖАВШЕЕ В НЕЗАПАМЯТНЫЕ ВРЕМЕНА БОГАМ! ГЕРОЙ, ЗАВЛАДЕВШИЙ ОДНИМ ИЗ ТРЕХ ВЕЛИЧАЙШИХ ОРУДИЙ - СТАНОВИТСЯ ПОВЕЛИТЕЛЕМ СОЗДАНИЙ, ЖИВУЩИХ В ЦАРСТВАХ ШЕОЛА И ОБЛАДАТЕЛЕМ СИЛЫ, СПОСОБНОЙ СОТРЯСАТЬ ВСЕЛЕННУЮ! ОРУДИЯ ТРИ – КОПЬЕ ШИВЫ, ЛУК ВИШНУ, И МЕЧ ДРАХМЫ!
- ЗАКОН ДЕВЯТЫЙ! СУДЬБА ВАША, О ГЕРОИ, РЕШИТСЯ В ПОСЛЕДНЕМ ЦАРСТВЕ - СОРШИЛЬ. ТЕ, КТО СУМЕЕТ ДОБРАТЬСЯ ДО НЕГО, ВЫЖИТЬ В ЖАРКИХ И КРОВАВЫХ СВАТКАХ, ПОБЕДИТЬ ВРАГОВ И ВОЙТИ В ЦАРСТВО СОРШИЛЬ. ДА БУДЕТ ВАМ ИЗВЕСТНО, БЛАГОРОДНЫЕ РЫЦАРИ, ЧТО НАХОДИТСЯ СРЕДИ ВАС ТОТ КТО ИЗБРАН САТАНОЙ ЕЩЕ ДО СВОЕГО РОЖДЕНИЯ НА БРЕННОЙ ЗЕМЛЕ; ТОТ КОМУ ЖЕЛАЕТ НАШ ВЛАСТИТЕЛЬ ОТДАТЬ МИР ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ И СДЕЛАТЬ СВОИМ НАМЕСТНИКОМ В ЦАРСТВЕ ЗЕМНОМ! И ИЗБРАННЫЙ ТОТ, ВОЙДЯ В ДЕВЯТОЕ ЦАРСТВО И СТОЯ УЖЕ НА ПОРОГЕ ЧЕРТОГОВ ВЛАСТИТЕЛЯ НАШЕГО САТАНЫ, ДА БУДЕТ СПАСЕН ОТ ВРАГОВ И СДЕЛАЕТСЯ НЕУЗВИМЫМ ДЛЯ ОРУДИЙ НАПРАВЛЕНЫХ ПРОТИВ НЕГО. А ОРУЖИЕ ИЗБРАННОГО СТАНЕТ ЖЕ СМЕРТЕЛЬНЫМ ДЛЯ ЕГО ВРАГОВ! И ДА БУДЕТ ТАК!
Четыре SIISDIDD благосклонно кивнули девяти Цветкам Ада, которые, поднявшись с колен, не теряя прекрасной невозмутимости, теперь ждали указа от Высочайших начать призыв избранных Фаворитов.
- Да будет так! – произнесли SIISDIDD торжественно. – О, прекрасные Цветки Ада, призовите Фаворитов, вожаков девяти кланов Великого Турнира!...
Грянула музыка, и тут же утихла почтительно, ожидая слов Цветков. Аанахи взмахнула рукой и выкрикнула:
- Рыцарь, взявший в Ритуале имя Кхакорт, избран для клана Umladd !...
К алмазным престолам вышел высокий и широкоплечий богатырь, в чьих черных волосах виднелась проседь. Он почтительно склонил голову и поднялся на возвышение у престола, заняв почетное место рядом с Цветком Ада. Вокруг его головы вспыхнул свет, преобразив человека…
Ян Гуй-фей воскликнула:
- Рыцарь, взявший в Ритуале имя Ари, избран для клана Gallaanh !
К престолу, опустив взгляд, вышел мускулистый мужчина с суровым и мужественным лицом. Он встал подле красавицы Ян и был осенен светом.
Феодара воскликнула:
- Рыцарь, взявший в Ритуале имя Рувим, избран для клана LLikkizh !
К престолу выступила красивая женщина с львиной гривой золотистых волос, высокого роста с длинными сильными ногами и гордым взглядом.
Сокх-Хоф выкрикнула:
- Рыцарь, взявший в Ритуале имя Шамма, избран для клана Assirr !
К престолу вышел невысокий коренастый мужчина, его раскосые глаза смотрели бешено и нетерпеливо. Он встал подле Цветка, не скрывая своей гордости.
Васса воскликнула:
- Рыцарь, взявший в Ритуале имя Иссахар, избран для клана Gaddh !
