Уильям Шекспир. Монологи Гамлета

Монологи Гамлета
Перевод Андрея Козырева

(Гамлет, акт 1, сцена 2)


O that this too too sallied flesh would melt,
Thaw, and resolve itself into a dew!
Or that the Everlasting had not fix′d
His canon ′gainst [self-]slaughter! O God, God,
How [weary], stale, flat, and unprofitable
Seem to me all the uses of this world!
Fie on′t, ah fie! ′tis an unweeded garden
That grows to seed, things rank and gross in nature
Possess it merely. That it should come [to this]!
But two months dead, nay, not so much, not two.
So excellent a king, that was to this
Hyperion to a satyr, so loving to my mother
That he might not beteem the winds of heaven
Visit her face too roughly. Heaven and earth,
Must I remember? Why, she should hang on him
As if increase of appetite had grown
By what it fed on, and yet, within a month -
Let me not think on′t! Frailty, thy name is woman! -
A little month, or ere those shoes were old
With which she followed my poor father′s body,
Like Niobe, all tears - why, she, [even she] -
O God, a beast that wants discourse of reason
Would have mourn′d longer - married with my uncle,
My father′s brother, but no more like my father
Than I to Hercules. Within a month,
Ere yet the salt of most unrighteous tears
Had left the flushing in her galled eyes,
She married - O most wicked speed: to post
With such dexterity to incestious sheets,
It is not, nor it cannot come to good,
But break my heart, for I must hold my tongue.


О, если б эта плоть смогла исчезнуть,
Пропасть, растаять, изойти росой!
О, если бы Господь не запретил
Самоубийства! Боже мой! Насколько
Ничтожным, мелким, плоским, безобразным
Мне кажется весь мир, мой мир постылый!
Вот мерзость! Сад, заросший без прополки
Травою сорной, той, что отравляет
Природу…До чего доходит жизнь!
Двух месяцев не минуло, как умер…
И кто? Гиперион, богоподобный
В сравненьи с нынешним сатиром; мать
Так возлюбивший, что весенний ветер
Не смел ее лицо овеять резко…
Земля и небо! Должен помнить я о нем?
Она его любила так, как будто
От утоленья возрастала страсть,
Но месяц миновал – всего лишь месяц…
Как объяснить и как понять мне это?
Неверность – имя женщине! Лишь месяц…
И башмаки не сношены, в которых
Она за телом мужа горько шла,
Как Ниобея, плача, – что же ныне? –
Господь, бездушный зверь и то любви
Хранил бы верность дольше! – вышла замуж
За дядю. Он на брата непохож,
Как я – на Геркулеса. Только месяц!
Её глаза просохнуть не успели
От соли слез притворных – и она
Венчается опять! Как скор порок,
Готовивший ей одр кровосмешенья!
Нет, это все к добру не приведет!
Но бейся, сердце, а язык, молчи!


(Гамлет, акт 1, сцена 5)


O all you host of heaven! O earth! What else?
And shall I couple hell? O fie, hold, hold, my heart,
And you, my sinows, grow not instant old,
But bear me [stiffly] up. Remember thee!
Ay, thou poor ghost, whiles memory holds a seat
In this distracted globe. Remember thee!
Yea, from the table of my memory
I′ll wipe away all trivial fond records,
All saws of books, all forms, all pressures past
That youth and observation copied there,
And thy commandement all alone shall live
Within the book and volume of my brain,
Unmix′d with baser matter. Yes, by heaven!
O most pernicious woman!
O villain, villain, smiling, damned villain!
My tables - meet it is I set it down
That one may smile, and smile, and be a villain!
At least I am sure it may be so in Denmark.

(He writes.)

So, uncle, there you are. Now to my word:
It is "Adieu, adieu! remember me."
I have sworn′t.


