Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

КОМПЕНСАЦИЯ (рассказ)


­                                                                                Компенсация
                                                                                   (рассказ)



Мобильник настойчиво играл танго.

- Наверняка жена. Хочет спросить ставить ли ужин на плиту? А потом сообщить очередную "потрясающую" новость - у внучки зуб прорезался или кот Барсик после блуда вернулся, - психовал я в переполненном вагоне метро и нервно дергал сумку, чтобы извлечь "трубку".


- Тоша, Тоша, - зазвенел возбужденный голос Даши. - Домой едешь? Потрясающая новость, обалдеешь. Нашлась твоя сестра.

- Бред, - подумал я. Переспросил. - Какая сестра?

- Обыкновенная, - из Германии, фрау Мария Губерт. Связь оборвалась.

За шестьдесят лет жизни я не слышал ни о какой сестре. И вряд ли бы в это поверил, если не... фрау Мария Губерт из Германии.

- Значит, он остался жив, значит мой отец все же Антон, немец. Иначе откуда взялась сестра из Германии? Фантастика. Как жаль, что мама не дожила до этого дня. Какая несправедливость. А ведь она верила - Антон жив. Верила, несмотря на похоронки. И оказалась права...

Смерть мужа Федора Нестеровича Десяткина подкосила здоровье моей мамы. На нее сразу обрушилось множество болезней - диабет, слепота, инсульт, и в довершении - паралич. Мы с женой доставали редкие лекарства, вызывали массажисток, приглашали светил медицины. Но все они тяжело вздыхали и, разводя руками, твердили в один голос. - Безнадежно. Таково течение болезни.

Мама не вставала, но, слава Богу, находилась в здравом рассудке и могла нормально разговаривать.

В минуты отчаяния она часто повторяла. - Господи, зачем я мучаюсь и мучаю других? Зачем мне таблетки? Какая от них польза? Все бессмысленно. Единственное, что мне нужно - спокойно умереть, только это избавит меня от страданий, а вас от тяжелых забот.

Слышать такое мне, сыну, было нелегко, и я вдохновенно врал, что она обязательно выздоровеет нужно только терпеливо ждать и бороться за себя. Словом, нес ту обязательную чепуху, которой здоровые люди всегда пытаются успокоить и поддержать обреченных больных.

Мама оживлялась и радовалась только тогда, когда в дом, навестить ее, приходили родные и знакомые. В комнате становилось шумно. Она хотела знать, как можно больше, постоянно спрашивала то одного, то другого. - Валя, ты говоришь Саша поступил в институт, а Анечка перешла в восьмой класс? Даже не верится! Лена, а что твой Ванечка? Преподает историю в школе? Когда он успел вырасти?

Потом подзывала нас к себе, просила набрать номер Олечки и передать ей трубку.

Оля - наша дочь. Недавно родила девочку и назвала ее в честь любимой бабушки - Лидочкой.. Бабушка Лида при каждом удобном случае подробно расспрашивала Олю о правнучке. - Скажи, а глазки у нее какие? Голубые, как у тебя, или карие, как у Володи? А волосики, волосики светленькие?


Когда разговор по телефону заканчивался, баба Лида удовлетворенно вздыхала, но, чуть ворча, сетовала. - Я на Бога не ропщу. Одного понять не могу, почему он не дал мне хотя бы перед смертью, увидеть мою правнучку? - И в сотый раз просила пересказать, какая из себя кроха. Держит ли головку? Есть ли у Олечки молоко? Научилась ли она правильно купать малышку?

Выслушав все новости, мама устало улыбалась, из ее невидящих глаз текли тихие слезы, и она чуть слышно шептала. - Природа мудра. Все у нее рассчитано. Один прощается с жизнью, другой приходит на его место. Время не останавливается.


Нередко маме приходилось оставаться одной. Тогда ее утешением и единственным "собеседником" был "Маяк". Транзистор жужжал рядом с кроватью. Она привыкла к нему и слушала его постоянно. Когда мы приходили домой, она с восторгом рассказывала обо всем, что происходит в стране, в мире и очень гордилась, что была в курсе всех событий.


Как-то я вечером я сидел возле ее постели и, чтобы немного развлечь, говорил о работе, чуть посмеиваясь над сотрудниками.

Мама тихо слушала, изредка улыбаясь, потом, ухватилась здоровой рукой за спинку кровати и, пытаясь подтянуться повыше, мягко попросила.

- Тони, сыночек, поправь, пожалуйста, подушки.


Меня зовут Антон, но мама с детства звала меня Тони. Ребенком я обижался, слыша это "девчачье" имя. А она смеялась и объясняла.

- Тони - мужское имя, только ласкательное, сокращенное.

А я кричал, стараясь увернуться от ее поцелуев, - не хочу ласкательное, хочу, как все, по-настоящему.


Зато теперь обрадовался, когда она так обратилась ко мне. Правда чуть защемило в груди и стало немного грустно. Вспомнил время, когда мама была молодой, красивой, вспомнил ее чудесные платья и то, как она любила петь и танцевать. Осторожно наклонился, нежно коснулся ее седых волос. Она почему-то смутилась, слегка отстранилась, устроилась поудобнее, протянула ко мне руку и хотела что-то спросить.


В это время диктор, читая последние известия, сообщил, что правительство Германии намерено выплачивать денежную компенсацию лицам, насильно угнанным фашистами с оккупированных территорий и используемых в качестве подневольной рабочей силы.

