Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

­Сказанье о девушке Любе



­Сказанье о девушке Любе
        Народоволец Степняк-Кравчинский воссоздал в мемуарах один любопытный момент своей молодости. На каком-то железнодорожном полустанке он, скучая в ожидании поезда, обратил внимание на одинокого мужика, бездельно сидевшего на телеге и тоже, казалось, скучающего. И СК захотел немножко поагитировать этого увальня за революцию. Нормальная мысль для народовольца... Однако не тут-то было! Как только завёл разговор, мужик щёлкнул кнутом, и лошадь повлекла телегу в бескрайние российские дали. СК пошёл следом, охваченный ораторским вдохновением. Но мужик погнал лошадь и пришлось перейти на бег. СК нёсся за ним вёрст этак семь, не прекращал ни на миг говорить, покуда не выдохся, а мужик не сказал ни слова и ни разу не оглянулся.
        Я привёл этот эпизод как пример подросткового энтузиазма, ослеплённого верой в волшебную силу слова.

                Солнце останавливали словом,
                Словом разрушали города.

        Мы тоже в такое верили. В данном случае мы – это я и девушка Люба. Кое-кто, конечно, примазался, но неважно... Главное, что в положенный час наша вера проявилась во всей своей ослепительной слепоте.
        Я шёл вниз по Пушкинскому бульвару и, не доходя до проспекта Ворошиловского, повстречал Любу и увивавшегося вокруг неё барда Анвара Исмагилова.
        Уточню сразу, что об Анваре упоминаю исключительно ради исторической справедливости, а если кто-то считает, что я должен высказаться об этом парнишке, то не дождётесь! Как написано в одном моём поэтическом тексте: "молчанье достойней"! Высказаться хочу о девушке Любе.
        Из-за плеча этой девушки выглядывал гриф зачехлённой гитары, Анвар был также при инструменте, прогуливались после какого-то выступления в рамках Клуба Самодеятельной Песни, и я, остановив их, спросил, много ли было народа. Люба поморщилась, Анвар выругался, и я понял, что человек десять.
        Тогда я поделился своими соображениями:
        – Вы должны радоваться, что пришло хотя бы столько. Люди ходят на наши мероприятия лишь потому, что хотят расслабиться в "культурном" обществе, посмотреть на себе подобных. Мы для них просто фильтр, чтобы заворачивать всякое быдло и босяков. Никому нет дела до того, что там в наших стихах и песнях.
        – Так, по-твоему, не существует ни любителей поэзии, ни поклонников бардовской песни? – возмутилась Люба.
        – Почему же? Они есть. Только очень редко выходят из дому. Выбираются только на некоторые концерты. А в толпе их не встретишь, – я обвёл рукой улицу. – Вон, в ста метрах от нас, мужичок на баяне наяривает... Там и "Миллион алых роз", и всё такое. Возле него останавливаются, слушают. А у нас никаких шансов.
        – Неправда!
        – Не веришь? Давай проверим!
        – Давай!
        Начали, где стояли.
        Наше выступление длилось минут двадцать – двадцать пять. Люба с Анваром пели, сменяя друг друга, пели очень хорошо; я заворожился их пением и тоже решил подключиться, прочёл два или три стихотворения, хотя вначале планировал увильнуть от участия... Тем не менее, никто не остановился, наоборот, все стыдливо отводили глаза и слегка ускоряли шаг, проходя мимо нас. Ради объективности отмечу, что минут семь или восемь нас слушали дети, но я только вздохнул с облегчением, когда они убежали. Эти детишки то и дело подбирали с земли какие-то камешки и сосредоточенно их рассматривали, словно с намерением бросить. Понятно в кого.
        В конце концов, Степняк-Кравчинский призвал прекратить "хождение в народ", признав его полную непригодность для общего дела. Разочарованный революционер обратился к террору.
        Мы тоже были удручены результатами своего "хождения", но мы оказались не столь радикальны.
        Зачехлив гитару, Люба решительно заявила:
        – Нам пора поднапрячься в организации фестивалей! Будем работать с публикой!
        Мы с Анваром вежливо покивали... Но я и представить себе не мог, что пройдёт год, или около того, и я начну сожалеть об этом её решении, на которое, похоже, сам натолкнул девушку!
        Впрочем, о сожалениях позже. Ведь всё вышесказанное – всего лишь пролог, не так ли?
        А начало – вот оно: я познакомился с девушкой Любой при весьма необыденных обстоятельствах.
        В результате серьёзного ДТП моя мама попала в больницу. С переломами ног. После всех операций она очутилась в просторной многоместной палате, где тон задавали два принципа: покой и порядок. Зелёные стены, вдоль которых железные, крашеные зелёным кровати. Женщины, в основном пожилые, смирно лежащие под одеялами. Они жевали яблоки с апельсинами, что-то читали или тихо переговаривались. Долго ли коротко, для меня, прибегавшего сюда достаточно часто, эта картина стала привычной, почти домашней.
        Но однажды я вошёл в ту распахнутую как всегда дверь – и сердце у меня дрогнуло. Возле маминой кровати стояла кровать какого-то нового, революционного типа. Без задней спинки, вместо которой высились какие-то Эйфелевы конструкции, блоки, тросы, настоящие механизмы. А из всего этого на меня смотрела ничем не прикрытая молодая упругая попка – со стройными ножками, задранными к потолку. (Кажется, это называлось "лежать на растяжке".)
        Стараясь не пялиться на запретное, я осторожно прошагал к маме.
        – Знакомься, это Любаша! – сказала мама, как раз беседовавшая с новой соседкой.
        Я что-то промямлил, пытаясь загасить яркость только что полученных впечатлений.
        Любаша (то есть девушка Люба, моя героиня, как вы уже догадались) кивнула мне, как смогла, со своей белоснежной подушки. Она смотрела на меня с лёгким вызовом и как-то оценивающе; я понял, оценивает эффект своего шоу. Вероятно, я покраснел от смущения. Но, наконец, через пару десятков бесконечных секунд по её лицу проскользнула грустная человеческая улыбка – меня решили оставить в живых.
        В тот день я уходил, не оглядываясь.
        А на другой день я отправился навестить маму, уже внутренне подготовившись, собравшись даже поговорить с девушкой о чём-нибудь пустяковом... Но увы! Любу вместе с её кроватью почему-то переместили в другую палату.
        Вот уж действительно:

                Как мимолетное виденье,
                Как гений чистой красоты.

