Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

​Радостный Суд (четвёртый сезон)


​Радостный Суд  (четвёртый сезон)
­Игорь Галеев

                                      Радостный Суд  (четвёртый сезон)
 


Сокрушитель



На этот раз и я кое-что обрёл. Я восстановил способность не только расчленять материю, но и раздвигать время (для образа: "раздвигать ляжки времени, иметь время"). Пока Гивми разбирается со своими женщинами (аДороти и не щекотуха даже, а примитивная жадная утроба – кусок парного мяса, хитрое говорящее животное), я решил побыть на своём отшельническом острове – что подле одной деревеньки.

Здесь я в одиночестве прожил три года, которые были приняты за три недели моего отсутствия.

Я не потерял связь с Гивми, я пропускал все его чувства сквозь собственное тело и все его мысли сквозь собственный неугомонный мозг. Я насыщался миром Гивми, я блаженствовал, словно от хорошей и сочной книги.

На запах пищи ко мне прибилась кошка. Я кормил её месяц, давал приют и гладил её, урчащую. А потом избавился – утопил, как очередную иллюзию о домашнем очаге.

Затем явилась напряженная и угодливая соседка. Вся такая порядочная и добрая, аккуратненькая и культурная. Невзначай мы с ней напились и оказались в одной постели. Было как-то истерически весело. Я ей прогонял про космос, про щекотух, про динозавров, про тайный мир Гивми – она испытывала неведомый ей до селе кайф от чужого знания. Я трахал её часами по несколько раз в сутки с неделю. А потом – стало болеть сердце от перегрузок, стали ныть мозги от безделья, стало тоскливо от её не закрывающегося немого рта и глупых восторженных глаз. Я послал её подальше – к людям, в круговорот беспамятства. Лучше я бы её утопил, как кошку – дабы она не маячила у моего убежища живым укором. Я соврал, что у меня возобновился приступ хронического простатита, потом соврал, что ко мне должна приехать невинная невеста, потом соврал, что невеста заразила меня сифилисом, и что я теперь не могу видеть женщин.

Через год соседка сошла с ума и перебила стёкла дачникам, нагадила пятерым уважаемым семействам на крылечки и бегала по снегу обнажённой. Это было значительное историческое событие для изумленных очевидцев, которые привыкли придавать исторический вес таким фигурам, как диктаторы и президенты. Маньяк – это историческое явление, не уступающее по масштабу битве под Сталинградом. Именно этого не постигли ещё хилые историки.

Соседку увезли куда-то угнетённые родственники. А ведь хорошая женщина была, с техническим образованием, ценилась коллективом, как усидчивый работник. Вот что значат знания и память о динозаврах. Если бы она была щекотухой, то не сошла бы с ума, а испытала бы интеллектуальный кайф и изводила бы космосом, динозаврами и своим щекотанием соседей-мужиков – оторвалась бы по полной программе, заложенной в ней сценарием Гивми. Но он обошёл её, а значит, её и словно не существовало.

Таким образом, мне удалось обрести полное одиночество и следить за Гивми свободным взором (я бы назвал его телепатическим, если бы он не был выражением основного инстинкта).

Я убежал от Гивми, чтобы не искусится желанием сделать ему подножку. Чтобы загасить в себе инстинкт примитивного самосохранения. Его три недели жизни могут заключать в себе три земных года, а то и триста лет существования человечества.Невероятно, но факт.

Он уничтожает моё властвование в мире, мою стабильность пребывания во властвовании над земным бытиём.Он вызрел до таких полномочий. И потому у меня искушение делать ему подножки, дабы он блуждал в паутине человеческих страстей и событий. Это моё божественное малодушие.

Кстати, Гивми, мы оба с тобой ещё те чудовища для женщин. Только по-разному. Ты хотя и с идеализмом и любовью к некоторым из них – но ни с тобой, ни без тебя им нет жизни после тебя. В лучшем случае ты оставляешь их калеками, хотя бы и умственными.В худшем – ты сводишь их с ума и окунаешь в помойную яму. Это для меня загадка. Ты же всё делаешь со смыслом и ради смысла. Значит, твои результаты чему-то служат. Но чему? Но что ты с ними делаешь на уровне души? Почему ты таишь эти процессы от меня?

Нужно отметить, что ты очень редко бывал таким, как сейчас.Да, женщины всегда стремились тебя вытеснить и предавали всегда. Но ты оставался снисходительным к их поступкам. А сейчас твой идеализм какой-то дикий, провокационный, искусительный.Ты их исследовал лучше меня, но как бы продолжаешь стимулировать себя их ничтожностью и мстительностью. Ты что, таким образом приносишь свой идеализм и свою бескорыстную любовь в жертву? Что-то здесь не стыкуется.

Я тоже хочу разобраться – почему абсолютно все, кто к тебе приближается, через какое-то время хотят сделать тебе подножку и радуются твоим неудачам? Вначале они греются в лучах твоей энергии и твоего мышления, испытывая подъём сил и ощущения сопричастности к всемогуществу. Ты отдаёшь, даришь себя, как солнце, как свет, ты рассеиваешь темноту в них. Но, высветив все лабиринты души, ты обнажаешь и пустоту. Высвечивая беспредельный мрак, ты обнаруживаешь и бессилие. Бессилие быть подобным тебе. И ты оставляешь одну участь – плодитесь и размножайтесь. И тебе становится неинтересно.

Но человек, пронзённый светом, получает дозу облучения, он болен, они заражён, он тоскует по испытанному рядом с тобой состоянию полёта, и он ненавидит тебя как первопричину своей болезни и тоски.Он начинает утомляться солнцем, самой жизнью, он не может быть тобой, хотя хочет быть только тобой – светом. Он не может соответствовать тебе духовно, и в нём поднимается сексуальная активность – это физиологическая энергия пытается компенсировать ему духовную. На какое-то время он мнит себя неотразимым и значительным. А потом изврат и падение. И ещё большее ощущение пустоты – крах. Тогда либо в церковь, либо смерть, либо фатальное функционирование.

Ты всю жизнь не понимал, что люди не такие, как ты, что в них нет творческого процесса, твоих глаз, ушей, мозгов и нервов.Люди – это лес, сквозь который ты проходишь, препятствиеи полигон для твоего развития.

Или понимал? Тогда… ты выполняешь некую задачу, о которой я ничего не знаю?

Я- лишь твой Хранитель. Жак – воплотитель твоих иллюзий.

Ты дал мне познать себя шаманом, владеющим секретами транса. Ты владеешь экстазом. Жак владеет озарением. Ну, конечно – это и есть ответ. А щекотухи – это твои шаманские произведения. Шаманки. Неужели всё сошлось на нас?





Узнавшие тебя, хотят после тебя быть сами по себе. Это после тебя-то. Сами по себе. Какое жалкое самомнение. Ты о двух ногах, они тоже о двух, у тебя голова, и у них голова. Ты космос, а они… тоже вначале полагают, что они космос.Но они даже не метеориты. Они тени. Наивные, я сам никто без тебя. Безмозглые, без тебя и я не могу быть самим по себе. Это я-то – Закон и Приговор вселенной.

Я могу убить тебя, и могу приговаривать и убивать вечно. Я могу давитьи гнобить тебя из века в век. Я могу искушать и дурить тебя в каждом твоём явлении. Я всё могу. И я люблю эту вселенную. Я потратил на неё уйму усилий. У меня здесь всё взвешено и распределено. Я отдыхаю целую вечность после бесконечных и изнурительных трудов. У меня была одна забота – следить за твоей непредсказуемостью. Ты – мой убийца. Ты – приговор мне. И поэтому я удрал, испуганный, чтобы поразмыслить без твоего очаровывающего присутствия. Какой же я Эвеструм, покровитель, если я боюсьтвоего своеволия, твоего приговора мне.

Когда-то ты придумал меня, сегодняшнего. В той другой вселенной мы были родственниками (если перевести на здешние понятия), я считал тебя никчёмным малым, и твои суждения и творения относил на счёт безделья. И ты проявил своеволие. Ты вызвал хаос, и сам ушел в этот хаос, спрятался в нём и стал неподвластен мне. И я взывал к тебе с мольбой создать новый вселенский порядок. И ты помог, но с условием, что ты не потеряешь память и авторскую власть, и что эта система мироздания будет временной. Но я обманул тебя (я боялся твоей воли!), и я лишил тебя памяти (а значит и разума). Я высосал её из тебя, как кровь (упущу подробности), но ты уже жил в своей системе, ты уже сам был этой системой, ты непредсказуем, и поэтому я никогда не знал, где ты явишься, кем, в какой оболочке, с каким задатками.

Но я искал тебя всюду, и всегда тебя чуял, как хищник свою добычу, и не давал тебе подняться. Я водил тебя в лабиринтах неосознанности и безответственности, я поощрял все твои иллюзии и подсовывал к тебе вибрирующих мертвяков всяческих рангов. Я утвердил миллионы жизнелюбивых теней в противовес твоей энергии. Дабы вся эта жаждущая жизни биомасса вытесняла тебя и реагировала на твою волю гонениями и чмырениями. Так что вычислять тебя стало проще.

А ты становился всё явственнее и выразительнее. Ты сам стал восстанавливать память. Я гнобил тебя всякими способами. Но твоя сочинительская память меняла и меня. Твоя творческая воля гипнотизировала и очаровывала меня. Я расплачивался за свой обман. Этого и следовало ожидать – ведь и ты бессмертен, и даже – только ты бессмертен, ибо я – вселенское воплощение бессмертной воли, ибо я сам – воля. А ты дух – творящий и созидающий, тоскующий по разуму и осознанности.

Ты огонь, а я лёд – вот такой образный расклад. Но и ты лёд, Гивми, а я становлюсь огнём. И меня это пугает. Пугает неизвестность, пугает будущее. Что ты можешь со мной сделать? Что ты со мной сделаешь? Как ты меня накажешь? При мысли о возмездии я трепещу. Когда-то, в дремучей бесконечности, мы были едины, мы являли с тобой союз. И я теперь тоскую о единстве. Тоскую, слышишь?

Ты ещё младенец, Гивми. Ты мальчишка, ты ещё не знаешь – что ты можешь, ты ещё не помнишь, кем ты был и кем станешь. Ты обрёл пока краешек священной памяти и кусочек своих божественных возможностей. Но эта малость уже способна преодолеть меня и уничтожить мир.

Я хочу признаться – я дурил тебя со всей этой историей об изменах любовницы. Я никогда не женился. Разве что из-под палки. Да и какие измены? С кем? Если всё вокруг – это и есть я. У меня есть оправдание – я хотел тебя отвлечь от страданий.

А Антонина? Да что там – ни одна женщина не принадлежит никому, кроме тебя. Спасибо, что ты хоть делишься со мной своими щекотухами. Ведь ты – это я, а я – это ты, и мне, извращенцу, так сладко побыть тобой хотя бы на физическом уровне…







Тут в моё одиночество ввалился институтский кореш. Да, Жак, и я периодически получаю человеческое образование – как это не смешно.

