Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Болезни и одержимости. Слово о Вечности - 5


Болезни и одержимости. Слово о Вечности - 5
­Игорь Галеев

Болезни и Одержимости


Об историческом и священном значении шаманствования я узнал позже, лет в сорок. Но в моём рассказе нет преувеличения. Шаманские состояния преследовали меня.
Однажды в поселковом лесочке я видел странную огромную чёрную длинношеюю птицу.
Было сумеречно, и она так ловко летела между частоколом тонких стволов, и в ней было нечто жуткое, пугающее до озноба. Таких огромных птиц в тех местах не водилось. "Может, это был тетерев или аист?" – сказал отчим. Но мне не важно – что за существо пролетело. Важно было моё внутреннее восприятие, открывшее для меня возможность видеть жизнь с иного ракурса.
Эта птица, а вернее то состояние, которое она передала мне своим фантастически свободным полётом и жутким криком, заставило меня совершенно иначе всматриваться в природу. Так кричат и летают не птицы. Я словно подглядел нечто, что нельзя видеть.
С тех пор я много раз бывал ночью один в лесу, ожидал увидеть нечто подобное. Я специально перебарывал страх, и приходил в тот лесок у дороги, сидел, курил, но страх не проходил – даже днём у того места было жутко. Именно жутко. Что-то нехорошее и злобное источало то место. Но я про себя называл ту маленькую полянку - "моё место".
У меня никогда не было галлюцинаций. Я могу согласиться, что это был шальной тетерев или орёл. Не в факте проблема.

Нужно напомнить, что до белых людей на Нижних Пронгах жили черноволосые нивхи. Дети их забросили родной язык, многие теперь метисы. Нивхов остаётся всё меньше. Хотя я и учился с ними, но никаких особых впечатлений и знаний о них не получил. И только позже до меня дошло – шаманство выдавили, но сколько столетий они, шаманы, осуществляли там, на месте посёлка и в его окрестностях свои ритуалы.
Тогда Амур просто кишел рыбой, а перелётные птицы тучами садились вдоль берегов Лимана. Нивхи строили землянки и переживали снежные зимы, кормясь запасами рыбы. Какие же долгие то были месяцы. Правда, они путешествовали на собаках от стойбища к стойбищу. Русские считали их замшелыми дремучими людьми. Но на самом деле я наблюдал их разных. Встречались необычно страстные и упорные, ловкие и смышлёные, весёлые и улыбчивые, но и тяжёлые, угрюмые. Многие спивались. Часто поножовщина.
Среди авторитетных шаманов наверняка были и злые и благодушные. Всякие. Что-то должно было от них и от их ритуалов остаться и проявляться в какие-то моменты. Нечто священное или волевое. Некие попытки воздействия на пришедших на эту территорию.
Здесь сложный момент. Ибо я теперь знаю, что сама природа, то есть камни, растения, вещества, предметы впитывают информацию, аккумулируют её и могут сбрасывать. Но и не в этом суть. А в намерении передать знак, воздействовать на психику и сознание – очень редко и не для всех. У меня тогда было ощущение, что я столкнулся с чем-то смертельным, гибельным, а не с птицей. Пусть это была и птица, но важно – как я воспринял её фантастический полёт. Больше никогда я ни с чем подобным не встречался. И никому не рассказывал о своих переживаниях.
Была ли это душа злодея-шамана? Меня теперь это не волнует. Но тогда… С тех пор я в каждой сломанной ветке стал слышать вздох. И не обязательно горестный, а чаще радостный, весёлый, благодарный. Я стал понимать, как и зачем горит костёр. Я стал видеть в огне образы и слышать голоса. Это не галлюцинации, это была внутренняя реальность. Чтобы совсем не выглядеть чокнутым, я подальше прятал эти способности. Иначе раньше срока можно сойти с ума или стать пассивным созерцателем. Мой рассудок усмехался такой участи.
Весной я добывал берёзовый сок и начинал готовиться к встрече с чёрной птицей. Но больше она не прилетала.