- Ты слышала?

- Что? - Насторожилась мама.

- Немцы собираются выплачивать денежную компенсацию бывшим остарбайтерам, таким, как ты.

Я решил, что новость обрадует ее. Но мама нащупала приемник и выключила.

- Значит, деньги хотят заплатить? - Как бы раздумывая, произнесла она, - разве можно компенсировать лучшие годы жизни, которые растоптали? Любовь, счастье? Унижения, которые пришлось терпеть? - Она замолчала. Ее сизые, обветренные губы дрожали. - Разве можно купить на деньги молодость, которую у тебя отняли? Если они могут, пусть купят и вернут. А деньги мне не нужны. Ничего мне от них не нужно. - Раздраженно, со злостью произнесла она. - Потом, немного успокоившись, продолжала.

- Чем, сыночек, можно компенсировать то, что они сделали с тысячами таких, как я, не знаю. Но только не деньгами. Какими деньгами можно оплатить тот ужас, который обрушила на нас война? - Она долго молчала. Потом медленно стала говорить.

- Мы жили в Азове. В первые дни войны папа, твой дед, ушел на фронт, и больше я его никогда не видела. Нас осталось трое - мама, я и мой братик. Эвакуироваться не смогли. Оказались в оккупации. Молодежь стали угонять в Германию.

Как-то брат убежал с мальчишками на речку и долго не возвращался. Мама волновалась и попросила меня пойти поискать его.

Я попала в облаву. Меня схватили здоровенные детины с автоматами и, как бешеную собаку, пинками и подзатыльниками погнали к машине. Забросили в огромный крытый кузов, где уже было человек тридцать, и отвезли в кинотеатр, куда сгоняли тогда всех. Там мы прожили два дня.

С утра нас возили на станцию грузить пшеницу и птицу. На вагонах огромными буквами по-немецки было написано - Дрезден.

Последний раз я видела маму и брата, когда нас загоняли в товарные вагоны. Родные и близкие стояли за оцеплением. Я глазами старалась отыскать своих, но не могла ничего рассмотреть, потому что была мала ростом и видела только спины тех, кто стоял впереди. Но когда стала подниматься по сходням, услышала голос брата. - Лида, Лида. - Повернулась и успела на долю секунды поймать взглядом в толпе маму и Борьку и вижу их до сих пор. Мама подняла руку. Видимо хотела перекрестить меня. А брат подпрыгивал, дергая ее за платье и кричал.. - Лида, Лида.

Через несколько дней нас доставили на причал, чтобы переправить в Ростов. Погрузили в трюм баржи.

В Ростове затолкали в кузов грузовика. Отвезли во двор какого-то банка с огромной чугунной оградой. Там мы провели трое суток под открытым небом, на голой земле, без еды и воды. По ночам охрана мочилась на нас из окон и насиловала девушек. Меня эта беда миновала. Наверно, спасли молитвы мамы.


На четвертые сутки дали по буханке хлеба и опять погрузили в эшелон. Двери закрыли наглухо. Долго везли по нашей территории. Теснота была такой, что невозможно было сесть на пол. От духоты в вагоне умерло несколько человек. Состав остановился за пределами Советского Союза. Приказали вынести трупы и разрешили оправиться тут же, под железнодорожной насыпью, всем, скопом. Охранники, указывая на нас пальцами, истерически хохотали. Некоторые, глядя в упор, то и дело щелкали затворами фотоаппаратов.


Наконец, поезд оказался на территории Германии. Всех вытолкали из вагонов, приказали построиться и привели к длинным серым баракам, охраняемым эсесовцами. Это был лагерь-санпропускник. Разместили на голых нарах. В помещении до тошноты пахло карболкой. Повели в "баню", где стали поливать из брандспойта какой-то вонючей жидкостью. Выйдя, я увидела горы одежды после вошебойки. Искать свои вещи было бессмысленно. Каждый хватал, первое, что попадалось под руку.

Так меня, отмытую и продезинфицированную, впустили в Германию, и я оказалась на бирже труда.

Каждый день сюда приходили хозяева из окрестных усадеб и отбирали среди нас работников. Я была бледная и худая. На меня мало кто обращал внимание. На третий день явился толстый бауэр и, медленно проходя по залу, стал внимательно разглядывать обувь женщин. А на мне были надеты добротные кожаные сапожки. Только благодаря им, я попала в деревню на ферму. Мне повезло. Другие работали на химзаводах, в шахтах или у плавильных печей.

Когда я слышу, что четырнадцать лет - это ребенок, вспоминаю, как вкалывала у фермера. Так тяжело мне больше не доводилось работать никогда. Ведь я выросла в городе. И, как все девчонки в четырнадцать лет, училась в школе, помогала маме по дому и о серьезном физическом труде не знала вовсе. А у бауэра пришлось доить коров, убирать навоз, ухаживать за птицей.


Легко сказать, доить коров! Я поначалу не знала, с какого бока к ним подойти. А уж про то, как доить, вообще понятия не имела. Научилась. - Мама помолчала, чему-то улыбнулась.

- А раз, пасла индюков и решила заодно почистить хлев. Управилась только к вечеру, когда стемнело. Вышла из сарая, а индюков нигде нет. Я искала их, заглядывая во все углы, звала. Нет и все. Но, к счастью, все обошлось. Они, оказывается, взлетели на дерево, расселись на ветках, как на насесте, и заснули. Я бегала вокруг этого дерева, а глянуть вверх не догадалась.