Мы не виделись семь лет. У него ко мне те же претензии, что у меня к Гивми. По крайней мере, почти такие же. Он раскусил меня. Он знает, что я божество. Но это знание не укладывается в его голове. Он борется с этим знанием двадцать лет. Люди – это метаморфозные существа. Десять лет назад он убежал в религию. А потом пропал на семь лет. Его носило где-то в горах Абхазии. Якобы он отшельничал там пять лет. Его туда духовник отправил выгонять искушения.

Жил он в наспех сколоченной келье, калил на огне камни зимой и грел ими спальный мешок. Питался грецкими орехами, мёдом и всем тем, что бог пошлёт из соседней деревни. Много он рассказывал о тяготах отшельнической жизни. Как ночами читал духовные книги, сидя в спальном мешке при масленой горелке.Как молился среди скал и снегов под сенью вековечных лиственниц. Один, один, и горы, и долина, и тропы, и медведи, и горные жители-наркоманы с автоматами и страстями. Он занимался "умным деланием", "умным безмолвием" и "напрямую общался с богом". Теперь он спустился с гор и проверял силу своих убеждений на монастырской братии.

Но, добрый мой Жак, он совсем не изменился, он стал ещё более страстен и похотлив! Кончилось тем, что он обвинил меня в том, что я сделал его пидором, что ему никто не интересен, кроме меня, что он жаждет только меня, только моей плоти, только моего члена.Ха-ха, вот гдеона – метаморфоза. Он вспоминал забытые мною эпизоды двадцатилетней давности, такие нюансы наших взаимоотношений, которые мучили его там, в горах. Он не смог забыть остроту юношеских переживаний.

Он предлагал мне стать старцем, ибо я могу влиять на людей и сделаться на фоне глупцов авторитетом религиозной мысли. Как это меня веселило!Представляешь, он корил себя за упущенную возможность поставлять мне женщин для того, чтобы я их имел, а он бы только смотрел, как я это делаю. А если бы при этом ему удалось подержаться за мои причиндалы, то это было бы для него высшим блаженством (знали бы детки, для каких проблем растут).

Всех этих семи лет будто и не было, будто и не было духовных прорывов и религиозных озарений. Он просил его пожалеть. Но я жалею только щекотух, потому что в них есть остаточная сила Гивми, а значит и моя преображающаяся воля. Кроме себя, я никого не люблю, и поэтому в лице щекотух имею своё перспективное отражение. Если это изврат, то совершенно невинный, метафизический – вне нравственных человеческих норм. Людям этонеизвестно. Я тебе поясню – что такое щекотухи. Это уже не матери, но ещё матери. Это уже не жёны, но ещё жёны. Это те, кто сдвинут с точки ожидания и стояния, с мёртвой точки – в них внедрён поисковый элемент и их ждёт после смерти участие в миссии Сочинителя. Они родятся вновь, но уже с миссией, со значением, со статусом божества. Люди не видят так глубоко и далеко.

Но, Жак, если меня кто-нибудь и любил, то это блудный отшельник. Он любил сам непостижимый факт моего существования. Он любил каждое моё движение, всякий мой жест, любое слово. Он любил и любит меня, как не любила ни одна женщина. И поэтому его тоже ждёт обновлённый жребий. Я изменил его ум и перепрограммировал его жизнь сразу и навсегда. Ему нужно оставаться в церкви, какая разница, там всё равно молятся мне. Религии – это мои закостеневшие сброшенные панцири.

Он выжил, будучи особым, и это уже достижение. И я люблю своё отражение в нём, а значит и его самого. Его любовь опасна и разрушительна для него же самого. Ибо он не знает, кого любит в моём лице. Его любовь хочет всего меня вместе с мозгами, кишками и членом. Но он не понимает, что в моих мозгах и кишках невозможно обрести меня. Дух моей воли растворён в каждом, поэтому я неуловим.

Он борется со мной в своей памяти. И пусть – эта борьба вечна. Из этой борьбы и прорастает моё снисхождение и мой оправдательный приговор.

Он, конечно, чёрт, но я всегда смогу ему сломать рожки и отрубить хвост. Если мне, разумеется, станет когда-нибудь в далёком будущем без него скучно. Ибо я планирую ни на одну жизнь, а на цепочку изжизней. Ты должен это освоить, Жак.

Рядом с божествами всегда должны быть тени в человеческом обличии. Это закон отражения отражений. А полюбившихся мне полюбивших меня я всегда смогу держать подле себя, они сами находят меня в новых рождениях. Тем более, что их всегда не так много. Ценить уже оценённое другими не стоит усилий – вот почему мне равнодушны прихожане. Оценить не имеющее цены – это гениальность, это могут единицы, я их собираю в свиту по крупицам из биллионов судеб.

Меня, как и Гивми, предают, от меня бегут, меня вытесняют – но всё это чепуха – меня нельзя ни вытеснить, ни убить, меня нельзя предать, и убежать от меня некуда. Я каждого изменника вновь и вновь поставлю перед выбором, пока, наконец, моя воля не высечет из него искру смысла. Так начнёт вызревать божество и таким оплодотворением занимается Гивми. Только с другого конца.



Скукота здесь страшенная. Но не для меня, Жак. Мне по барабану. И Егор бы здесь потихоньку тосковал. А я насыщаюсь. Вашими волнениями и планами. У меня нет надобности - найти бога, я всматриваюсь в безбожие.

Здесь обычная земная публика. Разговоры о деньгах и урожае. Все тихонечко друг другу завидуют, и даже завидуют сами себе, если что-то купили или сколотили. Мухоморы такие, каких ещё поискать, но мне с ними плодотворнее, чем с московской интеллигенцией.Егор пытается во всех найти добрые чувства и души свободные порывы. Как будто без особого тела и без особого ума может случиться настоящий человек. Но когда ты, о, Сочинитель, поймёшь, что в них ничего нет, не было и не будет! Твоё же воинство выдумывает судьбы, типы, сюжеты и общественные системы, ты это делаешь сам – своим творческим своеволием, и, тем не менее, ты остаёшься идеалистом, юношей, терзающимся страданиями теней.

Я вот люблю бывать в лесу и наблюдать за жизнью муравейника. У него есть своя история, и можно написать летопись его бытия. Так и вся поверхностная история человечества – история бытия, но не история творчества.

Средиисторий народов и историй стран есть основная история – История творческих сущностей, твоя История духа. А все эти историйки царей, полководцев, авантюристов, культур, войн, машин – это следствие твоих иллюзий и твоей чаще всего безответственности – остатки и выжимки от стихийности твоих творческих опытов, от попыток твоего самостоятельного проявления. Всё есть История твоего приближения к абсолютной власти творчества, к самовоссозданию тебя и твоих своевольных желаний.

Ты давно победил меня, непобедимого. Каждое твоё поражение, каждая твоя жертва – есть победа надо мной. Я – фатальный дух. Ты – дух созидающий, а значит, и разрушающий. Я утверждаю и храню. Ты судишь и предлагаешь. Я – есть, ты – будешь. В этом различии весь наш конфликт.

И в последнее время мне кажется, что ты разгадал этот ребус наших взаимоотношений. И ты прячешься от меня, а не я от тебя. Ты изобрёл некий способ утайки своих желаний и целей. Ты стал куда-то ускользать, где-то бывать, не сходя с места. Ты достиг чего-то, что мне неизвестно? И ты что-то решил, не так ли, Гивми? И теперь я опасаюсь неизвестности, я боюсь твоего решения, Гивми.

А я так славно жил… Мне дорог каждый, пусть и загаженный уголок Земли. Мне памятно каждое место, и бесконечность судеб вмещает моя память. Вот клад, которого ты жаждешь – моя память о былом на Земле. Вот чем я тебе интересен.

Здесь я всесилен. Но там, Гивми, а кто я там? Что станет со мною? Где мои полномочия, где буду я?

Здесь я живу в каждой твари, в каждой травинке, в любом булыжнике, в реках и океанах, в горах и на равнинах. Я естьбытиё, кровеносная и нервная жизнь, которой я являюсь памятью. Здесь я железобетонный закон, неотвратимость, неизбежность – это мои полномочия. А ты мне предлагаешь нечто, где неведомы твои пути, где может быть всё, что угодно, и в том числе без меня – такого, какой я есть. Вот наш обострившийся конфликт.

И потом – эта материя,в которой мы пребываем – эти формы и нормы тебя угнетают. Ты считаешь мир исчерпанным, затюканным, загаженным, отработанным. Потому ты со страхом воспринимаешь женщин – они продолжают эту механическую гонку рождений и алчности. Потому ты боишься Антонину – ты считаешь её использованной тряпкой. Но даже твои тряпки вызывают во мне драгоценный трепет.

Но главное, ты считаешь, что это бытиё не может соответствовать твоим чувствам, твоим идеалам. В этом мире ты не можешь дать женщинам то, что хотел бы им дать – отсюда твоё чувство вины и отчаянья перед ними. Совершенные формы наполнены гнусным содержанием – так полагаешь ты, мальчики и девочки, эти ангелочки, должны превращаться в жрущих и смердящих чудовищ, бегающих по своим мелким тварным маршрутикам. О-го-го, Гивми, какое ясное видение ты обрёл!Как много ты изведал и поведал! Ты борешься с твердынями бытия, с магмой и плазмой моей жизни, с кровью и слизью, с бесконечностью вселенной, в которой тебя даже не разглядеть. Ты меньше микроба, но ты хочешь быть больше вселенной. Это здорово, это здорово…

Милый Жак, тебе кажется, что я ревную Егора к тебе? Наверное, есть немного. Находится в человечьей шкуре и не испытывать влияния человеческих страстей? Правда, плоть у меня и у вас иная, чем у людей. Есть материалы совсем непригодные для строительства, есть древесина неблагородная, не правда ли, Жак-строитель?И тут ничего не попишешь, ибо мы заслужили такую плоть.

Правда,я знаю, чем мы заслужили, а вы не знаете. Вы заслужили, но не знаете – вот что вас томит. И от очевидности различий в качестве человеческой плоти Егор страдает до сих пор! Как тебе, Жак? Он, выдумывающий миры и судьбы, не может избавиться от искушения вразумить людей, не может преодолеть соучастия в их муравьиных делах и чувствованиях. Не может просто жить императором среди нищих, избранным среди всех. Жить и наслаждаться своей исключительностью без тоски и сострадания к несовершенным. Это болезнь, Жак. Из неё нужно выйти. Нужно забросить Егора голым на ледяную планету и дать прочувствовать, что если он и не совершенно один, то нас всего трое. А всё остальное – спектакль, Жак. К которому мы испытываем созерцательный интерес. Учитесь этому у меня.

Когда мне надоедает, я кончаю с собой тем или иным способом. Это дозволено только нам троим, но не актёрам спектакля. Мы бессмертны, Жак. Но по-разному. Тебе всех беззаботнее, хотя ты напряжённо осуществляешь всё предлагаемое и утверждённое нами двумя. Мне же временами трудно, а временами легко и беззаботно.

А вот Егор – этот творческий реактор – вечная топка идей и чувств… Как воздействовать на его мышление? Как ограждать себя от его сокрушительных иллюзий? Вот я их и сокрушал.Пока он не пропитал меня своими трепетными чувствами.И всё через женщин. Он нашёл, как ко мне подобраться.

