Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Слово о Вечности-1. Сам найдусь


Слово о Вечности-1. Сам найдусь
­­Игорь Галеев

СЛОВО О ВЕЧНОСТИ

Книга живых смыслов


Стоит заметить, что данное авторское "я"
принадлежит любому читателю,
а всё восхищение божеством – женщинам.



Сам найдусь


Обо всех всё знают, обо всех всё написано. Но кто знает меня и возьмётся написать обо мне, как о пришельце из вечности. Разве что – я сам.
Вначале я хотел назвать эту книгу «Как сладко умирать», но вряд ли это предсмертное ощущение моего ученика Николая Васильевича было бы понято буквально. Чтобы сладко умирать, нужно хотя бы осознавать, что ты живёшь мучительно-сладко.
Как и положено божеству, я родился на краю вселенной, в ста километрах от вливания вод Амура в Тихий океан.
Моему рождению предшествовал долгий подготовительный период – выбор «отца» и «матери» и вычисление первоначального отрезка моей судьбы. Предшествовало так же и появление на небе «новой звезды» - первого искусственного спутника Земли.
Для моих земных родителей я был «незапланированным» и «случайным» ребёнком. Но сам я планировал свой приход очень тщательно, а мои небесные няньки корректировали моё становление так скрупулёзно, что я не мог и шага сделать без их пристального внимания.
Я долго не понимал различия между видами стихий. Для меня было всё едино и однородно – вода, земля, воздух, огонь. По старой привычке я не ощущал границ между ними. Вернее, не видел проблем для перехода из одной стихии в другую. Пришлось меня посвящать в эти здешние тонкости.
Едва научившись ходить, я пошёл и шагнул с мостика в пруд, полагая, что по поверхности воды не ходят только бездельники. Дети постарше не стали мне помогать, они побежали за моей матерью, пока мои няньки старались как можно глубже погрузить меня под воду. От этой процедуры мои мозговые извилины вспыхнули неким буквальным светом, и я понял, что за моё отсутствие проявления стихий на Земле сделались более слепыми и неразборчивыми, раз они не дают мне свободно перемещаться.
Я ощутил себя твёрдым и спрессованным. Но ещё не понял, что нахожусь в ловушке, в ограниченном измерении. Я так и не смирился с обособленным от меня состоянием воды, и меня не переставало преследовать спонтанное желание сигануть с моста в реку или выпрыгнуть за борт лодки. И ни мало усилий требовала борьба с этим первородным желанием. Я ещё три раза тонул, пока однажды чуть не утопил друга-двойника в своих чувствах и в тех же самых водах Амура.

