Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

ТВОРЕЦ СНОВИДЕНИЙ (Глава 1-7).


ТВОРЕЦ СНОВИДЕНИЙ (Глава 1-7).
 


ТВОРЕЦ СНОВИДЕНИЙ.

/Попытка сконцентрировать реальности, или повесть о неразделённой любви/

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

«Обратит Господь лицо Своё на тебя и даст тебе мир!»
Числа, 6,26.

1.
У каждой истории, если на то пошло, есть свое изумительное начало, вроде бы обычное и привычное в своей заданной предсказуемости, мол, «жи-ли-были» или нечто в подобном роде. Но есть и конец, иногда совершенно неожиданный и часто доведенный до логики абсурда. Только вот к этому концу, то есть, к завершающей стадии повествования, идти, ой, как долго. Возможно, придётся не единожды споткнуться и об истину познаний, и про-плутать, естественно, не по своей воле, а благодаря фантазии автора, в разно-образных хитросплетениях сюжета и всевозможных фразеологических обо-ротов, - на то он и автор, чтобы дать нашему пытливому вдуматься в то или иное. Но в истории, которую я попытаюсь сейчас вам рассказать, нет уверен-ности, что этот конец когда-нибудь наступит – так все сложно и неопреде-ленно, по крайне мере для меня. А всё почему? А потому что я позволил себе достаточно многое, при этом допустив огромное количество ошибок, даже был несколько мелочен в своих поступках и желаниях. И хотя вначале мной двигали только любовь и доброта, и лишь после - ненависть и неприкаян-ность, я ни о чем не сожалею, и теперь смотрю на многие вещи рационально. Возможно, я принес в этот мир больше горя и мерзости, чем любви и радо-сти, но я очень старался быть искренним всегда и везде, никогда не задумы-ваясь о последствиях.
Впрочем, можно достаточно долго распространяться о том, что я делал хорошо, а что плохо – это ничего уже не изменит. Бумеранг запущен, и ему обязательно суждено вернуться туда, откуда он начал свой полет. Значит, и мне следует вести свой рассказ с самого начала, потому что если начать с се-редины, а то и с конца, то будет значительно сложнее проследить всю глуби-ну моих тех или иных поступков, и дать им надлежащую оценку.
Представьте, что эта небольшая исповедь – некая картина, оговорюсь, не художественное полотно, а просто измазанный сюжетами холст. И вот вы стоите перед сей картиной, взирая внимательно и строго, но не, как критик, а как обыкновенный любитель живописи. И тогда по законам логики между вами и этой картиной должен возникнуть некий энергетический резонанс – допустим, четко выраженная силовая дуга. И представьте себе, что эта дуга каждый раз разная, - в зависимости от того, кто стоит перед ней: академик, врач, учитель, политик, металлург, животновод или творческая личность. Короче, чтоб было понятней – картина, как её не крути, всегда будет оста-ваться постоянной, а вот восприятие от её просмотра - разным. У кого-то она, возможно, вызовет отвращение, а кого-то заставит призадуматься, а кто-то вообще получит огромное удовлетворение, а некто просто счастливо вздох-нет: «Слава богу, что это случилось не со мной», и тому подобное.
Представили? Вот и хорошо. Ну, тогда слушайте меня - кто вниматель-но, а кто от нечего делать, желая подобным образом убить время. И не обес-судьте, если я буду временами слегка косноязычен, а где даже излишне сен-тиментален, как девочка. Все-таки это история моей жизни. И прошлое, ка-ким бы оно не было, мне дорого, потому что оно небольшая часть меня, и моя судьба.