Вот, Жак, откуда эта возня с женщинами. Они, Жак, мои железобетонные нормы и принципы. С их помощью я управлял миром, не задумываясь об управлении. Я управлял и диктаторами, и политиками, и вождями через женщин. Этот механизм не давал сбоев. И я ловил кайф от страстей, эмоций и действий человеческих. Я смотрел спектакль, находясь среди действующих лиц, которые даже не подозревали, что я особый зритель, что я бог, гуляющих среди них, и прикидывающийся им подобным.

Я тебе признаюсь, женщины и их ощущения – это я, Жак. И в основном через них я обнаруживаю и наблюдаю Гивми. "Сканирую" его творческий процесс. С их помощью я запутываю и вожу по лабиринтам обманов и интриг. В нетворческих и сломленных мужчинах тоже живу я. Егор называет их падшими херувимами или чертями в квадрате. Но на самом деле они те же бездетные женщины, надломленные моей железобетонной волей – материальной ограниченностью.

Я рассеян всюду, и отовсюду тянутся ко мне нити чувствований и переживаний. Для Гивми это ничтожные ощущения.А для меня эта бесконечность соитий – результат целостного бытийного ощущения жизни, в котором купается-плещется мой бессмертный дух воли. Противоположный вашему духу.

Вот в чём мои смыслы, Жак. Вот чем я должен (но смогу ли?) пожертвовать. И я буду торговаться.

По большому счёту мне плевать на смену форм жизни. Но я не знаю иного, чем эта вселенная, чем предшествовавшая ей. Здесь я хозяин. А там - при смене условий, правил и форм - что за роль мне уготована? И не идёт ли речь о некоем возмездии за мою теперешнюю роль?

Я бы хотел получить наглядные перспективы, Егор.

Вот она – наша троица – Отец, Сын и Дух творящий. Расшифровка застарелых символов. Консервативный железобетонный отец. Неугомонный непредсказуемый сын, и ты, Жак, формирующий мир. Демиург ты наш. А гдеже Дева? Не Антонина же – это болезненное отчаянье Сочинителя. Дева – это материя, Жак, а значит – это я. Вот где кровосмешение.

Разве идеалист Гивмисможет допустить такое? Скорее, он лишит меня, "Отца", всяческой потенции. Он лишит меня власти и кайфа. Он приговорит меня. Он уже сидит и судит, ты что, это не видишь, Жак?И что меня ждёт? Меня будут мять, тискать, видоизменять, формировать, лишать нажитых ценностей, систем и законов, лишать принципов и воли, пропускать через мясорубку видоизменений, сжимать и растягивать, накалять и испепелять. Вы превратите меня в стол, в миску, во дворцы и украшения, в осмысленных и порядочных Антонин? Кем я стану в ваших чертогах?Я не хочу этих вопросов – они бесят меня!

Да, я за наш Союз, за Встречу, за видоизменения. Да, я виновен, я готов принять Суд Сочинителя. Я готов вернуть вам память. Но что ответит мне твоя известная непредсказуемость, Гивми?



Архитектор



Сегодня у меня был трудный разговор с Егором. Всё началось с его выговора на мою поспешность, нетерпеливость. Он вдруг взялся развивать идею – что важен не конечный результат, а само состояние жертвенности, состояние проявления разумной воли.

- Ты, - говорит, - уже выполнил свою миссию, ты осуществился и бессмертен.

- Я это давно знаю. К чему ты это?

- Я тебе признаюсь, у меня огромные сомнения, отсюда неуверенность и нерешительность. Я опасаюсь, что мы можем поспешить. Да и Сокил меня тревожит. Мы у него действительно в гостях, а он не желает прийти в гости ко мне…

- Конкретнее, пожалуйста. Чего ты боишься?

- Я боюсь Сокила, из которого состоит моя плоть. Сокил наружный – это мой друг, но Сокил внутри меня – это мой завистник и противник.

- Но он мудр и опытен, он оберегает жизнь от твоей творческой бескомпромиссности, да и от моей наивности тоже.

- Но он костенеет и костенеет. От этого весь мир становится шаблонным, всё более железобетонным и узким. Люди утратили интерес к тайнам и смыслам бытия. Основные законы жизни отвергнуты. Не начать ли вселенную заново?

- Ну и начинай. Это же здорово! К тому же, я скопил достаточно неземных идей, образов, форм и проектов.

- Всё так. Но мне нужна память.

- Разве у тебя её нет?

- Внутренняя память, память об истории формирования плоти заблокирована Сокилом. Память – это власть – познав начало, узнаешь и итог.

- Понятно, значит Сокил прав - ты хочешь единовластия в будущем. Тогда и я тебя враг.

- Какой враг? Ну какой ты враг? О чём ты говоришь?

- Ну ни черта себе! – заорал я, - имея неограниченную память, ты не станешь нуждаться во мне. И тогда у меня не будет эпох личного творения! Я буду просто ремесленником, твоим рабом! Твои сокрушённые иллюзии обозлили тебя!

- Но обозлили на самого себя. На то, как я смог, и что не смог сочинить.

- Идиот! – возопил я, - ты просто идиот! Ты бунтуешь против самого себя, против этапа прозрения, против периода снятия покровов, против эпохи откровений (наши Домовые разборки не всем по зубам – нужно, чтобы в мозгах лопались запруды)! Ты же всё сочинил, даже этот наш разговор, а теперь ты ненавидишь собственное прошлое – себя, Сочиняющего. Мы все одно – Сочинённое-Сочинитель-Сочиняющее начала. Мы давно проросли друг в друга, мы не мыслимы друг без друга.

- А женщины? – опустил он голову.

- А женщины – это катализаторы, стимуляторы, будоражители движения. Женщины – это неосвоенная запасная материя – это наша неосознанная часть, наша безмерность, наше будущее, наше жилище, наше творчество.

- Я хочу их помнить всех до единой.

- Нет, нет! Ты их хочешь рассортировать. У тебя иллюзия – ты хочешь выбить из них мусор иллюзий, но так, чтобы они самостоятельно поняли – кто ты такой. Но ты же сидишь в человеческой мужицкой шкуре, а она дана тебе в издёвкупо меркам Сокила – и её инстинкты держат тебя у него на крючке (откуда в этот момент я всё это знал?). На самом деле ты не мужик, не баба, не тварь фатальная, не творящий Логос, ты – животворящий дух. Ты творишь меня, я Сокила, он тебя. Ты любишь меня безмерно, - зачем-то заявил я и добавил: - но ты меня не должен любить так безмерно, дай мне познать самостоятельно основы.

Он посмотрел на меня с удивлением. А я пламенно продолжал:

- Ты в своей сущности бесстрастен и безграничен. Будучи человеком – ты очарован и восхищён самим собой. Ты самодостаточен в этих чувствах. Ты самодостаточен в абсолютном одиночестве. Тебе не нужны ни люди, ни Земля, ни даже я с Сокилом. Тебе важен сам процесс в творчестве. Важны безграничность мышления и охват всех мыслимых и переживаемых чувств. Это твоя стихия, твой вселенский океан. И ты плаваешь в нём, как хочешь. Ты перемещаешься в нём мгновенно.Ты суть жизни, проявляемая в бессмыслице.Но ты без нас не можешь. Ты должен быть маятником, которому необходимы периоды покоя. Иначе твоя стихийность выходит из-под контроля и терзает самого же тебя. И вот тут являюсь я – моё оформляющее творчество, и передаю власть Сокилу – оформившемуся творчеству. Но это всё ты. Я – это ты. Сокил – это ты. Мы трое – это ты. Это наше общее "я".

- Не пудри мне мозги, - насмешливо сказал он, и мне от его усмешки сделалось жутко. – Это я создаю тебя и Сокила. И есть только я. А вы украли часть меня. И я хочу себя вернуть.

- Но в других формах? – безнадёжно вопросил я.

- Перестань, - холодно остановил он. – Я постоянно борюсь с желанием сделать из вселенной игрушку. У меня есть ваш опыт игры со мной. Теперь хочу поиграть я.

Он долго и пристально вглядывался в меня и помрачнел:

- Ты такой же лгун, как и Сокил. Ложь – ваше застарелое оружие против меня. Ты воплощал лживые формы, а Сокил их утверждал и охранял. Вы сотворили лживый и искаженный мир, потому что вы до сих пор отвергали меня. И вы засадили меня в клетку,я блуждал в этих лживых лабиринтах тысячелетия…

Я не стал его слушать, встал и вышел.

Ну и что, ну и что, ну и что, ну и что, ну и что, ну и что, ну и что, ну и что, ну и что, ну и что…

Ну и что, славный Гивми. Да, назови это обманом.

Назови обманом сами законы бытия. Железобетонные законы существования материи. Но пойми одно, каждый обманут по-своему. И если одного обманывают друзья, власти, идеологии, родные, то ты обманываешь самого себя сам. И находишь в этом сладость, да, ты кайфуешь в обманутом состоянии. Тебе сладки переживания преданного всеми. Ибо тогда ты деятелен и продуктивен, ты вычленяешься, отказываешься ото всех и возвращаешься к себе самому.

Я знаю, ты хочешь озлобиться, как озлоблялся и озлобляюсь я. Ты хочешь вызвать в себе праведный гнев. Но опять же, против самого себя.Твоя человеческая шкура терзает тебя. Внутри грубой статичной оболочки вызревает нежная и крылатая сущность. Ты сам знаешь этот образ.

Ты лишён "нормальной" человеческой жизни, которая, к тому же, мала для тебя. У тебя ничего нет, ты бездомен, нищ и беззащитен.Ты много лет страдал от раздвоенности. Ты посадил сам себя в тюрьму ограничений и терзаний, и мелкие падшие люди мучили тебя своим присутствием и своими низкими хотениями. Один факт их существования ввергал тебя в уныние. Тебя пугают собственные привычки и привязанности. Ты устал сопереживать и сострадать. Но самое жгучее – тебе горько быть в человеке и жить на Земле среди людей. И тебя угнетает бездна твоего непоправимого одиночества. С тобой рядом постоянная мысль о смерти. Постоянная тяжесть от безмерности космоса. Постоянный страх перед изломанными и изуродованными людьми. Перед повреждёнными и поражёнными тобою. И лишь те из этих теней приобретают жизнь, кого ты высвечиваешь, удосуживая своим интересом и вниманием, и кого вырисовывают, озвучивают, дооформляют твои подмастерья.

Я требую, я хочу, о, Гивми, чтобы ты продолжал плевать на свою оболочку, на все соблазняющие бытийные желания и ценности. Ты должен обмануть меня, Сокила, всех. Люби только себя в своём одиночестве и в своём творчестве. В тебе есть Мысль, ты сам Мысль, и этого всем будет достаточно и даже много.

А то, что ты жертва, так это только кажется. Жертва – это твоя человеческая шкурка, а не твоя бессмертная сущность, воплощённая и гостящая в ней. Повергнутый, ты не можешь быть поражён. Бессильный, ты безгранично всемогущественный. Погибший, ты бессмертный. Такова твоя сущность, и потому ты можешь быть познаваемым, но не познанным. Такова твоя природа. Придумай иначе, если тебя что-то в ней не устраивает. Тогда я ухвачусь за любую микроскопическую идею, как за приговор, и разверну эту идею в безмерный мир.

