Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Радостный Суд (первый сезон)


Радостный Суд (первый сезон)
­­Игорь Галеев


РАДОСТНЫЙ СУД

Домовая Книга   (первый сезон)

Архитектор

в Москву я прибыл очень состоятельным, невероятно одарённым и молодым человеком.
В различных банках на моих счетах лежали (покоились) семнадцать миллионов долларов с хвостиком - невесть какое богатство, добытое полулегальными способами.
Я был здоров, красив и активен.
Я побывал во многих странах, но так и не освоил иных языков, кроме русского. У меня всегда хватало средств на переводчиков. Знание языков ничто, если не знаешь универсального языка души – которого так и не освоил Вовка Ленин. А в голове моей постоянно самозарождались оригинальные бизнес-планы и социальные проекты. Я их раздаривал направо и налево. Но один, самый грандиозный проект, я вынашивал всю свою сознательную жизнь, и, наконец, решил взяться за его осуществление.
В тот год Москва активно строилась, градоначальничал достославный мэр. Вот я и добился встречи с ним и предложил взглянуть на проект.
Мэр в те времена носил кепку, и, раз взглянув на чертежи, минуты три то надевал эту кепку, то снимал её и мял в руках, то обмахивался ею, словно его атаковали летучие насекомые.
Справившись со своими эмоциями, он, наконец, подозрительно взглянув на меня, спросил:
- Чёрт возьми, всё это грандиозно, но из какого материала можно вылепить такое чудо?
Тогда я достал из сумки небольшой макет и водрузил его на стол. Коснувшись макета пальцами, мэр отдёрнул руку и побледнел:
- Что это?!
Дело в том, что макет имел серый цвет, но от малейшего толчка становился совершенно невидимым.
- Что это за материал? – повторил он вопрос, вглядываясь в пустоту.
- Ноу-хау! - гордо ответил я. – Особые пропорции мела, извести, некоторых щелочей, яичного желтка, костной муки, особой глины, кварцевой пыли и ещё кое-чего. При колебании материал меняет молекулярную структуру и уже не препятствует прохождению частиц света.
- Насколько же он прочен?
- При температуре выше +10 по Цельсию он становится аналогом сверхпрочному бетону. При падении температуры его свойства приближаются к качеству высококлассного каучука. Великолепно сохраняет тепло. Вот заключения специалистов.
- Каковы затраты на его производство? - мэр уже не знал – восхищаться ему или принять меня за прожектёра.
- Пока он очень дорогой, но можно выйти на цифру, превышающую стоимость кубометра бетона всего в десять раз.
- Всего?! – его снисходительная улыбка обеспокоила меня. – Да это всё равно, что строить из чистого золота! Это не к нам, это к военным. Всё, конечно, здорово и впечатляет, но… утопично. А это ваше ноу-хау, - он кивнул на вновь проявившийся макет, - принесёт вам хороший доход, только не торопитесь продавать ваши секреты заграницу.
Тогда я решил нажать на другую «педаль». Я взял обходительного мэра под руку и ласково начал:
- О, великолепнейший и достославный мэр, позвольте мне вас так называть приватно, - он машинально кивнул. – Драгоценейший и величайший мэр великого города, мы оба знаем, что мы смертны. Что после нас останется? Дети? Но какие материальные свидетельства о себе мы им предоставим? Вашими усилиями украсился облик Москвы, восстановлены многие храмы. Но восстановлены, а не созданы. Реконструируются и реставрируются дороги и дома, но нет оригинальной эпохальной идеи. При вашем правлении строятся десятки всяческих зданий, но где-то единственное и неповторимое, чем вы войдёте в историю страны? Конечно, вы рискуете остаться в памяти москвичей церетелиевским Петром, манежной подземкой и Сити-центром. Но вы достойны оставить большее впечатление, о котором мир будет говорить как о первом и последнем мировом чуде, затмившем все семь чудес! Сталин оставил о себе архитектурную память, тот же Никита, а вы?
Мой слушатель на глазах становился всё печальнее и грустнее. А я всё напирал:
- А вы, такой кипучий и самоотверженный, честный и бескорыстный, можете остаться в веках всего одной постройкой, но какой! Нигде в мире не будет такого здания ещё тысячу лет! Туристы со всего света устремятся в Москву, чтобы попытаться его увидеть. А увидеть его будет сложно. Это будет здание-миф, дом-тайна, дом-мираж. Проект и затраты окупятся наплывом туристов, а какая слава для России – я уже и не говорю! А самое главное – строение будет носить ваше имя, и ваши потомки получат пожизненное право жить в нём и занимать целый этаж. Вот примерно в этом месте, - я показал на макете.
Грандиозный мэр виновато заглянул в мои честные глаза и сиротливо посетовал:
- Но деньги… У города нет таких средств, у города столько долгов… У нас сложности с инвесторами… У города…
- Главное – начать, - успокоил я, - главное – ваше «добро» и ваша волевая поддержка. Начнём с моих скромных накоплений. Инвесторы подгребутся, как только дадим нужную информацию. Но пока всё должно быть в глубочайшем секрете, до той поры, пока здание не обретёт хотя бы первоначальные грандиозные формы.
- Столько ушей, столько ушей! - посетовал собеседник. – Ну да ладно, не такие объекты возводили.
- Такие впервые, - поправил я.
- Да, да, - уже, как молодой боевой конь, возбудился мэр. – Где бы нам подобрать место для нашего детища?
- Место уже есть, - и я показал на карте место, где задумал поместить своё детище.
Градоначальник удивился и был не согласен.
Мы ещё часа два спорили, пока я его не убедил – место не в центре, работы не привлекут внимание, дешевле, восточные окраины – символично, вокруг такого сооружения начнёт сформировываться новая городская архитектура.
- Ну, хорошо, - сдался он, - приходите на следующей неделе, подпишем договор, набирайте команду, переговорите со строительными фирмами, но начинать будете со своих денег, я пока на это дело не могу вырвать и копейки.
- И на том спасибо.
- А как вас величать, я что-то запамятовал?
- А зовите меня Архитектором, так будет конспиративнее.
- Ну, хорошо, разберёмся. Скажите там, пусть заходит следующий.
У высокочтимого и достославного мэра продолжался приём по личным вопросам.