Амур (он же Купидон, Эрот) – бог любви. Великий Чёрный Дракон по китайски.
А посёлок, где я родился, называется Маго. В этом аборигенском звучании есть особый знак, который был расшифрован мною гораздо позже.
Вокруг Амура сопки и тайга. Вся местность там пропитана вольнолюбивой дикостью, дремучестью и тревожностью. Мне нужно было таиться и таить себя от самого себя. До времени.
И лучшего места было трудно найти. Мои няньки постарались. Но возникла одна проблема.
В то время вокруг не было ни одного огнепоклонника. А меня нужно было обязательно посвятить огнём. Я это сам знал. Но даже об этом естественном посвящении на Дальнем Востоке подзабыли. И я нашёл выход.
Мне было чуть больше года. Я уже ходил и мои няньки не препятствовали. Наоборот, они помогли пододвинуть к печи мой стульчик.
Чугунная плита печи накалена докрасна. Пора.
Я взял свои пластмассовые чашечки, влез на стульчик и поставил на поверхность свою детскую посудину. Она и вспыхнула. Горели руки. Пластмасса начала плавиться в руках, я и поднёс этот факел к лицу, постигая силу и волю огня и треск своей ограниченной плоти. Горело лицо. В моих мозгах снова вспыхнул нездешний свет.
«Слишком много воли, свободы в этом непоседе» - радовались пристальные няньки. И готовили мне следующий сюрприз.
В больнице мне бинтовали и связывали руки, чтобы я не расчёсывал, как глупая собачонка, шрамы на лице. Но я копошился, рвал бинты и чесался. Это же так приятно!
«В нём нет меры!» - ужасались няньки, глядя на мои рубцы. И они наградили меня гепатитом, болезнью Боткина, через укол нестерилизованного шприца. Той самой желтухой, что умеряет неукротимые аппетиты, и придаёт характеру желчную окраску, скептический взгляд на человеческие проявления.
С той поры моя душа-печень стала контролировать мою безмерность.
Иначе я бы мог выпить море, не спать неделями, питаться всем подряд, стать исчадием ада для большего количества женщин, и сгинул бы чемпионом в трёх видах спорта.
То есть мои няньки скорректировали и ограничили меня по высшему разряду. Они же отсрочили мой Уход из этого мира, когда рухнул телеграфный столб. Он годами стоял возле дома, а под ним соблазнительная куча песка. Вот мы с дружком и таскали этот песок и лепили из него всяческие чудеса, учились созданию своих собственных миров. Только отошли, а столб и рухнул на кучу песка. Где была местная советская власть? И чего это он рухнул при безветрии? Подгнил, говорят, столбище. Я его помню - как он лежит поперёк кучи – громадина зловещая, перст указующий.
Потом начались падения – с велосипедов, с крыш, с обрывов, с деревьев, с лестниц, с горок и круч.
Однажды мы мчались с горы на велосипеде с двоюродным братом. Я сидел впереди «на раме». Это было что-то первородно знакомое – ветер и страх ледяной. Внизу нас ждал бетонный столб. Брат перелетел через меня и пробил о столб голову. Колёса лопнули и разлетелись. Я же не стал даже заикой.
Но зато на меня повлиял другой случай. Я шёл с тёткой по дороге и прыгал по камням, что навалили вдоль обочины. Я упражнялся в ловкости, пока не поцеловался лбом с одним из валунов. Я не потерял сознание, но был в тёплой крови, и ощутил её вкус, и увидел себя, пока мне зашивали кожу. Я потом с благодарностью подходил к этому камню и гладил пальцами острый срез – один единственный среди всех гладчайших валунов. Нашли же мы друг друга! Этот случай здорово просветил меня. Я понял, что земля кое-где твёрдая. Что она чего-то от меня ждёт, что она меня тоже учит – не забываться, и быть осмотрительным.

В Маго был порт, который занимал устье реки, впадающей в Амур. Красивейшая долина, испещрённая протоками и усыпанная озёрами. Речонки, словно улицы, стремящиеся к широкому проспекту – Амуру. В порту кипела жизнь, крутились краны, с берега на берег ходил паром, сновали катера и лодки. В протоку из Амура заходили и морские суда – азиатские лесовозы. Рядом с Маго – рабочий посёлок Маго-рейд, его дома и улицы карабкаются по склону крутой сопки, где был и наш дом.
На Рейде иностранные суда стояли неделями и грузились лесом. В поселковый «интерклуб» по вечерам привозили японских моряков. Мы, мальчишки, караулили их возле уличного туалета и выпрашивали жвачку, авторучки, сигареты. Всё японское было таким неземным!
В посёлке процветал нелегальный бартер – за икру и рыбу жители выменивали японские вещи. На помойках уже тогда, в глухие шестидесятые, валялись импортные банки и упаковки. Женщины щеголяли в тонких японских косынках, в болоньевых плащах, а мужики, отведав, критиковали заморское пиво, саке и сигареты. Дети собирали коллекции фантиков от жвачек и сигарет. Я помню, как нужно было попрошайничать: «Дай гаму-гаму, гадусай». Пьяненький японец мог бросить целую горсть вожделённых пластиков «серы», мы бросались их собирать, а он довольно смеялся. Нас прорабатывали родители и учителя, ловили «дружинники». Но от этого было ещё заманчивее отравляться в походы за добычей, убегать и прятаться от облав идиотов-взрослых, которые строили какой-то коммунизм.
Удивительно, но я плохо помню ту начальную школу, классы, школьные ситуации. Мне там нанесли такую психологическую травму…
Но я помню заросли багульника на окраинах посёлка. Как он цветёт! Я помню пекарню на берегу у протоки, где, помимо огромных буханок белого пахучего хлеба, продавали бесподобный лимонад. Помню ловлю раков "корытом" с дырками. Лесовозы из тайги беспрерывно возили и возили стволы деревьев. В клубе шли фильмы, на которые ходили от мала до велика. Помню этот широкий длиннющий деревянный настил-мост с перилами и на сваях - от берега до причалов - тротуар для рабочих…
Мне жаль тех, кто провёл детство без печки. Ты можешь оценить это чудо позже – этот организующий центр в доме – живой огонь. Ты ещё не понимаешь, что горят не только дрова. Огонь слизывает и возносит к небу и твоё дыхание, твои чувства и поступки. Огонь трудится, служит. У него многому можно поучиться, если у тебя у самого есть огонь.