Сейчас смешно, а тогда душа ушла в пятки. Ведь хозяин лютый был, спуску не давал. За малейшую оплошность наказывал нещадно. Как вспомню, до сих пор страшно.

Кормили нас наравне с дворовыми псами. Есть хотелось и днем, и ночью. Коровы рядом, а молочка попить - и не думай. Иногда, во время дойки, мы все-таки ухитрялись отпивать из подойника. Одной из нас не повезло. Имя ее я не помню, а город, где она жила, запомнила - Карп, на Украине.

Днем хозяин ей ничего не сказал, а перед ужином собрал всех во дворе, прочитал лекцию о том, что воровать - грех. А за грехи - Господь наказывает. Подошел, схватил девушку за волосы и стал шлепать по губам резиновой галошей. Все лицо ее превратилось в сплошной синяк. Она потом долго не могла есть, только маленькими глотками пила воду.

Спрятаться от его зоркого глаза было почти невозможно. Даже, сидя в уборной, он открывал дверь настежь и давал распоряжения. А потом, ткнув пальцем в кого-то из нас, приказывал, - принеси бумажку.

Каждый день твердил, что мы много жрем и мало работаем, а он обязан платить за нас в управу деньги.

Скоро бауэра забрали в армию, и я снова оказалась на бирже труда. Но на этот раз долго не задержалась. Буквально на следующий день приехала высокая, красиво одетая дама в модной шляпе. Она была женой владельца пекарни. Так я попала в город Брикс, в большой, двухэтажный дом с огромным двором.

В прихожей нас встретила горничная. Она провела меня через кухню, где я заметила красивую кафельную печку и белую деревянную мебель. Вошли в гостиную. Там, возле камина, в кресле, сидел хозяин - немолодой, крупный мужчина. Рядом с ним - парень лет восемнадцати с тонкими чертами лица, в очках без оправы, большим лбом и длинными пальцами. Он чем-то напомнил мне Чернышевского.

Горничная дала мне какие-то тапочки и сказала, чтобы свои вещи я отнесла вниз, под лестницу. Там мне выделили отдельную комнатку, похожую на крохотный чуланчик, где хватало места лишь для маленькой кровати. Но для меня и это было огромным счастьем. Здесь я могла оставаться одна и, если плакала, то никто этого не видел и не мешал мне.

На первом этаже дома был огромный, метров сорок, зал с голубым ковром. Посередине стоял черный рояль, и вся мебель тоже была черного цвета. В шкафчике с толстыми резными стеклами красовались фарфоровые сервизы и разные интересные безделушки. Но меня особенно поразили высокие напольные часы с волнистыми стрелками и тяжелыми блестящими гирями.


Из зала дверь вела в библиотеку, где стены сверху донизу были покрыты деревянными панелями, а в центре - овальный дубовый стол с лампочками-лилиями.


Несколько дней спустя, в полиции мне сняли отпечатки пальцев и выдали бирку, где на голубом фоне белыми буквами было написано - остарбайтер. Выходя на улицу, этот "документ", я должна была прикалывать на одежду.

Вставала я в четыре часа утра, чистила хозяйскую обувь, мыла лестницу, пылесосила ковер, диван с подушками, протирала пыль. Потом уходила на кухню, где тоже работы хватало. После обеда подметала двор. Наводила порядок на складе. К вечеру шла в пекарню фасовать готовый хлеб. Пекарня была длинная, как конвейер, с множеством окон. Здесь, кроме меня, работали военнопленные - четыре грека и француз. Они часто помогали мне. Закончив дела в пекарне, я снова шла в дом и мыла посуду. Ложилась в полночь.

Я стала старше, осторожнее, хитрее, привыкла к тяжелой работе. Благодаря общению с немцами, свободно читала, говорила и писала по-немецки, изучила их порядки.


Два раза в неделю я, в сопровождении старой служанки и француза из пекарни, ходила на склад, за льдом для холодильника.


Француз Леон стал ухаживать за мной и, полушутя, полусерьезно, признавался в любви, говоря. - Когда закончится война, мы поженимся, Лида, и поедем во Францию. Откроем в моем родном городе Марселе маленькую пекарню. Я буду печь вкусный хлеб, а ты станешь его продавать. Вот увидишь, у нас замечательно пойдут дела. Постоянно будет много покупателей, потому что всем захочется купить душистый хлеб и посмотреть на красивую жену булочника.

На что я с пылом возражала.

- И не подумаю. Я выросла в стране рабочих и крестьян, и никогда не буду женой капиталиста. А после войны вернусь на Родину.

Не знаю почему, но у меня не возникало ни тени сомнения в нашей победе. А уж, куда ехать после войны, вообще вопроса не было. Только домой, в Азов.

Мои хозяева считались людьми состоятельными. Их в городе уважали. Готовила им приходящая кухарка, пожилая, мрачная немка. Работая на кухне, я выполняла ее указания. Говорили, что ее муж погиб под Москвой. Мне казалось, что по этой причине, она ненавидит меня. Я ее слегка опасалась.

Но однажды, рано утром, когда еще все спали, мы случайно встретились на лестнице. Я поздоровалась. Она же, оглянувшись по сторонам, вскинула руку и, сжав ее в кулак, негромко, но четко произнесла. - Рот-Фронт.