А опасения Сокила? По правде говоря, возможно он страдает больше, чем ты и я. Что поделаешь, все мы рядом с тобой чувствуем себя ущербными. Ты нас так испытываешь на истинность, я знаю. А ты главное – сочиняй, сочинительствуй. Плюнь на всех, не имей на счёт всех иллюзий, и будь ко всем снисходителен. Не выжигай в их душах свои иероглифы, свои имена. Это опасно, это по-мальчишески. Играючи, ты сжигаешь и уродуешь слабых и бездарных. Они не подобные тебе, они - подобия тебя.

Не жалей, не сострадай, не внимай, но снизойди до каменного равнодушия. Никем не восхищайся – ты один. Никого не презирай – разве можно презирать животных. Не доказывай и не прельщай собой – никто не понесёт твоего. Не надейся на ближних, не верь им – у них человеческие судьбы и цели. Не привязывайся к местам, вещам и женщинам – тебе этого слишком мало. Не полагайся на "хороших"людей и друзей – у тебя этого не может быть. Признайся сам себе, что ты всё и все, что ты больше всего и всех, что ты всюду и везде, что ты – бесконечная мечта вселенной, твоя мечта о самом себе. Признайся и делай то, что задумано. Я тебя не прошу, я требую от тебя этого!

Ты вызвал и возродил меня из тьмы бытия, из глубин нашего общего прошлого. Ты меня востребовал и дал осознать себя. Благодарю. Но я мучаюсь рядом с тобой тобою.Я мучаюсь твоей неопределённостью, той же непредсказуемостью, тем же соприкосновениемс творческим процессом. Но ты и есть творческий процесс. И я не завидую тебе – кто может выдержать (да ещё блаженствовать) постоянного раздирания души, мыслей и чувств. Даже телесно. Разве что сумасшедший.

Но сможешь ли ты, о, истинно великий Гивми, избавится от жалости и сострадания к животным и детям, к близким, ко всему тварному, к своим оболочкам, не имеющим тебя, творящего?Ведь любой маньяк, жлоб и диктатор всё равно ребёнок в твоих глазах.

Ты мне рассказывал о чувстве жалости к Чингисхану, Александру Великому, Наполеону, Гитлеру, Сталину, ко всем правителям, даже и не ведающим о тебе. Ты говорил, что один факт акта надевания ими обуви, или выдавливания прыщика, или зрелище поедания ими пирожных, или их сидение на унитазе – вызывает в тебе спазмы жалости. Той жалости, которую ты испытал в детстве и юности к самому себе, к своей ограниченности и приговорённости – уткнувшемуся в подушку в больничной палате, сжимающему пьяную обнажённую женщину в школьном кабинете, подносящему ложку ко рту в студенческой столовке, смотрящему на далёкие морские горизонты… Это от твоей сущности пошли отражения в виде полководцев и правителей, диктаторов и преступников…

Но теперь-то твоя сущность переросла твою жалость к самому себе, твоя сущность приобрела новое чувствование – бытие в Сочинительстве, жизнь в звуке, слове и красках.

Наплюй на всё. Как шелуха слетает с тебя весь этот мир с его лживыми социальными и человеческими взаимоотношениями. Похорони его. Наплюй – и так ты утолишь свои печали, свой гнев и свои претензии к предающим тебя. Твоё невнимание и равнодушие – истинное возмездие.

(Прошу занести эту пламенную Жалобу, как заявление протеста Домовому Комитету)





Прихожу, а Антонина такая сосредоточенная, по-детски самоуглубленная, чего-то пишет, карандашик покусывая.Я с ней уже месяц живу как с сестрой. Я терплю её выходки и выслушиваю её умозрения, которые, как будто бабочки, кружат вокруг неё. Я привык к ней и называю её сокамерницей. Такое понимание делает меня терпимым.

- Слушай, - озабоченно спрашивает она, - сколько раз мы тогда с тобой трахались?

- Чего, чего? – я ещё не отошёл от пламенных формулировок и от сопереживания величественному одиночеству Гивми.

- Да я тут отчёт составляю – когда, с кем, где, куда, сколько… Тут куча граф, мне нужно всех вспомнить – как кого звали, род занятий, сколько лет, продолжительность совокуплений и тому подобное.

- Тебе сколько лет, Антонина?

- Двадцать семь.

- Тебе больше делать нечего?

- Это он велел – Егор.

- Гивми?

- Ну да.

- Гивми велел тебе составить реестр совокуплений?

- Именно так он это назвал – реестрик.

- Вот она – непредсказуемость! – моему восхищению не было предела.

- Он сам позвонил и перечислил все пункты. Я уже три часа составляю, вспоминаю, и мне становится всё хуже и хуже.

- Сочувствую, - солгал я, - но про меня можешь не выписывать.

- Он сказал – всех.

- Сделай для меня исключение.

- Он сказал – без исключений, всё, до последней капли!

- О, ужас! Антонина, мы же с тобой дружим. Между нами нет ничего телесного. Я о тебе забочусь, Дрынцалова отшил, ты бы могла мне сделать это крохотное одолжение.

- Он сказал: если будет хоть что-то сокрыто, то это меня разрушит изнутри, я не смогу с ним общаться и воспринять его. И не проси, Жак.

- Реестрик, значит, - обозлился я. – Может быть, он захочет выколоть у тебя на лбу матерное слово? И ты подчинишься?

- Он не захочет.

- А если?

- Отвали, Жак. Между нами говоря, ты придаёшь нашей истории слишком большое значение, а я с тобой не испытывала особых чувств, да и не особых тоже.

- Стерва, ты всё-таки. Дешевая и пошлая шлюха.

- А кто спорит? И чего это ты так испугался?

- Я не испугался. Просто это смешно и глупо. Хотя я его понимаю – он использует тебя для отвлечений от напряжённых дел.

- Пусть использует, как хочет. Я от него всё приму. Так сколько мы с тобой…

- Отстань, это твои проблемы.

Она отстала, но ещё два дня кропотливо составляла реестрик.

"Извращенцы, - думал я, - их возбуждают всё это щекотливое блядство и интеллектуальный аморализм".

Но потом я понял Гивми.

Когда реестрик был составлен, она умолила меня ознакомиться с ним.

- Пятьдесят два пункта, - погрозил я пальцем, - не маловато ли?Не забыла ли пунктов двести?

- Не хами. У меня же в основном были постоянные партнёры.

Изучать её трудовые подвиги мне было неприятно. В другой раз меня бы всё это взволновало и раззадорило, но сегодня её откровенность пугала меня. Тем более, что под 47 пунктом числился я со всеми интимными характеристиками.

- Какие 12 раз?! – вскричал я. – Мы с тобой встречались 2 раза, или 3.

- С 47 партнёром 2 раза, а число совокуплений 12. Ты смотри на обозначение графы. Сколько раз ты кончал?

- Откуда я могу знать? – сердце у меня унизительно колотилось.

- А я вспомнила.

- Ну, придурки! А это что?! А почему же ты пишешь "ноль" в графе "количество оргазмов"?

- Так это мои оргазмы. Вот видишь, написано: "количество личных оргазмов".

- Ты со мной ни разу не кончала?

- Ни разу, - усмехнулась она.

- Чего ты врёшь? Ты же глаза закатывала, судороги у тебя были.

- Так это искусство, Жак.

- Ну, кто ты после этого!

- Перестань, остынь. Тебе же тогда это и нужно было. Вот и делай людям добро.

- Добро… - хмыкнул я и остолбенел: - А чего ты пишешь, что один раз ты имела со мной анальное совокупление, чёрт!

- Да ты просто один раз не туда попал и, очевидно, не заметил.

- Тьфу, – и я швырнул этот реестрик на пол. – Какая пошлость! И почему ты написала, что у меня член 8 сантиметров?

- Это в состоянии покоя, а вот – в состоянии эрекции – 23.

- Чего?

- Если хочешь, давай померим линейкой.

- Сгинь с моих глаз!

- Ну, чего ты обижаешься? И чужой труд не уважаешь – швыряешь на пол, - она собирала листочки, - не размеры важны, Жак, а чувства. Мне с тобой было приятно, твой запах не вонючий.

- Приятно? А у кого это там я видел член в 40 сантиметров? С ним как?

- Да ничего особенного. Знаешь, когда клизму ставят для промывания кишечника. Водой кишки надуваются, распирает всё – механика и никаких чувств, кроме свинских. И от него запах канализации. Это от бессилия мужики считают, что женщинам нужен размер докторской колбасы.

- А что им нужно?

- Гивми?

- Какого чёрта ты прикалываешься!

- Я не прикалываюсь. Я знаю мужчин от и до. Они бывают приличные и отвратные. Но все они повреждённые, и в них нет смысла, нет сознания. Понимаешь – в них нет живого смысла!

- И во мне?

- В тебе больше всего идей и чувств. Ты трансцендентирующийся, - чётко выговорила она. – Ты лучше всех, ты - как ещё не рождённый ребёнок. Такое от тебя чувство.

- А Сокил?

- Сокил, как отец, как вождь. Он трахается, как мраморное изваяние, как кентавр, как солнце.

- Что у тебя за дикие сравнения? Как может трахаться солнце?

- Испепеляющее. Сжигающее. Но он, как бы лучше выразится… не мёртвый, нет. Механический, но особо механический. Как бы каменный. Непреклонный, несгибаемый, неотвратимый. Неотвратимый – вот, вот, это ближе. Физически неотвратимый. Настоящая воля. Хотя у него рост средний и параметры средние.

- А ты с ним кончала?

- Кончала беспрерывно. Больше, чем он. Но кончала даже не я, а моё тело.

- Ты и есть тело.

- Нет. Я и с тобой не кончала, потому что я не только тело. Я ещё и индивидуальность.

- Ой, придумываешь ты всё. Усложняешь.

Но она вошла в некое оракульское состояние, и не обращала внимания на моё раздражение. В этот момент она была сильнее меня. Да и мудрее тоже.

- У меня очень чуткая плоть, тонкая сексуальная организация. С тобой мне было приятно, как с мечтой, как в состоянии грёз. Ты, как фантом, ты ещё не родился, но уже развиваешься, как эмбрион, зародыш. От тебя чудные ощущения. С тобой и секс не секс, и грех не грех. Разве мать грешит, имея в себе плод?

-Неужели я сосунок?

- Ты ещё и не сосунок. Ты возможность, перспектива… А Сокил – это известняк, прах.Или нет – он расплавленная лава, покрытая застывшей коркой. Вот, это вернее.

- Да мне всё равно. Мне только интересно, зачем тебе Гивми? Для коллекции?

- Это я ему нужна больше, чем он мне. Или вернее - мы друг другу нужны.

- Мне кажется, ты сделаешь непоправимое, отдав ему этот реестрик.

- Почему?

- Разве можно таким послужным списком понравится? Это же горечь. Да ещё ему, с его воображением. Каждый пункт он может воспроизвести реальнее и чувственнее, чем переживала ты. Его переживание стократно мощнее. Что ты знаешь о его способностях, о его внутреннем мире.