        Искать симпатяшку желания не возникло, но из чистого любопытства я задал маме пару вопросов. Оказалось, что свои переломы девушка Люба получила в результате попытки самоубийства. Шагнула из окна. Причём совершила такой экзотический шаг не впервые, первая попытка была ещё в школе. А что с Любой не так – никаких версий не было. И в итоге, выяснив это, я только пожал плечами: всё закончить brevi manu – это не моя тема; ничего больше не оставалось как выбросить из головы эту нимфу печального образа... Что я и сделал.
        Тем не менее, Парки корячились над своими малопослушными нитями, и я познакомился с Любой во второй раз.
        Это случилось в Танаисе.
        На священных камнях малой родины нашего братства поэтов.
        Поднявшись с электрички на холм, я неспешно инспектировал территорию музея-заповедника, стараясь держаться в тени (жарко!) и не попадаться никому под ноги. Вокруг мельтешили агенты и подстрекатели обычной здесь суеты: сотрудники и студентики-археологи, копошащиеся на раскопе и снующие между раскопом и фондами, выпасаемые экскурсоводами посетители, скрывающие скуку под маской начальственного внимания, одинокие разгильдяи-туристы, плюс какие-то непонятные личности, плюс мальчики-девочки из нашего поэтического содружества. Кто-то из встречных, здороваясь, сообщил:
        – У Гены Жукова новая девушка!
        Через пару минут эту новость сообщил ещё кто-то. Потом кто-то ещё.
        Вот так всегда. У меня появлялись новые девушки. У Виталика появлялись новые девушки. Даже у самого ленивого и неповоротливого танаита-поэта Владимира Ершова, эдакого Гаргантюа, появлялись. Но на эти события никто особо не реагировал. А вот обновления личной жизни Геннадия всегда вызывали ажиотаж. Почему так, не знаю... Лично меня не интересовали новые девушки Гены Жукова. Меня интересовали девушки, ещё не ставшие таковыми. В крайнем случае – уже не бывшие таковыми. Но совершаемая под видом прогулки разведка, кажется, не принесла ничего нового... Я направил стопы к палатке, в которой тем летом квартировал мой брат-поэт Гена.
        – Знакомься, Люба! Вот он, Бондаревский.
        Думаете, я тотчас опознал в ней девушку из палаты? Однако, с чего бы?
        А взглянув на жуковскую улыбку, я лишь поморщился, представив, как оттянулся братец-поэт, рассказывая ей про меня. Хотя неважно, всё равно некрасивая. Полноватая, лицо заурядное, круглое.
        Гена сбегал куда-то, чтобы поставить на плиту чайник, и вскоре мы пили чай. Выпили чашки по две, когда я почувствовал себя лишним. Они шутили, и разговаривали по большей части между собой, на меня ноль внимания. Мне захотелось найти компашку повеселее, а как только я встал с места, они закрылись, застегнув палатку на молнию.
        Вот так мы с Любой не узнали друг друга. Быть может, она меня не запомнила, а я доверился первому впечатлению и не имел причины приглядываться: нас не влекло друг к другу.
        В общем, в первый момент мне она не понравилась.
        Однако я переменил о ней мнение вечером, когда снова навестил их.
        – Не разжечь ли нам костерок?
        Мы с Геной быстро, пока совсем не стемнело, насобирали хвороста – и вот он вспыхнул, и призрачный отсвет прокатился ударной волной по всем палаткам, хибаркам и зарослям, всполошив обитателей. Мальчики-девочки отовсюду слетались на трущобный огонь. Рассаживались осторожно, чтобы не опалить крылышек. Все ждали мгновения, когда Гена возьмёт гитару.
        Но неожиданно вместо Гены гитару взяла Люба. Никаких предисловий. Просто аккорды и голос, глубокий, сильный. Тем не менее, было предельно ясно, что это её песни – и тексты, и музыка. Тексты выглядели как бы корявыми, маловразумительными, но в них было что-то шаманское. Я подумал, что мне не стоит их комментировать. Все остальные тоже слушали молча – и с восхищением.
        Такие ночи бывали часто. Люба передавала гитару Гене, Гена – Любе. Впрочем, подключиться мог кто угодно. (Виталик со своими стихами. Или я. Или кто-то ещё.)
        А вскоре, благодаря Эвтерпе, Любины с Геннадием отношения взлетели на новый творческий уровень. Некоторые песни они стали петь вместе. Например, дурацкую песню, которую Жуков сочинил про меня. Но об этой песне – в другом рассказе. А здесь лучше о песне, которую Жуков написал на стихи Твардовского. Александр Трифонович посвятил это стихотворение своим родителям, репрессированным во время коллективизации:

                В краю, куда их вывезли гуртом,
                Где ни села вблизи, не то что города...