Я была ошеломлена. Отношения наши с тех пор не изменились. Только теперь, увидев меня одну, она непременно поднимала сжатый кулак и чеканила, - Рот-Фронт.

Позже я узнала, что муж ее был рабочим-спартаковцем. Многие хозяева считали ее опасным человеком и не брали на работу. Только владелец пекарни, несмотря ни на что, не отказал.

Был он человек крикливый, вспыльчивый, но не злой. Я его не боялась. А вот хозяйка - аккуратная, сдержанная, спесивая - всегда ходила, высоко подняв голову, и постоянно придиралась к любой мелочи. Ей почти невозможно было угодить. Она требовала, чтобы я всегда была у нее на виду и нередко ходила за мной по пятам, как надсмотрщик. Я часто встречала на себе ее недобрый взгляд. Сначала я думала, что она подозревает меня в воровстве. Но оказалось, что причиной всему был ее сын - Антон - Тони, как звали его родные.

- Тони? - Удивился я, - А раньше ты говорила Эрих.

Мама помолчала, виновато улыбнулась. - Эрих был его другом, а сына хозяев звали Антон. Я и тебя назвала в память о нем. Прости. - Она прикрыла ладонью лицо, тихо всхлипнула, промокнула пальцем уголки глаз.



- За что, мама? - Я наклонился, поцеловал ее вялую, с набухшими венами руку и почувствовал пронзительную жалость. - Столько лет она скрывала от всех, может быть самое дорогое в жизни, сокровенное, важное.

- Прости, сыночек и не подумай ничего дурного. Твой отец - Федор Нестерович Десяткин был прекрасным человеком. Мы прожили с ним сорок лет. Но так уж случилось. Антон - моя первая настоящая любовь. Попробуй, не влюбиться в шестнадцать лет? - Мама смутилась. - Дура старая, зачем я тебе все разболтала? Всякой ерундой голову заморочила, - оправдывалась она.

- Мамочка, это совсем не ерунда. Почему ты раньше мне ничего об этом не говорила?

- Сначала не говорила, потому что маленький был, а потом подумала - зачем? Мало того, что в плен попала, так еще во время войны влюбилась, да в кого? В немца. Это ж - позор. Только теперь и решилась. Сама не знаю почему.


- Но сейчас ведь другое время, бояться нечего.

- Может ты и прав. Дай-то Бог. Только ты все равно никому не говори. Береженого Бог бережет. Собственно, ничего и не было. Девичьи фантазии. Мне - шестнадцать. Ему - семнадцать. Какие между нами могли быть серьезные отношения? Порядки у них были строгие. Если бы в полиции узнали, что хозяйский сын дружит с русской рабыней, его бы сразу отправили на фронт, а меня - в концлагерь. Вот поэтому мать за него все время и опасалась.

Сначала он показался мне изнеженным, сахарным барчуком. А главное был немцем, а значит - смертельным врагом. Ведь ничего кроме горя немцы нам не принесли. Но со временем я поняла, что он "не такой, как все". Да и семья его, несмотря на достаток, отличалась от соседей.


У Антона, как и у отца, был отличный музыкальный слух и приятный баритон. Иногда по вечерам в гостиной отец со своей старшей сестрой Софи играл на цитрах, а Антон - на аккордеоне. Вместе они пели очень красивые народные песни.


Все близкие обожали Антона. А родители так прямо молились на него. Отец покупал ему обувь целой дюжиной и у каждой пары любовно стачивал подошвы наждачным камнем, чтобы ботинки не скользили.



Антон отвечал им взаимностью. Никогда не сидел, сложа руки, помогал отцу в делах, много читал, был образован.

Часто по утрам он играл на рояле, а я, слушая, угадывала мелодии и говорила. - Это Бизе, "Кармен", а это - Леонкавалло, "Паяцы".

Он удивленно смотрел на меня и восхищался.

- Ты знаешь композиторов?

Однажды в библиотеке я, стоя на небольшой лестнице, протирала книги и ставила в высокие, длинные шкафы. Антон сидел на полу и подавал их. Одна из них была томиком Гете.

- Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой! - Продекламировала я на немецком и добавила, - "Фауст".

Антон вскочил.

- Как, ты знаешь Гете?

- Гете знает весь мир, - гордо ответила я.

- И в России тоже?

- Конечно. В советской школе, все старшеклассники свободно владеют немецком языком и читают Гете в подлиннике, - врала я. - А еще у нас читают Шиллера, Гейне и даже знают его песнь о Лорилей.

Антон стоял, разинув рот. - Это просто фантастика. Но я тебе верю.

Больше всего он был поражен, когда у меня в руках оказались "Сказки братьев Гримм", и я стала рассказывать историю об умной Эльзе. Мы вырывали книгу друг у друга и пересказывали сказки. Он не переставал удивляться.

Неужели в России знают "Сказки братьев Гримм"?

- Когда я была маленькая, мама почти каждый день читала мне их перед сном, - ответила я. Чем, по-моему, сразила его наповал.

Антон много расспрашивал меня о нашей стране, просил научить говорить по-русски, подобрал на аккордеоне несколько мелодий, которые я ему напела, и устраивал тайные концерты, распевая с жутко смешным акцентом - "Широка страна моя родная" и очень популярную у нас в то время песню "Чайка".


Большинство немцев боготворили Гитлера. Если же кто-то испытывал к нему недобрые чувства, то это тщательно скрывалось даже от самых близких людей.