Да, болезненное мировоззрение пустило в меня корешки. Мало того, однажды во мне произошла более серьёзная процедура. Нужно постичь, что болезнь – это очередное испытание-посвящение.
Моя юношеская поклонница, что в начале очень высоко ценила мой поэтический эксперимент, однажды по-свойски спросила: "А когда ты понял, что ты гений и поэт?" Я сначала обозвал её дурой, а потом задумался – действительно, когда во мне произошла решающая метаморфоза, типа той, что можно сравнить с лишением невинности. Но так и не смог вычленить особый момент.
Шли годы. Я иногда копался в детстве, но у меня не выстраивалось никакой стройной картины. Как будто я всегда был единый и неделимый, плавно переходящий от одного уровня к другому. Так плавно, что и уровней нет. Но когда я озвучивал "Принципы", у меня всё сложилось, словно по волшебству. И я понял, какую книгу буду писать следующей – эту.
Я многое сам и непосредственно узнал о шаманстве. И понимаю, что меня посвящали точно так же, как в древности шаманов. Не стану создавать исторический экскурс. Но очередное и важное посвящение после смерти Икара я получил в тот же год.

Ранней весной я пошёл стрелять из пугача (такая трубка с гвоздём, ударяющим по серному спичечному веществу).
Это было маревое болотце.
Бах-бабах!
Иду, слушаю эхо.
Мне тринадцать лет. Бабах!
Наскребу со спичек серу, взведу гвоздь с резинкой, нажму на неё – бабах!
Птицы, чайки и вороны, пугаются. Пацаны в посёлке прислушиваются…
И вдруг на середине этого маревого пространства меня охватил некий смертельный холод. Ничего не понимая и в каком-то ознобном состоянии, я почему-то соскребаю в трубку так много серы, что умом понимаю – нельзя, трубку разорвёт, руку изувечит. Но жахаю! Бабах!
Тогда мне становится больно в боку, а ушибленную ладонь я не чувствую – да так больно, что сводит дыхание, и я сгибаюсь. Но почему-то ожесточаюсь и злюсь.
Что-то обволакивает меня отовсюду, голова кружится.
Я сжимаю зубы и соскребаю в пугач ещё большую порцию. Нажимаю – бабах! Пугач разрывается и больно бьёт и обжигает ладонь. Боль отовсюду – изнутри и снаружи.
Я швыряю пугач и спички и иду, говоря себе, что сейчас всё пройдёт, что смерть не возьмёт меня на этот раз. Но боли становятся дикими, я начинаю гореть, задыхаться, я не могу сдержать стоны.
Дома я кричу, температура. Местный врач в растерянности. Из города прилетает вертолёт, меня на руках заносят в него. Летим над Амуром. В порту "скорая". Хирургия, рентген. Подозревали аппендицит, но потом оказалось – печень. Инфицирование в больнице иглой с "Боткиным" аукнулось. Какие-то паразиты лямблии начали грызть мою ослабленную печень.
Тогда я очень быстро восстановился. Но всякий год господин "Боткин" аукается.
И вот, когда в ту первую ночь я лежал в палате лицом к стене и плакал от страха и боли, именно тогда я понял, что я абсолютно один. И что нет мне из этого одиночества спасения.
То было насильственное снятие некоей завесы с дремлющего самосознания. Я был просто сплющен этим безмерным ощущением одиночества. Моя ранимая и нежная чувствительность оказалась обнажена и беззащитна. Я был угнетён чем-то огромным и железобетонным. Словно кто-то чугунной рукой залез в мою душу-печень и выдрал из неё клок. Я знаю, то был призрак господина Пушкина, подыскавший себе замену. Не зря же пуля вошла Сергеичу в печень. И как-то нужно ему дать о себе знать. Всё это и есть знаки. Моя третья жена смеётся над такими шифрами. Но вот не может дать вразумительный ответ – почему именно после этого я стал пытаться сочинять стихи…

Следом за этим начали разрушаться зубы. Ставили плохие пломбы, и сверлили, и выдирали, и резали, и точили. Зубная боль многие годы была моим проклятием. Именно через неё я понял фальшивую и лицемерную сущность советской власти. И понял, что ни равенства, ни свободы, ни братства для всех нет. Уже во всём мире использовались иные технологии и материалы, а тут всё по старинке и по блату. Не лечили, а калечили.
Смешной эпизод: в посёлке был зубной врач, приятель отчима, он вырывал мне зуб, а новокаин не действовал. Я укусил его за пальцы. Он ещё дозу. Не действует. Я вырываюсь. Рот в крови, слёзы, адская боль, он орёт: "Ну и ходи так!" Выдрал всё-таки то, что можно было бы вылечить. Оказалось, что нужно было вначале пить лекарство.
Этот врач был обстоятельным и хозяйственным дядькой. Он был такой аккуратист и веселил меня своими повадками. А погиб он так – рассказывали, ехал с охоты на мотоцикле по таёжной дороге и налетел на ствол лиственницы, она его и проткнула, словно гигантский вырванный зуб.
А когда я был в Хабаровске на практике, никто не хотел мне лечить зуб, потому что я не был прописан в городе. А над студентами врачи измывались так, что лучше было вообще не сидеть в очередях. Две старые бабки выдирали мне как-то зуб в общежитии. У одной не хватало сил, а другая, словно садистка, сжимала мне голову. Жаль, что я только укусил, а не откусил одной из них палец. Из года в год эти пытки и унижения с зубами. Но за всем этим особые знаки. "Терпи", - говорил я себе, когда мозг воспалялся от боли.
И действительно, если твою плоть не терзают, если твои кости не точат, то как узнать – из чего и как состоит твоя плоть? Как познать наслаждение освобождения от боли? Откуда возьмутся знания об остроте ощущений, о райских и адских существованиях? Как тогда оценить блаженство здоровых периодов и не растрачивать их на банальности?

