Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, XVII, 66


­ГЛАВА 66

Недаром Гимноглас взялся выпытывать у деда Левантиса, что бы ему предпринять на тот случай, ежели в один прекрасный день не станет воеводы. «Прилепись к ядровцам», присоветовал тунеядцу полководец. «А что, и прилеплюсь!», обрадовался бездельник. Он по жизни тёртый калач, «меня без хрена не сожрёшь», говаривал о самом себе дармоед. «Жрецы-исконники наряд ли меня пожелают у себя принять после моего предательского бегства, как они сами наверняка так обо мне подумали; ну так я прилеплюсь к орехоцам, к ядровцам, они, чаю, меня не оттолкнут, как наступит для меня чёрный денёк», здраво рассудил тунеядец. Прожжённый плут загодя предвидел и предчувствовал: не век ему вековать при воеводе и не десятилетьями питаться на халяву. Полководец Левантис как нагулялся по полям да по болотам, как намяли ему два бока некие поселяне в одной клопиной затхлой деревеньке, мигом смотал все удочки и приказал трубить отступление по всем фронтам: «баста! навоевались! военным походам ша!» А конечно, «ша»! Поселяне наголову разбили всю его мертвецкую орду, переколотили воинов и обезглавили множество тухляков. Мертвяки, лишённые головок, свалились штабелями наземь и рассы́пались, будучи полностью в тот печально знаменитый день обездвижены: их лишили пружины, лишили мутных зенок, дававших им возможность озираться тогда по сторонам, лишили голосовых связок и всего того, с помощью чего эти мертвяки налаживали связь со внешним миром. Левантис протрубил отступление, отошёл в могилу, покинув дармоеда один на один с одиночеством. Поэтому дармоед, руководствуясь указкой деда-воеводы, не погрузился в пучину отчаяния, оказавшись в один прекрасный день не у дел и не при писарской должности: ибо мертвецкий полк был расформирован и приказал долго жить, еды больше ждать и просить было не у кого и неоткуда. «Еду я смогу себе достать не у воеводы Левантиса, так в ореховой общине; что зазря в печальное болото по темя погружаться? ― здраво об этом рассуждил тунеядец, ― прилеплюсь-ка я к ореховским законникам и прикинусь рьяным последователям ядровской догматики, тем я себе пропитания и раздобуду». Пропавшей ордѣ левантисовѣ, не постыдѣся набрѣсти на общину орѣхову и прилѣпиться к ней: аз бо ваш сын есмь, глагола отцом ядровым; тiu же прiяша и со любезностью многою. (1921) Углядел тунеядец, путешествуя вослед воеводе по городкам и сёлам клопиного отечества, где какая община проживает, намотал себе на ус, у которой общины устав не сердит и не взыскателен касательно нравственности, и прибился к общине, назвавшись «упорным ревнителем ядровщины». Местные учители полюбовно приняли пришельца: да и как им было гостя не принять, когда он объявил себя «сыном ретивости»? Тунеядца в общине приняли и полюбили как родного сына: он обладал неким особым талантом притягивать к себе симпатии окружающих: ему что советовали, он всякое поручение ревностно исполнял, отцам в общине ни словом, ни мысленно не перечил. Наставники на него всё никак не могли нахвалиться да налюбоваться, не знали, где и куда посадить «любезное чадо», чем его таким внусненьким ещё попотчевать. Окончательно избаловали дармоеда: округлились у него жирные и отвислые два бока (за две недели голодовки эти два бока несколько опáли, отощали, потускнели и сморщились); «вот, не захотел меня снабжать провизией дед-воевода, ну так я вполне успешно выискал для себя дармовщинку», кичливо размышлял об этом славном переселении дармоед, отставленный от полковой у деда-полководца кухни. ― Зри убо, дитя любимое: вот ты стал дитём общинным, и вся община возлюбила смирение твоё! ― ласково обращались к нему ядровские наставники. Заодно с питанием поступало к дармоеду в глотку изобильное питание: что ни утро, то сытный завтрак, что ни полдень, то жирные наваристые супы, что ни закат солнечный, то вкусные ужины. Не говоря уж о том, как его оценили и поставили во главе прославления небожителей клопиных! Должностишка при общине оказалась для тунеядца не особенно отяготительной: службы в общине проходили единожды за неделю, в остальные шесть дней служители маялись от безделья и зевали во всю ширину рта, разевая жвалы чуть ли не до выпадения челюстных связок. Тунеядец благословлял милостивую судьбу за ниспослание ему толикой сладкой благодати: «вот, если бы не ореховцы, куда бы мне, дурню, приткнуться и где в таком случае приклонить головку мою?» Наступал седьмой день недели, к тому чулану потихоньку слетались и стягивались молельщики, и чванливый наставник брался за ревностное отправление ядровского и ореховского обрядика: гремели литавры, завывали флейты, служба шла полным ходом; вопли стояли в чуланчике неимоверные!