Разговаривая, мы с Антоном никогда политики не касались. Но однажды у него в сердцах вырвалось.

- Вся моя семья ненавидит Гитлера. Если мне придется идти на фронт, я никогда не буду воевать против русских.

Он говорил убежденно, а не для того, чтобы покрасоваться передо мной.


Молодежь Германии состояла в Гитлер-Югенте. Когда я ходила в город, часто встречала на улице парней в форме. Все, как на подбор голубоглазые, самоуверенные, вышколенные, румяные они ходили с кружкой и собирали пожертвования в пользу армии. Такое дежурство считалось у них святой обязанностью.

Как-то они зашли к Антону, и самый старший из них объявил. - Ты должен идти собирать пожертвования.

Я стояла на втором этаже и хорошо слышала их разговор.

- Сегодня не могу, - ответил Антон, - форма не готова.

- Неправда, - возразил тот. - Ты постоянно придумываешь отговорки и отлыниваешь от дежурства.


Антон спокойно ответил, что форма после стрики стала мала, и портному пришлось заказать новую.

- Покажи гардероб, - распорядился старший отряда.

- Идите на второй этаж и проверяйте, - Антон медленно подошел к лестнице. - Отказать "командиру" или спорить с ним он не имел права.


Я понимала, чем ему грозит этот обман и, не раздумывая, кошкой бросилась в его комнату, выхватила из шкафа вешалку с рубахой и брюками, спустилась через черный ход в кухню, тихо пробралась к своей каморке, спрятала форму под матрац, а сама легла сверху. От волнения у меня дрожали руки и ноги, а все тело било, как в лихорадке.



"Дежурные" долго рылись в шкафу, но форму, конечно, не нашли и, извинившись, ушли. Все обошлось благополучно, но я от страха еще долго не вставала с кровати. А когда вышла из комнаты, мать Антона не сказала ни слова, даже не смотрела в мою сторону, а он сжал мне руку и прошептал.

- Ты очень смелая, спасибо.


Вечером я убирала в зале.

Антон подошел и спросил, смущаясь, - Лида, ты уедешь домой, когда закончится война?

- Конечно.

- Правильно, - согласился он. - А можно, я приеду к тебе в гости? Я хочу увидеть Россию, хочу познакомиться с твоими родителями.

Я была смущена и очень счастлива. Я полюбила Антона и ради него не пожалела бы жизни, но оставить Родину никогда бы не решилась. Я думала о том, что станет с нами после войны, мечтала стать его женой, но не в Германии, а в родном Азове. Я поняла, что и он любит меня. Мы старались скрывать свои чувства и не говорили о будущем.


В конце сорок четвертого, несмотря на официальные сообщения немецкого радио об успехах Германии, чувствовалось, что положение фашистов на фронте меняется к худшему. Я не раз слышала, как на улицах люди шептали об отступлении. Они понимали - приближается фронт, война проиграна, и Германии несдобровать. Ходил даже такой анекдот.



Один немец спрашивает:

- Райнхарт, что ты собираешься делать после войны?

А тот отвечает.

- Сяду на велосипед и за час объеду новую границу рейха.



Появились первые немецкие беженцы. Они ехали на подводах, запряженных хорошими лошадьми, и везли, кажется, весь свой скарб. Семьи размещали по квартирам. У нас остановились мать с сыном-эсесовцем. Совсем молодым парнем без руки.



- Куда мы едем? - жаловалась женщина, - почти неделю скитаемся. Где найдем приют? Дом бросили, хозяйство. Зачем? Но как остаться? Мой сын - офицер, русские его расстреляют.

И таких, как она, было немало.


Вскоре после их отъезда прошел слух, что гонят евреев. Под вечер появилась вооруженная охрана. За ней двигалась колонна девушек, которые шли босиком, в лохмотьях. Некоторые были покрыты байковыми рваными одеялами. У всех на груди фосфором выведено - jude. Любопытные высыпали на дорогу. Неожиданно кто-то закричал. - Прячьтесь, прячьтесь, это же ведьмы, они проклянут вас и ваших детей. - Народ стал быстро расходиться.



Недалеко от меня проходила совсем юная девушка. Бледная, худая, руки висели, как палки. Я окрикнула ее, она повернулась. Тогда я сняла свои деревянные сабо и бросила. Но к ней тут же подскочили женщины и начали вырывать тапочки друг у друга, а потом - по-настоящему драться. Конвой окружил их и принялся злобно избивать. Один из охранников настолько рассвирепел, что подлетел ко мне, ударил прикладом, а когда я побежала в сторону, нагнал и стал тыкать штыком, порезав мне руку и спину.


В городе к остарбайтерам стали относиться лучше. Некоторые даже открыто заискивали.

Как-то я зашла в магазин за семенами, а продавщица, которая раньше не обращала на меня внимания, вдруг улыбнулась и говорит. - Берите семена цветов, придут ваши победители, будете их встречать.


Вскоре объявили тотальную мобилизацию. Антона призвали в армию.

Последнюю ночь мы провели вместе. Признались друг другу в любви, и я сказала, что хочу от него ребенка.

- Я тоже об этом мечтаю, - ответил он, - но надо сначала пожениться, чтобы у нас была настоящая семья. Надо немного подождать. Ведь война скоро кончится. Русские победят. Вот я вернусь и поженимся. Не обижайся. Всякое может случиться. Подумай, если у тебя родится ребенок, то ни немцы, ни русские тебя не примут.