        По драйву песня была сравнима с никитинским "Майданом". Я, однако, удивлялся: где Геннадий текст раздобыл? Жукова никак нельзя было назвать усердным читателем... Быть может, ему подсказала начитанная, в целом, Люба. А быть может, я сам подсказал. Я со школьных времён знал это стихотворение наизусть и порой декламировал в разных компаниях.
        В одной из рецензий на "Стихах.ру" я обмолвился, что существуют стихи, в которых всем правит энигматическая мелодия, которую где-то в хаосе поэт подхватил совершенно случайно. Для такого рода мелодии безразлична навязанная ей тема, и она сама себя восстанавливает, как бы неловко стихотворец с нею ни обращался. Очевидно, что стихотворение Твардовского довлеет такой мелодии. Менее очевидно, что такие мелодии затаились в стихах нашей Любы. Но они там присутствуют, хотя в смутном и зыбком виде... Зато пришпоренные гитарой они начинают мчаться во весь опор!
        Так или иначе, но у нас появилась своя поэтесса с гитарой.
        Мало-помалу её биография оказалась в Танаисе на слуху. Полоскали бельишко, перемывали косточки. Помнится, я сидел на веранде бунгало (пиршественная зала танаисской тусовки) за утренним чаем – и мне рассказали о Любиных суицидальных перипетиях. Вот тогда в моей памяти что-то щёлкнуло. Предо мной возникло лицо на подушке... Вот именно! Лицо, а не тот застилавший глаза фасад футуристического замка из эпоса в жанре "фэнтази". Это была она!
        Понятно, что я обрадовался прибытку в воспоминаниях. Но кто-то должен был разделить мою радость – и кто же, как не сама Люба? Я побежал к ней.
        Она занималась чем-то, сидя перед палаткой.
        – Люба! Я тебя идентифицировал! Мы встречались ещё до Танаиса!
        – Ты о чём?
        – Ты лежала в больнице, и тебя положили в палату рядом с моей мамой. Она познакомила нас.
        – Ах, ты об этом... – Люба замолкла и, кажется, не собиралась делить со мной радость от апгрейда, как сейчас бы сказали, схемы моей памяти.
        – Послушай! Клянусь тебе, – не унимался я, – ты единственная женщина в моей жизни, чью замечательную попу я разглядел прежде, нежели увидел всё остальное!
        Девушка только вздохнула, однако через пару секунд по её лицу проскользнула улыбка – та самая, человеческая, больничная. Улыбки мне было достаточно, я развернулся и помчался куда-то ещё.
        Я не стал обсуждать с Любой, почему она попала в больницу, не стал ни тогда, ни после. Как уже заявлял, не моя тема. Ей бы поговорить об этом с Виталиком Калашниковым! Это у него:

                Но кто мне подскажет, куда мне бежать
                От жизни, от жил, разрываемых кровью...

        Бывает, в своих кошмарах я проваливаюсь в бездну той зимней ночи, где Виталик так вдохновенно нарывался на неприятности. Я пролетаю сквозь снегопад, сквозь бьющиеся током снежинки, и нависаю над ним, как призрак, пока он бредёт по застуженной улице подмосковного городка.
        – Опомнись, брат мой, ведь это жизнь!
        – Да, жизнь! – бормочет Виталик, услышав мои слова. – Жижа. Трясина. Чёрный человек в зеркале... Нет, не твоя тема!
        Да, Виталик. Но не я. И не Генка:

                Я не знаю, пред кем мне стоять на коленях
                За случайную жизнь, что до смерти продлится.

