Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, XVIII, 8, 5


­ГЛАВА 5

Твердослова XLV внезапно не стало: владыку хватил апоплексический удар: он-то намечтал себе «непобедимую державу», а на поверку оказалось нечто жалкое и несуразное. За сорокалетнюю бредовую канву твердословского княжения от его несокрушимой державы отвалились одна за другой все области, осталась только одинокая Остолемщина, где расположен княжеский дом, да окрест городских столичных укреплений кое-какие бедняцкие посады, а дальше пустоши, заваленные всяким хламом и мусором, среди которого уныло и бесцельно расхаживали бездомные бродяги.
В каждом главном областном городке выросли, как грибы после дождя, свои поместные клопиные княжеские династии, чьи безмерно нахальные и заносчивые представители возложили сами на себя венцы кустарного производства, и в таком виде государство перешагнуло порог 2025-го года от возникновения Великого клопиного княжества. Остолемщина вот уже лет двадцать утратила в тех окраинах своё политическое и военное влияние: окраинные и ранее запуганные жители больше не боялись наказаний, потому что видели: повелителю худо, владыка явно невменяем, не отдаёт себе отчёта в поступках и замкнулся наглухо в своём палаццо, ну что с него с такого возьмёшь? Ну, а коль нельзя ничего взять, то и князю никак нельзя дозволять сдирать с туземцев пó три шкуры, и в окраинных владеньях зародилось политическое движение, противоположное насильственному стягиванию земель ко столице и утрачиванию окраинными полисами изначальной удельной власти и иных самодурных полномочий. Лопушинцы и ильмовчане, едва втянувши вольный воздух, задурили всяк на свой лад: первым, видите ли, наскучило проживать в цивильных условиях, и они дружно оставили жилища свои, удалились жить в лопушиные заросли; вторым вот уже несколько веков не давало покоя просвещение, и, выждав удобную минуту, тамошние обыватели заколотили школы и все народные клопиные училища, заточивши в них оставшихся преподавателей, которые издохли впоследствии с голоду и жажды. Остолемские чиновники и сановники прекрасно о том были тогда наслышаны, но ничего не могли с этим поделать: государство уже тронуло тление, народу клопиного отчаянно не хватало, дабы всю эту «сволочь» держать в безмолвном повиновении, да, впрочем, и не до ослушников им было, предстоял хищный делёж властных и иных военных полномочий в краткий промежуток междуцарствия.
Одним жрецам повезло (а когда служители бывали в убытке?): к ним в общины стекались толпы болезных и безработных, вся эта рыдающая толпа скорбно вопияла и пеняла на столичные власти, искала прибежища ото всех бед и напастей у представителей божественного культа. Жрецы взяли все эти бесчисленные толпы и стонущую клопиную и блошиную братию под свою защиту: «где кто кого из них притеснит или обидит, будет иметь дело с нами», пригрозили служители исконного клопиного культа ослушникам, неверам и малодушным, кои вне закона клопиного пребываху, не честь уважаемой братiu даяху. (2025) Жрецы-исконники восточного толка забрали себе в те месяцы столько власти, что гостям и хоботков своих страшно было лишний разок сунуть в те области, как бы их не засудили и недругами небожителей не объявили. Где какие возникали по городкам и сёлам местные ореховые общины, жрецы вынюхивали про их месторасположение, наведывались по души ореховские и учиняли в тех городках и сёлах жесточайшие антиореховские погромы: ведь отныне их никакие статьи уголовного уложения не обуздывали. Чрез тое до зела многое число из ореховец под ножами и вилами полéже. (2025) «Смилуйтесь над нами, родимые!», умоляли бессердечных исконников восточного толка несчастные ревнители и приверженцы новой догматики; но восточники им на это ехидно отвечали: «буде само небо над вами не смиловалось, нешто мы вам пожалеем?», и закалывали бедолаг кухонными ножами и тесаками для колки щепок. «Нет на нас вины и не ходим вослед иных богов, исповедуем ту же догматику, юже и сами вы, многоуважаемые», пытались довести до ума исконных восточников простую истину беспощадно избиваемые ореховцы. «В очесех наших сектанты естé, потому несть вам пощады!», без малейшей тени сожаления отчеканивали тем восточники. Потому как обретался посреди восточных исконников некто Обглодýша, по прозванию «гуня́вый», тот занимал весьма высокий пост надо всеми восточными исконниками, это его были изрыгновéния по поводу того, якобы «Скифия никогда ни на кого не нападала, всё, что скифяне клопиные вытворяли, то сугубо в целях самозащиты и самообороны от постоянно лезущих на нашу родину недругов, а чтоб самовольно и самочинно взять и напасть, ни-ни!» Животище у гунявого до того разжирел, что поднялся выше носа, подпирая собою нижнюю челюсть и не позволяя внятно произносить словá, ввиду чего гунявому приходилось гундосить и гундеть подолгу, прежде чем его речи становились понятны внемлющим. Гунявый обожал читать нудные, многочасовые проповеди своей клопиной и блошиной пастве, а воспитанники, изнывая от усталости и скуки, выстаивали часами и выслушивали всю его несусветную чушь от первого слова и до последнего. Время от времени к Обглодуше с его распухшим животом приступали смиренные духовные чада и вопрошали его осиянство: «так, мол, и так, сказано было отцами и наставниками то-то и то-то... растолкуйте, аще осени́ вы сияние и благодать заоблачная, чтó хотели выразить этими словами многоуважаемые наши учители и наставники?» Жирнопузый, сухо и брезгливо зыркнув на смиренника, подползшего к нему на коленях и попискивающего, свысока и надменно отчеканивал: «молись о вразумлении реченного ти, словесное дитя моё, и проваливай!»
