Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

ЖЕНЬКИН ИКОНОСТАС.


ЖЕНЬКИН  ИКОНОСТАС.
Победитель конкурса "Этот день мы приближали, как могли" на сайте "PARNASE".


Как только выпадала свободная минута, старший сержант Красной Армии Евгений Степанович Смирнов, а попросту говоря – Женька, ибо язык никак не поворачивался обращаться к нему по отчеству, слишком уж был он прост и обыкновенен, садился где-нибудь в укромном уголке. И неважно, что это было, ствол стройной берёзки или пахнущая янтарной смолой сосна, или же бревенчатый накат в окопе. Устроившись, как можно поудобнее, он доставал, спрятанную на груди под гимнастёркой старую потрёпанную тетрадь, огрызок карандаша, и начинал чудодействовать. А точнее, рисовать.
Правда, вначале Женька несколько минут отрешённо смотрел на свои руки, огрубевшие от жары и холода, красноватого оттенка, исцарапанные до невозможности. Это было нечто вроде ритуала или даже священнодействия. Словно он настраивался на определённый лад, как бы взводя в глубине души некую невидимую для глаза пружину. Эта пружина взводилась неторопливо, легко, дрожа нервно и звонко. Затем Женька пролистывал то, что было им до этого написано, нарисовано, короче, понимайте, как хотите. И так же неторопливо, лист за листом, задумчивым взором всматриваясь в созданные им ранее образы. Писал Женька исключительно только людей, разных, как по внешности, так и по характеру. Получался этакий своеобразного рода иконостас совершенно непохожих друг на друга судеб, но в данный момент связанных, безусловно, единым – войной и смертью.
И как только когда был пролистан и осмыслен чуткой душой последний рисунок, а затем обнажалась чистота нового тетрадного листа, Женка приступал к творчеству.
А вот рисовал Женька намного быстрее, мгновенно выхватывая из сознания запечатлённый когда-то в его памяти образ и затем нанося его резкими и точными движениями на пожелтевшую от времени бумагу. Но рисунок не торопился закончить сразу, ещё несколько дней уходило на правку, если казалось что тот или иной штрих, та или иная деталь выпадали из нужной канвы композиции.
Женька никогда не писал с натуры, а точнее сказать, не заставлял кого-нибудь из своих друзей-однополчан сидеть подле себя какое-то определённое время неким там истуканом. И не потому, что ему неудобно было просить кого-то позировать, а просто не имел такой привычки. Женьке достаточно было и взгляда, чтобы уловить любые нюансы, фактуру и мимику лица того, кого ему вдруг вздумалось запечатлеть в портрете. Правда, когда он учился в художественном училище, рисунки с натуры входили в обязательную программу обучения. Но тогда о свободе выбора как таковой, особенно в первое время, даже и речи не могло быть – пиши, рисуй только то, что преподаватель поставит у тебя перед носом или же кого посадит, иногда даже в обнажённом виде.
Окончить училище Женька так и не успел – началась война, и он одним из первых ушёл на фронт. На первых порах, понятное дело, было не до художеств, да и вдохновения тоже. Ну, какое может быть вдохновение, когда вокруг творилось такое. Горе, ужас, кровь, смерть…
Попал Женька в пехоту, царицу полей. А куда ещё больше с его-то близорукостью и фактурой. Женька был небольшого росточка, про таких обычно говорят – полтора метра с кепкой. Но зато для пехоты, как говорится, в самый раз: мелкий, ёмкий, уместится даже в самом маленьком, вырытом наспех окопе, да и пуля чай не зацепит – попробуй ещё попади в такую хилую мишень.
Вначале была одна винтовка на двоих. Напарника убило где-то спустя неделю рикошетом от взорвавшегося рядом снаряда. Тот даже не успел, как следует, и повоевать, завалившись в окопе на спину и уставившись в хмурое июльское небо светлыми удивлёнными глазами. Так винтовка перешла в единоличное владение Женьки.
Погибшего звали Павел, был он родом из-под Костромы. Вот именно он и стал тем самым первым кого Женька впоследствии запечатлел в своей тетрадке, но не мёртвым, а как запомнил его – живым и весёлым…