По правде сказать, я с ним после этого случая не встречался ни разу.
Все деловые вопросы решались через помощников и его специального представителя Василия Пака.
Этот человек великолепно справлялся со своей миссией, в сущности, он и руководил стройкой, и вёл всю денежную канцелярию и, наверное, не взял у меня ни копейки, кроме причитающихся.
Я настоял, чтобы в договор включили следующие пункты:
Контроль над производством строительного материала осуществляется лично мной.
Подбор жильцов для дома - моя прерогатива, как и звание Пожизненного Управляющего зданием.
Со своей стороны мэр настоял на внесении пункта о наследовании его родом одного из этажей здания. Я только улыбнулся такому желанию.
Не стану описывать всю эпопею начала строительства, скажу лишь, что моих денег хватило на закладку фундамента и выведение первых пяти подземных уровней. Но к этому я был готов. Да и Василий Пак постарался.
Несмотря на секретность, солидные люди, как у нас, так и за рубежом, прознали о таинственной стройке и просто мечтали вложить деньги в грандиозный проект, так что приходилось кое-кому отказывать, не взирая на количество предлагаемых нулей. На какой-то период нужда в деньгах отпала.
Сложность была в ином. Уже при выведении первого жилого этажа я столкнулся с проблемой заселения дома. По моей идее, люди должны были жить в строящемся здании. Новейшие технологии это позволяют осуществлять. Для этого внутри был установлен грузоподъёмный лифт, совершенно бесшумный, он пускался на восемь уровней под землю. А все необходимые материалы подвозились ночью по подземной ветке метро.
Здание проектировалось абсолютно автономным, а весь его каркас замыкался на хитроумном механизме – стоило его запустит, и возникало необходимое колебание, а всё сооружение становилось невидимым.
При завершение пятого этажа этот эффект был наглядно продемонстрирован.
В два часа ночи светящиеся окна мигнули и погасли. И это в то время, когда во всём здании горел свет, работали электроприборы, ходили люди…
- А почему исчез свет? – спрашивала меня ошарашенная столичная комиссия.
- Я точно не знаю, видимо, таковы свойства материала, - лукавил я.
- А это не вредно для здоровья человека?
- Не вреднее железобетона, мы произвели соответствующие исследования, - пояснил Василий Пак.
Так вот, дело осложнилось тем, что появилось невероятное количество желающих проживать в «Доме мэра», за моей спиной вились такие хитроумные интриги, что в один прекрасный день я оказался обкраденным и фактически отстранённым от дел.
Не стану расписывать все подробности, но однажды тихим июльским вечером Василий Пак участливо и скорбно, заглядывая в мои глаза, развёл руками:
- Олигархи, японскую их мать! Пока мы с вами вкалывали, они всю документацию переиграли. Уважаемый мэр оказался бессилен. Просит извинить. Но за вами остаются 5 процентов от стоимости Дома.
- Пять?! – изумился я.
- Такова их бухгалтерия, - и Василий многозначительно постукал себя по затылку. – И ещё, вы остаётесь почётным жильцом Дома.
- А должность Управляющего зданием?
- Аннулирована, - вздохнул Пак. – Назначен Домовой Ареопаг во главе с братьями Жёлтыми. Мэр Москвы страшно извиняется.
Я только присвистнул. А на следующий день меня и на стройку не пустили. Появились молодчики с ясными глазками и с пистолет-автоматами под чёрными пиджаками.
- Я Управляющий! – провозгласил я.
- Ареопаг не велел, - звучал ответ.
- Я представитель и уполномоченный Мэра.
- Да чихали мы на твоего мэра, у нас свой хозяин!
- Я автор этого проекта!
- Ну, это ты, братец, загнул. Авторы – братья Жёлтые. Давай отсюда, самозванец, а не то забудешь мать родную.
Но Василий Пак меня поддержал, утешил – дали мне комнатку в цокольном этаже, выписали пропуск и ещё какую-то бумажку, где заявлялось, что мной наследуется 0,25 процента от стоимости здания.
- Вы же говорили – 5 процентов!
- Забудьте, - похлопал меня по плечу Василий, и его глаза сузились до предела. - Никуда не жалуйтесь, никаких заявлений в суд. Забудьте, иначе вас просто прихлопнут. Такие времена, такие методы. Мне искренне вас жаль, вы талантливый человек, но вы не из стаи. Я вам советую и от этих 0,25 процентов отказаться, тогда вы, возможно, и станете спать спокойно.
Он пододвинул бумагу, протянул ручку и вопросительно ждал. Я махнул рукой и подписал отречение от этих 0,25 процентов.
- Это будет лучше для вас, поверьте. Я и сам на днях уезжаю в Коста-Рику, послом назначили. Спасибо многоуважаемому и доброму мэру, а то уж надоело каждый день из почтового ящика дохлых крыс вынимать, японскую их мать!
Я хотел хоть кому-нибудь доверять, и поэтому сочувствовал ему.
- И всё-таки вы счастливый человек, - сказал он на прощанье,- такую идею увидели воплощённой. Хозяева меняются, а Дом будет стоять. Ваш Дом! Утешьтесь этим.