2.
Когда это случилось, мир не рухнул в бездну мироздания, а небесные светила не сошлись, как ожидалось – что-то там не задалось в космическом пространстве, - в одну линию и не сорвались со своих орбит в неизвестность. Всё так же очаровательно светила безмятежная луна, бросая слабый рассеян-ный свет сквозь рваные клочья кучевых облаков на землю, покрытую легким пушком первого декабрьского снега. И так же надрывно, словно голодный пес, завывал северный холодный ветер, петляя беспокойно меж серых карка-сов однотипных пятиэтажных зданий и бледно розовых линий блочных двух-этажных бараков, невозмутимо теряясь в беспорядочной череде разнообраз-ных построек частного сектора. Все так же, несмотря на сильный мороз и позднее время суток суетливо двигались серые толпы людей, и что удиви-тельно, не создавая своим спонтанным движением столпотворения. Эта люд-ская, казалось, безликая, масса мерно текла по тротуарам, вдоль их и рядом, где иногда разреженно, а где слишком целенаправленно. Кто-то озабоченно спешил на свидание или домой с работы, кто-то прогуливался по магазинам, естественно, суетясь, чтобы успеть до их закрытия, а кто-то просто торопил-ся завершить срочные дела, не успевшие разрешиться за день, ни в коем слу-чае не желая оставить их на завтра. Чувствовалось, что и природа, и эти люди толпы сегодня заодно – словно суть грядущего хаоса, - и им совершенно бы-ло наплевать на то, что происходило в это время в канун шестидесятых годов двадцатого века в роддоме номер 5 на пересечении улиц Розы Люксембург и Клары Цеткин.
Впрочем, ничего такого экстраординарного там и быть не могло – сплошная рутина: просто ожидалось ещё одно плановое появление на свет нового человека, ещё одного полноценного члена общества, которому со временем суждено влиться в ряды этой серой, безликой людской массы за-урядного провинциального городишки на задворках огромной страны.
В стареньком помещении родильного отделения это ожидание было очень долгим, слишком затянувшимся, но все же точно в положенный срок, согласно всем правилам гинекологии, это случилось. И тогда все вздохнули с облегчением: и акушерка, принимавшая роды; и роженица, до этого счастли-вого момента чуть не сошедшая с ума от адской боли; и отец, нездорового вида мужчина, в течение всего этого затянувшегося процесса ходивший из угла в угол маленького приемного покоя и изводивший нудными вопросами дежурную медсестру. Но больше всех, наверное, был счастлив сам родив-шийся, то есть я, младенец мужского пола, которому до жути надоела тесная, ставшая в последнее время какой-то неуютной – не было где показать себя и развернуться, - питательная клетка сладкого лона моей матери.
И поэтому, оказавшись с таким трудом на свободе и глотнув свежего чистого, но больничного, пропахшего хлоркой и лекарствами, воздуха, я по-старался, как можно громче и естественней, дать волю своим первым эмоци-ям, и ознаменовал это значительное для многих событие радостным и счаст-ливым криком. Я выводил такие содержательные рулады, что, слышавшее и не такое, седая акушерка выдохнула: «Ну, и горлопан уродился, прости Гос-поди! Будет, наверное, хорошим комсомольским лидером». Усталая женщина не была провидицей и поэтому ляпнула первое, пришедшее ей на ум опреде-ление, возможное из многих. И то хорошо. Представить страшно, чтобы бы-ло, если бы её слова обрели впоследствии способность как-то самореализо-ваться. Кошмар!
Где-то спустя неделю, после положенного на то карантина, я был тор-жественно внесен отцом в крохотную комнатушку малогабаритной квартиры и передан с рук в руки милой старушке, матери отца, - и та сразу же меня по-любила. И уже потом души во мне не чаяла, ибо я стал всей радостью её жизни, первым и единственным внуком, потому что впоследствии моя мама, красивая, белокурая двадцатипятилетняя женщина, решительно отказалась рожать ещё. Свой отказ она мотивировала тем, что ей не хочется вновь ещё раз испытать подобную боль и никогда ни за какие коврижки больше не ре-шиться на подобное безумство. Ей и одного бутуза – меня - и так более чем предостаточно, и она вовсе не горит желанием посвятить всю свою моло-дость и досуг стирке разных там пелёнок и подгузников. А жить-то когда?
Впрочем, и с отцом она долго не протянула: бросила его и меня пяти-летнего на бабулю, маму мужа – своей родной матери она не помнила, так как с самого младенчества воспитывалась в детском доме, - отправившись искать легкого хлеба с каким-то брутальным красавцем на берега Черного моря. Так и исчезла навсегда из нашей жизни; и никто о ней больше не вспо-минал. Отец не очень то и переживал по этому поводу, так мне тогда каза-лось, но ясно было одно: у старика, словно камень свалился с души. Он даже как-то помолодел от подобного исхода. И понятное дело почему: его никто больше не пилил за то, что он мало зарабатывает, что, мол, испортил кому-то жизнь, и что не смог дать всего того, чего от него хотели.
И хотя я был ещё мал для того, чтобы понять и прочувствовать сва-лившуюся на меня перемену в судьбе, но все же сообразил что к чему, и не очень был удивлен поспешному бегству своей ветреной родительницы. Отец во второй раз так и не женился, возможно, не захотел снова попасть под каб-лук какой-нибудь взбалмошной кокотки и ежедневно терпеть капризы и не-лестные высказывания в свой адрес. Да и у меня не возникало желания, чтоб по дому начала сновать совершенно чужая женщина, одержимая нравоуче-ниями и раздавленная условностями навалившегося на неё быта. Мне и с ба-бушкой было неплохо, а та с вашего покорного слуги лишь только что пы-линки не сдувала. И жил я за милой старушкой, как за каменной стеной. Отцу заниматься моим воспитанием никак не выпадало – чёртова работа фактиче-ски забирала всё время, и потому меня на свой лад, как могла, воспитывала бабушка, женщина строгих правил и высокой человеческой морали.
Квартирка, где мы ютились втроём, была небольшой – своеобразный пенал эпохи культа личности, - и обставлена такой древней мебелью, что можно иногда было удивляться, как та ещё не рассыпалась в пух и прах, но, что греха таить, служила пока вполне исправно и прослужить обещала ещё немало долгих лет. Повсюду вдоль стен, до самого потолка, вытягивались высоченные шкафы с таким количеством разных книг, словно вся мудрость веков овладела этим маленьким пространством и наложила своеобразный от-печаток на обитателей этого тесного мирка, и на их сущность.
Уже к пяти годам я умел сносно читать и писать. Бабушка – среднего роста, стройная, подтянутая, с седыми волосами и мелкими морщинками в уголках глаз и рта - очень старательно взялась за мое образование. Грамота, как говориться, грамотой, но именно в то время мне очень хотелось играть и резвиться. В квартире не было где, тем более, как любила пояснять воспи-танная старушка: «Жилое помещение не то место, где можно выплескивать на окружающих свой молодой задор и энергию и гонять пустой ветер».
Но во двор, где это можно было делать, не создавая серьёзных про-блем, бабушка выводила меня исключительно в определённое время, которое тоже было строго регламентировано: от «сих» и до «сих». Впрочем, и там пространство для игр оказалось весьма ограниченным, жестоко втиснутым в кольцо небольшого сквера, сжатого плотными стенами серых домов. В скве-ре, состоявшем из десятка тонконогих резных кленов и пары громоздких ви-тиеватых скамеечек - этаких чугунных монстров, один бог знает какой эпохи, - на которых всегда гнездились молодые мамы и дамы пожилого возраста, то есть чьи-то бабули, больше ничего не было. Правда, ещё одним достоприме-чательным атрибутом двора была роскошная песочница, где с завидным по-стоянством возилась сопливая Танька, увлечённая лепкой песочных куличи-ков, а также несколько голопузых малышей и малышек. Мне уже было шесть лет, и с этой мелкотой я не желал иметь ничего общего, и втайне завидовал тем ребятам и девчонкам, кто безо всякого сопровождения выбегал за грани-цы двора. Возможно, именно там был тот простор, о котором мне так мечта-лось, но я не мог даже представить каков он.
Естественно, на счёт этого возникали определенные вопросы, и я почти каждую минуту вынужден был обращаться к бабушке. Надо отдать должное милой старушке, она никогда не одергивала и не орала на меня на весь двор, чтоб я заткнулся и не надоедал, как одергивали моих надоедливых и любо-пытных сверстников их любвеобильные бабули. Она постоянно мне что-то поясняла, но даже подробные объяснения не могли удовлетворить растущее во мне любопытство - лучше уж один раз увидеть, чем сто раз услышать.
Обещания отца сходить когда-нибудь в город прогуляться так и оста-вались обещаниями на словах, а бабушке было тяжело ходить на дальние расстояния – болели ноги, раздавленные артритом, и потому дальше дворика мои желания не распространялись. Оставалось жить надеждой, что это про-длится недолго, - наступит тот момент, когда придется идти в школу, а там…
И вот тогда моим безудержным мечтам не было предела, особенно, ко-гда я прикрывал глаза – и сразу мир преображался, менял свои краски, стано-вился большим и непредсказуемым, таким неповторимым, и двигался с сума-сшедшей быстротой, что иногда даже трудно было проследить каждое рож-денное моим воображением мгновение. Это уже потом я научился всё при-думанное мной облекать в образы, а из разнообразных звуков составлять оп-ределенные фразы, которые, конечно, не сразу, а как-то постепенно стали приобретать свой смысл. Но вот только разнообразный мир красок мне никак не удавалось подчинить окружающей действительности, ибо их суета и про-стор были чем-то большим, и не хотели мне покоряться.
Но особенно эти мечты и их чарующие образы становились ярче и чи-ще тогда, когда я засыпал, - сны в отличие от реального мира имели совер-шенно иное пространство, которое ничем не было ограничено и явно не при-надлежало земному времени. И вот это иллюзорное пространство затягивало мое личное «я» в себя, полностью отрешая от земной суеты.
Вначале радужные всполохи моих детских грёз ничего собой такого не представляли и лишь небольшими урывками проходили через всё сознание, где сразу угасали, сгорая, забывались, и когда я просыпался – уже не мог вспомнить, что мне снилось в тот или иной момент. И все же постепенно, не-ожиданно для меня самого, эти крохотные обрывочки стали воссоединяться, становясь единым целым, и уже больше не пытались исчезнуть, каким-то не-понятным образом подчинив всю мою сущность. И как только я просыпался, очень выразительно стояли у меня перед глазами, лишь стоило напрячь па-мять, и вспомнить. Тогда я мог позволить себе роскошь долго лежать в кро-ватке, испытывая внеземное наслаждение и приходя в экстаз от нахлынув-ших впечатлений. И просто не верилось, что подобное произошло именно со мной, а ни с кем-то другим, и смогло реализоваться за столь короткий про-межуток. И то, что я испытывал раз за разом, хотелось прожить ещё и ещё.
Но утром, как всегда, обязательно нужно было вставать, быстро и спорно, так как бабушка не разрешала мне, как она выражалась, отлёживать бока, и гнала меня из кровати извечным своим: «Кто рано встаёт – тому Бог подаёт».
Кто такой Бог я не знал. И однажды по этому поводу задал соответст-вующий вопрос. Обычно на разные вопросы старушка отвечала без запинки – ходячая энциклопедия, и только. Но на этот раз немедленного ответа не по-следовало, пожилая женщина запнулась на слове «это». А дальше оказался пробел, пауза, молчание, мои удивленные глаза (бабушка не знает, что ска-зать!). И только потом после минутной паузы старушка произнесла:
-Понимаешь, Олежек, бог - это такое своеобразное создание, приду-манное древними людьми, возможно, для того чтобы как-то оправдать свои животные страхи и инстинкты. И вот это мифическое создание, в зависимо-сти от окружающей среды, существующего строя или своих амбиций, наде-ляли разными сверхъестественными свойствами, иногда мистического харак-тера, а иногда и вовсе доходящими до абсурда. Понятно?
Ну, чего было не понять. Раз бабушка считает, что Бог – это придуман-ная глупость, значит, она права, и в её словах не стоит даже сомневаться.
Но по мере того, как под влиянием окружающего мира раскрывались мои глаза, и пробуждался мой разум, впоследствии я сам, без давления извне, без суетности духа и подсказок ортодоксального характера, сумел постичь непонятную для многих тайну мироздания – что такое есть Бог.
Днём, когда не хотелось перекладывать надоевшие игрушки или пере-читывать давно прочитанные, дозволенные для моего возраста, книжки, я предавался мечтам и грезил наяву. И всегда с нетерпением ждал того момен-та, когда наступит вечер, чтоб быстренько лечь в кроватку и снова улететь в мир придуманных мной сновидений, и там до самого утра смаковать в самых мельчайших подробностях их непредсказуемые взлеты и падения…