Человек стремится к удовольствиям. И даже боль он может превратить в мазохистское наслаждение. Человеку дано быть всяким. Нет стандартов и критериев, кроме одного – из всего он предназначен извлекать каплю творческого смысла, приближаясь к осознанию своего вечностного "я", и не терять единственное и основное – мыслеобразное состояние.
Мазохист становится рабом мазохистского состояния. Садист соответственно. Эротоман и порнограф соответственно. Без основного состояния - обжоры, трудоголики, игроки, спортсмены, учёные, бизнесмены, политики – становятся осколками от целого. Происходит отсев, выброс от центра к периферийности, от универсальности к уникальности и рутинной индивидуальности. Это вечная драма жизни.
Люди становятся оригинальны, но утрачивают основное универсальное, божественное творческое состояние. Не могут вернуться к нему, не способны входить в него. Здесь и кроется фундаментальное различие между людьми. Шаман и племя. Жрец и народ. Поэт и толпа. Вечность и тлен. Но именно так от жизней людей снимаются "сливки" смыслов, нектар красоты и гармонии, энергия осознавания, мыслеобразное богатство.
Ты можешь быть садистом, пьяницей, да хоть поедателем испражнений, если каким-то чудом это помогает тебе осознавать продуктивно. То есть расти от таланта к мастерству и гениальности и создавать особый результат-Продукт. Тем самым возвращаться от периферии к центру.

У меня редко ничего не болело. Месяцами колола и ныла печень, то страдали руки, то ноги. Несколько раз я был на грани смерти именно от болезней – так, что от боли не мог ходить. Позже я сам составлял травяные сборы или искал особый режим существования.
Всё дело в моей безмерной одержимости и творческой страстности. Экстатические усилия высасывали из меня соки, и я опустошался. Необходимы реабилитационные периоды, полноценное питание, покой, досуг, отдых, лекарства. Где это взять? Это у нас для богатых и политиков. Так жили члены Союза писателей.
Но я однажды понял, что никакой я не писатель, а элементарное божество. Кто же даст божеству путёвку в санаторий и есть ли хоть один закон для божества, который государство вписало в конституцию? Так что плыви без спасательных кругов.
Чтобы восстановить силы, я после очередной книги преставал писать и иногда специально сдерживал себя заниматься этим. Я писал в уме – разные истории и рассказы. Ненаписанные сюжеты текли и утекали в мою личную библиотеку. Я общался и наблюдал. Я входил в чужие состояния и выносил из них очередную историю – их тысячи.
Но если я брался за письмо, то должен был выплеснуться до конца. Тогда я не считался с больным организмом, изнурял себя курением и ночными бдениями. Бывали периоды мучительнейших напряжений и усилий, периоды изнурительных поисков выходов из тупиков – необходимость передать нужное чувство или обрести более высокую степень чувствомыслия.
В такие периоды я не чувствовал боли, не чувствовал тела. Я и не жил, если признаться. Меня вообще не было во времени и пространстве. Я находился в своих личностных вечностных чертогах. И не кто-то вещал или играл через меня, как это было у многих талантов, – а я сам использовал свой ум и своё тело – вот в чём Сочинитель.
За что потом и расплачивался нервным и физическим истощением. Но именно здесь чудо – при всей моей болезненности во мне оживала колоссальная энергия, и уходили все боли.
Вот говорят фрейдисты и знатоки либидо, что сексуальная энергия трансформируется в творческую. Это чушь. Хотя у них, может, так и есть. Сексуальная активность не влияла на меня. Иногда, наоборот, способствовала вхождению в творческий процесс или же не ослабевала при творческой самоотдаче.
Я никогда не отождествлялся с сексуальным в себе. Как никогда не отождествлялся с собой голодным или вообще - обыденным. За это на меня и бесились женщины.