        Конечно, насчёт последних строчек могут возникнуть сомнения. Какой-нибудь критик с окладистой бородой может углядеть каверзу:
        – Здесь Геннадий даёт жизни эпитет "случайная". Разве это не парафраз Пушкина: "Дар напрасный, дар случайный..."? Разве это не 1:0 в пользу Любы?
        – Оставьте в покое Пушкина! – отвечаю. – Это просто избыточность вдохновения.
        – Но если это наитие, если это по Божьему наущению, – гнёт своё критик...
        – Оставьте в покое богов! – перебиваю его. – Да, сказано божественно, но всё ли божественное правдиво? Античные Зевс, Аполлон и прочие лукавили сплошь и рядом – насколько древние божества переменились в нашу эпоху?
        Но к чёрту критиков!
        Не исключаю, что этот эпитет появился в итоге размышлений Геннадия над своими превратившимися в легенды случайными связями.
        Помнится, как-то раз Виталик решил меня просветить:
        – Наш мэтр-гигант вчера, наконец, сорвал покровы с великой тайны: количеством девушек, с которыми переспал.
        – Да ты что! Сколько?
        Виталик назвал цифру, но я её, честное слово, сейчас не вспомню. По-моему, речь шла о нескольких сотнях. Не о сотнях тысяч, а просто о сотнях, но как ни крути, выходило, что даже если мы, я и Виталик, объединим своих девушек, сведём их в один отряд, нам всё равно не выиграть сражения.
        – Брешет! – сказал я с максимальной уверенностью в голосе.
        – Согласен. Брешет! – кивнул Виталик.
        Увы, связь Геннадия с девушкой Любой тоже оказалась случайной.
        Кажется, мне сообщили об этом по телефону. Не помню, как известили, однако помню, как расстроился этим известием. Казалось бы, что мне с того? Ведь никто не умер. Да и не был я почитателем Вечной Любви или Семейных Ценностей, со мной всё было в порядке... Однако причины для приступа мировой скорби имелись.
        То хотя бы, что их дуэтное пение так украсило несколько наших сценических выступлений! А как оно украшало ночные костры в танаисских джунглях! К тому же я так надеялся, что девушка Люба примет без оговорок наши цели и идеалы, и мы вместе с ней будем строить и защищать от врагов в Танаисе, а заодно и в Ростове нашу свободу и нашу Заозёрную Школу – республику поэтов и бардов, и просто нормальных людей, любящих поэзию!
        О, наивная святость моего утопизма!
        Я решил не сдаваться... Я решил разобраться с Геной и оставшейся без присмотра Любой и, если удастся, что-то исправить.
        Толком не помню, сколько времени эти двое смогли продержаться вместе, но расставанье произошло зимой. Хотя зимой расставаться как-то труднее, особенно в Танаисе, где Геннадий, наконец, прочно обосновался, переселившись из палатки в бунгало... Там зимой такая тоска! Снег да снег, степные смертные вьюги, посетителей ноль. Жизнь замирает, и обнищавшая впечатлениями душа тщится сберечь что осталось: крохотные язычки пламени в первобытной пещере.
        Я счёл, что погода благоприятствует.
        Облачившись под курткой в два свитера, рванул в Боспорское царство... И вот я сижу напротив Гены в его комнатёнке, обогреватель включён, мы пьём чай вперемежку с портвейном...
        Внимательно вглядываюсь в него, проверяя почти сложившееся убеждение, что в их расставании виноват он. (Типа, она ему надоела.) Я собираюсь призвать селадона к порядку, чтобы он попросил прощения у моей героини... Однако не спешу с обвинениями, нельзя же с порога оглашать цель визита. Мы ведём разговор о том о сём, о всякой ерунде, а в основном – сплетничаем о сотрудницах музея. Конечно, среди них есть бывшие Генины девушки, поэтому, чтобы преждевременно не раскрыть карты, я фильтрую, как теперь говорят, базар. Жду момента.
        Тут надо бы подчеркнуть, что обычно в беседах с Геннадием я всячески избегал так называемой эротической тематики. Не то, чтобы он при нескромных вопросах зверел и набрасывался с кулаками, вовсе нет! Но я мог услышать что-нибудь огорчительное. Я имею в виду: меньше знаешь, спокойней спишь.
        А сам Гена был, казалось, не против, если кто-то хотел разобраться в его личной жизни или даже погрузиться в неё. Приглашал, хитро улыбаясь. Нет уж! Мой опыт показывал, что погружения в его личную жизнь были опасны ничуть не меньше, чем настоящие погружения, показанные в таких голливудских фильмах, как "Сфера" или "Левиафан".
        Последнее лучше пояснить на примере.
        Однажды мы с Геной сорвались вдвоём в Москву. Уж не помню зачем. Всю дорогу проговорили о всякой поэзии, а когда высадились на Казанском вокзале, я решил переменить тему:
        – У тебя нет случайно идеи, где бы нам сегодня заночевать?
        – А то! – хитро усмехнулся Геннадий. – Вот что у меня есть!
        Он выхватил из кармана огромный, как мне показалось, ключ и с чувством бесконечного превосходства повертел перед моим носом.
        – Ого! Золотой ключик! – воскликнул я. – Веди же меня, мудрый Буратино!
        Скоро мы оказались в какой-то пустой квартире на первом этаже какой-то хрущобы. Расположились на кухне. Там было не прибрано, но мы разгребли на столике место для двух стаканов, а тумбочку у плиты облагородили респектабельными бутылками купленного возле метро вина, популярного у аборигенов.
        Разумеется, снова заговорили о всякой поэзии.
        Внезапно в замке проскрежетал ключ. Не наш. Хозяйский. В полумраке прихожей возникла миловидная девушка.
        – Сейчас увидишь! – вкрадчиво прошептал Геннадий и, отставив стакан, распахнул объятия.
        Но девушка, как ни странно, заглянув в кухню, не стала падать ему на грудь. Она застыла в дверном проёме и, нехорошо подбоченившись, принялась сверлить его взглядом... Так стояла примерно с минуту. Молча. Мы тоже молчали. У Геннадия челюсть отвисла от удивления, а я просто не знал, что сказать.
        Интересно, что смотрела она лишь на Жукова, делая вид, что меня здесь нет. Не знаю... Так, может быть, путник, заблудившийся в собственном сновидении, старается не смотреть на самое страшное из чудовищ.
        – Вот ты где! – наконец, проскрипела молодка голосом самой старой карги. – Явился не запылился!
        Я не помню черт её личика, однако запомнил, как оно наливалось яростью.
        – Ты хоть понимаешь, как я тебя ждала? Как страдала? Ты! Ты предатель! Как ты посмел всё испортить? Ты растоптал всё святое!
        Нервно оглядевшись, она заметила под рукой расставленные на тумбочке наши бутылки.
        – Ах, здесь, значит, праздник! – схватив бутылку за горлышко, она швырнула её с размаха во вражеские физиономии. А точнее, в мою физиономию. Не знаю, почему конкретно в мою. То ли хотела сразиться с чудовищем, то ли показать Жукову, что я – лишь пустое место.