И я утешился. Не сразу конечно. Я вообще внутренне противоречивое создание. И я предчувствовал, что нечто подобное произойдёт. И одна сторона моей сущности хладнокровно усмехалась случившемуся, другая же негодовала и скрежетала от ярости и чувства мщенья. Меня бесили беспредел, глумление и жлобство. И я помышлял стереть собственное детище с лица земли. Сжечь, взорвать, вызвать особую катастрофическую вибрацию. А уж каких пакостей я желал всем членам самозваного ареопага!..
Я находил, что моё положение подобно ситуации Христа - когда ты всё знал заранее, но роптал и плакал (а я ещё как плакал), и стоял перед выбором: отрекись - и свободен.
Но Христа судили хотя бы на глазах толпы, демонстративно и публично. Я бы с удовольствием совершил акт самоубийства, но назавтра вся пресса промолчала бы, обо мне и строчки бы не осталось, или же таким придурком разрисовали, что самому противно бы стало при звуке собственного имени. Те же братья Жёлтые и весь ареопаг давно на корню скупили все издания. Так что Христу было полегче, совсем малость, но всё-таки…
А мне приходилось прятаться в собственном Доме и благодарить воров за то, что они дозволили в нём чаи гонять. «Была у зайца избушка лубяная, а стала ледяная».
Но мой Дом всё-таки строился и наполнялся жильцами. Это меня утешало.
Ночами я не выдерживал и отправлялся путешествовать по его лабиринтам – этажам, коридорам, лестничным пролётам, балконам и потайным лазам.
Я сделался привидением в собственном Доме, его глазами и ушами, его воплощённой идеей. Идеей во плоти.
Мне отвели крошечный уголок, меня унизили и растоптали (без преувеличения и жалобных интонаций). Меня – одарённого, состоятельного и молодого – превратили в ноль, ни во что, в пустой звук – так им хотелось.
Тут читатель (самый умный) начнёт трястись от хохота: «Как же у человека, имеющего семнадцать миллионов с хвостиком в американской валюте, не оказалось деловых связей, друзей, партнёров по бизнесу. Всё это блеф и ерунда. Не верю!»
Что здесь мне возразить? Я очень гордый человек, свободолюбивый и совестливый. Я человек внешне и внутренне красивый. Талантливый необычайно. Периодически удачливый. Колкий на язык. Кто же такому не позавидует? Кто не возрадуется моему грандиозному падению? Кто при этом не почувствует себя увереннее и не оценит своего превосходства? И к тому же, у всех свои проблемы. Приходил, правда, ко мне Ванька Охлобыстин (мы с ним приятели), восторгался моими талантами, сочувствовал и распинал нуворишей, в православие звал, в христианское искусство.
- Вань, - сказал я ему, - ищи дураков в другом месте.
Он обиделся:
- Ты индивидуалист конченный, твоё язычество – бесовство элементарное, сгоришь в гиене огненной.
- Ванька, подожди, давай я тебе ноги помою, чтобы ты ещё возвышенней себя почувствовал! – но он только дверью хлопнул.
Как мне, такому ядовитому, помогать и сострадать. Сам сдохну.
Запил я тогда сильно. В депрессию ушёл. Но стихи писал, много и всё классические – сопли и вопли.