Сколько пришлось всего испытать, перенести, даже и представить страшно. Четыре долгих года, казалось, вытянулись в целую вечность.
Но вот, наконец, это случилось: 2 мая 1945 года фашистская Германия, точнее, гарнизон города Берлина подписал договор о капитуляции. Казалось, вроде бы и все: можно было чествовать и славить победителей, - и с песнями домой. Но не тут-то было. Война даже и не думала заканчиваться. По крайне мере для советских солдат. Нежелание американских войск продвигаться восточнее Пльзеня, вынудило командование Красной Армии направить все свои основные силы в направлении Праги, где засели отборные части Вермахта и СС. Цепные псы самого Гитлера даже после капитуляции Германского командования остались верны приказу своего бесноватого фюрера удержать город во славу рейха любой ценой. Они нисколько не желали внять разумным доводам, что рейх пал, что с нацизмом покончено, а их вождь трусливо избежал справедливого возмездия, отравившись и отравив свою спутницу. К чему тогда бессмысленные жертвы?
Бой был страшным. Так сказать «второй Берлин». Но 9 мая Прага была освобождена. Женька тоже принимал участие в освобождении, но ему повезло выжить в той кровавой мясорубке. А вот тысячи советских солдат были тогда убиты и ранены. Не избежали подобной участи и немцы. На стороне противника жертв было в несколько раз больше. Невероятная цена за безумие, которое было никак не остановить.
Фашисты были разгромлены, как говорится, на голову, многие сдались в плен. Но вскоре большая группировка вооружённых до зубов эсэсовцев была обнаружена в районе деревни Сливице. И теперь советское командование, это когда уже было объявлено официально об окончательной победе над фашизмом, готовилось к решительной атаке в ночь с 11 на 12 мая.
Полк, где имел честь служить Смирнов, тоже был задействован в этой операции, но пока суть, да дело личный состав отдыхал, занимаясь разными мелочами. Кто готовил своё оружие к бою, чистил, смазывал его. Кто-то спал, развернув скатки и накрывшись ими с головой, чтобы прорезавшееся сквозь свинцовые и низкие тучи солнце не слепило глаза. Кто-то точил лясы о том и обо всём, но большей частью, как он вернётся домой к родным и близким, к жене и детям. Женька же немногие часы отдыха решил посвятить, как обычно, рисованию. И чтобы его ничто не отвлекало, он отошёл немного в сторону от расположения полка, и, спустившись вниз мимо тонконогих берёзок – ну, совсем как в родном Подмосковье, - по поросшему свежей молодой травкой пригорку к вьющемуся голубой ленточкой ручейку.
Местность была явно живописной, витийствовала разноголосицей птиц, дышала свежестью, майской прохладой, так и просилась на бумагу, чтобы быть как-то запечатлённой. Но для этого требовалось много чего: и хорошее полотно, и краски, а самое главное – соответствующее вдохновение. Но у Женьки на данный момент ни красок, ни полотна не было – одна тетрадка да простой карандаш, даже не химический. Вдохновение было, но совершенно иного характера.
Женька прошёл всю войну, отделавшись, на удивление, всего лишь небольшой контузией и парой царапин. Правда, последнее ранение в боях за Кенигсберг было значительным: пуля попала в плечо, но прошла по касательной, не задев серьёзных артерий. Впрочем, в любом случае госпитализации было не избежать. Именно там Женька и начал собирать коллекцию своих портретов, коллекцию особого характера – он рисовал тех, кого успел узнать за все эти годы страшной войны и кто погиб прямо у него на глазах. И рисовал он своих погибших друзей и товарищей такими, как он их всегда помнил – живыми и здоровыми и, конечно же, улыбающимися.
Вначале ополоснувши руки и лицо прохладной, стремящейся, наверное, к большой реке, водой из ручья, Женька отошел немного и сел подле стройной березки, прислонившись к шершавому стволу спиной. Автомат положил подле себя. А затем тетрадку и карандаш. На этот раз с карандашом повезло – вместо обмылка был новенький, ещё ни разу не использованный грифель. Оставалось только заточить, что Женька и сделал, пройдясь несколько раз по граням перочинным ножиком. Карандаш Смирнову от щедрот своих презентовал их взводный капитан Субботин, мол, бери, рисуй и дальше свою галерею, может, и вправду станешь известным художником, тогда, глядишь, и меня вспомнишь.
И на этот раз Женька не отошёл от положенного ритуала. Всё так же неторопливо пролистал лист за листом.
Вот Андрюха Таиров, тихий, спокойный парнишка, очки на переносице, взгляд интеллигентный, умный, и доверчивый. Ленинградец. Не успел закончить политехнический. Знал много стихов разных поэтов, особенно серебряного века. Писал и свои, но почему-то стеснялся их читать вслух. А вот ему, Женьке, как-то прочитал несколько. Талантливо было исполнено, и пронзительно. Возможно, стал бы известным поэтом. Но пуле всё равно кто ты – гений или злодей. Пуля – она дура.
А вот Володька Зарубин, уралец, здоровяк, красавец, кровь с молоком так и играет. Озорник, балагур. Любую железку мог своими сильными руками согнуть и разогнуть, даже закрутить в замысловатый узел. А вот смерти избежать не сумел, - настигла его безносая, когда они любой ценой пытались удержать какую-то безымянную высоту. Зачем? И сами этого не поняли, потому что, закрепившись там более чем основательно, пришлось ту высоту оставить. Тогда, скажите, какого рожна нужно было её брать? Зато ребят на той высотке полегло немало…
А вот Бейкмурат Агилаев. Степной человек. Смуглый, коренастый. С симпатичными усиками на узком скуластом лице. Настоящий джигит. Смотрит с рисунка пронзительно, словно видит тебя всего насквозь. Но эта пронзительность добрая, хорошая, улыбчивая. Любил петь песни на своём языке. В тех песнях было всё – и удаль степная, и запах полынный, и быстрый бег диких лошадей. Но только оборвалась эта песня в самом начале…