        Но я успел уклониться!
        Думаю, это Зевс Олимпийский спас меня от расправы. Думаю, он не забыл, как я в детстве посвящал ему своё время, занимаясь лёгкой атлетикой. Кто же, если не Зевс, мог так ловко садануть меня в ухо, чтобы голова ушла с траектории? Бутылка пролетела со свистом и разбилась со звоном, оставив за моей спиной на обоях гигантскую, жирную, багровую кляксу.
        – Спасайся кто может! – крикнул я Гене, вскочив с табуретки. – Бежим скорее отсюда!
        Удивительно, но он внял моему зову, зову разума. Мгновенно рассовав оставшиеся бутылки по сумкам и подхватив гитару, мы ринулись прочь.
        – Гена, как ты воспитываешь своих женщин? – спросил я, когда мы отдалились от её дома метров на пятьдесят. – И что бы ты делал с моим трупом?
        Жуков был так ошарашен случившимся, что, забывшись, брякнул такое, чего, наверное, не говорил ни одному мужику в жизни:
        – Прости меня. Я не подумал.
        Случай эпичный, не отрицайте.
        Разумеется, эта песнь, достойная кифары Гомера, звучала в моей голове и в тот зимний денёк в Танаисе, когда я готовился обвинить Гену в пренебрежении общими интересами. Неплохой аргумент для воображённых мною присяжных. О, я казался себе Томом Крузом, который, как дракон, прыгает по залу суда и пламенным красноречием язвит зарвавшегося солдафона в лице Джека Жукова-Николсона. (Фильм "Несколько хороших парней", если кому интересно.)
        Итак, линия обвинения была выстроена... Но когда я уже был готов перейти к разбирательству, какой-то другой я, доселе скрывавшийся в подсознании, вынырнул на поверхность и задал совершенно посторонний вопрос:
        – Гена, ты написал что-нибудь новое?
        – Кое-что. А ты?
        – Тоже... Но ты, давай, первый.
        Геннадий с листа прочёл несколько стихотворений. Вроде бы хороших, но как всегда непонятных с первого раза. Потом взял гитару и спел. Я не помню, что именно спел, но помню своё восхищение – песня была гениальной на сто процентов!
        Потом он внимательно слушал мои наработки.
        Я смотрел, как в него проникает моя фонетика...
        А когда на выдохе дочитал последнюю строчку, у меня вдруг возникло чёткое ощущение, будто я только что сказал всё, что хотел сказать. Всё, ради чего приехал сюда.
        Стихи преобразили реальность.
        А как же иначе? Вот мы сидим друг против друга, два настоящих поэта. Мы не боимся того, что нам суждено, чем бы это ни оказалось. Мы делаем общее дело и на текущий момент у нас достаточно сил, чтобы удержать русскую литературу от падения в пропасть бездарности, безверия и безмыслия. А если аврал, то у нас есть помощники: Виталик и ещё кое-кто. Верные помощники, а не такие, как девушка Люба, которая, чуть что не по ней, сомневается и воротит мордашку.
        Нет, не стоит заводить разговор о девушке Любе, пусть остаётся на жуковской совести.
        Геннадий нашёл для меня такую же, как у него, комнатёнку с обогревателем, и я заночевал там, а утром покинул заснеженную греко-скифскую твердыню русской поэзии с лёгким сердцем и чистой душой.
        А потом наступила весна.
        Весна-красна... Девушка Люба, конечно, никуда не пропала. Та ещё заноза, не выдернешь! Она не перестала приезжать в Танаис, правда, теперь появлялась значительно реже и всегда вместе с кислой, пендитной и мало чем привлекательной для меня компашкой, где все монолитно стояли (сидели) вокруг неё подобно берлинской стене и не подпускали чужих. А вот в Ростове её присутствие стало ощущаться сильней, чем прежде. Она мелькала на сцене в каких-то концертах, участвовала в каэспэшных мероприятиях. Уличный концерт, с которого я начал рассказ, произошёл в тот период.
        Я не особо интересовался её успехами в освоении территории, но мы однажды разговорились, когда она предстала с визитом в моей любимой, сокровенной экологической нише – литстудии при Союзе писателей. Вдруг выяснилось, что мы живём по соседству. Она пригласила, и я стал захаживать в гости.
        Обнаружилось, что Люба – замужняя девушка. Проживала с мужем. Они снимали квартиру в доме дореволюционной постройки, спланированного, похоже, не для жилья, а под магазин или склад. Такое место априори нельзя превратить в семейное гнёздышко, но там всё равно чувствовалась какая-то мягкая атмосфера... Кажется, вокруг бегали дети, и я заходил туда не один. С женой. Кажется, я тоже тогда был женат.
        Дима, муж девушки Любы, был симпатичным юношей мелкого, но грациозного телосложения. Он оказался военным, хотя не имел отношения к строевой службе. После пионерской клятвы хранить гостайну выяснилось, что он инженер-радиоэлектронщик. Я сам в тот момент числился на одном заводе регулировщиком радиоаппаратуры, так что мог щегольнуть перед Димой парой-другой профессиональных словечек. Но мне ли говорить о диодах-триодах?
        Говорили по большей части о литературе, искусстве и философии. Обычный интеллигентский трёп. Дима ко всему оказался интеллигентом.
        Между прочим, интеллигентность – это, в общем-то, многознание.
        Банальная истина, которая, к сожалению, в наши дни перестала быть очевидной. Сейчас каждый считает себя ходячей энциклопедией. Но он просто отождествляет свою персону с настоящей энциклопедией, что лежит у него в кармане. Смартфоны, айфоны, или как там ещё называется? Несколько нажатий на кнопки – и ты открываешь любую нужную информацию. Читаешь, используешь и сразу же забываешь – выбрасываешь, как использованную салфетку. Снова tabula rasa... А интеллигентность – это знания, которые усвоены и превращены в убеждения.
        Взлёт науки и техники? Кризис образования? Не знаю. Однако считаю, что это надолго. Дураками управлять легче, чем умниками.
        На лице Любы, когда она присоединялась к нашим с Димой беседам, я замечал иногда непонятную мне отстранённость, завершённость всеведения, как будто девушка размышляла над чем-то гораздо более важным, чем то, о чём мы витийствовали. Скорей всего, так и было. Но в те дни я не мог разгадать смысла этой милой гримасы. Считал проявлением чего-то конкретно женского, хотя, конечно, не мне судить о Любиной женственности, меж нами возникла лишь дружба, любовью не пахло.
        Нетрудно было заметить, что Диме известно о её изменах. А то! Такая девушка – и не похвастается? Особенно, перед супругом? Поэтому я, хотя испытывал известную жалость, старался подбирать в разговорах слова таким образом, чтобы, не дай Бог, не высказать Диме сочувствия.
        А где же моя мужская солидарность, вы спросите? Да нигде!
        Мы однажды втроём, Генка, я и Виталик, развлекались, импровизируя в стихоплётстве, и создали замечательное двустишие:

                По техническим причинам
                Мы относимся к мужчинам.

        Потом иногда цитировали на концертах. В первую очередь, вероятно, хотели подчеркнуть для своих поклонниц, что к нам нужно относиться бережно. Но смысл этого двустишия шире. Мы не мужики, мы поэты... Мысль интуитивно понятная, хотя прозой её сформулировать невозможно.
        Стоит добавить, что в доме у Любы мы пили почти исключительно чай. Прямо как-то по-гоголевски...
        Но однажды чайная халява закончилась. В окнах горел свет, но я несколько раз позвонил в дверь прежде, чем мне открыл Дима. Лицо сюрреалистически перекошено, глаза воспалены от бессонницы.
        – Мы развелись. Люба съехала.
        Он стоял на пороге, не пропуская меня в квартиру, и я не понял, то ли он стесняется показать свои чувства, то ли расстались по-русски, с битьём посуды, и он ещё не прибрался. В любом случае у меня самого пропало желание заходить. Димин понурый облик породил во мне мрачное предчувствие надвигающейся катастрофы. Сказав, что зайду потом, я развернулся... Но больше там не бывал: они даже не попытались восстановить отношения, и Дима вскорости тоже оттуда съехал.
        Впрочем, никакой катастрофы вроде бы не произошло. Если, конечно, не посчитать таковой мою грандиозную ссору с девушкой Любой.
        Это случилось на фестивале.
        Под перезвон гитар, рокот тамтамов и вопли скачущих в танце туземцев.
        В слепящем сиянии нагромождённых софитов.
        Я не участвовал в подготовке сего события. Занимался чем-то, отвлёкся и о грядущем празднике узнал уже из афиш.
        Так и начну, с заголовка. Фестивалю дали громкое имя: "Ростовское метро". До сих пор не пойму, почему "метро", ведь Ростов – город поверхностный, разве что так подчёркивалась футуристичность проекта? Затевался не какой-то отчётный каэспэшный концерт с пугливыми исполнителями, нервными и одновременно напыщенными, и свадебно сидящим в жюри зачуханным мэтром из провинции по соседству. Нет, были приглашены знаменитости, не меньше дюжины, и все столичные. Для них были назначены авторские концерты на качественных площадках, причём основной шабаш должен был протекать на шикарной сцене Ростовского драмтеатра, гордости города. Да всё ради них! Афиши с жирными именами.
        Внимательно прочитав афишу, я сразу помчался к ближайшему каэспэшнику, чтобы спросить, кто в ответе за это помпезное действо. И вот момент истины: всем заправляла девушка Люба! В ней вдруг проснулись организаторские способности, о которых никто не подозревал, и которым, наверное, мог бы позавидовать царь Агамемнон, созывавший ахейцев для похода на Трою.
        Ладно, способности... Я призадумался. Но где же она взяла деньги на аренду площадок и гонорары? Точнее, где нашла спонсоров и как втёрлась в доверие? Стояло лишь самое начало девяностых, и никто из нашей большой тусовки покамест ни сном ни духом не помышлял уходить в бизнес, никто ни в каких кругах не вращался, нормальная перекатная голь. Странно! Но я вдруг припомнил, в каком месте девушка Люба работала. Я доселе не говорил, что она имела юридическое образование и получала свою зарплату, подвизаясь в какой-то прокуратуре. Не иначе, для поиска спонсоров задействовала прокурорские связи!
        Не криминал, конечно, но вот что меня встревожило: в её руках оказалась абсолютная власть как над сценой, так и над публикой. Ну и что, скажете? Или приведёте в пример сказочки об исторической роли абсолютизма? Афиши были уликами. По строчкам сновали признаки-призраки скоморошьего самодурства.
        В те дни заседания в КСП шли круглосуточно. Я легко отыскал Любу в стенах Клуба, строгую, деловитую, раздающую энергичные указания запаниковавшим от огромности планов адептам Самодеятельной Песни.
        – Скажи мне, Люба, почему в списках нет наших, ростовских? Может быть, конкурсная программа – это излишняя роскошь, но у нас тьма неплохих исполнителей, бардов, поэтов, пусть хотя бы несколько наших выступят!
        – Ты и Калашников выступать будете. Вместе с Жуковым, как Заозёрная Школа. Быть может, Анвар, но это и всё. И не трогай меня, мне и так приходится сокращать время для каждого! В моих списках – достойные люди, опытные, заслужившие авторитет у народа своей безупречной работой. Подумай сам, как будут на этом фоне выглядеть наши неискушённые ростовские самовыдвиженцы? Как ложка дёгтя!
        Я огляделся, посмотрев на адептов, сидящих в углах комнаты и вокруг стола. Идиоты, ведь это она о вас говорит! Но те лишь молчали, пялясь ей в рот.
        Все здесь хотели, чтоб я заткнулся. И ничего не поделаешь! Мысленно хлопнув дверью, я гордо пошёл туда, куда меня мысленно посылали. По дороге утешал себя мыслью, что действовать так девушке Любе велели спонсоры. Дяди и тёти с чёрными квадратиками на лицах и с должностями вместо имён. Уж, лучше обвинить их, всё равно пропадут в забвении. Это только Вергилий, могучий гений, протащил зачем-то своего Мецената в Зал славы Поэтов – как того верблюда, которого пропихнули сквозь игольное ушко.
        Тут следует добавить, что я переживал не только за ростовских поэтов, бардов и исполнителей песен, но и за ростовскую публику. Почти со всеми приглашёнными знаменитостями, среди которых, кстати, была парочка безгитарных поэтов, я уже где-нибудь да встречался, слушал их и в Москве, и на всяческих фестивалях. У меня о них составилось мнение, и оно, к несчастью, было нелестным: отъявленные зануды. Я бы их вовсе не приглашал, но кому здесь признаешься в такой ереси? Резать правду-матку было бы стрёмно.
        Впрочем, светлые имена на афишах тоже имелись.
        Например, бард и поэт Юрий Лорес, московский резидент Заозёрной Школы.
        А ещё Юрий Алексеевич Кукин.

                А в тайге по утрам туман,
                Дым твоих сигарет...