Зачем-то играем мы оба.
Горят за спиною мосты
И хлопают крышкою гроба,
Но мне улыбаешься ты.

Ужастики просто какие-то лирические…
Все в моём Доме люди чинные, ухоженные, свежевыбритые, ладно одетые, охрана в вестибюле. Меня за исключение принимают, Люмпеном прозвали.
- Ну что, Люмпен, не сдох ещё?
- Не сдох, братцы, не сдох, - звеню я бутылками.
- Ну, подыхай скорей на здоровье.
Такие вот у них шуточки. Сидят, развалились, морды счастливые, а я в собственном детище как тварь последняя, в подвал спускаюсь, в свою каморку, с барского плеча даденную. Как тут не озлобиться?
Пью я и сатанею. Немым матом исхожу. Желчью на братьев Жёлтых извергаюсь. Магмой тысячеградусной на ареопаговцев и олигархов.
А стихи всё равно пишу, рифмы в голове так и бьются, прёт из меня лирика, талант кипит.

Я не знаю, что завтра сделаю,
Буду жив ли, сойду ли с ума,
Попаду ли в палату белую,
Иль достигну в падении дна…

Хорошо. Вот только «иль» выбивается. Много в русском языке странных слов: лишь, толь, ведь, коли… А я их уважаю, хотя и считает их кое- кто паразитами.
Я и раньше писал стихи, помоложе был, не ходил – летал, глаза горели, тонкие волосы до плеч – шевелюра огненная, всех в трепет и смущение ввергал. А стихи не читал – кричал апокалипсически, как один мой приятель – Антошка Ударный. Плохо он кончил, да и мне, видать, не лучше. Напьюсь, сплю, сны суровые рассматриваю. Просыпаюсь в поту – водка из меня уже через поры прёт, в затылке ломота, сознание куда-то проваливается.
Однажды пошёл за пузырём, январь выдался тёплым, минус семнадцать всего. Отключился прямо у дороги. Никто даже и не пнул. Проснулся - ночь, весь стылый, трясёт, на небо глянул – звёзды россыпью сказочной – в глотке вонь, сушь, холод в кости проник – человек-лёд, да и только.
Зачем проснулся? Какая сила меня толкнула? А я его очень почувствовал – этот толчок, будто кто-то по мозгам тёплой ладошкой прошёлся. «Ещё не вечер!» - шепот был. Два дня согреться не мог, всё поколачивало. Звёзды те, только глаза закрою, вижу – мерцают, шепчут, смотрят, ждут. Стоило в канаве очутиться, чтобы прочувствовать всю бездонность расстояния между Землёй и Небом, все объёмы и величины, все шелесты, всё безмолвное звучание. И еще ни один раз испытал подобный опыт. И каких только рож не видел! Всякому посоветую – напейся и усни в сугробе. Незачем с парашюта прыгать и в горы лезть. Проснёшься – значит ещё нужен. Нет, значит – нет.