Коснувшись кончиком пальца грифеля карандаша, тем самым проверив его на остроту и убедившись, что вполне сгодится, Женька приступил к творчеству. Вначале он начал быстро водить по бумаге, высекая на ней тонкие искристые пока ещё ни во что не определившиеся контуры. Но вскоре возникли глаза, брови дугой, затем длинный с горбинкой нос, губы.
Через несколько минут профиль стал узнаваем. Тарас Устинович. Белорус. После освобождения Белоруссии попал в их взвод пулемётчиком. Партизанил. Там и научился этому ремеслу. На его счету были десятки, а то и сотни фашистов. Разменял уже с пятый десяток, но был ещё крепок, подвижен. Дважды ранен, но несерьёзно. Говорил: «Я счастливчик. Пуля меня лишь царапает, но дальше не берёт. Вот покончим с Гитлером, вернусь к себе в деревню – детишек учить, правде и любви». Не повезло. Прага стала его последней цитаделью…
Внезапно где-то рядышком послышался какой-то неясный лёгкий шум, словно под ногой хрустнула ветка.
Женька быстро поднял глаза. По другую сторону ручья, наставив вороненое дуло автомата, стоял гитлеровец в форме эсэсовца. Фельдфебель, определил по нашивкам Женька.
Немчик был явно уже не тот, что ранее, точнее, той поры, когда германская армия с победным демаршем шествовала по просторам Советского Союза, а потрепанный, небритый, в грязном, порванном в нескольких местах мундире. Но шевелюра на его голове вызывала восхищение – была огненной, глубоко насыщенного рыжего оттенка, так и пламенела. Стоял, сволочь, и улыбался, словно ничего не боялся. А ведь должен – всего в каких-то трёхстах метрах, а то и ближе, стоял в боевой готовности полк, который через несколько часов будет гнать его наглых и спесивых соотечественников в хвост и гриву.
Рефлексивно Женька, было, потянулся к лежавшему подле автомату, но фашист нервно повёл своим «шмайссером», мол, не балуй Иван, а то ненароком шмальну, и, не спуская зоркого взора с советского солдата, в два огромных быстрых прыжка перемахнул через ручей. Как метеор.
«Такой шмальнёт, - подумал Женька, уловив холодный колючий взгляд гитлеровца на себе. – И не задумается. Наверное, руки по локоть в крови. Но тогда почему тянет? Или решил поиздеваться? Неужели он думает, что я буду умолять о пощаде? Фиг с маслом! Пусть стреляет».
Конечно, можно, было, сгруппировавшись броситься эсэсовцу под ноги, когда тот оказался рядом, сбить одним резким ударом и подмять под себя. Хотя вряд ли такого подомнёшь, вон какой бугай вымахал, почти под два метра ростом, несмотря на то, что худой, но заметно, жилистый. Это он Женьке накостыляет по первое число. Разные весовые категории. Если только, конечно, вцепиться в горло волчьей хваткой. Но, скорей всего, подобное не прокатит – немчура проклятая явно настроена решительно. Вон как зыркает своими голубыми глазищами.
И Женька, облизнув, ставшие в одно мгновение сухими, губы, тихо произнёс:
-Что смотришь, сволочь? Давай стреляй!
На что эсэсовец только ухмыльнулся.
Ещё ухмыляется, гад! Интересно, что он тут делает? Разведчик? Что-то не похоже. Стоит в открытую, не прячется, будто так и надо. Словно он ещё хозяин на этой земле. А может, пробирается до своих? Тогда более странно. Его фашистская кодла находятся чуть западнее, туда бы и шёл. А так получается - такого кругаля задал. Или он уже сам по себе? Надоело воевать, вот и направляется до дому до хаты. Так лучше бы сдался.