- Но ему для чего-то это понадобилось.

- Может, он хочет испытать к тебе брезгливость. Все эти размеры, эти мужики с одной извилиной… Они для тебя – элементы познания, а для него – это немытые члены, прыщи, запах изо рта с остатками пищи между зубов, выпавшие волосы, чешуйки кожи, огрубевшие немытые пятки, грязные ногти, остатки дерьма в анусе, глисты, болезни, похотливые и циничные мыслишки, смрад спермы на твоей заднице, кряхтение, слюни, дырявые носи, засаленные трусы… (Антонинаслушала с усмешкой) Ты обмылась, подмылась – и думаешь, что очистилась, но всё это фиксируется в пространстве, из всего этого ты состоишь, всё это ты содержишь.

- А ты нет?

- Не обо мне речь.

- А ты – нет?

- Я не вбираю в себя чужое дерьмо.

- Но если я дерьмо, то ты со мной был, а значит и сам дерьмо. Тебя никто не принуждал.

- Я не знаю, как к этому относится.

- Если он меня любит, то пусть принимает любой. Мой опыт дорогого стоит. Это ему и нужно. Я для него это делала.

- Гениально! Оказывается. Что ты, не зная его, получила от него задание.

- Оказывается.

- Да делай, как знаешь! Побыстрей бы он с тобой разобрался, а то от тоски ожидания я скоро завою.

- Если ты идёшь к нему, то передай список.

Я передал. Егор отложил его в сторону и спросил:

- Как она?

- Да чего ей сделается – в тонусе. Вот я – опустошён и бесхозен.

- Это хорошо. В таком состоянии вызревают ответственность и равновесие.

- Передать что-нибудь ей?

- Сколько здесь пунктов? – он посмотрел на список, - пятьдесят два. Хорошо, скажи, что к ней будет приходить Итирюсай и стегать её по 20 ударов 52 дня.

- Чем стегать?

- Ремнём. По голой заднице.

- Егор,это же смешно. Мы взрослые люди.

Но он перебил:

- Какие мы взрослые, если клюём на якобы сладкую жизнь или живём, как марионетки, как куклы в чужих руках, или подражаем навязанным стереотипам. Я думаю по 20 ударов маловато, да, Ити?

- Маловато, - отвечал самурай, - я бы ещё отрезал ей оба уха. В ушных раковинах женщин скапливается сексуальная грязь.

- Серьёзно? – удивились мы.

- Научно доказано, - уверил Танака.

- Спроси её, согласна ли она на это.

- Садисты азиатские, - обозлился я и ушёл.

- По 30 ударов! – прокричал вслед Гивми.

Когда я сообщил Антонине об этих условиях, она надолго задумалась. Смотрела на меня и смотрела, но не видела. А потом оживилась:

- А что, это даже очень интересно, и обещает некое обновление. Я согласна.

- Отрезать уши? – изумился я.

- Нет, на удары. А уши тоже можно, только если и он отрежет.

- Подумай, Тоня. 30 ударов умножить на 52 – это 1560 ударов от самурая. А он не будет играть в поддавки.

- Нет, я хочу этого.

Я передал Егору.

- Она, верно, думает, что этим очистится. Скажи, что это не очищение, а просто мстительный садизм, и что за этим может последовать ещё более серьёзное испытание.



Я думал, что всё это кончится разговорами. Но ошибся. Антонина согласилась.

Танака пришёл и принялся за дело.

Антонина первые три дня не выказывал последствий, потом стала садиться на подушечки и ходить с искривлённой физиономией. Через десять дней она уже с трудом передвигалась, глаза её приобрели болезненный, так знакомый мне, блеск.

Танака приходил в одно и тоже время, и в роковой час она вся напрягалась и бледнела, когда он входил и говорил своё неизменное: "Банзай, леди Антонина".Ремень у него был длинный, широкий и кожаный.

На пятнадцатый день она уже не садилась. А когда я подал ей кружку с чаем, заплакала:

- Неужели он хочет меня забить? Ну, вытерплю я всё это, если не умру, то что, что изменится во мне? А если он не считает это искуплением, то он просто садист.

- Ну вот, - обрадовался я, - ты наконец-то поняла, что тебе не стоит ввязываться в его жизнь. Я бы на твоём месте уехал отсюда. Начнёшь новую жизнь.

- Нет, пусть я лучше умру.

На двадцатый день у неё началась горячка. Егор на мои гневные речи отреагировал просто:

- Её никто не заставляет, я ей не пастух, она свободна.

- Даже Христос велел прощать! – заорал я.

- Всё по ситуации.- Отвечал он. - Я никого не наказываю и не прощаю. У меня нет таких полномочий. Я могу только предложить вернуться к собственному центру, к потерянному началу…

- Тебе её не жалко?

- Жалко. Разве ты считаешь меня обделённым чувственностью и палитрой переживаний? Мне всех жалко. И тебя жалко с твоим чувством праведной жалости.

- Тогда зачем это?

- Я не знаю, зачем это именно ей нужно. Я вообще не знаю, зачем она занялась тем, чем занималась. А теперь, быть может, ей хочется что-то понять о себе. Это её выбор.

- Господи! – заорал я, - никогда не думал, что ты такой!

- Какой?

- Злобный.

- Да причем здесь я? Спроси Сокила, какого чёрта он заставлял её так поступать. Я, что ли, привёл её к этой ситуации? И себя спроси.

- Кого, кого?

- Себя. Ты что, думаешь, ты ни причём?

В таком повороте что-то было, что-то неуловимое. Хотелось бы мне понять – что?

- Садист ты, а не я, - добавил он.

И тут я понял - о чём он. Мне даже плохо сделалось. Меня вырвало. Мне сделалось стыдно так, как никогда ещё не было стыдно.

Но что делать?Как выйти из этого тупика?Из тупика, который длится ни один год, в котором мы сидим, как в ловушке. Итирюсай непреклонен. Он скорее отсечёт мне конечности, если я встану у него на пути. Антонина в горячке… Я нашёлся!Но чего это и мне стоило!

Перед экзекуцией я подсыпал ей снотворного и накрыл покрывалом так, чтобы видны были только ягодицы. Самурай невозмутимо отхлестал, произнеся предварительно своё приветствие. Она ему уже давно не отвечала. На следующий день я снова подсыпал снотворное, а сам разрисовал себе задницу под цвет её кровоподтеков. Я лёг на её место, накрылся покрывалом и выставил свои ягодицы для самурая.

Я боялся, что он заметит подлог – всё-таки мои ягодицы не её. Но он отхлестал меня и удалился. Я простонал втихую. Так продолжалось неделю.

Антонине я объяснил, что даю ей снотворного, чтобы она легче переносила экзекуцию. Она согласилась:

- Мне действительно стало не больно, может быть, я перешла болевой порок, и я даже испытываю лёгкость…

Так продолжалось до конца 52 дня. Правда, я стал с трудом передвигаться, и Антонина волновалась – не заболел ли я?

- В сонном состоянии совсем иначе. Будь это в сознании, я бы давно умерла. Какой странный эффект, - удивлялась она.

Мне приходилось несколько раз щипать ей задницу сонной, чтобы после пробуждения у неё возникли болевые ощущения. Дикость невероятная!

Тут я хочу заметить, что Танака оказался ответственным воином. Он стегал так, как положено – каждый раз удар был выверен и подобен предыдущему. Как метроном. К тридцатому удару казалось, что били не по заднице, а прямо по сердцу.Чтобы не подавать звуков, я закусывал зубами край одеяла и представлял, как я проектировал собор Парижской Богоматери.Задница увеличивалась до размеров Капитолийского холма, на который обрушивались мегатонные бомбы. Она стала сначала розовой, моя задница, потом красной, бордовой, потом синей, потом фиолетовой, потом чёрной.

Не знаю, заметил ли Итирюсай подмену, но он каждый раз продолжал приветствовать: "Банзай, леди Антонина!",а при уходежелал: "Доброй ночи, леди Антонина!".Она же лежала за ширмой и дрыхла, паря свою спасённую задницу под одеялом. Мы оказались с ней объединены одной болью.

Но Антонина не дура. Когда я не смог вставать, она ухаживала за мной, как родная сестра. Правда, соглашалась, что у меня простуда.

А за всё время моего отсутствия Гивми ни разу не зашёл и даже не позвонил. Но у меня нет претензий, у него истинные заботы – вечные хлопоты о вселенной.





Комендант



Все выискивают во мне пороки. А их у меня просто нет. Без ложной скромности – все на меня наговаривают от бессилия и зависти. Старая, как мир, песня. А я самая совершенная и чистая личность вселенной – кто это обо мне ещё скажет, кроме Жака?

И безо всякого бахвальства, задача каждого мужчины – стремится стать Сочинителем – ради этой цели и существует человечество. Если и не статьим, то хотя бы стремится к идеалу и способствовать и помогать его осуществлениюв другом. Через служение творчеству.

Вот именно эту основную заповедь люди отринули, выставив свои личные мелкие амбиции вперёд. Люди подменяют заповедями умерших живую заповедь, которая всегда пытается пробиться сквозь человеческую породу. Она живая – потому что всегда находятся носители и продолжатели сочинительской традиции.

Но ещё никто не стремился к этому в полной мере осознанно. Не осознавшие себя Сочинителями являлись во все времена, и они представляли совершенство. И в них был я, и они были мною. Они – есть моя память. Вот это нужно понятьчётко. Все, действительно творческие проявления –память Сочинителя. Память – вопреки реальности Сокила и его всемогуществу. Вопреки его безграничному властвованию.

Раньше я об этой памяти не знал. Ибо мне некому было сообщить, что всё творимое и сотворённое - есть я. Я думал, что память только в собственной голове, в собственном теле. Меня водили за нос слепые, объявив мне, ребёнку, что индивидуальность и личность – это и есть я, что я – это моё тело под именем Егор Семенович Гивми. А все, кто был до меня, якобы не есть я. И я, открытый и доверчивый, поверил и стал жить слепым.

Но меня было всегда так много, что моё "я" не вмещалось в егор-семёновической оболочке, и постепенно моё "я" обнаруживалось и прозревалось мною повсюду. Я даже обнаруживал его не то, что в людях и животных, но и в жучках, травинках и лепестках. В такие мгновения меня пронзало невероятное чувство присутствия меня же самого во всех уголках вселенной. Я был расплавлен во всех частичках и веществах, и молниеносно ощущал своё личное бессмертие.

Не говорите, что это чувство благостное и счастливое, оно и такое, пока ты юн, но по мере взросления оно начинает пугать и страшить тебя. Это щемящий восторг и страх одновременно. В такие моменты теряется ощущение границ, в том числе и социальных, моральных. Тогда уже нет человеческого сострадания и сопереживания. Некому и нечему сострадать и сопереживать.Нет и привычной радости. Есть бесстрастное торжество всемогущества и всепроникновения. И это не холодное ледяное состояние. И не горячее и чувственное. Это близко к слиянию понятий созерцательности и повелевания.А уже после этих переживаний- вначале восторг, а затем страх. Почему же страх?