К престолу выступил совсем юный мужчина – юноша. Он был красив и холоден, его длинные черные волосы были заплетены в тугую косу. Его взгляд резал тех, на кого падал, в нем не было смиренной почтительности. В его глазах был голод хищника, его взгляд выдавал прирожденного убийцу. Васса, пораженная им, протянула ему руку, наградив юношу прикосновением к его щеке.
- До чего хорош! – произнесла Васса, и на юношу устремились взгляды Цветков Ада. Они отдарили юношу своими улыбками и это было величайшей честью.
Динара воскликнула:
- Рыцарь, взявший в Ритуале имя Агней, избран для клана Vasserh !
К престолу вышла женщина, невысокая, но мускулистая, и угрюмая. Она встала подле Цветка, и была осенена светом.
Елена Ппрекрасная воскликнула:
- Рыцарь, взявший в Ритуале имя Индав, избран для клана Nuevvh !
К престолу вышел мужчина – худой и высокий, чье лицо было изуродовано шрамами.
Сеткун воскликнула:
- Рыцарь, взявший в Ритуале имя Нолев, избран для клана Dafraah !
К престолу вышел мужчина, настоящий богатырь и силач. Встав подле Цветка Ада, он тут же был осенен светом.
Сита воскликнула, вглядываясь в рыцарей:
- Рыцарь, взявший имя Нэффилим, избран для клана Sairemh !
К престолу вышел юноша, еще более красивый и опасный чем тот, что вызвал восхищение Вассы. Взгляды Цветков ада были прикованы к нему, и с губ сорвал одновременный вздох восхищения.
- Как хорош собой! До чего хорош! – вздохнули девять цветков Ада.
Сита обхватила ношу за руки и одарила его поцелуем, не сводя глаз с его лица. Она погладила его щеки, волосы, и снова поцеловала, и только потом отпустила его. Но только для того, чтобы надеть кольцо на его палец. То же самое сделали прочие Цветки Ада – они надели на пальцы Фаворитам перстни с яркими камнями.
В тот же миг на руках рыцарей так же появились перстни. Камни в перстнях мерцали, и показывали принадлежность каждого выцаря объявленному клану. Воины смотрели на свои руки, а затем на престолы – и видели своих предводителей на алмазных престолах подле Цветков Ада.
Марлен поглядела на свою руку, разглядывая перстень, затем взглянула на престолы, возвышающиеся над рыцарями. Юген стоял подле Ситы, прекрасный Юген, опасный Юген, бессердечный Юген. Его камень в перстне был алым – и его соратники тоже получили алые перстни. У Марлен перстень мерцал синим цветом.
Марлен посмотрела на Фаворита, чей перстень мерцал синим. Она посмотрела на того, кто теперь обладал ею, и держал её жизнь, равно как и жизнь других 72 вассалов. Это быль рыцарь Иссахар. Рыцарь с глазами прирожденного убийцы.
Теперь Марлен принадлежала ему.


____________________________

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

____________________________





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 323
© 04.08.2012 Lilithanna
Свидетельство о публикации: izba-2012-611273

Рубрика произведения: Проза -> Мистика















1