3.
И вот, наконец, это все-таки случилось: я дождался той минуты, когда ступил за пределы дворика.
Однажды вечером отец попросил бабушку, чтоб та хорошенько меня вымыла и приготовила одежду. В общем, с утра нам предстоял поход в го-родскую поликлинику на медицинский осмотр, а затем в школу, отнести до-кументы, необходимые для моего зачисления в первый класс.
Я до того переволновался, что долгое время мне было просто не до сна. Чего я только не надумал, представляя в подробностях свой торжественный выход в город, летал буквально на крыльях радостного предчувствия и ра-дужных мечтаний. Но усталость, в конце концов, своё взяла, - и я уснул.
Проснулся я со звонком будильника, сразу вспомнив, что сегодня день особенный, и поэтому валяться в кроватке и смаковать как обычно сновиде-ния вроде бы не с руки. Впрочем, и отец, делавший в это время гимнастику, подтолкнул мое стремление:
-Вставай, Олежек, труба зовет. Сейчас быстренько позавтракаем и пой-дём.
Впрочем, уговаривать меня дважды и не стоило. Я умылся, а затем оделся в приготовленный с вечера бабушкой костюмчик и стал похож на на-стоящего школьника, и в этом праздничном наряде предстал перед родными. Бабушка так и захлопала в ладоши от умиления, а отец с гордостью произнёс, что не ошибся в размере, когда покупал мне школьную форму.
Совместный завтрак с отцом случался не так часто, и потому эти мину-ты стали первым радостным событием из череды множества событий, кото-рые предстояло произойти сегодня. За столом не разговаривали, оправдывая любимую бабушкину поговорку «Когда я ем – я глух и нем». И только после завтрака бабушка разошлась: и мне, и отцу надавала кучу разных советов, типа, что нам делать в том или ином случае, и как себя вести. И много чего ещё потом старушка вещала озабоченно с лестничной площадки, но мы того уже не слышали, так как были далеко от её заботливой болтовни.
Мы неторопливо миновали дворик, и затем моим радостно распахну-тым глазам долгожданная улица открылась в своей непредсказуемой суете.
Но странно, меня здесь ничто не поразило, как ожидалось накануне: всё было до того знакомо и до того обыденно, словно я попал в одно из своих давних сновидений. Это был именно тот город, который мне довольно часто снился, вплоть до мелочей. Даже автобусная остановка, куда мы сразу напра-вились, обозначилась до последней чёрточки с её изъянами и до ужаса зна-комыми надписями на стенах. Но вот люди, суетившиеся в нелепом ожида-нии, были совершенно не похожими на людей из моих сновидений. Там они, каждый человек в отдельности, виделись мне добрыми, искренними, ласко-выми, доброжелательными друг к другу. Но тут, в реальном мире, мне сразу пришлось столкнуться с их полной противоположностью.
На остановке людей было так много, что даже в глазах зарябило, столько я ещё никогда не видел в одном месте. И они, словно муравьи, за-полнили собой небольшую площадку и всё пространство около - ждали авто-бус. Каждый был сам по себе, жил в своём собственном мирке со своими проблемами, надеждами и мечтами, и никому не было никакого дела до дру-гих ему подобных. Но сейчас их объединило одно – ожидание.
И поэтому вся их сущность была направлена лишь в ту сторону бытия, откуда по их преставлению должно было появиться транспортное средство, отсутствие которого раздражало кое-кого из толпы. Это раздражение, а воз-можно, и злоба, от одних неким образом передавалась другим, возрастало минута за минутой, множилось, и неизвестно во что-то бы вылилось, если б вдруг из-за поворота не показалась и не выросла грязно-жёлтая громадина «ЛАЗа». И тогда толпа вздохнула с облегчением, засуетилась, плотно под-ступаясь к дороге; и отец, обычно спокойный, уравновешенный, не суетный человек, тоже поддался толпе, вписался в этот поток, схватив меня за руку и вклиниваясь в орущее месиво. Нас сразу сдавило со всех сторон, и, стискивая до умопомрачения, понесло, как перышки, и если бы не отец, возможно, от меня мало чтоб осталось.
А вокруг всё кричало, пыхтело, пихалось, и казалось, конца не было этому ужасу. Но всё же правдами и неправдами отец сумел протиснуться в автобус, и меня втянул вслед за собой. К этому времени все сидячие места были заняты, так что пришлось ехать стоя. «И то хорошо», - выдохнул отец, цепляясь за верхние поручни, всем своим тщедушным телом оберегая меня от людского напора. Что хорошего было в этой давильне, я так и не понял. Возможно, что в автобус попали – хорошо. Возможно, что ехали – хорошо. А может, хорошо, что и в автобус попали и что ехали. Но, возможно, и самое главное - мы стали, как все, ничем уже не выделяясь. Толпа нас поглотила.
Может, оно и правильно, и быть, как все, не так уж и ужасно. Такое время, такая среда, такие условности. Но в тоже время я решил, что лучше бы мы прошлись пешочком, наслаждаясь свободой и выбором движений. Прав-да, моего мнения никто не спрашивал, тем более оно никого не волновало.
Ехать пришлось довольно долго, что я даже устал, и ноги заболели, но никто не предложил мне присесть рядышком, хотя бы на минуточку, - я ма-ленький, худенький, и места много бы не занял. В автобусе людей было, что селёдки в банке: одни приехав, сходили, другие втискивались, стискивая друг друга, - и так до бесконечности.
Неужели так всегда? Неужели это необходимо? Всегда штурмом что-то брать, хотя бы для того, чтобы занять свободное место. Всегда давить друг друга, ругаться, пихаться, - лишь бы ехать? И, скажите, ради чего терпеть подобное? Неужели нельзя сделать как можно больше автобусов, чтоб их хватило на всех. Но может людям нравиться так жить? И они от этого полу-чают какое-то удовольствие? Не понимаю! Хотя я ещё слишком мал для этой жизни. Да и разве можно понять и ощутить прикосновение реальной жизни с первого опыта. Известно, что нет. Но, на мой взгляд, это прикосновение ни в чём не отличается от обычного сумасшествия.
Я ужаснулся: неужели мне тоже придётся подобным образом приспо-сабливаться к подобной жизни, ехать вот так сообща со всеми до своей оста-новки, делать свою работу – любимую или нелюбимую, - а потом спешить назад домой, через весь город до своих мечтаний? И так до глубокой старос-ти! И только я стал разрабатывать эту мысль в своей голове, как отец сооб-щил, что мы уже приехали.
Снова пришлось испытать на себе всевозможные толчки, щипки и ус-лышать нелестные высказывания в свой адрес. Каким всё-таки спасением оказалось то мгновение, когда с резким скрежетом отворились двери автобу-са, и нас выплеснуло наружу ликующее течение толпы.
Сразу стало легко и хорошо, что захотелось дышать полной грудью. Что я и сделал. Свежий воздух внезапно опьянил - от росших вдоль полотна дороги липок шёл невероятный аромат, острый и медовый. Это в какой-то степени подняло мне настроение, немножко подпорченное в автобусе.
До поликлиники мы шли, не торопясь и слушая ветер: сначала вдоль домов, потом через небольшой сквер, за которым постепенно определились черты большого многоэтажного строения грязно-жёлтого цвета.
Вначале нам пришлось отстоять довольно длинную очередь на первом этаже. Там за массивными железными дверями с маленьким окошком сидела толстая, крашенная в рыжий цвет тётка и раздавала какие-то бумажки. Когда настал наш черёд прижаться к оконцу, отец назвал нахохлившейся «наседке» мою фамилию и имя. Та, не слишком долго роясь в своих многочисленных талмудах, протянула отцу, как показалось мне, с раздражением – «много вас тут всяких ходют» - небольшую книжонку и стопочку маленьких бумажек, похожих на квадратики.
Я сразу же полюбопытствовал, что это и для чего. Отец терпеливо по-яснил, что в «карточку» – так он назвал бледно-сероватую книжонку – врачи должны будут записывать состояние моего здоровья и разные там замечания, а по бумажкам нам следует посетить те кабинеты, номера которых преду-смотрительно и очень выразительно там отмечены.