Представь, приедешь ты домой с ребенком от немецкого солдата, от врага. Тебе этого не простят. Останешься, и здесь, в Германии, ты будешь чужой. Ведь моя семья - это еще не все немцы. Тебя некому будет защищать. Я обязательно вернусь. Вот увидишь, нас даже не успеют довезти до линии фронта, как война кончится, и сюда придут русские, - шутил Антон.



Он действительно не успел доехать до линии фронта. Его грузовик попал под бомбежку. Его мама пришла ко мне в каморку и мы, обнявшись с ней, проплакали всю ночь.


А скоро немцы побежали. Машины одна за другой, не переставая, двигались по автобану, который проходил почти рядом с хозяйской усадьбой. Дело в том, что дорога на Прагу шла через Брикс. Этого городка сейчас нет ни на одной карте, потому что после войны он отошел к Чехословакии и теперь называется Мост.



Гул моторов не утихал круглыми сутками. Однажды ночью, недалеко от дома остановился большой лимузин, который сопровождали две легковушки с эсесовцами. Три офицера постучали в двери и что-то попросили у хозяина. Я выглянула в окно. Возле автомобиля прохаживался человек с широким лицом в черном макинтоше и шляпе. Хозяйка оттащила меня от окна и испуганно зашипела.

- Отойди, это Геринг с личной охраной.



Когда машины тронулись, я выскочила во двор и закричала им вдогонку по-немецки.

- Кому будете сдаваться русским или американцам?



В ответ хлестнули автоматные очереди. Тогда, в порыве радости, я даже не поняла, что делаю, зато потом, очнувшись, испугалась. - Вдруг они вернутся? Но, к счастью, все обошлось.


А под утро пошли уже наши танки. Я, размахивая руками, бегала вдоль дороги и, как сумасшедшая, кричала ура.

Сынок, прожила я немало, но, клянусь, такой радости, как в тот день, не испытывала больше никогда.


Неожиданно одна из машин съехала на обочину и остановилась. Задыхаясь, я бросилась к танку и услышала из темноты родные, русские слова.

- Бузыкин, мать твою, перемать, чё встал? Заводи.

А в ответ недовольный голос пропел.

- Да сча-ас, по-го-ди.

Мотор заревел, танк ушел в темноту.


Я остолбенела, застыла, потому что в этот момент ясно поняла. Я - свободна. Я в глаза не видела ни Бузыкина, ни его командира, но по сей день мне кажется, что лично меня освободил из плена именно рядовой Бузыкин.


Я влетела в дом, собрала узелок с вещами и, попрощавшись с хозяевами, вылетела за ворота. Не ощущая ни дня, ни ночи шла без устали  сутками. Потом пыталась остановить военные машины, но они проезжали мимо.

Как-то заметила у обочины грузовик. Под ним лежали двое и что-то ремонтировали, а в кузове сидели несколько офицеров и, разложив пожитки, закусывали. Я застеснялась и, не останавливаясь, прошла мимо. Но они меня окликнули.



- Эй, красавица, куда же ты, садись, чуток подвезем. - Подали руку, помогли забраться в кузов. Потеснились, усадили между собой, угостили колбасой и американским шоколадом. Начали расспрашивать, кто я, откуда, как жилось в плену? Вдруг слышу.

- Ремонт закончен, все на месте, едем? - В кузов прыгнул худощавый капитан с огромными темными глазами и удивительно пышными ресницами, припорошенными пылью. Сердито посмотрел на меня.



- Это что за новости? Вылезай тетя, не положено.

А у меня от усталости ноги не шевелятся. Только что была на седьмом небе от счастья - на машине поеду. И вдруг выгоняют. От обиды даже слезы навернулись. А он уставился на меня, серьезный такой, сердитый, и начал ребят отчитывать.

- Взяли неизвестно кого. Вдруг она шпионка?

- Какая шпионка? Чего шумишь? Это ж твоя землячка из донских степей, из города Ростова.

Он посмотрел подозрительно.


Я стала оправдываться. - Не из Ростова, а из Азова, но это совсем недалеко.

Он поглядел еще пристальнее.

- Знаю, даже хорошо знаю. Как твоя фамилия?

- Гадалова.

- Да ну? Случайно не Николая Алексеевича Гадалова родственница?

- Вы с ним знакомы? - У меня чуть сердце не остановилось. - Где он? Это ж мой отец.



- Николай Алексеевич, начальник гаража стройуправления, твой отец? Неужели ты та самая девочка Лида? А меня не помнишь? Я же твоей маме телочку привозил для хозяйства. Еле с машины спустили, такая упрямая оказалась. Ты еще рядом крутились, все норовила помочь.

- Конечно, помню, - обрадовалась я, - мы ее Зорькой назвали. Хорошая оказалась корова, когда выросла. Ведро молока в день давала. Но вас, извините, не помню.

Офицеры начали хохотать. И он тоже. И сразу стал другим - добрым, веселым. Вот так я познакомилась с Федором Десяткиным. Мы прожили потом почти сорок лет. Ну, это уже другая история, и ты ее знаешь...


Когда я вернулась домой, соседи рассказали, что мама, как меня увезли, вскоре умерла, "с горя", а братика будто видели на городском рынке среди беспризорников. Я пыталась его разыскать, но все впустую. А папа погиб. Других родственников у меня не было.



А об Антоне ты больше не слышала?