Страх от ужаса, что ты только что переживал состояние последней твари, какого-нибудь душегуба, потрошителя, убийцы детей, насильника и живодёра, тупицы и урода. Ибо и они – это ты. Это я- бесстрастно взирающий на их же действия из них же самих.

Теоретически, умственно вы можете это понять (я объясняю доходчиво), но пережить это всем своим существом случается редким натурам. А кому и случается, те не доходятдо чувства ответственности за сотворённое и сотворяемое.А если и появляется что-то близкое к этому чувству, то не возникает другое – чувство вины за всех и всё. За собственное существование. За каждую травинку, за паучка и человеческие заблуждения, за людское копошение во тьме неосуществлённости, за ограниченность и искорёженность судеб, послуживших моему явлению. А от понимания – что так и нужно, что как случилось, так тому и быть - видишь в себе гигантское отражение монстра, видишь его и снаружи – глазеющего отовсюду.

Теперь приплюсуйте к вышесказанному то, что я нахожусь в человеческой форме-оболочке – со всеми её слабостями и уязвимостями, со всеми личностными привычками и особенностями – и в то же время с непреклонной неизбежностью и предназначенностью владеть вселенной и быть ответственным за каждое движение, за каждый взмах руки.

Думаю, после этого вы вряд ли станете завидовать участи Сочинителя и найдёте тысячи преимуществ в личном жребии, и перестанете дразнить меня зазнайкой, маньячком и идиотиком.

Я же этим изложением хотел показать – что понятие "бог" есть ветхий реликт и что глупо мои былые проявления называть богом, ибо понятие Сочинитель вместимее и содержит в себе сотни так называемых богов, а точнее – проявлений самого же меня.Если это кто-то поймёт, то он приблизится к моему, а затем и к своему внутреннему телу очень близко, и в будущем таким самоотверженным я буду доверять разработки совместных проектов. Конечно, таких личностей найдётся немного, но они и не нужны в большом количестве – избранные, они и есть избранные.

Но я должен закончить о злости.

Природа злости Сочинителей очень поучительна для людей. В редкие состояния кажущегося ничегонеделания Сочинитель производит обманчивое впечатление ядовитого брюзги.Его человеческая сущность начинает восставать – мол, пока я пашу за всех, пока хлопочу о будущем вселенной, пока не досыпаю, болею, нуждаюсь, бедствую, нищенствую – все, кому не лень, пользуются благами мною же сотворёнными, наслаждаются, развлекаются, живут здоровенькие и сытенькие. И, мол, за мой труд не воздаётся, обманут всеми издателями, отвергнутый и не признанный. Это иронично высказано, но это факт. Люди-то действительно не возмещают ему ничем материальным за его дары и за саму возможность жизни. Это пронзительный конфликт!

Вот это уже следующий виток осознания после чувства вины. Появляется здоровое (подчёркиваю – здоровое) чувство злости, и к нему естественно примешивается здоровый мстительный порыв. Трудно всё это копить и удерживать. Разрушительно для здоровья. И тогдапроисходят полусознательные (а то и сознательные) выбросы мщения. Ибо у Сочинителя обычно страстная натура. Парадокс в том, что подобное чувство недовольства не направляется на создание ситуации улучшения благосостояния Сочинителя, так как Сочинитель не хочет (и не должен) тратить усилия на перепрограммирование своей судьбы. Он может просто отомстить первому попавшемуся за всех и за всё, выплеснув свою злость, мимоходом создав образ, тип, ситуацию, которые материализуются. Остальная же злость служит его продуктивности, упорству и желанию достичь реализации.

Итак, чувство злости возникает от несправедливости и раздражения на "сытые" сценарии и является активным стимулом для творчества. Конечно, это не основной стимул, но тем не менее. От этого стимула поройи разрушаются государства и начинаются войны.

Честно говоря, подобная злость всё равно смешна – словно ты сам себя публично стегаешь ремнём. К чему и прибегнул великий Жак, признавший свою физическую и метафизическую вину. Воплотив мечту об Антонине, он и запрограммировал её делать то, что она и делала с ним в постельке. Не доработал Жак или же наоборот – доработал эту мечту по-своему. Так, Жак, ты выстегал свою ограниченность и своё несовершенство. Свою похоть, свою хитрость и свою ложь. Ты должен, наконец, признать, что ты не только строитель зданий и машин, но и тели судеб человеческих.

Конечно, Танака заметил подмену. Разве твоя, Жак, пусть и загримированная, задница сравнится с пусть и посиневшей задницей Антонины? Много ты о себе воображаешь или плохо думаешь о способностях Итирюсая.Но он не от жалости "не заметил" подмену. Я так велел. Но тоже не из-за жалости к Антонине. А от жалости к себе. Ведь каждый удар самурая отзывался во мне вспышками воображения и страха. Да, да, милый Жак, и мне досталось!



Антонина унизила величие моего вдохновения.

Это было так давно, Жак. Я создал её для себя самого. А она, предполагая об этом, пренебрегла мною.Она возомнила о себе и захотела приобрести то, что имею я, но через познание мужчин. Но и от меня она не отказалась, она хотела, чтобы я видел её торжество.Она хотела, чтобы я оценил её всякой, в любых её проявлениях.

Самое печальное, Жак, что она, моё лучшее создание, оказалась бездарна. На словах многие умны. Но судить о человеке можно только по его делам и произведениям. Всё. Остальное – болтовня.

Я создал образ. Ты реализовал механику. Мы где-то ошиблись. А теперь мы с тобой забыли, как это делается, и как это было сделано.Как делается человек – ты забыл, Жак.

И вот бездарная и пустая Антонина, она полагает, что она человек, и поэтому становится шлюхой и щекотливой блудницей – потому что нужно же хоть кем-то быть. Нужно же хоть как-то выделиться в этом мире.А моя боль в том, что я вспомнил, как мы с ней были близки ещё до нашего рождения, ещё тогда, когда я её создал, а ты оформил в этом окультуренном тобой мире. Ты же создал эти технические среды, Жак. Когда ты, наконец, вспомнишь!

Вчера ты ушёл в сауну отпаривать свою больную задницу, а я вошёл к ней.

Я избегаю описаний внешности – это же вода, текучесть плоти. Когда-то я выразил еёмыслеобраз через описание внешности, и появились щекотухи.И Антонина – щекотуха щекотух. Пчелиная матка щекотух.

И теперь я стоял и смотрел сквозь её внешность на её мыслеобраз, и во мне поднималась волна безотчётного страха – я испытывал смешанное чувство восторга и опасности. Я понимал, что это часть меня заблудилась в некоем измерении, которое вы все отвергли.Но только не я, Жак. Я остался Дома, а вы заблудились.

Вот эта-то древняя реликтовая связь между мной, далёким, и ею, близкой, между мной, вечностным, и ею, бесконечно перерождающейся через мною созданный образ, - эта связь наэлектризовывала наши сегодняшние временные тела и одновременно отталкивала и притягивала. И всё во мне горело от самого факта её существования, от самой возможности такой встречи.Это было явление чуда, самого настоящего чуда! Я создал образ и общался с ним. Люди не могут видеть в повседневности чуда. Только таланты прикасаются к подобному. Но это чудо было заблудшим и похожим на проходной двор с примесью истеричного гонора и грязного тщеславия. Вот в чём боль.

Её взгляд был осмысленным, и искорки затяжного страдания вспыхивали в нём, вызывая во мне отравленную негу.Но я добился своего – она познала своё состояние через мой взгляд. Она увидела себя со стороны, с моей позиции - для начала.

Да, в такой запущенной ситуации нам пришлось встретиться.

- Я очень внимательно ознакомился с реестриком.

О, Сокил,какой живой огонь сверкнул в её глазах! Я понимаю, кого и когда ты называешь щекотухами.Я создавал и искал этот образ в моменты наивысшей эротической и нервной экзальтации – если эта формулировка что-то объясняет. Вот откуда обман – щекотухи вызывают мощное сексуальное возбуждение, но никто не в силах утолить их поэтическое естество, им нужна встреча с их создателем. Секс здесь бессилен. И в этом ловушка для стремящихся утолить внутреннюю жажду только сексом.

- Тебе я противна? – она скромно закрыла глаза.

В этот момент моё же "я", отражённое в её пустоте, ждало от меня ответа. Моё "я", ставшее центром в ней. Вот отчего ещё во мне смятение чувств и моя дрожь при встречах с ней. Я наблюдаю за собой из её мутного горячего естества. Я становлюсь ею в её внутреннем мире. Люди совсем забыли эти процессы.

- Мне любопытна механика твоих ощущений… - начал я.

- Да не было никаких ощущений, во мне ничего не остаётся.

- Враньё! Лучше молчи! У тебя не хватало терпения дожидаться меня. Я создавал тебя для нашей радостной встречи, для соединения и союза двух начал, а ты…

- Дурак, какой дурак! Я умирала в тоске по тебе, я сходила с ума, я не знала, где ты, я не знала, что ты – это ты! – Она действительно разозлилась. - Пеняй на себя, это ты создал всё так, как есть. Захотел бы по-настоящему другого, было бы иначе. А ты хотел этого – чтобы свора механических мужиков преследовала меня, чтобы у них текли слюни от твоей же похоти к твоему произведению искусства…

Она была во многом права. Но в ней оставалась эта ложь – месть за брошенность. Она забыла или не хотела вспомнить, что она добровольно согласилась быть потерявшейся и свободной в поисках только меня. И сколько теперь не наступай ей на горло, она выскользнет, как гибкая кошка.

- Очень удобно перекладывать ответственность на меня. Это твой извечный приём – сам дурак, сам виноват, сам придумал.

- Ну тогда наговори мне гадостей, наговори! Ну?

- Что теперь-то ты от меня хочешь? Своего бесценного оргазма?

Она захохотала так, как я любил. Она знала, чем меня взять. Но я видел изнутри её все её же домашние заготовки.

- Я хочу влезть к тебе в самое сердце и вылакать оттуда всю твою кровь. Я хочу лакомиться каждой твоей мыслью, любым твоим ощущением. Чтобы понять наконец – кто ты. Кто ты? Ты – кто?

- Ты думаешь, что я выдаю себя за другого?

- Я знаю, а не думаю. – И неожиданно выпалила: - Я не хочу быть больше женщиной! Я хочу, чтобы это было в последний раз.

- Не-е-е-е-т, - сладостно прошептал я, поняв, что она закинула интеллектуальный крючок, - ты ею останешься. Ты останешься до тех пор, пока не исполнишь чистоту замысла. Ты останешься ехидной страшилкой, беспощадной убийцей, похабной растлительницей, чудовищем в вожделённом обличии, хитроумной подставой для доверчивых душ, подножкой для карабкающихся к вершинам, разрушительницей заповедей и моралей, дьяволицей со скромным взором, благообразной дамой со смертельным жалом, добропорядочной старушкой с ядовитым порошком, похотливой ведьмой с искусительным зельем, мимолётным приведением с отвисшими грудями и оттопыренным задом…

- Говори, говори, - со слезами на глазах хохотала она, - как это хорошо, как здорово! Ты даришь мне такой кайф, такое горение тела – похлещи любого оргазма!