То, что сразу бросилось в глаза, так это большое количество народа: кто сидел, кто стоял, а кто-то ходил туда и сюда по бесконечному простран-ству длинного коридора. Отец внимательно просмотрел бумажки, и мы на-правили свои стопы к первому кабинету, возле которого на стульях вдоль стены сидело несколько человек. Я уже читал достаточно хорошо, и мне не составило труда прочитать табличку на дверях кабинета: «ЛОР». Кто такой ЛОР я понятное дело не знал, и сразу же обратился с определенным вопро-сом к отцу, но тот будто меня не слышал, возможно, задумавшись о чём-то своём, взрослом. Но зато, прыщавая черноволосая девушка, совсем ещё под-росток, выпячивая свой большой выпуклый живот, пояснила, что ЛОР это врач по ушам, горлу и носу. А больше ничего мне не успела сказать, так как подошла её очередь, и она исчезла в одном из мрачных кабинетов.
ЛОР оказался мужчиной лет под сорок. Он лишь бросил на меня быст-рый мимолетный взгляд из-под квадратных очков, резко взял у отца «карточ-ку», что-то в ней накарябал мелким и неразборчивым почерком, и мы пошли прочь из пропахшего чем-то непонятным кабинета, возможно, безразличием. Я так и не понял – здоровые у меня уши, нос и горло, или нет. Видимо, всё было в порядке, потому что отец остался доволен.
Подобная картина произошла и в других кабинетах: меня не осматри-вали и не прослушивали, а сразу что-то записывали в протягиваемую вежли-во отцом «карточку». Но вот, чтобы войти в тот или иной кабинет, нам при-ходилось долго отстаивать бесконечную очередь.
Только у окулиста на меня обратили внимание. Мне пришлось читать, прикрывая по очереди глаза неким странным приспособлением. Красивая женщина-врач даже удостоила меня похвалы за то, что я, хотя и маленький, знаю так много букв, и отметила, что зрение у меня очень хорошее, так что очки не понадобятся. Она что, посчитала меня бабушкой? Вот умора!
А вот в кабинете с табличкой «Психотерапевт» нам пришлось немного задержаться. На удивление, возле этого кабинета никого не было, да и сам хозяин оного помещения, как показалось, не очень ждал к себе посетителей. Моему же приходу он обрадовался, как кот кусочку колбасы. Доктор ничего не стал сразу писать, как ранее означенные его коллеги, а предложил мне сесть напротив себя и принялся задавать вопросы.
Интересно, но мои неприхотливые ответы на довольно простые вопро-сы были для доктора полной неожиданностью. Я не знаю, что хотел услы-шать от меня этот пожилой с блеклыми залысинами волос мужчина, уж очень любезно он заулыбался на мои суждения о самых обыкновенных ве-щах. Например, на вопрос «Почему птицы улетают на юг?» я не стал рас-пространяться о том, что на юге хорошо и тепло круглый год, и вдоволь раз-ной пищи, а просто ответил, что «Птицы, наверное, устали». «От чего они устали?» - был следующим вопрос, и я сразу ответил: «От жизни». Вопросы полетели в меня горохом: «Какой жизни?», «Что такое жизнь?», и так да-лее. Мы начали игру: взрослый мужчина спрашивал – маленький мальчик отвечал. Так, конечно, можно было играть до бесконечности. Видимо, доктор хотел, чтоб я запутался и сдался, но этот сладкоголосый усач не на того на-рвался. Даже, если я и не знал, как правильно ответить на тот или иной во-прос, не думая, говорил все то, что в данную секунду приходило в голову. Впрочем, психотерапевта это почему-то устраивало.
А вот отца встревожила наша незатейливая и интересная игра в вопро-сы и ответы. Так что я, увидев побледневшее лицо своего родителя, нервные движения его рук, и по достоинству оценив эту озабоченность, на следую-щий вопрос доктора «Почему снег белый, а не чёрный?», ответил, что не знаю и что, в конце концов, больше не желаю молоть всяческую чепуху.
Врач был огорошен подобным обращением к своей персоне и посмот-рел на меня явно с удивлением. Но потом он снова неизвестно чему заулы-бался и, склонившись над столом, стал что-то быстро, жестоко и размашисто писать в «карточке». Окончив писать – а настрочил он почти два листика, - доктор, стараясь не смотреть на меня, обратился к взволнованному отцу:
-Ваш мальчик довольно интересная личность. Знаете, он совсем не та-кой, как остальные дети. В моей практике таких любопытных экземпляров пока ещё не было. Возможно, из него что-то и выйдет, пойдёт на пользу себе и обществу, а возможно, - тут врач замолчал, словно не мог найти нужных слов, и видимо так и не нашёл, ибо продолжил разговор, избежавши недого-воренного. - В общем, я даю разрешение учиться мальчику в школе на общих основаниях. Я позволил тут несколько незначительных замечаний, но это так, мелочи, ничего серьёзного. Так что, Олежек, - усач, повернувшись в кресле, обратился ко мне, - учись на «отлично», занимайся спортом, и не за-ставляй родителей волноваться. У меня всё. Прощайте, - и тут же добавил, улыбаясь. - А впрочем, до свидания.
Признаться, последние слова докторишки очень сильно растревожили и без того встревоженного отца. А вот меня не очень. Если доктор желает ещё увидеться со мной, то – пожалуйста! Я не против. Продолжим и дальше игру в вопросы и ответы.
Назад с поликлиники мы ехали снова в переполненном автобусе. И ес-ли с утра было относительно неплохо, то сейчас, в полдень стояла такая ад-ская жара, что поездка показалась мне настоящим ужасом. Правда, мне по-везло как-то присесть на краешек сиденья – одна сердобольная тётка сдвину-ла свой необъятный зад немного в сторону и потеснилась, - но отцу при-шлось простоять всю дорогу, нависая надо мной уставшим телом.
Все так же щедро подул легкий свежий ветерок, когда мы вышли из пышущего жаром автобуса, и как раз напротив нашего дома. Я очень обрадо-вался подобному исходу и тому, что скоро увижу бабушку, но отец потащил меня куда-то в сторону от вожделённой встречи, и почти с десять минут мы пробирались через разные дворы и дворики до серого трёхэтажного здания.
-Это школа. Здесь ты, Олежек, будешь учиться, - пояснил отец. – Так что, сын, сейчас будь очень внимателен и запоминай дорогу, потому что в школу тебе придётся ходить одному. Мне не всегда выпадет возможность сопровождать тебя, а бабушка не сможет, да ты и сам должен это понимать.
Конечно, я всё прекрасно понимал и согласился с отцом. Меня так и распирало от радости, что просто хотелось петь, кричать об этом во весь го-лос. Вот она СВОБОДА и ВОЛЯ, одним словом – желанная самостоятель-ность. И уже никто – НИКТО! – не ограничит мое стремление жить так, как я хочу. Свобода!!! Вот чего мне так все время хотелось, и как можно скорее – СВОБОДЫ. Какое сладкое и замечательное слово! В мечтах и сновиденьях свобода была именно той, неизбежной частичкой бытия, от которой зависела основа придуманного мной мира, хотя и не исключалась возможность попа-дания в зависимость от этой основы. Только в мечтаниях все было исключи-тельно просто: цепи, сковывавшие душу и разум, легко разрушались, для этого лишь надо было перестать мечтать или проснуться - и всё. Сейчас же действительность, сама того не зная, преподнесла мне замечательный пода-рок: САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ, - и это было здорово.
После того, как мы посетили школу - там ничего достойного внимания не произошло, отец только отдал кому-то необходимые для зачисления до-кументы. Ещё какое-то время мы ходили по городу, ели мороженое, смея-лись, с интересом и любопытством засматриваясь на всё, что попадалось нам на глаза. Но вскоре это быстро надоело, и мы заспешили домой.
Бабушка нас уже заждалась, и была невероятно довольна, когда мы во-ротились, как она отметила «в конце концов». Вот постояла б в очередях, то-гда неизвестно чтобы запела. Впрочем, на часах было уже полшестого. По-этому бабушка отправила нас в ванную смывать, как она выразительно отме-тила, «городские микробы», а сама отправилась на кухню готовить ужин.
Ел я вяло, без удовольствия, но виду старался не показывать, чтоб не обидеть бабушку, и, допив теплое с пенкой молоко – вот что не люблю, так не люблю, - отправился спать. Вроде бы не устал, но день выдался очень тя-жёлым. Правда, ничего сложного и не было в его действиях, но вся эта суета разрушила иллюзию в то, что мечты не всегда соответствуют действительно-сти. Возможно, они и соответствовали, но не так как мне того хотелось.
И поэтому мне ничего не оставалось, как зарыться головой в подушку, крепко зажмурить глаза и снова убежать туда, где меня никто не мог обидеть, где я был сам себе хозяин – в свои счастливые и безмятежные сновидения.