Я постиг – самоотдача творчеству не забирает, а даёт. Но даёт с определённого момента, привнося особую энергию, отличную от чисто физической.
Когда меня так мучили боли, и я думал, что я умру, то я говорил себе – помирать, так хоть что-то успеть осмыслить, отдаться процессу осознания целиком, нырнуть в него напоследок и успеть хоть что-то. Я нырял всем существом и выходил обновлённым. Так мне удавалось много раз. Когда-нибудь не удастся. Но это уже не печально. Я успел очень многое. Поработал за весь обалдуйский род, за всю опущенную Россию. Хоть и звучит высокопарно, но так и есть.
Знаете, в чём здесь истина? Люди бояться подводить итоги. Особенно молодыми. Даже не будучи опьянёнными, они говорят себе: я начну чуть позже, я ещё молод, не нагулялся, я погожу, посмотрю, как другие…
Но окошко в вечность затягивается очень быстро. Я наблюдал бумагомарателей, которые многое начинали и бросали. У них куча заготовок, проектов. Они очень интеллектуальные, яркие, разносторонние. Как-то я вызвал откровение у одного такого замороженного гения. "Доделай свои стихотворные начала, приведи всё в законченные формы". "Я боюсь, что умру, как бы исчерпаю своё предназначение". Он и загнивал.
А другие, хотя и доводили свои труды до печати, но считали, что это не основное, ибо сами знали, что накрапали вполсилы, с задней мыслишкой о сохранении здоровья и рассудка. Страх полной самоотдачи. Или же с оглядкой на практический и коммерческий спрос. Именно этим писатели отличаются от творцов, здесь определение разницы настоящего и поддельного.
В этом смысле болезни пробуждали во мне здоровое безумие. Отчаянье рассеивало леность и страх. А когда всё рассудочно и в меру, то и самоотдача половинчата, а конечный результат вялый, бессмысленный.
Но не всегда дают нырнуть – умереть, как следует. Беда большинства околотворческих людей в их бессилии преодолеть корыстность. Это по преимуществу скрытно хитрые, завистливые и жадные бедняги. Я их называю чертями.
Собственно, они действительно и есть воплощённые черти. Ума, энергии, знаний, чувствительности хоть отбавляй, но их вещи получаются корыстными. Чаще от устремления подзаработать, но и от тщеславного желания быть публичным и легализованным.
Корысть часто заметна и у настоящих художников, а то и у гениев, типа Достоевского. Но на то он и гений, что может изживать корысть и не страдать от невозможности её изжить. Черти же бессильны изживать ограниченность, это их проклятие, многопудовая рабская гиря. Это от страха – умереть в творческой стихийности, быть захваченным ею и раствориться в её безумии. От немощи жить целостным итоговым состоянием. То есть так, что ты уже умер – и тогда - чего тебе беспокоится о бренном и лукавить?

Сама жизнь – это болезнь, постоянное воспроизводство мертвеющих организмов, пребывание качественного среди элементарного, смешение значимого с бестолковщиной и мусором. Но болезнь символизирует и бунт, протест, выход за рамки, разрыв статичного существования. В этих противоречиях и от этих трений и возникают моменты прозрений.
Тебе дано много, а ты ограничь себя, тебе дано мало, а ты увеличь – вот где задачи. Сумей дорасти до высших состояний, используя то, что тебя ограничивает.
Черти не способны к этому. Почему? Они не прошли посвящения, не вошли в Основной Сюжет. Не отказывались ото всего ради творческих Усилий, невостребованных никем.
Чёрт умён и хитёр, он усваивает чужие достижения, выдавая их за свои, он способен имитировать истинное, не пережитое самим. Я бы назвал чёртом реализм. Но тогда его черты можно встретить у всех творцов. И это так. Истинный гений и чёрта принуждает служить Основному Сюжету и преображает, в конечном счёте, чертовщину. Как те же Ницше, Достоевский и Есенин. Или Михаил Булгаков. Проблема чертей основная в их биографии. Современники и есть их черти. Преодоление корыстности касается всех без исключения. А значит вопрос не в изгнании чёрта, а в его преображении. Или в его обуздании-служении.
История с изгнанием бесов в свиней – не про живого Иисуса. Это лукавый мудрец придумал и дописал. Это всё от запрета есть свинину. Не было этого. А Фёдор Михайлович продолжил и раздул фикцию. Тибетские мудрецы смотрели иначе. Их яростные и злые добуддийские боги стали служить Будде и Буддам. Одомашнились. Но чтобы к этому прийти, нужно быть семи пядей во лбу. Чтобы совершать это в творческом самостановлении, нужно становиться одержимым экстазом.
А я не хотел ни болеть, ни быть одержимым. Меня воспитывали ценить общественное мнение и верить в мудрость правительства и доктрины. В этих дурацких бородатых основоположников.
Что там говорить, вокруг были больные люди. Особенно болен был их ум. Механизм одержимости неистребим. И если его не использовать по назначению – для процесса осознавания, то одержимость зальёт мозги и сделает вас приверженцем чьей-либо социальной доктрины, а то и рекрутом набора элементарных страстей.
Люди религиозны, даже если безбожники. Им нужны высокие цели, нетленные идеи и ценности. Им нужно хоть как-то примириться со страхом перед смертью и ужасом перед беспамятством.
В последние школьные годы я отказался понимать людей, незнающих смысла назначения человеческой жизни. Я их в упор не видел. Всё сделалось, как сон. Строят коммунизм – для меня что ли? Зачем он мне? И для чего я его должен строить? Но самое главное – как? Кто я такой, есть ли во мне вообще что-либо? Да ничего особенного, кроме смышлёности.
Вот, говорят, что люди мало живут и что жизнь пролетает словно миг. Ничего подобного – последние два года жизнь в посёлке застыла, словно кисель. Одно и то же изо дня в день. Всё набило оскомину. Месяц длился как год, а год был бесконечностью. Ничто не бодрило.