        Невысокого роста, крепенький, но мягкими чертами лица больше напоминавший деревенского простака, чем таёжного первопроходца. Глаза, однако, интеллигентские, вдумчивые.
        Он не был чрезмерно словоохотлив, но на множестве фестивалей выделялся среди других звёздных бардов какой-то особой общительностью. Знал себе цену, но не отгораживался ни от кого величием классика. Был, к тому же, хорошим рассказчиком. Если аудитория небольшая, занимательно комментировал свои песни, вспоминал что-то из жизни, иногда давал остроумные характеристики публичным персонам, с коими довелось встретиться. (Помню его рассказ об Аркадии Северном.) При всей своей деликатности, когда было нужно, высказывал принципиальную позицию. В общем, великий художник!
        Кукин неоднократно приезжал в Ростов, где сцену ему обеспечивал наш КСП. После концертов охотно участвовал в клубных посиделках, слушал ростовских деятелей, в том числе Генку, Виталика и меня. Наша троица ему нравилась.
        Однажды мне посчастливилось краем поучаствовать в его жизни.
        В очередной приезд Кукина после его выступления сидели вместе с ним в Клубе и за чаем с печеньем рассуждали о том о сём. В основном, о хорошем. Внезапно дверь распахнулась и в комнату вбежал кто-то с перепуганной физиономией:
        – Бухгалтерия сказала, что сможет выплатить деньги за концерт только через неделю!
        Кукин сразу расстроился, деньги ему нужны были срочно.
        Председатель Клуба заискивающе обвёл взглядом присутствующих:
        – Ребята! Может, кто-нибудь даст в долг?
        Все дружно замолкли, отрешённо помотав головами.
        Тогда я поднялся и сказал, что попробую.
        Сбегал к маме, занял у неё денег и, вернувшись, вызвал аплодисменты, когда вручил подношение нашему царственному гостю.
        Любопытно, что бухгалтерия через пару недель выслала Кукину гонорар на его ленинградский адрес, и ему пришлось посылать эти деньги обратно, то есть на мой адрес. (Этот эпизод с деньгами, конечно, ни к чему не привязан, хвастовство на пустом месте, но мне просто нравится говорить о Юрии Алексеевиче.)
        Однако вернёмся к сюжету. Фестиваль, на который отведено было три стопудовых дня, открылся торжественно, шёл гладко, и я побывал на кукинском концерте, на ещё нескольких и в одном, как и предполагалось, участвовал. Наступил третий день. Для заключительного концерта была анонсирована малая сцена драмтеатра. Зал довольно вместительный, мест на пятьсот. Выступать должны были все, кто уже выступал. Начало – в 19.00.
        Я вышел из дома загодя, чтобы успеть пообщаться с друзьями. И надо же! По пути встретил неприкаянного гения, а точнее, поэта Александра Брунько, алкоголика и бродягу, с которым не виделся уже долгое время. Был он на удивления трезв, а значит, контактен и, как сейчас говорят, рукопожатен.
        – Ты где пропадал?
        – Да в Новошахтинске.
        – Действительно! Не всё ли равно, где бомжевать?
        – Нет, меня там друзья в санаторий устроили.
        – Ну и как, подлечился?
        – Да неплохо бы выпить за выздоровление.
        Сказано было логично, и мы решили отметить встречу в подвернувшейся наливайке. Братья-поэты всё-таки.
        Ярко расписав лицемерие и занудство проходящего фестиваля, я после очередного стакана портвейна воскликнул:
        – Ты там просто обязан сегодня выступить! Поднять авторитет Ростова!
        Нередко Брунько отказывался выходить со стихами в концертных залах. Не то, чтобы зажимался на сцене, ведь во всяких гадюшниках выступал свободно, аллергия, что ли, была у него на филармоническую чванливость. Я бы не обиделся, услыхав, как он посылает меня с моим предложением. Но он вдруг спросил:
        – Ты же говорил, что ростовских не пропускают?
        – Не бери в голову! – я даже рассмеялся, как-то чрезмерно обрадовавшись. – Я попробую тебя протолкнуть!
        Мы поспешили в театр, и там я оставил Александра в фойе, а сам отправился на поиски Любы.
        Концерт уже шёл. Вначале для разогрева публики кто-то исполнил традиционную туристскую белиберду, а к нашему появлению затянули грустную лирику.
        Я прошмыгнул за кулисы. В чёрных бархатных лабиринтах переминались в ожидании своего выхода бледнолицые тени с гитарами на привязях.
        Там же и девушка Люба. В руках свиток – список участников. Она взяла на себя роль ведущей и старательно изображала двуликого Януса: душа нараспашку со зрителями, держиморда с участниками. Понять можно, звёздный ты бард или межзвёздный, а выскочить к микрофону без очереди способен каждый.
        – Люба, я привёл Брунько, он должен выступить.
        – Ни в коем случае. Видеть не хочу этого оборванца-засранца, он мне тут всех распугает!
        – Люба, ты не понимаешь! Он сам захотел выступить!
        – А мне всё равно!
        Я беспомощно огляделся. Увы! Все друзья, все, кто мог меня поддержать (или остановить!), отсутствовали. Сидели в тот миг в театральном буфете и пили коньяк, а вокруг меня распростёрлась мерцающая пустыня с ходячими мертвецами.
        И тогда меня прорвало.
        Услышав аплодисменты, провожающие только что закончившего петь выступающего, я метнулся на сцену и схватил микрофон.
        Я заговорил о цензуре. О чём же ещё? О цензуре, которая никогда не угомонится! О цензуре, которая тянет свои грязные щупальца ко всему живому! О цензуре, которая рассылает повсюду своих агентов! А знаете, кто самый пронырливый и опасный агент? Это девушка Люба! Она так ловко рядится под свойского парня, но это ей не поможет!
        Прошёлся я и по фейс-контролю, устроенному Любой-агентом. В ту пору таких словечек, как фейс-контроль, в русском языке ещё не было. Но не волнуйтесь, я подобрал синонимы!
        Ужасная речь, думаете? О, да! Ужасная.
        Однако самым ужасным в моих словах было не их содержание. Самым ужасным были сами слова. В жизни обычно я стараюсь избегать матерщины, но тут, как писали классики, "Остапа несло".
        Я успел наговорить много чего, несмотря на то, что вещал в микрофон минуты, наверное, полторы, не больше. Потом они, наконец, осознали, о чём я.
        Они устремились ко мне изо всех закоулков, изо всех углов закулисья. Столичные поэты и барды! Не хочу называть их имён, и пусть сгинут неназванными! Подбегая, они срывали с себя опостылевшие лохмотья своей мимикрии, все эти пёстрые богемные пончо, мантильи и альмавивы. Я увидел их истинный чёрно-жёлтый хищный осиный окрас. Я не прекращал ораторствовать, когда они окружили меня, ухватили за руки, за ноги и потащили от микрофона.
        Но вдруг в суматохе кто-то врезал мне хорошенько, и я отключился...
        Очнулся в пустой гримёрке.
        Оценив своё состояние, понял, что как-то легко отделался. Неужели меня пожалели?
        Позже я узнал, что они хотели дождаться, когда я очухаюсь после первого раза, и тогда уж вломить по полной. Однако об инциденте услышал Кукин. Он сказал сразу:
        – Бондаревского бить нельзя. Кого угодно, только не Бондаревского!
        Кукин был полубогом. Его ослушаться не посмели.