-Я знаю, - вздохнул я, - я знаю, как сладко быть со мной рядом. Вот чего я по-настоящему лишён.

- Ты завидуешь сам себе?

- Разве можно завидовать бесконечному одиночеству? Тут тоска по равному.

- А-а-а, - уныло потупилась она.

Я достиг своего – тут ей крыть было нечем.

- Зато ты теперь опытная женщина, знаешь мужскую психологию и сексуальное устройство. Вот разве с детьми у тебя…

- Я рожу от тебя ребёнка.

- Вот от этого уволь. У меня детей миллионы. И что, если ты родишь себе подобную?.. Да и не хочешь ты рожать, ты слишком бережёшь своё тело. Подожди, скоро тебя опять родят девочкой.

- Тогда – зачем я тебе? Зачем ты меня придумал?

- Я создал тебя прекрасной и свободной, а куда ты дела свою свободу? Подарила её мужикам? Променяла на сытость, тряпки и холёную кожу? Ты воспитала, поддержала хоть один мой талант?

- Ах, вот оно что… Но всё-таки я познавала, у меня опыт. Я тебе его передам. Ты же не испытывал то же, что и женщина, ты не знаешь мужчину – слабого, беззащитного, обнажённого, беспомощного. Ты не знаешь, что значит тоска по тебе в чужих объятиях.

- Уволь, не зли меня, - я устал от её изворотливости. – Ты какая-то повреждённая. Всё время лжёшь. Одна повергнутая ложь вызывает другую. Ты даже утаила, что у тебя после Жака было два случая с охранниками.

Она вскочила, взялась прибирать на столе и остановилась:

- Ты не знаешь этого состояния – когда тебя хотят! Как тебя хотят! Тебя хотят так, что ты не в силах этому сопротивляться! Ты отзываешься и резонируешь, потому что ты живая! – Она торжествовала, это была её главная заготовка – она объявляла о своей женской ценности.

- Мало ли чего хотят маньяки и сексуальные недотёпы, - усмехнулся я, но меня прошибло её пребывание в состоянии глупой значимости – "меня хотят!". – Ты просто первобытное существо – и всё, и больше ничего. И ты должна это принять. Я отказываюсь продолжать эту дискуссию. Я сыт по горло всей этой половой пошлостью.

- Ты просто меня ревнуешь. Тебебольно, что чьи-то яйца тёрлись об меня, а чья-то сперма вливалась в меня.

- Ну, чего ты от меня хочешь? – процедил я. – Ты хоть можешь знать – чего ты хочешь?

- Ой, у тебя глаза стали белые! Наверное, в таком состоянии ты можешь убить.

- Давай так, - взял я себя в руки, - ты хочешь услышать формулировку – кто ты есть?

- Хочу.

- Ты – это я, бесталанный. Тебя устраивает? Ты – это я, тварное, бездуховное. Тебя устраивает правда? Поэтому я тебе и не даю и не дам покоя – ибо я мыслящий, осмысляющий, оценивающий и осознающий, в том числе и себя втебе. Тебя же во мне нет. Ты – отпавшая от меня часть. Нет во мне этой глупой эгоистической алчности – привлечь внимание любой ценой к пустому месту. Вот и всё.

Я поднялся, чтобы уйти. Я был удовлетворен. Последние слова я проговорил медленно и чётко. Я преодолел её стратегию – возбуждать своими экстравагантными и эротичными поступками ревнивые муки, дабы обострить переживания острой конфликтностью, дабы быть центром внимания. Я преодолел этот садомазохизм. Но чего мне это стоило. До этого яцелый месяц провалялсяпосле сердечного приступа.

Стоит ли напоминать, Жак, что, лёжа с тобой в кровати, она хотела избавиться от меня, как от зеркала, и этим убивала меня? И ты былсоучастником. Так что твоя задница, Жак, пострадала заслужено.

- Теперь уже вам, увядающим тёткам, не удастся свернуть меня, мальчишку, с пути. Я знаю, куда иду, и я уже пришёл.

- Возьми, возьми меня с собой, - Антонина взяла меня за руки, и я уже не боялся её прикосновений. – То, что ты живёшь – чудо! Я же всегда боялась, что ты пройдёшь мимо, усмехнувшись на мою пошлость, ужаснувшись моей пустоте. Не только ты оставлялменя в нашем прошлом ради своих дел, это я отвергла тебя в отместку и жила, полагая, что и без тебя мир сочный и прекрасный. Но это ни так, этого запала может и хватить на несколько жизней, но не на бесконечность… Я же очумела от тоски по тебе!Ты ведь сам сказал, что ты придумал меня для себя. Это я вызвала тебя на землю. Возьми, возьми меня с собой!

- В последнее время, - задумался я, – я вижу в молодых людях, да и в зрелых, только кожу, обтягивающую дымящуюся и булькающую кровью плоть. Только кожу!.. Вот в чем смысл твоей жизни – показать мне это. Я благодарен тебе, Тонечка.

Она заплакала.

- Ты сломал меня, сломал. Я не хочу больше оправдываться. Я не хочу больше говорить. Я отрежу себе… язык.

-Язык? Это интересно. Это твоё решение. Ладно, - согласился я, - на самом деле я тебя по прежнему боюсь. Боюсь твоей безысходности, твоей инстинктивной требовательности, твоей животной силы, твоего желания обрести меня. Этот страх сильнее меня. Мы оба виновны.

- Господи, как же ты меня измучил! – вырвалось у неё.

Да и я был измучен. И я находился в цейтноте. Как и прежде, как в былые времена, у меня имелись более важные дела…

Я предложил ей следующее:

- Будешь моим священным Истуканом. Будешь молчать, пока я с тобой не заговорю первым. Будешь сидеть целыми днями и смотреть только на меня.

- И на твою Забаву?

- И на Забаву, и на Ладу, на всех, кто рядом со мной. И будешь испытывать радость. Отчего я буду называть тебя злобным Истуканом. А там посмотрим.

- Ты поцелуешь меня?

- Только один раз.

И, словно высасывая последние остатки её зачерствевшей воли, я поцеловал её в губы.

Но, Жак, я ещё не знаю, что будет, когда она восстановит свои силы. А пока у меня есть возможность заняться иными решениями.



О, други, меня влечёт постоянная потребность делиться своим миром хотя бы с самим собой. И я хочу определить наши позиции, внести некий свет в наши отношения.

Антонина сильнее меня биологически. Она цельное существо. Она духом сотворённая плоть. Женщина всегда сильнее. У меня есть подозрение, что она всю жизнь подводит меня к чему-то краеугольному, к некоему действию, которое может превзойти обыденность.И за всем этим мне мерещится грозная фигура Сокила.

Трудно жить, Жак, в сотворённом собою же мире, где за твоё отсутствие кто-то перемешал все фигуры и перекрасил их в другой цвет, и в каждом глупце и негодяе обнаруживать себя в виде ледяной глыбы, и испытывать сострадание к каждому реализующему себя юнцу. Мучительно ему сбрасывать человеческую шкуру. А мне сложно балансировать между тобою и Сокилом, между космическим законом и творческим хаосом. Между сотворённым и творимым. Но я напрягаюсь, но я стараюсь.

Я знаю, почему Сокил спрятался. Ему нечего рушить, во мне не осталось иллюзий. Во мне руины. А убить меня он бессилен. Ему бы хотелось продолжать царствовать в этом холоде человеческих страстей. Поэтому он одновременно чудовище и бог. Но он в ловушке, в структуре, в системе, в пределах земных. Обманывая всех, он вынужден содержать зло, порождаемое творениями поспешных и наивных.Он материализует творческий мусор. О, Жак, ты только представь его содержание, когда ему приходится убивать, убивать и убивать, насильничать и живодёрничать, и лакать наслаждения от состояний любых преступников. Как это происходит? Через процесс его становления. Пусть он сам об этом поведает.

Я хочу сказать, что ложь сделалась и его тюрьмой – его ледяной пустыней. Стоило и мне жить человеком, чтобы прорасти до осознания этого. Сокрушитель иллюзий не он, а я. Он даже в этом оказался лжецом. Но обманутым оказался не я, а он. Всё когда-то становится своей противоположностью.

Он выбрал себе когда-то земную власть, управление, наслаждение, удовольствие, и этим лишил себя свободного творчества. Знаешь, что его теперь съедает? Именно эта мысль – что он творчески не свободен, как я, как ты.Его мучит осознание, что по большому счёту он бездарен. Ибо без меня он не в силах ничего изменить – ни себя, ни меня, ни мир. Он использовал меня для зрелищности, для забавы и издевательств. Всё это назвалось посвящением и испытанием. Да кто может посвящать и испытывать меня?Ну что же, такой опыт дорогого стоит.

Тем более, если учесть, что самое высокое и истинное, самое настоящее и прекрасное, он прячет. Где ты прячешь мои лучшие чувства и создания, Сокил?

Ты не верь ему, Жак. Не верь ни единому его слову. Он позволил однажды человеку сожрать меня. То есть он сам меня съел чужими зубами и желудками. И теперь весь мир принадлежит ему. Я оказался внутри внешнего мира – в замкнутых формах.Поэтому весь земной мир – перевёртыш, фикция, блеф.И перед нами сумасшедшая сверхзадача. Оставаясь человеками, мы должны превзойти человеческое. Мы должны построить иную вселенную. Тем более, что все материалы для этого уже есть.

Я очень многое обдумал, Жак. Только осознание себя в творчестве является настоящей жизнью. Живут только творческие личности. Все остальные имитируют жизнь. Кто пренебрегает творческим назначением, тот превращается в предмет, в куклу. Кто через сочинительство не добывает память сам, тому подсунет псевдоисторию Сокил. Кто не жертвует себяанализу осознанности в творчестве, кто искушается социальным жребием, тот должен и будет молиться на одно из явлений Сочинителя, тот принимает авторов-Сочинителей за богов.Так оно и есть – для лишённых творческого знания.

Я бы ушёл, не оставляя следов-знаний, если бы я не вспомнил себя подростком и юношей – и я понял, что следы знаний мне тогда были нужны, как воздух. Поэтому я стал Сочинителем. Моё сегодняшнее знание, моя способность выразить их – это нужно мне самому, идущему следом Сочинителю.

Всего лишь один истинно творческий и жертвенный акт даёт возможность обрести внутреннее бессмертное тело и войти в память жизни. Бессмертие тварное имеют все даром. Бессмертие осознанное обретается через творческий процесс.

Вдвоём, Жак, мы сильнее Сокила. Мы готовы идти в неведомое или, скорее, забытое нами. Мы готовы вспомнить истинное.

Ты и я, два вселенских пахаря, называемые всеми последними бездельниками и строителями воздушных дворцов, станем сутью и путём нового мироздания.

Ты только не торопись и не переживай за Антонину. Я нашёл ей применение – она служит грозным Истуканом – воплотительницей всех моих юношеских страхов и кошмаров, символом той силы, что была способна возводить на моём пути смертоносные преграды…

( Кто-то громко стучит и не даёт мне закончить сделать вас живыми утопленниками в океане памяти.)





О, неугомонные женщины! Сегодня примчалась Дороти и сходу заявила:

- Я от тебя понесла!