- Нет, но по пути в Азов я заночевала в чешской деревне. Увидев в доме аккордеон, спросила, кто на нем играет?

- Немцы стояли у нас, мальчишки совсем из Гитлер-Югента. - ответила хозяйка. - Так вот один из них хорошо играл и даже пел по-русски. На рассвете они уехали, а инструмент остался.

- Как знать, может, этот мальчишка и был Антоном? - Мама помолчала.

- А ты не пыталась найти могилу Антона? - Осторожно спросил я.

- Как? Да и кто бы мне разрешил? Это сейчас все можно. Но зато я ничего не могу. И понимаешь, я надеялась на счастливую ошибку. Такое случалось - похоронка пришла, а человек жив. Не исключено, что и он попал в плен. - Она качнула седой головой. - Нет, никакой компенсации мне не надо. Деньги, сколько бы их ни было, ничего не вернут и не исправят.

С тех пор мама не говорила об Антоне. А расспрашивать, тревожить прошлое, мне не хотелось. История эта навсегда осталась в моей памяти.

После кончины мамы я невольно, все чаще и чаще мысленно возвращался к ее воспоминаниям. Одолевали сомнения. Что если мой настоящий отец все-таки Антон? Смущал еще и тот факт, что родился я семимесячным. Мама в детстве при каждом удобном случае, говорила. - Одевайся теплее, не бегай без шапки, не промочи ноги. Знай, ты родился раньше срока, у тебя пониженный иммунитет.

Хотя сейчас, вспоминая те годы, я не могу сказать, что болел чаще других. И в школе, и в институте занимался спортом и никогда не был слабаком. Получается, мама, мягко говоря, нафантазировала, и родился я в положенный срок. А если так, то моим отцом наверняка был Антон. Ведь на фронт он ушел в начале сорок пятого, а с отцом мама познакомилась в марте - на два месяца позже.

Мысли об этом приходили ко мне постоянно. Настойчиво овладевало желание узнать правду. Но развеять мои сомнения мог только сам Антон. Не раз возникала мысль найти его. Обнадеживала вера мамы в то, что он остался жив и здравствует до сих пор. Но бесконечные неотложные дела мешали начать поиски.

И вдруг - сестра из Германии...

Вагон метро стучал, гремел. Я до боли сжимал блестящий поручень над головой, стараясь не расплакаться. Сказать, что я был потрясен, значит не сказать ничего.

- Значит, мой отец Антон жив, и я скоро узнаю о моей сестре, а со временем может смогу увидеть и обнять ее?

Дверь открыла сияющая Даша.

- Представляешь, - волнуясь, воскликнула она, - нашлась твоя сестра.

- Где же она?

- В Германии, в городе Бремене. Раздевайся, я все расскажу. Ужин готов, садись, ешь и слушай.

- Успею, рассказывай.

- Значит так. Смотрела я передачу "Жди меня". Ну, там, как всегда, кто-то кого-то ищет или уже нашел. И вдруг ведущий объявляет.

- Уважаемые телезрители! Просим вас внимательно посмотреть и послушать видеописьмо из Германии. Возможно, кто-то узнает автора письма или поможет ему отыскать близких.

На экране появилась симпатичная женщина. - Все, что она говорила, я записала слово в слово. - Жена достала листочек бумаги, надела очки.

- Я, Мария Губерт живу в городе Бремен. В январе сорок пятого года моя мама Сабина познакомилась и подружилась с офицером Советской армии, - голос Даши стал громче, - капитаном Федором Десяткиным. - Было ей тогда семнадцать лет. Со слов мамы знаю, что был он высокий, стройный, с черными волнистыми волосами, карими глазами и длинными, темными ресницами, похожими на две метелочки. Родился он на реке Дон, в казацкой станице. Еще я знаю, что его маму, мою бабушку, звали Мария. Меня назвали в ее честь.

Вместе они были недолго. Война еще не кончилась, а часть, где служил Федор Десяткин, перевели на новое место. Маме пришлось переехать в другой город. После войны она оказалась в западной зоне. Поэтому искать друг друга или встретиться они не могли.


Я родилась в октябре 1945 года. Но мой отец ничего обо мне не знает. Воспитывал меня отчим. Я ему очень благодарна и считаю его своим вторым отцом. Но настоящий мой отец - капитан Советской армии Федор Десяткин. Он дал мне жизнь. Он был первой любовью моей матери.


Прошу всех, кто знает о нем хоть что-то откликнуться и написать мне. - Даша торжественно замолчала.


- Сестра? Дочь моего отца Федора Десяткина? Невероятно. А как же Антон? - Стучало у меня в голове. Неожиданно я сообразил.

- Антон тоже не мог знать о моем рождении. Значит, если он жив и у него есть дочь, то есть, моя сестра, то и она не могла знать обо мне. И если бы она, кого и искала, так только мою маму, но не меня.

А сестра по отцу - тоже нелепость, фантазии моей жены.

- Дашенька, все это интересно, но почему ты решила, что фрау из Бремена...

- Да потому что все сходится, - перебила меня Даша, потрясая листком бумаги. - Еще раз прочесть?

- Погоди, давай разберемся... - Пытаясь собраться с мыслями, я медленно снял пальто, отнес на вешалку, надел тапочки. - Дашенька, пойдем перекусим, успокоимся, а потом обсудим это видео-письмо.