4.
Вначале в школу я ходил с преогромным удовольствием. Во-первых, может потому, что мне нравился сам процесс учёбы, лёгкий, непритязатель-ный, по крайне мере для меня. Во-вторых, у меня, как я и мечтал, была сво-бода передвижений и абсолютная самостоятельность, естественно, в преде-лах разумных границ. В-третьих, три первых года класс «А», где я имел честь постигать азы знаний, вела Мария Семёновна, статная, красивая женщина, русоволосая, с пышной косой по пояс, и я, а возможно, и все мальчишки в нашем классе, были в неё тайно влюблены. И, чтоб доказать свою любовь, я старался учиться, как можно лучше. Кстати, в отличниках, как таковых не ходил, хотя и выучивал, так сказать, всё от корочки до корочки. Но как толь-ко выходил к доске, от одной близости с Марией Семёновной, от её восхити-тельного запаха – она пахла нежной черемухой - терялся, путая слова и заи-каясь. И в лучшем случае за свои знания получал лишь слабенькую четвёрку. Но вот в тетрадках по письму и по математике у меня было всё как надо, да-же лучше, чем ожидалось, ибо я корпел над каждой буковкой и каждой ци-феркой.
Занятия, что проводила Мария Семеновна, были неким удивительным и своеобразным действием, они всегда увлекали, и на них было очень инте-ресно. На каникулах, осенних, зимних и весенних, и даже летом, учительница проводила для нашего класса небольшие мероприятия вроде поездок за го-род, точнее, поближе к природе, где она ненавязчиво приближала нас к её та-инствам и волшебству.
А после все неожиданно изменилось: нашу любимую учительницу со-изволили заменить целой когортой разных преподавателей. Вот это был об-лом, так облом. И если Мария Семёновна стремилась довести знания собст-венным подходом до каждого ученика как бы в отдельности, то, пришедших ей на смену, эта проблема мало волновала. Те же старались подавать знания как-то поверхностно, односторонне, с одинаковым упорством, как очень спо-собным ученикам, так и не очень. И если эти знания распределялись одина-ково, то вот отношения учителей к каждому из учеников нельзя было назвать однообразными. У представителей славного педагогического коллектива, как, оказалось, были свои любимцы или любимицы, к которым они относи-лись более чем снисходительно, всячески потворствуя и значительно завы-шая отметки. Но особенное внимание было к тем ученикам, чьи родители имели достаточно высокое положение в обществе. В категорию всеобщих любимцев я никак не попадал: мой отец был всего лишь скромным бухгалте-ром на заводе, и к блатной элите не принадлежал.
Правда, в любимчики можно было попасть и иными способами: угод-ничая, ябедничая, донося на своих товарищей и воспевая хвалебные дифи-рамбы. Я же подобные аффекты считал делом недостойным и глупым. Коро-че, держался твёрдой позиции – сам по себе и только сам за себя, ни на кого не надеясь. Не выделялся и не лез в лидеры – зачем? - но учился вполне сносно, на «четверку» тянул достаточно твёрдую, так как знал, что о «пятёр-ке», как ты не старайся, лучше не мечтать. Но не потому, что мои знания ос-тавляли желать лучшего, а потому что некоторых преподавателей такая пер-спектива никак не устраивала, ибо хватало «своих», блатных, кого надо было за уши вытягивать в круглые отличники. Впрочем, возможно, об этом я су-дил излишне предвзято.
С одноклассниками отношения у меня складывались, в общем, непло-хо, приятельски, но настоящего друга среди них так и не нашлось. А может, мне не хотелось, чтоб у меня был какой-то там друг, ибо от друга не должно быть никаких секретов – таково было мое убеждение, - а я временами жил в своём придуманном мире и никого не желал впускать туда, ревниво оберегая эту тайну от чуждых суждений и язвительных насмешек.
Сидел я у окна за третьей партой. Как застолбил это место в первом классе - так оно и осталось. Вначале моим напарником по парте был ушастый Андрей Сомик, но Мария Семёновна вынуждена была нас рассадить, так как мы иногда до безобразия шалили во время уроков. В общем, моей соседкой стала Томка Лазарева, черноволосая, кареглазая тихоня, с которой у меня на удивление сложилось что-то вроде дружбы: и в школу мы бегали вместе, и со школы шли всегда бок обок, а иногда по взаимному согласию ходили на мультфильмы или интересные фильмы в наш местный кинотеатр «Мечта».
В школе Тома казалась этакой серенькой мышкой, скромной и застен-чивой, рассудительной, но вот после уроков, в неё словно вселялся какой-то непоседливый чертенок – она шутила, смеялась, озорничала; и мне с ней все-гда было легко и приятно. Если и случалось иногда поссориться, то так, по мелочам. Удивительно, но нас многое объединяло, и было очень много обще-го в наших взаимоотношениях. Но все же что-то не позволяло мне сойтись с ней ближе, и каждый из нас вынужден был жить своим, личным, куда убе-жать было довольно просто и где можно было спрятаться от пристальных взглядов любопытного общества.
Возможно, иногда меня так и подмывало рассказать Томке про свой выдуманный мир, приобщить девочку к своим мечтаниям, вовлечь её туда, даже, если уж на то пошло, научить, как управлять сновидениями. И, может быть, в обмен на такое откровение Томка и сама б разоткровенничалась, по-делившись со мной своими секретами. Не скрою, мне до ужаса терзало лю-бопытство: а каковы они девчоночьи грёзы? Что же такое интересное может сниться девочкам? Но я стеснялся про это спросить, и больше всего боялся открыться сам, трепетно держась за личное «я», никак не желая тревожить своё одиночество. Оказывается стать откровенным и искренним не так уж и просто.
Если первые четыре года меня так и тянуло всегда после школы вы-рваться во двор, чтобы поиграть и побегать, то со временем это желание не-ожиданно пропало. Даже подвижные игры в «казаков-разбойников», «штан-дара» или просто в обыкновенные «прятки» меня уже не увлекали - хотелось тишины и покоя для разного рода размышлений. А вскоре и цветной телеви-зор, кстати, огромная редкость в те времена повального дефицита, но куп-ленный отцом за квартальную премию и небольшие бабушкины сбережения, не смог как следует увлечь меня. Уж слишком бледными по сравнению с моими мечтаниями о разных чудесах оказались многие телевизионные пере-дачи, правда, кроме «Клуба путешественников», но и эта передача со време-нем оставляла желать лучшего.
Ну, скажите, разве можно чему-то заведомо посредственному срав-ниться с миром грёз и сновидений, когда там любое новое мгновение было и ярче, и насыщенней, а кругозор с каждым разом неумолимо расширял свои и без того обширные границы, часто выходя из рамок привычного «я». Там мои возможности создавать иллюзию за иллюзией увеличивались просто с угрожающей к огромному моему удовольствию амплитудой. И если в реаль-ном мире я жил только одну предельно скучноватую жизнь, то в сновидениях мог безгранично проживать многие жизни одну за другой, никогда не повто-ряясь. Там меня увлекало всё: и действие, и краски, и звуки. Именно там я был властителем своих совершенных дум и мог делать всё, что мне заблаго-рассудится - от простых движений до сложностей мировоззрения. В общем, неотделимый от своего скучного и серенького времени я существовал в со-вершенно ином измерении, где моей трепетной душе была дана абсолютно полная воля на любое безрассудство.
Как это у меня получалось до сих пор остается загадкой, и, возможно, останется загадкой впредь – никому не дано проникнуть за грань сущего. Возможно, открой я этот секрет, то, наверное, перестал бы ощущать свои же-лания, так, как мне этого хотелось. Но одно я осознал точно: всё происходя-щее в реальном мире и мире иллюзий связано, и отнюдь не случайно – здесь прослеживается некая закономерность. Оказывается, все последовательно, и имеет свою определенную цель. Я же выработал свою только мне одному понятную систему – и мне это нравилось. А что ещё больше надо, чтобы ощущать себя счастливым человеком.
Бабушка в последнее время стала чувствовать себя неважно, болеть – не болела, но видимо года брали своё, и невозможно было развернуть колесо времени вспять, чтоб всё стало, как раньше, и чтоб возвратились молодость и здоровье. Невозможно. А может, и не нужно. Мне кажется, что, если б такая возможность вдруг и представилась, вряд ли бабушка захотела прожить свою жизнь ещё раз, пускай даже более интересную и удачливую – зачем? Какой в этом смысл? Только сердцу новая боль и опять трата времени.
И если раньше желанием старушки было, чтоб я как можно больше си-дел дома и не носился по двору будто оголтелый со сверстниками, как она выражалась, «гоняя собак», то сейчас подобное положение удручало:
-Ты, Олежек, мне кажется, становишься этаким маленьким стариком. И иногда, глядя на тебя, особенно когда ты довольно долгое время сидишь не-подвижно, у меня кровь просто стынет от ужаса. Может, что случилось? По-чему тебе не пойти поиграть с ребятами или просто сходить куда-нибудь раз-веяться. Развлечений хватает – есть, чем заполнить свой досуг. Эх, мне бы твои годы…
Но именно в те минуты, когда бабушка наседала с подобными разгово-рами, мне не очень хотелось откровенничать, а о своих мечтаниях я и вовсе держал рот на замке. Скорей всего потому, что подобным вывертом реально-сти, возможно, до чёртиков напугал бы милую старушку.
Да, я был молод, глуп, но я отдавал себе отчёт в том, что бабушка пра-ва, и что мне следует все же иногда наслаждаться мгновениями детства, как можно больше общаться со своими сверстниками, и не торопиться взрослеть – ещё успею. Но мне самому хотелось решать, что делать – играть в бес-смысленные, повторяющиеся до примитивизма игры или же предаваться чу-додейственным мечтаниям, где движения и звуки с каждым разом станови-лись только свежее и изысканней.
Жизнь бежала неторопливо, не закусывая удила, никто не подгонял ме-ня в спину, и я жил, как жилось. Как и все стал октябрёнком и с гордостью носил на школьной курточке звёздочку с ликом юного вождя, словно та была золотой Звездой Героя. Когда меня приняли в пионеры, как и все повязал на шею пионерский галстук цвета крови. Но вскоре мной это пионерство стало восприниматься не как честь, а как повинность, будто дань некому безумст-ву. И уже, вступая в комсомол, я не ощутил удовлетворения и прежнего, юного задора: опротивел голый энтузиазм, от которого кроме одури ничего не было. Я даже решил не подавать заявление на вступление в эту молодеж-ную организацию, уведомив про то отца, но тот в испуге замахал руками:
-Ты что, даже не думай! Выделяться не стоит, следует быть, как все. Сейчас время такое, и иметь свой взгляд на привычные вещи, ставшие неотъ-ёмной частью нашего общества, никак нельзя. Комсомольство, сынок, - так он иногда презрительно называл эту часть нашего справедливого общества, – тебе ещё когда-нибудь пригодиться в жизни. Кто знает, от чего иногда зави-сят успех и карьера. Поэтому советую – будь, как все. Пока будь, как все.
Совет отца «быть, как все» я, по мере возможности, терпеливо претво-рял в жизнь, но почему-то с каждым днем это мне давалось всё трудней и трудней. Дух свободы, взлелеянный вольными мечтаниями в вольном, не за-висящем от условностей, выдуманном мной мире, рвался наружу, за пределы плотской сущности и, как следовало ожидать, требовал совершенно невоз-можного – справедливости. Короче, взирая на окружающую действитель-ность, у меня постепенно выработалась своя точка зрения. Я уже достаточно четко определил для себя, как некую концепцию, что «быть, как все» опасно для души и даже чревато безумием. Это как бы идти против матушки-природы и против законов Времени. Ведь даже в реальном мире нет ничего одинакового - природа постаралась на славу, и разнообразила нашу жизнь множеством разных отличий. Даже на одном дереве и то не может быть двух абсолютно одинаковых листочков. А вот люди, словно обезумели, создавая для себя противоестественные законы, которые уравнивают их где только можно: в правах, в мечтах, творчестве и созидании.
Не смотря на столь юный возраст – мне едва минуло семнадцать лет, – я начинал понимать, что ещё чуть-чуть и я, как бы я не старался, не смогу больше жить по законам, придуманным обществом. Вы не поверите, но с ка-ким омерзением я стал воспринимать всю сущность навязываемой сверху и извне пропаганды, эту лившуюся, как из ушата, ложь. Но мне приходилось сдерживать себя, сдерживать свои эмоции, хотя бы ради отца и бабушки. Они жили в этом обществе, возможно, даже зная и понимая все его изъяны и не-соответствия. Но отец и бабушка, как ни крути, являлись частичками этой уничтожающей личность системы, этого общества, потому что зависели от них, и другой жизни себе просто не представляли, – система просто их пора-ботила, как и всех остальных людей, незначительность и пассивность, кото-рых ничего не могла изменить в этом мире.
Пассивное созерцание за тем, как мир, построенный на лжи и недове-рии, уничтожает все лучшее в людях, иногда просто сводило с ума. Ужасно было жить так, бездействуя и ничего не пытаясь изменить. И мне приходи-лось приспосабливаться, стиснув зубы, чтобы не сорваться в крик. Душа не принимала лжи и притворства, сердце отрицало косность и криводушие, а вот бедному телу приходилось стойко выдерживать этот натиск, ибо оно бы-ло на виду и всегда подвергалось тактической осаде. Но все же мне выдер-живать это было значительно легче и проще, чем моим одноклассникам, отцу или бабушке – у меня был свой особый мир, куда я мог в любое время сбе-жать и там укрыться. И для этого нужно было всего ничего: уединиться и хо-тя бы на мгновение прикрыть глаза. И тогда для меня ничего больше не су-ществовало кроме своего искривленного временного пространства.
Интересно, а есть ли и у других людей свои внутренние и невероятные миры, чем-то подобные на мой мир, где они могли прятать самое сокровен-ное? Наверное, есть. Ведь во времени и пространстве должно быть место всему, даже более сложным вещам, чем человеческая природа. И я не раз за-думывался над этим вопросом, но пока, к сожалению, был не в силах найти на него правильный и верный ответ. Хоть я и обладал несвойственной для моего возраста преждевременной зрелостью – я всего лишь был обычным ребенком, и, увы, не героем своего времени.