         Случай в молельном чулане

В один такой день молящиеся до того разошлись в радостных и необузданных восклицаниях, что оказавшиеся неподалёку лекари-душеправы усомнились в душевном здравии вопивших и заглянули в тот чуланчик, где дым стоял коромыслом. В тесном и тёмном помещении натолклось порядка пяти сотен вопиющих: рыльца у всех молельщиков раскраснелись и покрылись пунцовыми пятнами, головки подёргивались, как при апоплексическом ударе либо трясови́це.* «Хм-хм, что бы это значило? ― обеспокоенно о том подумал душеправ, ― уж не собрание ли это помешанных, какие сбежали из сумасшедшего дома и теперь стеклись на ведьминский шáбаш, побеситься, подрыгать конечностями и покусаться?»
Подумав этак о собравшихся в чулане, старший из очевидцев не замедлил поделиться своими соображениями со своими спутниками: «уж не беглецы ли это из дома скорби?» Собеседники лекаря закивали головками: «да-да, так оно и есть, повязать их всех надо, доколе не набедокурили и окрестностей не пожгли». Лекари, видя, что стучи, не стучи в чулан, никто не услышит, попытались тогда вшестером приналечь на входную дверцу и высадить её, чтоб при этом получить свободный доступ ко всем этим взбесившимся, во всю глотку вопиющим дикарям и дикаркам. Приналёгши, удачно высадили дверь и ворвались в тёмное и тесное помещение, и гром орудiй гудéбных оглуши я с порога самого. (1921) Стараясь изо всех сил покрыть своими немощными голосишками всеобщую трескотню и какофонию «прославлений», душеправы чуть от натуги не скопы́тились. «Прекратите немедля! Это что за выкрики такие? Не от добрых сердец вопиёте, но вследствие безумия вашего!!», вот с каким увещанием обратились к вопящей толпе душеправы. Но вот призыв лекарский беснующиеся оставили без внимания. «Вы чего себе позволяете? Немедленно разойдись по домам! Морок здесь на клопиного пладыку навести задумали, да?», пытались докричаться душеправы до слуха помешанных (каковыми они всерьёз посчитали в тот день молящихся в чулане сыновей осиянности).
Когда первая волна шума и оголтелого гиканья сошла на нет, к душеправам выступила на два шага вперёд некая Али́та, чудесная провидица, предводительница всего истошного хора прославления и любимица учителей и наставников ядровских. Уставившись на незваных гостей своими круглыми пустыми зенками, провидица Алита взвыла в экстазе: «вот, недрузи на ны днесь нападоша! бей их и рази я! кусайте супостатов, возлюбленные!» Молящиеся, едва обратилась к ним чудесная их провидица, сгрудились вокруг этих душеправов, натýжились и напали на шестерых лекарей, попутно кусая их, проклиная и облизывая стекавшими от гнева слюнями.
Несладко пришлось в том чулане шестерым душеправам: гостям здесь явно не рады! Задумали было лекари попятиться к двери, да не тут-то было: толпа молельщиков сдавила душеправов, никак не выпуская тех из тесного и душного чулана. «Бейте я! искусайте же я! в живых никого не оставляйте я!», вопияла провидица Алита и подначивала нападающих на незваных гостей сынов ретивости, а сама при этом с удовольствием наблюдала за избиением лекарей: никак этим гостям не удавалось увернуться от колотушек, верные ей сыны ретивости колошматили душеправов кто в глаз, кто в нос, кто по