- Да что тут обсуждать? В чем разбираться, когда все до мелочей сходится. Ты должен немедленно ответить ей. Вот адрес, я его прямо с экрана переписала. Если бы ты слышал, как она просила откликнуться, если бы слышал ее слова, - он дал мне жизнь, он был первой любовью моей мамы. Тони, фрау Мария плакала. Ты хоть это понимаешь? - Даша часто-часто заморгала и кулачком растерла слезинки.

- Хорошо, согласен. Мой отец тоже Федор Десяткин. И тоже родился на Дону. Но это еще ни о чем не говорит и ничего не доказывает, потому что в его родной станице каждый второй Десяткин. А по всей России их вообще миллионы, как Ивановых, Сидоровых, Семеновых. А уж об имени Федор и говорить не приходится.

- А бабушка Мария? - Не отступала жена.

- Тоже очень редкое имя, - улыбнулся я. - Да у тебя самой родная тетка - Мария, у нашей Олечки свекровь - Мария. Да у меня на работе - не меньше трех Марий найдется.

- Но ведь красивый, высокий, стройный, вьющиеся темные волосы, карие глаза и ресницы, ресницы, как метелочки. Это же копия твоего папы. - Настаивала Даша.
- Ресницы, милая, конечно веский аргумент, но это же не отпечатки пальцев.

- А звание капитан? - Даша принесла портрет моего отца, который мы сделали, увеличив его военную фотографию.

На меня смотрел худощавый жгучий брюнет в полевой гимнастерке с погонами капитана и двумя орденами Красной Звезды на груди. Внизу, наискосок, размашисто, твердо было написано: "Берлин, 8 мая, 1945 года".

- Такой красавец, поди, пол Европы женских сердец покорил. - Любуясь, с восторгом выпалила Даша. - Подумай, разве могла семнадцатилетняя девочка Сабина устоять перед таким казаком-победителем?

- А мы с ней похожи?

- С кем?

- Ну, с фрау Марией?

- Что-то общее есть, - жена задумалась.

- Наверно, возраст, - пошутил я.

- Это само собой. Кстати, для женщины своего возраста она выглядит прекрасно. Высокая, подтянутая, в красивом костюме. Лицо почти без морщин. Солидная, серьезная дама. Мне понравилась. Глаза у нее тоже большие и карие, - глядя на портрет отца, продолжала Даша, - а у тебя - голубые и средние - мамины.

- А ресницы?

- Ресницы самые обычные, как у тебя. Странно, ни ты, ни она не взяли от отца такую красоту. - Даша ласково провела ладонью по портрету. - Зато нашей внучке его ресницы достались. Удивительная штука - гены. Через два поколения передались. Да что ты все выпытываешь, Фома неверующий? - Снова встрепенулась Даша. - Короче, Мария - твоя сестра. Тут и думать нечего.


- Думать, любимая, всегда не вредно. - Назидательно ответил я. - Уж очень просто все у тебя получается - глаза, ресницы и готова родственница. Ты можешь отгадать, как мы с фрау Марией могли родиться в одном и том же месяце? Такое, по-твоему, возможно?



- Еще как возможно! Такое, дорогой мой, случается на каждом шагу, во все века и у всех народов. А уж во время войны тем более. Война! Сообразил? Сегодня - здесь, завтра - там. Сегодня - жив, завтра - убит. Нам с тобой это трудно понять, но я никого не осуждаю.

- Да и я осуждать никого не берусь, и права такого не имею. К тому же я семимесячным родился.

- Точно! - Закричала Даша и радостно поцеловала меня в макушку. - Как же я забыла. Ведь твоя мама столько раз об этом говорила. Тогда тем более все сходится. В январе он встретился с Сабиной, и родилась фрау Мария, а в марте с твоей мамой, и родился ты.

- Пожалуй ты права. Вполне возможно, фрау Мария моя сестра. - Согласился я с женой, а про себя подумал. - Нет, родился я точно в срок, и никакие мы с фрау Марией не родственники. А кто...? Демографические последствия войны. - Пришла мне в голову "научная" фраза. Тогда - это гораздо больше, чем родственники. Мы, моя хорошая немецкая сестричка, самая главная компенсация нашим мамам за их нелегкую молодость, за их первую любовь.

- Что же ты молчишь, Тоша? - Отвлекла меня Даша. В ее руке слега подрагивал листок с адресом. - Ты ей напишешь? Только вот мы немецкого не знаем.

- Конечно напишу, милая, и обязательно приглашу в гости. - А немецкий - не проблема, как-нибудь поймём друг друга. Мы ведь "родственники".








Рейтинг работы: 2
Количество отзывов: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 17
© 24.09.2022г. ПАВЕЛ ПРИМАЧЕНКО
Свидетельство о публикации: izba-2022-3393407

Рубрика произведения: Проза -> История


Светлана Стрелец       04.11.2022   14:58:49
Отзыв:   положительный
Тяжёлое время. Много смертей. Перепутанные судьбы. Как не свои. Перечитала ещё раз.
ПАВЕЛ ПРИМАЧЕНКО       04.11.2022   17:47:18

Спасибо СВетлана за то что прочитали рассказ. Спасибо за отзыв. Представляете какие сейчас перекрещение судеб. , какие уму не постижимые переплетения жизней., когда идёт, по сути дела ,Гражданская война. Раньше мы об этом только знали из истории , а сейчас это реальность. Я это не могу осознать.
Ещё раз спасибо за отзыв. С уважением, Павел









1