Отчим завёл щенка. Однажды я пошёл на лыжах в тайгу, за мной увязался этот уже рослый щенок. Бежал по лыжне бойко, потом стал отставать.
В беге есть моменты, когда входишь в некий транс. Тебя нет. Организм не нуждается в контроле сознания. Сам всё делает. Очнёшься и не вспомнишь - как бежал. Смотришь – зимняя сказка. И это странное желание - залезть в нетронутый сугроб под ветви пихты и замёрзнуть там, уснуть навсегда. Что ты есть, что тебя нет – есть ли разница?..
Я повернул домой, щенок отстаёт, а потом и вовсе ковыляет. Но упорный пёс – идёт и идёт. Я подожду, потом пройду, опять жду. У него пена из пасти, кровавый понос. А у меня лыжные палки. В общем, я его взял на руки и с трудом тащил несколько километров – виноватого. Это жутко неудобно на лыжне с палками и в горку. Он был ласковый и понимал, что мне тяжело. Но идти совсем не мог, ковылял и падал, смотрел как старик.
У него была чумка. Он умер в будке. Отчим переживал.
А я задумался – сумело ли это существо понять, что оно жило и где оно жило? Что это за издевательство такое – болезнь? Ведь и я мог умереть от неё. Для чего же он родился и не успел вырасти? Такой-то ласковый и с таким виноватым взглядом
Ответ есть. Взгляд.
И ещё у нас умирала свинья. Я пристально наблюдал её несколько дней.
Много лет подряд мы держали свиней. Я с ними мучился – кормил, убирал, таскал опилки. Зимой нужно было проделывать в стайку ходы среди сугробов. Чертыхаешься, когда лезешь к ним с ведром корма. Они дико прожорливы. А тут нонсенс – большая свинья перестала есть. Никогда себе не мог такого представить. Они готовы были съесть мою обувь, эти беспокойные чушки, грызли доски, покусывали штанины, грызли всё подряд. В них огнём горели всеядность и прожорливость. А эта взяла и перестала есть.
Что ей только не предлагали. Пробовали насильно. Исхудала, стала как блин. Зашаталась. Я тогда даже о её муках стихотворение написал. Хотя мучилась ли она? Но нет – страдала. Что за напасть – никто так и не понял. Покрылась красными пятнами. Я её пожалею, поглажу, она хрюкнет разок-другой. Полежит, походит, зашатается. А две другие лопают как ни в чём не бывало. Избранница какая-то, а не свинья. Потом околела…
А про бесов, вошедших в стадо свиней, вы не верьте, я тогда присутствовал – не было этого.
Но если бы не было и другого – этих болезней и смертей и если бы я в них не всматривался – в эти бессловесные морды – разве я хоть что-нибудь бы понял? У меня бы забрали близких раньше срока. Мне бы не спустили. Меня бы переколбасили как следует. Нашли бы другие жертвы.
Беспамятство просто так не тает. Я знаю суровость своих Наставников. Я их сам выбрал. Только забыл до предуготовленного времени.









Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 17
© 18.08.2022г. Игорь Галеев
Свидетельство о публикации: izba-2022-3369634

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1