Глядя в детство, я понимаю, что лучшего места для вылупливания в этом мире трудно было найти. Правда, к девяти годам меня всё больше стало забирать созерцательное состояние. На меня находил столбняк при взгляде на дорогу. Я мог подолгу смотреть – кто по ней проедет или пройдёт.
Я был обычным ребёнком – в меру капризным, в меру покладистым. Я рано стал благоговеть перед женским полом. Взрослые мужчины казались мне великанами, я трепетал перед ними, полагая, что они эдакие могучие мудрецы. Я боялся их, как иудеи страшились своего грозного Иегову. Ещё меня тревожили звуки похоронного оркестра. Тогда всех хоронили с этой идиотской музыкой.
Я плохо помню мать в то время. Её словно и не было, моё чёткое ощущение о ней – это то, что я бегу рядом с ней, не поспевая за её шагом. Это очень существенно – не мать шла рядом со мной, а я бегу за ней. Я явился на этот свет, не считаясь с её планами и желаниями. Я захотел, а не она. С тех пор я терпеть не любил бегать, но заставлял себя это делать, когда занимался лыжами. Заставлял несколько лет, пока горлом не пошла кровь. Потом я уже бегал "для души" и для борьбы с курением – изобретением американских шаманов.
Всё в детстве было бы банальным и глупым, если бы не этот Взгляд – я смотрел на себя со стороны всё чаще и чаще, и смотрело нечто из меня на тамошний пейзаж, на тех людей – что-то бесстрастное и очень и очень зрелое.
Этот Взгляд не считался даже с моими няньками. Они прятались от его присутствия и трепетали где-то в тёплых уголках. После таких моментов я вообще не чувствовал, что живу. Я катился, словно тот Колобок, пока очередная обида не возвращала меня к самоощущению. Няньки радовались: "Наш мальчик начинает хоть немножко думать!"
Они хотели вызвать во мне приливы активности через злость. Это им со временем ещё как удалось.

Несколько лет подряд мы с матерью ездили в отпуск на Украину к родственникам. Там меня любили три сестры. Особенно Маняша. Они были гораздо старше меня. Мы много путешествовали по городам Чёрного моря. Я очень ярко запомнил озеро Рице и легенду о нём. Но лучше всего я познал внутреннее состояние сестёр – открытое и естественное. Я словно сканировал это состояние, которое они до сих пор сами вряд ли познали. Они отравили меня прелестью девичества.
Мать научила меня плавать – бросила на глубину и протянула руки. Я и научился – "по-собачьи".
На Украине я становился вредным – от жары, от массы впечатлений и поездок. Я вообще был плакса и ранимый. И постоянно дрался с Андрюшкой, братом сестёр. Он был на три года старше меня.
Однажды мы ездили к родственникам в деревню. Меня очаровала эта сказка – гоголевские (я ещё о нём и не догадывался) хатки, заборчики, живописные лужи с огромными свиньями, гуси, пруды, украинская печь, где я спал. Этот говор старух, эти запахи из печи… Всё так почему-то знакомо, и всё так вкусно и густо.

Говорят, что со временем чистота детского восприятия притупляется, что нельзя испытывать так свежо и полно, как в детстве. Но это смотря для кого. У мертвяка всё в прошлом, у божества всё вечно, и острота восприятия только умножается. Люди по преимуществу консервируются. Поэтому не приобретают новых ярких чувств, не говоря уже о сверхчувственности.
Плохо не иметь в детстве отца. Плохо быть несправедливо наказанным. Много обид. Но это всё испытания. Сможешь ли ты стойко пройти сквозь обделённости? Что ты из этого вынесешь? Мстительность? Злобу? Одна за одной няньки начнут бросать тебя, пока ты не останешься один на один со своими и чужими чертями. Няньки уйдут к другому ребёнку. Они не любят протухающий продукт в консервных банках.
Они и меня бросали. Они любят спрятаться и смотреть, как ты будешь себя вести. Я начинал плакать и звать их. Они возвращались. Им не было жаль меня, но они говорили что-то ещё непонятное мне:
"У него что-то есть от Феникса. И не зря же через него проходит этот Взгляд".
К тому же они потратили на меня уйму усилий, времени и провели процедуры по коррекции организма. Топили. Жгли. Морили болезнью. Увечили. Ужасали. У нянек были свои авторитеты, которые и прикрепили ко мне моего первого Наставника. Он и снял с моего ока защитную плёнку.
Но это случилось позже.
А пока я оставался сынком учительницы, которую назначили директором школы в другой посёлок, что гораздо древнее городов Нью-Йорка, Парижа и Лондона. По крайней мере, в этом суровом и укромном месте я видел душу-птицу Великого Шамана…