животу, а кто по жирному загривку. Алита глядела на всю эту катавасию, прислушивалась ко всей ужасной какофонии, душа в ней ликовала при виде такого сокрушительного избиения гостей, бессильных изменить что-либо в своей жизни. «Глядите, недрузи: вот вы, кичившиеся тем, что созвездия снабдили вас везучестью! и где же искомая удачливость ваша? куда, в какую топь закатилась? и откуда вам раздобыть извинение за прерванное прославление в общине ореховой?», победоносно вопрошала душеправов Алита-провидица. Драчливые молельщики ревели ей в ответ эхом: гу!..
― Мати-провидице! Одного гостя на тот свет спровадили!
― Благоволят к нашей общине благосклонные небожители! ― торжественно отозвалась Алита-провидица, узнав о гибели одного из непрошеных гостей: никто ведь их сюда не зазывал, сгинули, ну и шут с ними со всеми, к чему по всякой мерзости слёзы лить? ― Избивайте их! Продолжайте в том же духе и не ослабляйте ж ни на минуту яростного напора вашего: да смилуются над нами боги и богини клопиные! Да снизойдут к чулану нашему небожители!
― Мати возлюбленная, ещё одного зашибли, ибо не движется!
― Благодарение небесам клопиным: явную победу одерживаем!
― Мати Алито! Третьему головку пробили, уж не дышит.
― Благословение на всех вас, преданные наши ретивцы!
― Мати-провидица! У четвёртого кишочки повывалились.
― Хвала небесам: толико надлежит со всеми управиться!
― Мати Алита! Пятому утечь от верных вздумалось...
Здесь Алита-провидица сурово вскинулась: «что-о-о?»
Нападающие жалобными голосишками заскулили: «Пятый сам молящихся одолевает; пособи, мати сердешная!» Алита, слыша от молящихся истошный вопль о помощи, ринулась в самую средину, в самую жаркую гущу битвы и своими зубками и когтишками не замедлила намертво вцепиться в глотку пятому лекарю и загрызть этого гостя незваного прямо на месте. Отряхнувшись, Алита не замедлила пафосно обратиться к нападающим с воззванием: «вот, замыслили незваные гости недоброе, сами же подлостью погибли, не тому ли учат нас небожители клопиные?» А покуда провидица увещевала молящихся, шестому лекарю посчастливилось убежать из наполненного ужасами молельного чулана. Лекарь не замедлил задать такого стрекача, что одни только пятки у него замелькали.
Опомнившись, нападающие недосчитались шестого незваного, а недосчитавшись того, возопили в отчаянии: «Али́тушко! Ах, мати наша, провидице! яко шестого нигде обрящем!» Огляделась на те отчаянные вопли молящихся провидица Алита и всплеснула этак когтистыми своими лапчонками: «убежал, шельмец!» Затем она, собравши волю в кулачок, завопила истошно: «догнать и в гроб, в землю самую вколотить!» Музыканты и певчие из прославления, побросав гудебные свои орудия, заодно со всеми молельщиками, ринулись вдогонку беглому лекарю, да куда там! Лекаря давно уж и след простыл: пока суд да дело, он успел вскарабкаться нá спину одной осе, и та умчала его ввысь и ссадила на верхушке ясеня.
Углядев в Алите душу храбрую, Самопев сразу к ней посватался.
------------------------

* Паркинсоновой болезни.  







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 19.06.2022г. Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2022-3332341

Рубрика произведения: Проза -> Роман











1