Личиночное детство гундяя пузатого прошло в обстановке дебелой сытости: батька первого в клопином княжестве восточника и сановитого исконника-служителя служил по мытной части, или по таможенному ведомству, за долгие годы ревностной службы сумел натаскать к себе в дом громадное количество растаможенных вещей и товаров и, ловкая бестия, распределил ту добычу столь умно и дальновидно, что никакое начальство, как ни подкапывалось под гундяевского батьку, не осилило того неразрешимого вопроса: где и кто присвоил себе растаможенные вещи? По ведомостях вроде б как гундяевский отец, а сверили с архивными записями, вовсе не он, а кто-то совсем другой, посторонний. «Явно, шельмец, чинил подсудные делá», говорили о гундосом. Сiя вся касашеся отца и поильца грядуща служителя исконных догм восточных. (2025): нечестивое семя породило гнилой плод под названием «наставник над наставниками клопиного культа восточного». Матушки туз не видел: она отличалась особенно небывалой толщиной, утонула во время переплытия парома на противоположный берег, попутно же утянув вслед за собою всех, кто путешествовал заодно с нею. Тело у гунявинской матушки до такой степени было раздуто яствами и сытой дебелостью, что живот скорее напоминал жирную варёную колбасу: тот самый живот как раз и потянул маманю книзу, прямо на дно, почти как ржавое топорище. Не успел паром преодолеть и половины пути, как жирное брюхо гундяевской матушки увлекло под воду весь тот паром заодно со всеми сидящими на его палубе клопами, жучками и блошками; те не успели даже опомниться, не успели сообразить что к чему, как уже паром перекувыркнулся и резко пошёл ко дну озера. Мытник, узнав о трагедии, запричитал: это что ж такое творится на белом свете, что теперь он вынужден самостоятельно и в одиночку воспитывать многочисленное клопиное потомство, не имея в доме верной помощницы? Но отчаянье плохой советчик. Немного успокоившись и рассудив бесстрастно, таможенный хапуга рассовал всех своих отпрысков по учебным и детским заведениям, повесивши своё обширное потомство на шею государству, а сам ударился в дальнейшие тёмные махинации, доколь его не припекли и не посадили надолго в сырую башню.
Обглодуше рок судил возмужать под опекой служителя восточной клопиной догмы. Обглодушу кормили и поили до отвала, его пичкали снедью без утайки: а какой смысл недокармливать голодного, коли провизией снабжают их едва ли не все туземные обитатели? Обглодуша-гунявый вырос в неповоротливого и ленивого белёсого увальня, и когда его наставник отходил в иной мир, он не запамятовал позаботиться о своём любимце-воспитаннике: «вот, когда меня не станет, ученик мой сядет по мне и начнёт судить по мне паству мою», оговорил перед кончиною опекун и наставник. Паства покорно и безропотно приняла духовное завещание отца и робко повалилась в ножки господину Обглодуше-гунявому. Отец надо всеми восточниками, пузан Обглодуша ревностно шёл в ногу жестокой и неумолимой внешней политике клопиного князя: коль благоугодно владыке завоёвывать соседние земли с населявшими те равнины и долины клопами и жучками, быть по сему, разве он, пузан с посошком, княжьей воле когда-либо препятствовал?
Паства для начальника не ценней медного пятака: он обращал на свою бледную паству внимание ровно постольку, поскольку последняя способствовала укреплению его духовной над нею власти и его личному обогащению через щедрые подношения. Во всех же остальных случаях злосчастная клопиная паства как бы вовсе не существовала в представлении сановитого отца: «ну, чего ещё им от меня надобно?», усталым голосом вопрошал начальник, когда к нему подползали угодливые служки со всякого рода челобитными, поданными через дворцовую охрану. «Снова дерзают докучать», затаив дыхание, шелестели угодники в ответ на отцово пытание.
― Аль не ведомо негодникам, что повинности превыше всего?
― Вроде бы память у них не отшибло, отче, отлично ведомо.
― А тогда чего ради подносят под мои взоры цап-царапки?
― Вероятно, вконец их нужда заела, коль осмелились на такое.
― Проверьте: не из числа ли сии просители не приобщённых?
― Сию минуту разведаем! ― отвечали с поклонами угодники и летели исполнять волю духовного начальника над наставниками; и горе тем просителям, которые, принадлежа к общине восточной, тем не менее дерзали обращаться ко столь значительной особе! Не столь яростно закипал гнев у начальника над наставниками, когда неведенье их порождено оказывалось непричастностью к общине и разве что вождаемо было одним стремлением улучшить полуголодное и тощее своё положение. В отношении не причастных к его духовному восточному сообществу начальник над наставниками разве что брезгливо отфыркивался: «их счастье, что загодя ничего о внутренних наших порядках они не ведали, не то бы закатил им всем взбучку!» Обглодуше стоило немалых трудов и усилий собрать вокруг себя перепуганную клопиную паству, удержать сию в железных коготках неусыпного духовного дозора. Остолемщиной в те годы заправляли блёклые и бесцветные личности, над коими возвышались, как лезвие секиры над поленом, бесчисленные, жадные и самодурные сановники; потому всю истинную власть и все полномочия перетянул на себя его окаянство Обглодуша-гунявый. Тупо уставившись в одну какую-нибудь точку, отец-вершитель со многозначительной миной проговаривал одну и ту же фразу: «вот не послушали владыку вашего, и постигли всех вас беды горькие, и проливаются на ваши головки потоки несчастий, обалдуи прескверные! не то бы с вами сталося, где бы оставались послушными князьям вашим; впали вы в таковое сегодняшнее убожество именно по собственной вине, и ничьей больше, а исключительно вашей вине, тяжкой и непростительной!» Остолемцы горько каялись во всех своих упущениях: кому, как не столичным жителям, выпало расхлёбывать заваренную Твердословом Мечтателем отравленную кашу из возмутительных пригрезившихся тому сновидений? Пока их князь бредил и грезил в течение сорокá лет, восседая на престоле предков своих, от Остолемщины одна за другой откалывались целые области, и в каждой области вырастали мелкие княжата, не желавшие признавать ничьей над собою серединной власти. Вот и забрал начальник надо всеми духовными наставниками нерушиму власть и несогбенное влiянie.(2025), как о том упомянуто в одном из клопиных сказаний летописного свода. Помышлял Твердослов Мечтатель, будто бы всё ему подвластно и якобы он отныне