5. (Сновидение Неба).
«…я стоял, попирая ногами землю, и трепетными прикосновениями глаз касался неба. А оно тоже смотрело на меня – синее и прозрачное. Ка-залось, ничего не должно было произойти неординарного. Двое смотрят все-го лишь друг на друга, - и всё. Обычная история.
Но тут случилось невероятное: я стал неожиданно поглощать в себя это небо, а оно - меня. И вот я уже как птица парю в синей и прозрачной безмятежности, лавируя меж облаков, широко расправив белоснежные крылья. Словно Икар, устремившийся к Солнцу и ищущий небесного вдохно-вения. Но я не одержим, как глупый сын Дедала, высотой. Мне это ни к че-му. Да и зачем? Я не обуян гордыней, и у меня совершенно иная цель – уви-деть небо и прочувствовать его бесконечность.
Возможно, лишь только для этого я силой своего воображения и со-творил себе крылья, легкие, широкие, размахом почти в два метра каждое, отливающие безудержной белизной в лазури вмещающего все пространства. И для того, чтобы ощутить глубину волшебного полета и осязать запах не-бес, мне не нужно быть птицей, или ангелом. Мне достаточно крыльев – и высоты.
Полет мой легок и прост, свободен и независим, он, как игра, напере-гонки с ветром, который заблудился в моих волосах и плавно обтекает мои крылья. Я грудью разрываю напополам окружающую меня безмятежность неба, и оно, легко пропуская мою плоть, втягивает в себя. Эффект потря-сающий и непередаваемый. Да, невозможно описать словами, а уж тем бо-лее передать эту восхитительную радость, её медлительную истому, ове-янную легкими грезами сновидения.
Я лечу. И мне хочется кричать об этом, хочется восхищаться и чудо-действовать. И ничто уже не может остановить меня; я со всего размаха врезаюсь в дымчатые, мягкие и пушистые облака, окунаясь в их пленитель-ную нежность. Холодные на вид они на самом же деле очень теплые, как парное молоко, и даже пахнут так, как молоко.
Облака протекают сквозь меня, сквозь распростертые крылья, стру-ясь по ним и опускаясь вниз каскадами, водопадами и маленькими лавинами; и, пропуская меня, каждое облако по отдельности, неумолимо вновь стека-ется в рыхлую, тягучую массу. Легкие порывы ветра ежесекундно меняют их блеклый светло-зеленый цвет на ещё более насыщенный, голубовато-стальной, а нежно-розовый - на грубо-пурпурный. Удивительная и воистину чарующая феерия красок.
Внезапно мягкие облака обрываются, и я по инерции втекаю в нечто мне непонятное, плотное, немного странное и ничем не пахнущее. Меня в мгновение ока затягивает в эту пульсирующую субстанцию, и я замираю, увязая, пытаюсь вырваться, но меня не пускают крылья. Вокруг меня все не-ожиданно желтеет, а под давлением и вовсе приобретает темно-охровый окрас. Чувствуется резкий запах озона, и я начинаю улавливать всем телом легкое покалывание, вначале немного приятное, а затем это становится на-зойливым, а потом и вовсе переходит в раздражающий зуд. Да и субстанция начинает понемногу сжиматься, стискивая меня со всех сторон, не только сверху, но и снизу. Кажется, ещё немного, ещё чуть-чуть - и меня сплющит в лепешку. Вот тогда я начинаю сопротивляться, прилагая для этого неимо-верные усилия. Злюсь, брыкаюсь, и мне неожиданно удается вырываться из этого плотного комка непонятной энергии. Мгновение, и капкан, в который я едва не попался, смыкается вслед за мной, оказавшись маленькой грозовой тучкой, сияющей сполохами слабых молний. Молнии не касаются меня, но я все же тороплюсь отлететь как можно дальше, туда, где безоблачное и чистое, как слеза младенца, небо.
И это мне удается. От ощущения радости и спасения я замираю в воз-духе. И мне хочется кричать об этом. Что я и делаю, безумствуя. Крик мой просто в клочки разрывает всё внутри окружающего меня пространства, что даже закладывает уши. И я глохну на мгновение. И только когда слух медленно возвращается ко мне, я осознаю, что нечто изменилось не только во мне, но и в самой природе.
И сразу приходит осознание меня постигшего: ко мне пришло ощуще-ние неба! Удивительно, но теперь я уже не боюсь вдыхать в себя его боже-ственные ароматы, вначале слабые, ничего не выражающие. Но затем я улавливаю легкое трепетное дрожание, похожее на журчание прохладного ручейка. Чувствую - колебание создают мои нервные взмахи крыльев; нисхо-дящие и восходящие потоки рождают чарующий невероятный запах, тон-кий и нежный, напоминающий мяту с легкой примесью лимона. И я полно-стью отдаюсь этому запаху, ненавязчиво проникающему мне в подсознание. Знаю - так нужно. Не я первый, но и не последний.
Миг – и я прозреваю. Ещё миг – и меня настигает мудрость: никто и никогда не сможет уйти от своей судьбы. У птиц своя судьба, и им, этим вольным странникам, до конца вечности наказано парить в небесах, ощущая чудо и таинство безмятежного полета, - и другого им не дано. Ры-бам и другим обитателям морей и океанов, рек и озер уготована стихия во-ды – иного они и не заслуживают, так как их кровь холодна, а плоть мерзка и скользка; и лишь только среди тины речной и гальки морской им дарована вечность безликого существования. Зверью дикому и домашнему, а также тварям разным, травоядным и плотоядным, даны на заклание просторы земные и подземные, необъятные по своей глубине и в разнообразии, чтобы плодиться им и размножаться – такова истина их созидания.
Людям же, существам человеческим, позволено и то, и другое, и третье, но это возможно лишь при одном условии: они должны прекратить истребление подобных себе, возлюбить весь род человеческий, не взирая на цвет кожи, на происхождение и на положение в обществе. Но если и дальше люди будут продолжать братоубийственные войны, кровавые распри за преобладание той или иной территорией, и не прислушаются к мудрости неба – оно их накажет. И хотя бессмертные и вечные небеса не жаждут крови – они выше того, что находиться под ними, - их терпение, увы, не беспредельно.
Вот и солнце уже близко, оно почти рядом, огненным, раскаленным шаром нависая надо мной. Оно ослепляет, но странно - его всюду прони-кающие лучи не обжигают меня, а лишь бережно проникая в мою сущность, ласково согревают, и от этого тепла мне становится хорошо и спокойно. Миг - и мое сознание переполняется радостной чередой сверкающих образов и блестящих мыслей, а я начинаю казаться себе воистину гениальным, слов-но сравнялся величием с Богом. Впрочем, разве может быть как-то иначе.
Бог – он Творец всего сущего. Но и я тоже в какой-то степени Творец, пусть и небольшого, и только мне доступного ареала. И тут нет ничего странного. Как и ОН, я в определенном физическом мире создал всего лишь небольшой фокусировкой энергии и мысли то, что мне было по силам - мир своих чувственных иллюзий. Правда, Его сила – мне не ровня, не те масшта-бы и не то величие. И Его мир - реален, а иллюзорен, как мой.