Играем с тобою мы оба.
И в страстном забвении ты,
Моя дорогая зазноба,
Моей тошнотворной мечты.

Безбожно фальшивим мы оба
На фоне пришедшей зимы,
На сцене большого сугроба,
Под тусклым презреньем Луны.

Были женщины, были, чего там говорить. Толстые и глупые, молодые и наивные, ушлые и горячие. Приводил их в каморку под подмигивание охранников (это они завсегда понимают), говорил о звёздах, делился опытом о глубинах жизни, кричал стихи, рассуждал о грядущем и прошедшем. Улетали от меня бабоньки как очумелые. Сложный я для дам. Я же начитанный до ужаса. Гуманитарий, архитектор-новатор. Человек-лёд, человек-пламя. В космогонии и космологии силён. Чувствительный и ранимый.

Я знаю всё. Я всё изведал –
От геморроя до Манфреда!

Не помню, кто написал. Может, и я. «Геморроя» лучше с большой буквы, тогда что-то проявится.
Но натуральный геморрой – это моё бедственное положение. Люмпен-пьяница, членистоногий бабник, стихоплёт-гордец, кухонный божок, тайный похабник и прочая, прочая. Его величество Изгой. А всё потому, что люблю себя безмерно и дорожу любым движением и шелестом своей души.
Послушайте, душа не есть нечто бессмертное, душа подобна ядерному реактору, где атомы страстей и мыслей сталкиваются и распадаются на сотни новых элементов, главный из которых – элемент нетленной памяти. Душа черна, в ней корчи и муки, в ней плоть и кровь, страсти и дилеммы, она питается физиологией и эмоциями, она как топка, в которой сгорает жизнь. Душа смертна. Но есть нечто больше души. Дольше души. Величественнее. Могущественнее. Другой орган. Другая частичка Божественная песчинка. Микроб Бога. Божья болезнь. Зародыш божества. Вирус бессмертия. Пронизывающий всё и вся, заражающий многих, но редко у кого вызывающий настоящую «болезнь».
Подобные «больные» и представляют собою Бога. А все остальные составляют легионы душ – имеющих или не имеющих эмбрионы памяти.
Я скромен. Но не в этом вопросе. Даже если бы я ничего не сделал и не сказал ничего умного, всё равно я считал бы себя носителем эпидемии бессмертного вируса. Я всегда мыслил - это моя болезнь. Я всегда думал – откуда я, зачем я, куда я, почему я, кто и что я? Я искал – из чего я состою? Я Наблюдатель. Прохожий. Созерцатель. Судья. Собеседник. И прочая, прочая. А в иной момент ещё и Пьяница-загульный.
Честно сказать, я вообще бы пил всю жизнь – и ещё больше и загульнее. Но у меня физиология не та. Тяжёлый отходняк. Мой организм мудрее меня – он меня постоянно мучает и учит. Иногда он погружает меня в такой ад, в такую скважину, что моя тёмная душа бьётся и истекает кровью, выбираясь, как новорождённый плод, из материнской утробы. Поэтому я уже сотни раз рождался наново и, лёжа в промёрзлой канаве, любовался красотою звёзд. И любовался собою. У меня есть дар – выбираться из бездонных скважин, проходить сквозь сердцевины чёрных дыр. Ибо я – сам Вирус.
А мой Дом всё строился.
Три тысячи пятьсот шестьдесят шесть рабочих круглосуточно возводили его. Секрет моего сверхнового строительного вещества был украден – так, по крайней мере, считали братья Жёлтые. Но им не хватало одной детали, маленького нюанса, такой чепухи, о которой они не могли и помыслить. Дело в том, что один компонент они не учитывали – меня. Скоро им это станет яснее ясного.
Дело в том, что я подкупил одного лаборанта из цеха, где производится строительный материал. На каждый новый замес он получал от меня баночку из-под майонеза и незаметно выливал её содержимое в основную массу. «Чего банка дерьмом так воняет?» - спросил он меня однажды. «Так это и есть дерьмо»- отшутился я и подал ему деньги. Он поморщился, но деньги взял. Он мне как-то жаловался, что жена у него стерва, двое детей, а ему нужно накопить на новые зубы. Как я его понимал! Что сотворила советская власть в лице бесплатной стоматологии с моими зубами – это ещё один ад в моей жизни. Кол им всем в брюхо – этим дядькам и тёткам в белых халатах, благоговевших перед блатными. Гиппократа им в печенку, в кариес, во флюсы и обнажённые нервы!..
А Дом возводится. Я частенько спускаюсь на нижние уровни и наблюдаю рабочую суету. Здесь новейшая техника, великолепная слаженность, беспрерывный конвейер, каждый на своём месте. Нет сбоев и перебоев. Нет нехватки оборудования и средств.
Я сажусь в углу, достаю флягу, пью и наблюдаю, пока не проваливаюсь в беспамятство. Меня уносят в каморку - эти люди ещё помнят, кто был отцом этого детища и кто дал им возможность подзаработать.
В комнате у меня ничего нет, кроме кровати, любимых книг, стола и этого дурацкого телевизора – он заменяет потребность в общении с чудесными, умными и талантливыми людьми. Как секс-кукла красивую женщину. Как парфюмерия запахи цветов. Я пялюсь в цветное изображение мутными глазами, слушаю глупую болтовню, и всё думаю о себе в прошлом и будущем, настоящего у меня нет, я давно пребываю в когтях Конца Света.