Пока Женька забавлял себя раздумьями, эсэсовец вдруг сделал решительно шаг вперед – Женькиных целых три, - отбросил ногой его ППШа прямо в ручей, а затем, вот наглость, выхватил из рук тетрадку с рисунками.
Женька, было, дернулся, но гитлеровец всё той же ногой в крепком офицерском сапоге поступил с ним, как до этого с автоматом, правда, не отшвырнув, а припечатав с невероятной силой к дереву. Глаза фашиста вспыхнули, то ли злобой, то ли ненавистью, а может, и вовсе ни тем и не другим, там было всё так неопределённо – сплошное непонимание.
У Женьки сразу перехватило дыхание, кровь отхлынула от лица, а сердце как бы и вовсе перестало биться, замерев в ожидании – а что дальше? Он даже как-то образно увидел себя со стороны: растерянным, униженным, не способным даже на ответное действие. Осталось только дождаться выстрела. Или эсэсовец прервёт его жизнь иным способом – прирежет, как кутёнка, чтобы без пыли и шума, ведь ему обнаруживать себя не резон.
А Женька так и умрёт, прислонившись спиной к нерусской, но такой родной берёзке. И будет звенеть над ним, павшим, весёлой разноголосицей беспечных к мирской суете птиц небо чужой страны.
Только эсэсовец не торопился ни стрелять в Женьку, ни делать что-то другое. Он неторопливо, опустив свой «шмайссер» дулом вниз, и тот бесполезной смертоносной железкой заболтался у него на плече, начал пролистывать Женькину тетрадку с рисунками. И по его каменному, как бы серому, но в данный момент сосредоточенному лицу невозможно было догадаться, что у него сейчас на уме. Лишь только пару раз ухмыльнулся.
Ухмылялся и тогда, когда вдруг убрал свою тяжёлую ногу с Женькиной груди, и, отойдя на шаг, бросил тетрадку Женьке на колени. А потом неожиданно озарил себя улыбкой, если только подобный оскал можно было назвать улыбкой.
-Гут! Карашо! – голос прозвучал как гром среди ясного неба.
Женька пришёл в себя, коря себя за мимолётное малодушие, и теперь уже готов был броситься на рыжего эсэсовца при любом удобном случае. А там будь что будет. Ибо было ясно: при таком раскладе или ты его, или он тебя. Третьего не дано.
-Майн ист… Каки эте, - коверкая русские слова, начал было объяснятся немец, а потом вдруг нырнув громадной рукой во внутренний карман своего чёрного мундира, выудил оттуда на свет книжного формата блокнотик. Любовно окинул его взглядом, а потом протянул Женьке.
Тот недоуменно посмотрел на то, что ему предлагали, и где-то с мгновенье, поколебавшись, взял в руки затянутый в мягкую кожу предмет.
Блокнот сам по себе распахнулся посередине, видимо, он часто раскрывался на этой странице. В упор на Женьку глянули широко открытые глаза, в которых было столько радости и света, глаза немецкого солдата, совсем парнишки. Рисунок был выполнен столь мастерски, что невольно завораживал своим натурализмом.
В подобном ключе были исполнены и все остальные рисунки. И везде лица, лица, лица… Радостные, грустные, печальные, задумчивые. Лишь изредка попадались небольшие миниатюры: лес, деревья, поле, цветы, река. И ни намёка на войну. Словно войны тут и вовсе не существовало. Здесь был совершенно иной мир, мир красоты и любви. Любви бесконечной.