Но я никогда не пойду по Его тернистому пути – не отдам на заклание всему человечеству то, что создал. Впрочем, мне никогда не понять логики Его поступков. Но я - не Он. И пусть мой мир по сравнению с Его миром не только мал, но и ничтожен, но он – часть меня, и, значит, я буду его холить и лелеять, как самого себя. А любить себя – значит, любить других. Выхо-дит, даже в этом я немного мудрее Бога.
К пониманию сущности Творца я шёл постепенно и, надеюсь, осознан-но. Но эту мудрость веков я постигал не из толстенных религиозных трак-татов и не из измышлений разных премудрых богословов. Это приходило ко мне из глубин моего подсознания. И я мог суть всего сущего ощущать каж-дой клеточкой своего юного тела, всеми фибрами моей не созревшей души, но вот передать на словах пока не умел – не хватало веры и терпения. Воз-можно, это произойдет когда-нибудь со временем, а пока думать об этом рано. Но я знаю одно - Бог и Разум и есть те две необъятные сферы, кото-рые вмещают в себя все сущее. Одно в другом. И одно от другого неотдели-мо. И они существуют независимо от человеческих помыслов и желаний.
Я уже выше облаков, ещё немного и скоро начну ощущать ледяное ды-хание Космоса. Солнце кажется таким близким, что мне хочется, забыв обо всем на свете, устремиться к нему и дотронуться по-настоящему – так не-уемно это безумное желание. Вроде бы и сил нет сопротивляться, но я все ещё держусь. Только нечто вдруг пересиливает во мне боязнь и неуверен-ность: наверное, проще быть Питером Пэном, чем безрассудным Икаром, вот и я, как любое человеческое существо, не лишен любопытства. А что там дальше? И почему я не могу позволить себе маленькое безрассудство?
И я взмываю ввысь. Состояние полета к Солнцу длится, может быть, минуту, а может, две или три – я утрачиваю счет времени. Но, скорей все-го, проходит вечность, и я с жадностью и благоволением отдаюсь сладкому головокружению полета. Наверное, это и есть счастье – счастье ощущать вольный полёт ума и наслаждаться страстным таинством своей души!
Ещё немного, и я у цели: бережно, сам, не ожидая того, касаюсь кон-чиками пальцев раскаленного светила. Яркие солнечные протуберанцы не обжигают, а, как котенок, ласково лижут мне ладони, руки, все тело, ося-зая меня с макушки до пяток, обволакивая потрясающей нежностью и доб-ротой. И я осознаю, что прикоснулся не только к тайне всего мироздания – я сделал большее: я растворяюсь в ней. И для меня в одно целое сливаются и прошлое, и настоящее, и будущее, а так же будущее будущего. Вот только когда моя душа стала свободной. А все то, что я раньше принимал за свобо-ду, было не свободой, а просто обыкновенной иллюзией ощущений.
Но это ещё не все – я вижу Бога. И именно только сейчас начинаю осознавать, что Он такое есть. Осознаю и восхищаюсь этому разумению.
БОГ - это ничто иное, как БЕСКОНЕЧНЫЙ ОГОНЬ ГАЛАКТИКИ.
Как оказывается все просто – проще некуда. Я не знаю, как это зву-чит на многочисленных языках мира. А вот на русском, по-моему, в самый раз, стоит лишь призадуматься и напрячь воображение.
Б – БЕСКОНЕЧНЫЙ. О – ОГОНЬ. Г – ГАЛАКТИКА. БОГ.
И как я раньше не понял. И почему до этого не дошли своим разумом остальные люди, гениальные умы человечества, богословы и мудрецы, физи-ки и лирики? Для чего нужно было столько столетий забивать себе и всем остальным голову абстрактными и нелогическими измышлениями о много-численных сущностях Творца? С какими такими подлыми намерениями был подан человечеству детский лепет о том, что где-то там высоко на небе-сах сидит некий седой и мудрый старикашка, вершащий свой праведный суд, а после возвести всё это в ранг высшей премудрости? Не понимаю! Впро-чем, это неважно. Не мне судить других. Главное, теперь я вижу и знаю, что Бог всего лишь сконцентрированная в огромное ядро энергия Космоса, целенаправленная, как на созидание, так и разрушение. Третьего не дано, потому что дальше за гранями возможного – пустота и мрак.
И вот ОН, Создатель всего живого и мертвого двигается мне на-встречу, молча, гармонично вибрируя с пространством – активный газо-вещественный вихрь с сильно заряженным ядром и высокоплотной атмо-сферой, - в ореоле своего ужасного величия. Я не хочу смотреть на него, но не могу удержаться и вглядываюсь в смертоносную красоту Его божест-венного лика. Меня сразу пробирает всего от кончиков пальцев на ногах до корней волос. Но в это мгновение ко мне одновременно приходит ощущение, как любви, так и ужаса, как страха, так и благоволения. Но я почему-то не падаю перед ниц на колени, моля о пощаде и милости, а лишь медленно – я, обычный смертный, не обличенный властью, - склоняю голову и жду - нака-зания за свое глупое безрассудство.
Но БОГ сгустком вибрирующей материи проходит мимо меня, будто сквозь меня, даже не удостоив вниманием, словно я не существую для него, словно меня не было, нет, и не будет никогда в Его божественных списках. Но, скорее всего, Он так же искрометно промелькнул бы мимо и всех ос-тальных, подобных мне человеческих созданий, перешагивая через нас легко и непринужденно, как будто оставляя за собой не хрупкие души наши, а ми-молетные секунды, минуты, часы, дни, месяцы, года, столетия. Наверное, даже тысячелетие для Создателя лишь краткий миг. Может, поэтому Он и не заметил меня. Да и кто я такой для Него? Всего лишь крохотная еле зримая песчинка незрелого разума в бескрайних просторах Космоса, а мой дерзкий полет ещё одна глупая попытка постичь Вечность, которую Он даже не счел достойной кары. Суета не для Него.
Творец прошел сквозь меня, ослепив на мгновение своим величием, и ис-чез без следа, словно Он был плодом моего больного воображения.
Всё, с меня хватит. Я узнал достаточно, даже больше чем хотел уз-нать, и постиг то, что мне позволено было постичь. И мне остаётся толь-ко одно: как можно скорее повернуть назад, чтобы не разгневать Солнце, пускай пока ещё и не такое страшное в своей эйфории добра. Но, как знать, какие вдруг сюрпризы захочет капризное светило преподнести мне своей непредсказуемой энергией.
Теперь мне, познавшему мудрость Неба, крылья больше уже не нужны. Хоть они великолепны и красивы, но все-таки обуза – могут застрять в об-лаках. И поэтому я без жалости и сожаления срываю их с себя и сбрасываю в ближайшую бездну небес – пускай они белоснежным пухом падают на зем-лю, сгорая в атмосфере. Я и без крыльев теперь умею постигать любое под-властное мне пространство. Я это чувствую, я это ощущаю, ибо я стал об-ладателем просто невероятного знания, которое отнюдь дано не каждому. И это значит, что мне известно всё - и время, и место, и понимание, и ис-тина, а сердце моё юное, как никогда, преисполнено любовью ко всему жи-вущему на этой планете.
Я лечу, и теперь смотрю на раскинутый предо мною мир совсем по-другому - глазами добра и любви. Достаточно их распахнуть как можно ши-ре – и я стану всем миром. Но я не делаю этого, потому что мне хватает и того, что есть. И понимаю, что слишком много величия не принесет мне счастья, а лишь усилит его недостаточность…»