        Приоткрыв дверь гримёрки и подобравшись по-тихому к краю задника, я увидел, что все вроде снова рассредоточились по складкам кулис, на меня смотрят по-волчьи, но приближаться не приближаются. Любы я не заметил, хотя почувствовал, что она где-то рядом. В общем, было понятно, что, если не стану выёбываться, меня отпустят.
        Молча я проскользнул в фойе.
        Брунько скучал, сидя на подоконнике. Подойдя к нему, я сказал:
        – Пошли отсюда, Сашок! Здесь не ценят настоящих поэтов.
        Подхватил Александра под локоть, и мы потащились прочь.
        Вот такая жалостливая история.
        Я сражался как лев, но, кажется, проиграл.
        Фестиваль смачно подвёл черту под нашей невинной дружбой – моей и девушки Любы. Я чувствовал себя правым от макушки до пят, но девушку-то, как ни крути, обидел. Нехорошо. Встреч с ней отныне следовало избегать.
        Впрочем, вскоре, к моему облегчению, моя героиня переселилась в Москву.
        Но это ещё не конец рассказа. Наступили занятные времена. Мы, братья-поэты, стали вдруг популярны, было много концертов и выступлений, нас где-то печатали. Мы радовались снизошедшему на землю духу свободы и нам были по барабану пустеющие полки продуктовых магазинов и даже талоны на водку, затаривались в аптеках.
        Далеко не сразу мы осознали, что на нас ополчилась сила, куда более грозная, чем Союз писателей, или обком, или КГБ. Эта сила, подмявшая не одних нас, но и всю страну, называлась: Поступательный ход Истории. Мало-помалу навыки стихосложения уступали в приоритете навыкам выживания.
        Брат мой поэт Владимир Ершов ударился в бизнес и мгновенно задолжал неподъёмную сумму каким-то бандитам. Не сообразил ничего умнее, чем купить пистолет для защиты от кредиторов. Сам оружием так и не воспользовался, но в минуту депрессии пистолет обнаружила его жена. Она застрелилась.
        – Теперь у тебя в доме хотя бы на одну депрессию меньше, – я попытался его утешить.
        – Я её любил! Никогда не говори мне о ней! – заорал на меня Володя.
        – Я её не любил, но ты тоже никогда не говори мне о ней!
        Остроумно ответил, правда?
        Я тоже занялся бизнесом. Брат мой поэт Георгий Булатов, взявшийся издавать развлекательную газетёнку, однажды сунул мне в руки пачку своей продукции:
        – Дуй на вокзал! Может, заработаешь что-то.
        У меня получилось. С того дня я заморочился газетной торговлей лет на пять или шесть. Развернулся, в основном, на вокзалах – там удалось установить несколько столиков.
        А какие были газеты! "Спид-Инфо", "Секс-Хит", "Ещё", "Криминальная хроника"... Сам читал с удовольствием! Дела шли неплохо, и коммерция кончилась лишь тогда, когда были приняты драконовские законы, возрождавшие впавшую в кому цензуру. Одновременно подняли цены на бумагу. Газеты закрывались одна за другой, вся газетная отрасль рухнула и уже не воскресла, поскольку появились компьютеры с интернетом.
        Этот бизнес, конечно, отдельная тема. Здесь же говорю, только чтобы объяснить свои частые поездки в Москву: закупал продукцию в типографиях, пересылал в Ростов. Но кроме того, встречался с многочисленными в тот период моими друзьями. Все они были творческими людьми. Если совпадало, они приглашали меня на творческие мероприятия, которые их касались. Как говорится, калейдоскоп лиц.
        Рано или поздно я должен был ещё раз встретить девушку Любу. Так и случилось.
        Увидев её в каком-то заполненном людьми зале, я захотел стушеваться, раствориться в толпе. Но внезапно другая моя ипостась, дремавшая в подсознании, очнулась и, овладев моим телом, направила меня к девушке.
        – Люба, я хочу извиниться за ту выходку на том фестивале.
        Когда она обернулась, что-то произошло. Может быть, где-то погас экранчик, показывавший, что обиды ещё актуальны.
        Девушка Люба простила меня. С благосклонной улыбкой.
        Кажется, разговор длился недолго, но, честно говоря, подробностей я не помню. Вообще моя память смутно сохраняет детали, когда мне приходится извиняться перед кем бы то ни было. Гораздо лучше запоминаются обстоятельства, когда кто-то другой предо мной извиняется... Звучит по-дурацки, но так и есть. Может быть, у всех так.
        А ещё может быть, что все настоящие извинения похожи одно на другое, и одно можно описывать через другое. Через то, которое помнишь.
        Как извинялся предо мной Жуков, я уже говорил. А вот ещё.
        – Привет, Лена! – я увидел сидящую на заднем сидении троллейбуса Ленку Стольную, бывшую жену Виталика Калашникова.
        – О, Бондаревский! Ты как-то вовремя. Рада встрече. Ты знаешь, что я скоро умру от рака?
        – Слышал. Страшно переживаю за тебя.
        – Так вот... Я хочу извиниться перед всеми, кого обидела. Перед тобой тоже.
        – Предо мной-то за что?
        – Я твой топчан топором изрубила, когда ты съехал!
        О, мой топчан! Я сколотил его из найденных на мусорке горбылей и двух брошенных ульев, когда поселился на время в доме Виталика. В ту пору Виталик с Ленкой хотели жить ближе к Танаису, где им давали работу. Они купили участок с домом в Недвиговке, казачьей станице, окружавшей греко-скифскую цитадель. Во дворе к стене дома лепилась пустая клетушка, в которой прежде держали кур. Я оклеил клетушку цветастыми обоями, нашёл тумбочку, построил топчан. Стал жить-поживать, зазывал в гости девушек. Ленке это не нравилось. Особенно ей не нравилось, что я отвлекаю Виталика от домашних дел: то мы перебираем книги на полках, то рассуждаем о чём-то, лёжа на одеялах в тени жердёлы. Ленка неоднократно пыталась меня изгнать, но Виталик пресекал все нападки, и я прожил там целое лето, до холодов.
        Однако стоило мне уехать, она уничтожила мой топчан и вселила в клетушку кур.
        – Леночка! Да я тебе сто топчанов понастрою! И топор наточу, руби на здоровье! Я люблю, когда люди делают что-нибудь в своё удовольствие!
        Я пропустил свою остановку, мы проговорили до конечной, где пришлось выходить, проговорили как-то осмысленно, но это была наша последняя встреча.
        Не встречался я также с девушкой Любой после той совершенно случайной встречи, когда попросил прощения.
        Люба не приезжала в Ростов, а в Москве у неё была, так сказать, своя жизнь.
        Но что это за выражение такое: "своя жизнь"?
        Я вот считаю, что у меня не было "своей" жизни. У меня была общая жизнь – с Генкой, Виталиком, Брунько, Ленкой Стольной. Ещё кое-с-кем. Может быть, даже с девушкой Любой.
        Или всё же у Любы была "своя"?
        Перед тем, как писать рассказ, я поковырял в интернете, поинтересовался, что это была за жизнь.
        Семья, ещё раз семья, концерты, награды, судейство в каких-то конкурсах, работа с детскими коллективами...
        Всё так парадно, так глянцево!
        И на каждом шагу нашу Любу сопровождал успех.
        Успешным стал и последний шаг девушки. Шаг из окна какого-то этажа московской высотки.
        Исполнила, можно сказать, мечту хрустального детства.
        Мечты сбываются.






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 88
© 21.03.2022г. Игорь Бондаревский
Свидетельство о публикации: izba-2022-3275809

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ











1