О Божьи ангелы! О небо! О земля!
И кто еще? К ним ад еще добавить?
Держись, о сердце! Мышцы, вы ослабли?
Мне помогите выстоять сейчас!
Мне, мне – тебя, отец мой, не забыть?
Да, призрак, если память есть еще
В презренном шаре на плечах моих.
Да! В древней книге памяти моей
Я вычеркну признания любви,
Все знанья книг, все образы и формы,
Все, что хранилось с детства много лет, –
Но я твои слова навек оставлю
Жить в одиночестве в той книге мозга.
Клянусь я в этом перед небесами!
О женщина, что гибель нам приносит!
Злодей с улыбкой милой на лице!
Я на моей дощечке напишу,
Что и злодейство может улыбаться,
По крайней мере, в Дании уж точно.

[Он пишет].

А вот и Вы, мой дядя. Я добавлю:
«Прощай, прощай! И не забудь меня».


(Гамлет, акт 3, сцена 1)


To be, or not to be, that is the question:
Whether ′tis nobler in the mind to suffer
The slings and arrows of outrageous fortune,
Or to take arms against a sea of troubles,
And by opposing, end them. To die, to sleep -
No more, and by a sleep to say we end
The heart-ache and the thousand natural shocks
That flesh is heir to; ′tis a consummation
Devoutly to be wish′d. To die, to sleep -
To sleep, perchance to dream - ay, there′s the rub,
For in that sleep of death what dreams may come,
When we have shuffled off this mortal coil,
Must give us pause; there′s the respect
That makes calamity of so long life:
For who would bear the whips and scorns of time,
Th′ oppressor′s wrong, the proud man′s contumely,
The pangs of despis′d love, the law′s delay,
The insolence of office, and the spurns
That patient merit of th′ unworthy takes,
When he himself might his quietus make
With a bare bodkin; who would fardels bear,
To grunt and sweat under a weary life,
But that the dread of something after death,
The undiscover′d country, from whose bourn
No traveller returns, puzzles the will,
And makes us rather bear those ills we have,
Than fly to others that we know not of?
Thus conscience does make cowards [of us all],
And thus the native hue of resolution
Is sicklied o′er with the pale cast of thought,
And enterprises of great pitch and moment
With this regard their currents turn awry,
And lose the name of action. - Soft you now,
The fair Ophelia. Nymph, in thy orisons
Be all my sins rememb′red.


Быть иль не быть? – Вот как стоит вопрос…
Что выше: выносить пращи и стрелы
Взбесившейся фортуны – или разом
Восстать противу них, и, взяв оружье,
Закончить все? Погибнуть… Умереть…
Уснуть… Всего лишь? Знать, что сном прервешь ты
Страдание и боль – наследство плоти…
Какой конец – забыться и уснуть,
Уснуть! Но каковы тогда виденья,
Которые во сне увижу я,
Когда петля смертельная сомкнется?
Вот что смущает нас; вот объясненье,
Что делает настолько длинной жизнь
И горе. – Кто бы снес презренье века,
Тирана гнет и хамство гордеца,
Тоску любви, медлительность законов,
Глумленье подлости над стойкой честью,
Когда бы волен был прервать свой век
Простым кинжалом? Кто бы под ярмом
Пыхтел, потел, неся груз этой жизни,
Когда б не страх страны, с чьих берегов
Еще никто вовек не возвращался?
Он волю ослабляет, и нам легче
Терпеть страданья этой долгой жизни,
Чем страхи той, что неизвестна нам.
Так совесть в трусов превращает нас,
Так яркий цвет решимости природной
Бледнеет под тенями бледной мысли;
Стремление, могучее в истоке,
Течет теперь иным, кривым путем
И в океан поступка не впадет…. Но тише!
Офелия, мой свет! В молитве, нимфа,
Мои грехи пред небом помяни…

Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 21025
© 05.05.2012 Андрей Козырев
Свидетельство о публикации: izba-2012-559024

Рубрика произведения: Поэзия -> Поэтические переводы