6.
Создавалось ощущение, что весна, которую ты так ждал с таким нетер-пением, вряд ли когда наступит. И не удивительно - зима никак не желала уступать своих позиций, хотя и пришла она достаточно рано, почти в начале октября, уже вначале свое восхождения запугав лютыми морозами и забросав тяжелыми плотными пластами снега. Вот и сейчас во дворе месяц март, са-мая, так сказать, его середина, а погода существенно не изменилась. Вроде бы и мороз не тот, что раньше, но снега навалило по самые крыши, а он, не-уёмный, ещё имеет особую наглость падать до бесконечности с небес, - такая весна не то, что в радость, а опостыла, опротивела, надоела.
Обычно разные снегопады или медлительное кружение снежинок с не-бес на землю приводили меня в неописуемый восторг, но сегодня был, как говориться, не тот случай.
А ещё мне просто до ужаса надоело сидеть дома, лежать в постели и пить нескончаемые бабушкины настои из разнотравья, глотать разные мик-стуры и таблетки, и не потому, что таково мое желание, а потому что угораз-дило накануне весны на голом месте подхватил простуду. Смешно сказать, вроде бы взрослый человек, скоро семнадцать стукнет, а лизанул по дурости не ту сосульку, слишком уж заманчивой она мне показалась на вид. Вот и за-хотелось проверить - какова она на вкус? Последствия любопытства не за-медлили сказаться.
И вот уже с неделю я грипповал. С одной стороны можно было обрадо-ваться – не нужно ходить в школу, ура! Но с другой – и врагу не пожелаю та-кого. Хотя за это время я успел выспаться на много лет вперёд, а так же вво-лю нагуляться в своем воображаемом мире, побывав там везде, где только возможно. И признаюсь, там мне не приходилось скучать, несмотря даже на болезнь – в мире своих сновидений я был абсолютно здоров. Я там бегал, прыгал, летал, радовался жизни, разнообразя свой досуг веселыми играми и бесконечным созерцанием неисчислимых тайн и достоинств.
Но затем случилось воистину страшное: воображение вдруг непонятно почему начало меня подводить, а образы стали повторяться, их пленительная новизна куда-то исчезла, как будто рутина земного бытия каким-то образом проникла ко мне в грёзы, и подчинила их себе.
В общем, я не на шутку перепугался.
Неужели, моя единственная пристань души истощила себя, и теперь реальный тщеславный земной мир поглотит там всё без остатка?
Неужели такое возможно? Но так не должно быть.
Как не всесильно зло, оно не может отнять у человека его душу, если сам человек этого не захочет. А я вроде бы не желал. И пускай меня изрежут на кусочки, втопчут в грязь, но я никогда не откажусь от самого мне дорого-го - от своих чувственных сновидений.
Об этом даже не хотелось думать, но мысли – хаотичные, шальные, бе-зумные - навязчивым роем крутились в голове, ещё немного и я б, наверное, пополнил собой славные ряды обитателей местной дурдома.
Но тут в мозгу у меня что-то неожиданно щелкнуло: никаких дум боль-ше не стало, словно легким дуновением ветерка их все до одной куда-то сду-нуло, а вот в голове будто прояснилось.
Так вот оказывается в чем дело! Получается, что, я, сидя день-деньской в четырех стенах, перестал питать свое воображение новыми образами, но-выми красками и звуками, а так же общением с живыми людьми. И если раньше подобное мне удавалось без особого труда, то сейчас это стало более проблематичным, потому что я взрослел телом и душой, а диапазон рождае-мых мной образов расширялся и требовал все более и более существенной подпитки извне. Но именно в данный момент я просто не мог вот так встать и выйти во двор, да и бабушка вряд ли бы позволила мне в моём состоянии по-кинуть больничное ложе. Оставалось только ждать, пока я не выздоровею окончательно. А это еще дня три, как минимум.
Подошла бабушка, снова наполнив меня по самое «не хочу» каким-то зубодробительным отваром, затем напичкала таблетками и, пожелав мне «спокойной ночи», удалилась к себе в каморку. Там старушка, поохав и по-вздыхав, вскоре улеглась на диванчик. Некоторое время она ворочалась с бо-ку на бок, а потом тихо засопела – уснула. Отец ещё не вернулся с работы. Мне тоже ничего не оставалось, как прикрыть глаза.
Но уснуть никак не получалось - выспался. Какое-то время я пытался читать при свете ночника, но вскоре мне до ужаса надоело терзать затрепан-ный томик Бальзака, и я, бросив уныло-депрессивную книгу на стол, уста-вился немигающим взором в потолок.
Там по крайне мере было интересно: вовсю гуляли причудливые тени от притаившихся за окном деревьев, сплетаясь в совершенно немыслимые узоры. Постепенно таинство затейливых конфигураций и несложных форм увлекло меня. И я не заметил, как сладкая истома смежила мне устало веки – возможно, началось действие отвара и таблеток, - а затем появилось странное ощущение темноты. Только вот эта темнота не была сплошной, как раньше, теперь она ненавязчиво прорывалась фосфоресцирующими отсветами и мед-ленно проникала в мое сознание.
Вдруг внутри головы, там где-то у основания переносицы что-то ярко вспыхнуло, словно у меня открылся некий третий глаз, более пристальный и все более проникающий в окружающую среду мириадами сверхчувствитель-ных диоптрий – он был во мне, но жил какой-то своей отдельной жизнью.
Я так и не понял, как у меня это получилось, и почему вышло, но что-то вдруг стало происходить. Вначале я перестал ощущать пальцы на руках и ногах, затем сами руки и ноги, туловище, шею, все остальное – словно мое тело медленно умирало. И только сознание оставалось ясным, наполняясь чем-то легким и воздушным. И я понял – это моя душа отделяется от тела.
Неужели я умер? И если это смерть, то она прекрасна!
Меня вдруг наполнило ощущением близости к чему-то нереальному, всеобъемлющему и неведомому, чего я ещё никогда не испытывал и осязал даже в своих сновидениях.
Казалось, мне следовало бы испугаться, по крайне мере удивиться столь внезапному преображению своей сущности, но я почему-то принял это как должное, как само собой разумеющееся, словно был уверен, что подоб-ное рано или поздно - тогда почему не теперь? - обязательно бы случилось.
Так оно и вышло. А какие для этого были задействованы эмоциональ-ные и физические возможности, меня уже не волновало. Мое сознание в этот момент было определено лишь на то, как научиться более или менее пра-вильно координировать свои движения и выбрать нужное направление.
В общем, я, а точнее мой дух воспарил над бездыханным, как мне тогда казалось, телом и стал метаться, как одержимый, без всяких на то усилий в полумраке тесной комнатушки, осознав, наконец, свое превосходство - пре-восходство полёта.
Господи, вот только когда предо мной вдруг, наконец-то, открылось то огромное пространство, о котором я так мечтал в своих сновидениях, про-странство воистину необозримое в своей бесконечности.
В общем, я, как дорвавшийся до долгожданной игрушки младенец, стал наслаждаться столь неожиданной новизной, впитывая в себя все звуки, все краски, все образы, окружавшие меня и которые мгновенно заполонили мою новую сущность. Все это звало к себе, манило, кликало, будто к бездонному счастью, обещая воистину райские наслаждения.
Оставалось только удивляться: теперь я могу беспрепятственно пере-двигаться и в этой реальной плоскости, как это получалось у меня раньше в мечтах и сновидениях. Всё было до того реально и ощутимо, что я впервые почувствовал себя Богом. Не стал, заметьте, а всего лишь – почувствовал. А это, как не крути, большая разница. Быть Богом никто не может кроме само-го Бога. Кому, как не мне, про это знать.
Но вскоре мне наскучило рассекать пространство маленькой комнаты, захотелось чего-то большего, и я лихо шмыгнул в коридорчик. Мне даже не пришлось открывать скрипучие двери: моя воздушная оболочка, аура, душа, микроскопический сгусток энергии, не видимый для человеческого глаза – это можно теперь было назвать по любому, - проскользнула сквозь твердую субстанцию и застыла в воздухе подле бабушкиного старенького диванчика.
Старушка спала, подложив ладошки под бледное сморщенное личико, и тяжело посапывала. Я сразу почувствовал беспокойство её сна, увидел, но скорее ощутил, как аура её тела задрожала, завибрировала, уловив рядом с собой мое эфемерное присутствие. За какую-то долю секунды мне удалось услышать, как тяжело бьется старое изношенное сердце женщины, увидел, как пульсирует её густая кровь, слабо, толчками, вяло, перетекая по венам и, казалось, ещё немного и она прекратит свой медленный бег, застыв навсегда. И мне захотелось помочь бабушке. Правда, я не знал, как это сделать.
Но это желание было до того велико, что заполонило собой все мое сознание. И вдруг какая-то неведомая сила робко подтолкнула меня в спину и я, как по наитию, подался медленно вперед. Моя невесомая астральная ла-донь коснулась бережно руки бабушки и легко, как по маслу, вошла в теплую плоть. И только стоило этому произойти, как распахнутое на какую-то долю секунды сознание женщины без всяких усилий втянуло меня в себя…






Рейтинг работы: 16
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 397
© 22.06.2012 Сергей Калита
Свидетельство о публикации: izba-2012-586530

Рубрика произведения: Проза -> Фантастика


Людмила Онищук       22.06.2012   12:18:30
Отзыв:   положительный
интересное состояние... что-то подобное тоже пережила.. был сон о Христе...проснувшись я почувствовала себя вне себя.. это была абсолютная легкость.. но через минуту- уже почувствовала тело...сразу было ощущение, что душа куда-то отлучалась
Сергей Калита       11.07.2012   22:33:06

Спасибо!!!
Я тоже было однажды пережил нечто подобное. Вот поэтому и знаю, что это такое.
















1