В городе Черкассах был такой случай. Мы пошли с Андрюшкой в кино, и этот мстительный родственник не выполнил обещание, данное моей матери – он ушёл после сеанса с мальчишками и оставил меня одного далеко от дома. Мне было лет пять, а он очень ревновал меня к своим сестрам, вернее, к их вниманию ко мне. Я был нежный и ласковый мальчик, и, по-видимому, всякая женщина мечтала бы иметь такого сынишку. Не зря же и мама при всей моей незапланированности умилялась мной и испытывала (впрочем, как все матери-одиночки) периоды экзальтированной нежности.
Я думаю, что своим присутствием я облагораживал девушек. В Маго у меня была двоюродная сестра Галина. Она великолепная дочь для своих родителей. Она вся светилась молодостью и радостью. Даже когда дралась со своим братом. Маленьким я с ней спал, и конечно же, впитал тепло её тела. Она защищала меня от Тольки, который любил поиздеваться над сынком своей тётки-учительницы. Однажды на уроке моя мать врезала ему указкой по рукам. Нужно сказать, что она практиковала эти хлёсткие удары по поверхности парты, так, чтобы оглушить и добиться дисциплины. Её и боялись ученики. Не говоря уже обо мне.
Так вот, после кино я остался один, и не помнил дорогу к дому.
Я шёл, шёл, и всё больше уставал и пугался, пока не заплакал. Какие-то тётушки отвели меня в милицию. Там меня опросили, но я не знал адреса. Меня усадили на скамью и напоили водой из кружки, привязанной цепочкой к бачку. Всем было не до меня. Я ждал, ждал. Потом встал и пошёл по лестнице вниз на улицу. На лестнице меня остановил милиционер, что был свидетелем рассказа тётушек. Он сказал:
"Ты куда?"
Я ответил:
"Домой".
"Но ты же потерялся".
"Я сам найдусь", - ответил я совершенно уверенно.

И это всё чепуха, если бы ни одна деталь.
То было первый раз со мною.
Я шёл, держась за перила лестницы, и обернулся.
И тут я чётко увидел себя – сначала глазами того милиционера, стоящего на лестничной площадке. Он и ещё один смотрели на маленького мальчика, спускающегося вниз. Я отвернулся и пошёл, но продолжал видеть себя с их точки – сверху, со спины. И я слышал, как они тихо говорят: "Пусть идёт, ещё светло", - имея в виду свои более серьёзные дела, и смеялись, повторяя: - "Сам найдусь".
Меня же поразило, что я такой маленький. Я был уже на летней улице, а Взгляд всё ещё оставался на той площадке среди обшарпанных стен. Я будто остался на той лестничной площадке со вкусом украинского лета и с его терпкими запахами… Я уже уходил от здания, а видел, как по той лестнице поднимались и спускались люди, как вели пьяного, он орал, потом лестница опустела…
Я шёл от милиции очень уверенно и пришёл к дому, как будто во мне заработал некий компас.
Андрюшка уже получил порцию подзатыльников и ревел, а я был самым важным рассказчиком своих приключений.
"Надо же – сам найдусь!"- восхищались слушатели, тискали меня и млели от благополучной развязки.

С тех пор я нередко сходил с известной дороги и бродил среди равнодушных к моим исканиям.
Но я не забывал о том решившемся мальчике. Он навсегда остался смелее и больше меня.
Плацента лопнула, скорлупа треснула, и чьё-то древнее желание обо мне осуществилось.
Я ещё не начал жить, но я стал учиться видеть
.

Далее - Икар








Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 52
© 28.05.2022г. Игорь Галеев
Свидетельство о публикации: izba-2022-3318360

Рубрика произведения: Проза -> Остросюжетная литература











1