При этом она не сразу заметила обнаженную Антонину, восседающую на стуле. А когда заметила, то сделала вид, что не замечает, и продолжила:

- Я беременна. И не буду избавляться от ребёнка.

Я ожидал от неё чего-то подобного.

- Это мы проходили. Многие шантажировали меня беременностью. Я проявлял благородство. Ибо считаю, что оставить ребёнка и его мать – это всё равно, что изменить идее жизни или родины. Но я с вами не был, Дороти.

- Я зачала духовно,- спокойно отозвалась она,- посредством энергии твоих глаз. Ты не можешь отрицать этот исключительный способ зачатия.

- Когда же именно?

- Месяц назад, когда ты пил кофе в баре. Ты разговаривал с Жаком, я вошла, и ты взглянул на меня. Ты так на меня посмотрел, что в меня вошёл некий разряд ("заряд" – хотел её поправить, но пошлая двусмысленность удержала). Я почувствовала тепло в животе и холод в груди. Я чуть не потеряла сознание – в меня вошло огненное облако, оно вначале поглотило меня, а потом я вобрала его в себя.

- Замечательная история, но я что-то не припоминаю, как я пил кофе в баре.

- Тебе не удастся увильнуть. Спроси у Жака,- она набрала номер.

- Жак,-глупо спросил я, - мы с тобой пили месяц назад кофе в баре?

- Пили, - тотчас ответил Жак.

- А Дороти входила в бар?

- Входила. Я почему помню – ей стало плохо и она чуть не упала. Её охранник увёл.

- А почему я не помню?

- Ты увлёкся, рассказывая о методе Сочинителя. У тебя глаза сверкали, как это с тобой иногда случается.

- Досверкались.

- Что?

- Да нет, я перезвоню…

- Ну? –Дороти смотрела как директор школы.

- А что говорит врач?

- Что я беременна.

- Может, это ложная…

- Я что – дура?

- Не знаю, не знаю… А что вы от меня хотите?

- Ты так ставишь вопрос, да? Я тебя просила это делать? Япросила тебя насильничать?

- ОДороти, пожалуйста, не усложняйте! Вы хотите представить меня маньяком?

- Конечно, если ты дошёл до таких агрессивных методов. Это что за пошлость тут восседает? – не удержалась она. – Ты какого чёрта посадил эту шлюху на пьедестал?

- Она сидит на стуле. Она мой кумир, мой идол, моё божество, если хотите.

- Божество?! Да она чувырла, дешевка, подстилка, тряпка, дыра проходная… Ты что людей в заблуждение вводишь? Ты что над всеми издеваешься?

- Я ни над кем не издеваюсь. Я никого не трогаю.Дороти!..

Но я не успел.Дороти бросилась к живому монументу и вцепилась Антонине в волосы.

- Прекратите! Даже я себе не позволяю прикасаться к ней. Это богохульство!

Мне удалось оттащитьДороти, а ей удалось нанести несколько ударов. Но монумент был цел и безмолвен, разве глаза его зло сверкали. Я пожалел, что отпустил Итирюсая погостить у Сокила.

- Вам нужно беречь себя,Дороти. Для ребёнка агрессия не проходит бесследно.

- Мы должны официально оформить наши отношения, -Дороти поправила причёску.

- Какие отношения? Что за эзотерику вы здесь разводите? Я вам что – дух святой? Я обычный служащий, марающий в свободное время бумагу. Бумагомаратель.

- Не надо, - остановила она, - я знаю о тебе больше, чем ты предполагаешь. Я разговаривала с Шопенгауэром, и он мне многое открыл.

- С кем?!

- С Артуром – с философом. И не только с ним. Но и с Ницше, усатым Фридрихом, с Владимиром Соловьевым…

- У вас замечательный читательский вкус.

- Я говорила с ними наяву. Не делай из меня дуру. Они только и болтают о тебе.

- И давно?

- Два месяца. –Дороти разозлилась: - Да что ты меня дурачишь!Они болтают со мной, ожидая своей очереди на приём к тебе. Они принимают меня за твою секретаршу.

- Дороти, вы обратились бы к специалисту. Смерть ваших братьев подействовала на вас не лучшим образом.

- Лучшим. Я благодарна тебе за это одолжение. Не делай такие глаза. Мне осточертело твоё лицемерие! И твоё подполье!Чего ты играешь в кошки-мышки? Ты всегда делаешь неотвратимое, создаешь неизбежное. Ты - вещь в себе.

- И вы этой вещью возжелали обладать? Это вам старик Кант объяснил?

Зря я ввязался в эту дискуссию.Дороти прочла мне лекцию о моей метафизической сущности. По её воззрению выходило, что я цель и назначение природы и человечества.

- …Ты больше понятия бога. Ты вытеснил бога, ты создатель богов, - подвела она в финале.

- Но у меня есть Истукан, - возразил я, - я испытываю перед ним благоговейный страх.

- Ты испытываешь страх перед созданным и живущим. А я создам тебе условия, ты ни в чём не будешь нуждаться, мирская жизнь не коснётся тебя, я обеспечу тебя всем необходимым для вынесения… приговора.

При последнем слове меня охватило подобие чувства паники.Я понял –Дороти не врала, она имела беседы с почившими философами. Но то, что она забеременела от моего взгляда – это было слишком – в это я не мог и не хотел верить.

- Нужно, чтобы ты, наконец, определился с судьбой этого здания. И помни – твой ребёнок не простит тебе поспешных решений.

А у дверей остановилась.

- И чтобы этой сучки я здесь больше не видела! Её место вбомжатнике.

После её ухода Лада расчесала моему кумиру волосы, протёрла лицо, ядолго стоял пред ним наколенях, выпрашивая снисхождение к своим мальчишеским фантазиям.

Мойкумир беден и наг, осмеян и бит, но он непоколебимый стержень, вокруг которого вертится вся моя складная жизнь.





Не сотвори себе кумира. Это к моему случаю не относится. Женщина родила меня, воспитывала и кормила. Чтобы я поднялся и вырос. Чтобы я стал создателем и ответил на вопрос – зачем? – и чтобы избавил её от женской доли.

И дляэтого я изнурял и ограничивал себя, и для этого я загонял себя в углы и в тупики. А беспрерывность сосредоточения и накал! Что смерть? Смерти нет даже телесно, покуда родит человечество.

Каждый рождается ничтожеством или гением, не помня, что именно он сам желалстать тем или другим. Если бы люди это поняли, то они бы вспомнилио себе в прошлом. Ибо есть закон – все получают по собственному желанию и представлению. Получив – не помнят. И вновь желают, и вновь рождаются, получают представляемое, и вновь не помнят.

Вот и приходится вспоминать за всех, видеть в каждом своё желание и ужасаться самому себе в других.

Да, мы вступили в новую эпоху. Рождающие будут обретать исключительные способности. Но у творческих людей до сих пор нет ни меры, ни точки отсчёта. И передо мной проблема выбора: закрыть спектакль – начать его сызнова – осуществить иную постановку? Я часто склоняюсь к закрытию. Этого же жаждет Жак.

Но вот в чём загвоздка, Жак. Эта жизнь имела очень важное назначение. Что требовалось от людей? Только творчество. Создание прочувствованных образов и рождение осознанных идей. Ничего более. Ни домов, ни детей, ни государств, ни самолётов, ни моральных заповедей, ни культурных образований. Всё это – побочные продукты творческого процесса. Всё это мертвечина без творческого духа. И все мужчины, что без творческого огня, функционеры-мертвяки. Единственное, на что они годны, это передать детям нереализованный ген творчества. Любой профессионал – этомертвяк. Любой функционер – это мертвяк. Только одержимый творчеством – живой и настоящий. Приговор моего мирознания безжалостен – никто не живёт, кроме осознающего творца.

Что есть талант такого творца? Талант есть свет. Он высвечивает в себе и вокруг себя пространство. Тот кто не имеет таланта, не сталкивался с ним, тот существует во мраке. На кого направлен свет таланта, кто с ним соприкоснулся, тот высвечивается, оживает, отражает талант. Тот хоть как-то фиксируется в книге памяти жизни.

Свет таланта во всех высвечивает границы ограниченности. Он беспощаден и бесстрастен. Это свет самой жизни. Он просто есть такой, как есть. Он ни добр и ни злобен. Он закон мироздания. Он Истина, оценивающая образы и идеи через воплощение в них, и требующая новых идей и образов. В этом движении, в этой устремлённости весь мой восторг и вся моя сущность.

Талант не обретается, это данность. Всё остальное – творческие проявления таланта – это доказательства о его наличии и его величине. Талант очевиден с первых же произведений – по силе устремлённости. Но не всякий талант способен полностью войти в творческий процесс. Вот здесь и возникает иерархия талантов. Ибо течение творческого процесса бескомпромиссно и безжалостно. Единственное, что может спасать хрупкий человеческий организм, это балансирование от понятия к символу, от моментов творческой самоотдачи к периодам осмысления собственных и чужих произведений. В противном случае можно превратится в ремесленника или сгореть от перенапряжения, или стать критиканом-циником. Эта способность к балансированию и привлекает ангела-хранителя. Эту миссию очень редко берёт на себя Сокил. Не правда ли, не мой бог?

Сокил насытил своё тщеславие. Многие поколения превозносили его в различных храмах. Они молились ему, подразумевая меня и возлагая надежды на Жака. Сокил украл нашу славу. Мне не обидно, не жалко, мне немного досадно от понимания – сколько времени меня использовали и держалив беспамятстве! И женщина, приговорённая и повреждённая,всё рожала и рожала меня, надеясь получить от меня же освобождение от своей женской доли.

Меня хотели познать, меня призывали и меня боялись. Весь мир, все общества против меня. Все боги против меня. И только их любопытство и желание использовать мою созидательную энергию – позволяли мне рождаться вновь и вновь. И чем явственнее во мне оживал дар, тем ближе ко мне подступали боги, и тем беспощаднее была их борьба за влияние на мою волю. Они не допускали меня до полноты прозрения. Они научились подпитываться моей энергией, словно я дойная корова. Но чуть что – они лишали меня жизни, околпачивая меня обычаями, кодексами морали и своими общественными законами. У них множество средств, чтобы лишать меня плотских одеяний.

Но теперь я сам осознавший себя божеством, я больше многих из них, могущественнее и способнее. И у меня полное право выбирать и решать. И что я вижу? Я вижу стылую планету, заселённую не одухотворёнными говорящими куклами. Я вижу богов-кукловодов, преследующих тщеславные цели и удовлетворяющих свои ничтожные страстишки. От такого зрелища мне становится тошно и я падаю на колени перед своим опустошённым кумиром и прошу прощения:

- Я выверну тебя наизнанку и ты станешь подобна мне. И мы ещё сразимся на равных!

Ему нельзя говорить, но я знаю, что бы ответил мой Истукан:

"Не обещай, не страдай так. Мне достаточно и того, что я буду всегда - блудливой или верной, но твоей собакой".

--

 Продолжение следует 









Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 54
© 27.02.2022г. Игорь Галеев
Свидетельство о публикации: izba-2022-3263486

Рубрика произведения: Проза -> Триллер










1