Повелитель земель,
Протягом семь недель... ,

однако же мечты не воплотились в жизнь, они так и остались там, за гранью манящего, медового и желаемого вымысла; наяву ж его «великое» клопиное княжество истлело до основания и распадалось на мелкие частицы, едва ли не каждый день отваливались от него целые городки с предместьями, увлевая вслед за собою сёла с клопиными деревеньками. Покуда Твердослов XLV грезил, Великое клопиное княжество развалилось, словно карточный домик от слабого дуновения сквозняка. Единственно благодаря этому взял духовный начальник власть надо всеми столичными жителями; не случилось такого упадка, не видать бы Обглодуше такого величия и не вскарабкаться б ему на самую вершину народного почитания и благоговения. При жизни Твердослова Мечтателя главный жрец Обглодуша старался быть тому угодным; после кончины владыки, когда чиновники принялись хищно растаскивать государство, где всяк тянул одеяло на себя, и оно трещало по швам, Обглодуша не тратил впустую драгоценного времени: он возвысился на развалинах погибшего клопиного государства, оттягав себе в личный удел хотя бы одну бесприбыльную Остолемщину. «Лучше сидеть мне в полуголодной и нищей Остолемщине, нежели в чахнущей и забытой всеми богами и богинями заштатной заокóльщине», здраво о том рассудил властолюбивый начальник надо всеми духовными.







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 7
© 20.01.2023г. Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2023-3475548

Рубрика произведения: Проза -> Роман










1