И это просто никак не вязалось с образом, стоявшего в паре шагов от Женьки эсэсовца, прожженного убийцы до мозга костей, который в любую минуту мог лишить его жизни. Но то, что тот являлся непосредственным автором всей этой красоты, сомневаться не приходилось, - вон с каким трепетом он, когда передавал Женьке блокнотик, удерживал его в своих громадных ручищах. Странно! Хотя, что тут странного – этот немец, возможно, такой же простой и обыкновенный человек, как и он, Женька. Работал, любил, делал своё дело, пока проклятая война не обрядила его эту ужасную чёрного цвета форму и не сделала своим слепым орудием.
Женька закрыл блокнотик на последней странице – все листы там были заполнены рисунками, - и протянул эсэсовцу. На, забирай своё богатство.
Фельдфебель спрятал блокнот в кармане мундира, а затем вопросительно посмотрел на Женьку, словно ждал чего-то, - одобрения своим художествам что ли?
Что ж, художества достойны уважения, и если бы можно было, то Женька пожал бы немцу руку в знак признательности его таланта, но сейчас явно был не тот случай, и поэтому он только выдавил из себя чуть слышно:
-Хорошая работа. Мастерски исполнено. Где учился?
Голос оставлял желать лучшего, был хриплым, каким-то сдавленным, неплохо было бы прокашляться. Но после, как были произнесены последние слова, дышать стало легче.
-Вас? – переспросил эсэсовец, вслушиваясь в тихий невнятный лепет советского солдата, но, видимо, поняв суть сказанного, заулыбался. – Найн! Нигиде не училься… Сам! – и взмахнул витиевато рукой, явно желая показать этим незамысловатым жестом нечто такое, чтобы объяснило бы и суть, и его способность к рисованию.
Эсэсовец хотел было добавить ещё что-то, как вдруг замер, насторожившись. Насторожился и Женька.
С боку расположения полка послышался оглушительный свист, а затем и резкий окрик: «Смирнов! Ты где?».
Всё произошло в течение нескольких секунд, - там, где только что стоял фашист, остался всего лишь огромный след от его сапог на влажной земле. Женька в удивлении только крутанул головой, а потом бросился искать автомат. Утрата личного оружия то ещё преступление. По законам военного времени карается строго вплоть до расстрела.
Слава богу, автомат нашёлся сразу, только был, как говорится, сильно подмочен. Но это уже не страшно – быстро высохнет и, возможно, ещё исправно будет использован по своему назначению.
Из-за деревьев показалась плотная фигура сержанта Мироненко, добряка украинца.
-А вот ты где! Снова бумагу мараешь? Лучше бы поспал.
-Не хочу, - ответил Женька, осматриваясь встревожено по сторонам – вдруг эсэсовец где-нибудь затаился и держит их на мушке. Рисковать одному – куда ещё ни шло, а вот кем-нибудь другим, особенно товарищем – дудки.
Но вокруг была тишина, даже веточка не шелохнулась.
-Что крутишь головой? Потерял что? Или заметил кого? – напрягся Мироненко, стаскивая автомат с плеча и беря его наизготовку.
-Да нет, никого. Это я просто так. Красиво кругом – вот и смотрю.
-Чёрт, красоту нашёл. Обычный лес. Муравьи да мошкара проклятая. То ли дело в городе. Чистота, блеск. И никакой тебе грязи под ногами.
-Ладно, много ты понимаешь, - буркнул Женька. – Чего звал?
-Построение через полчаса. Так что пошли.
-Пошли, - сказал Женька, а про себя подумал: «От греха подальше».
Поднимаясь вслед за Мироненко вверх по небольшому, поросшему заячьей капустой пригорку, Женька напряжённо ждал гортанного окрика, это в лучшем случае, или же выстрела в спину. И только, подойдя к расположению, облегчённо вздохнул…

Бой был страшным и жарким. Правда, вначале лагерь эсэсовцев был атакован диверсионной группой МГБ. Вот только после этого присоединились регулярные части Красной Армии. А чтоб фашистам небо и вовсе показалось с овчинку, их спонтанно налаженные укрепления накрыло лавой мощного фронтального огня. Тут, понятно дело, и «Катюши» постарались, да и американцы вдруг решили показать свою щедрость, введя в бой механизированные соединения. Короче, огня и взрывов тут хватило явно с лихвой.
Удалось пострелять и Женьке, возможно, в последний раз – автомат на удивление работал исправно, ни разу не заклинило. Правда, он так и не понял - попали его пули в цель или нет? Все происходило как бы на расстоянии, бежал, стрелял, снова бежал и стрелял. Всё мельтешило перед глазами. И когда всё окончилось, Женька просто в изнеможении опустился на колени.
Отдышавшись, он осмотрелся. Сквозь дым и огонь вырисовывалась страшная панорама происшедшего. Повсюду валялись трупы, трупы, трупы… Как эсэсовцев, так и советских солдат. И кого больше невозможно было определить вот так навскидку. Да и какая разница, главное, что всё закончилось. И больше никого не нужно будет убивать. Наступил долгожданный мир. Мир на всей земле. Победа! Но какой ценой?!..
Женька поднялся и, шатаясь, побрёл, сам не зная куда, и вдруг замер как вкопанный. Впереди на каком-то покорёженном дымящемся железе, странно подвернув левую ногу, и спиной навзничь лежал тот рыжий эсэсовец, художник. Лежал и смотрел в закопченное небо пронзительными голубыми глазами, а на его веснушчатом лице застыла гримаса недоумения: за что? На груди, несмотря на черноту мундира, алым кровавым цветком расплылась запёкшаяся кровь.
Сам не зная почему и даже не осознавая своих дальнейших действий, Женька вдруг взял и подошёл ближе к эсэсовцу, рванул у того мундир на груди и выхватил из нагрудного кармана знакомый блокнотик.
Маленькая книжечка была вся в крови, а посередине и вовсе навылет пробита пулей. Но всё также блокнотик распахнулся посередине, но только вместо мальчишеского лица там зияла огромная кровавая рана.
Женька захлопнул блокнотик и положил его привычным жестом себе за пазуху, туда, где уже лежала тетрадка с рисунками. Потом наклонился к эсэсовцу, который в данный момент перестал быть его врагом, а остался в его памяти художником, который рисовал на свой лад только ему одному понятные иконостасы, и закрыл тому глаза рукой.
-А ведь я даже его имени не знаю, - прошептал еле слышно Женька и, горько вздохнув, побрёл не торопясь туда, где маячили в дыму и гари фигуры его друзей-однополчан.

24 апреля 2012 года.






Рейтинг работы: 28
Количество рецензий: 3
Количество сообщений: 3
Количество просмотров: 251
© 11.05.2012 Сергей Калита
Свидетельство о публикации: izba-2012-563042

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


Лана       12.05.2012   09:20:59
Отзыв:   положительный
Спасибо!!!Пробрало до слез...!!
Пошлю сыну и его ребятам-кадетам..!


Сергей Калита       12.05.2012   11:30:35

Спасибо, Лана! Очень рад, что понравилось.

Наталья Полякова 50       11.05.2012   10:22:02
Отзыв:   положительный
Сколько оборванных судеб.. Сколько таких, "наших" и "не наших" с блокнотиками так и не стали художниками, врачами, поэтами...Не стали...да, хоть бы просто, ОСТАЛИСЬ..

С пониманием и уважением,
Наталья
Сергей Калита       12.05.2012   11:31:41

Огромное спасибо, Наташа!
С уважением и теплом души, Сергей.
Людмила Онищук       11.05.2012   01:21:18
Отзыв:   положительный
спасибо.. читала с комком в горле..
Сергей Калита       12.05.2012   11:32:32

Спасибо огромное, Людмила!
С уважением, Сергей.
















1