Что ещё сказать
Что ты - бедная?
Русь, ты ширь-кровать
Сладко-медная
Деревянная да скрыпучая
Как разлучница-невезучая.
А за наши за грешки
Сонные
Нам бы лезвием в кишки
Вонные.

Вот бы колом нам
По желудочку
Всем угарным снам
Незабудочку…

Да, гнусно созерцать Наблюдателю, что человек с собой делает, и с окружающими. Сумасшедшее всепожирающее животное. Даже знание о неминуемой смерти не облагораживает его. Чучело огородное. Вокруг все стали какие-то спонтанно-припадочные. Общаешься – вроде человек, и вдруг – зверюга!
Жаль мне человека, ой как жаль! Мой любимец Фридрих Ницше пытался убить человека, и попытка эта меня восторгает. А умница Гайто называл многих «падалью человеческой», и очень правильно делал. Немногие яблоки вызревают, недозревшие называют «падалками», а из сотен вызревших вырастают единичные семена. Но даже они уже не веселят, ибо демонстрируют тягучий и дремучий круговорот выживания вида. Другое дело, если какая-нибудь яблонька стала бы приносить невиданные доселе плоды, стимулирующие добродетельность, а змеи перешли бы на питание чертополохом. Это я понимаю – тогда и человеку бессовестно бы было оставаться вечным придурком.
Тягостна жизнь людей, но ещё невыносимее она для творческих личностей. Особенно, когда их лишают свободного дыхания, отстраняют от дела, когда вынуждают жить среди «человеческой падали», когда воруют их идеи и используют для порабощения и самодовольного властвования.
Посмотрите, во что меня превратили: забулдыга, опустившийся тип, жру что попало, здоровье подорвано, унижен, обкраден, задыхаюсь…
Если бы мать увидела мой быт, она бы ужаснулась. Каждую неделю она меняла простыни, наволочки, пододеяльники. Они были глаженные, пахнущие свежестью… Не изобретай, дурак, не делай открытия, не рой себе могилу.


Я хочу описать Дом. Какой он огромный, грандиозный, многоступенчатый, уходящий в глубину земли и возносящийся к небесам. Как много в нём всего. Как здесь всё учтено и взаимосвязано. Какая детальная планировка. И как он монументален и хрупок одновременно. И, конечно же, он летуч и прозрачен. И конечно же – только гений мог создать его воочию. И этот гений – я.
Позже я детально расскажу об устройстве Дома. Пока же я не способен к детализации. Депрессия изъедает мой мозг, апатия гуляет по всему телу. Порой мне грезится, что я замурован в своём жилище, в этом городе, на это планете, в собственной теле. А ещё внутри моего тела замурована душа, а в ней бессмертный Вирус. Скорее, он в мозгах, хотя, впрочем, он везде, Вирус – это всё моё тело, он в каждой клетке, он сосёт меня изнутри, лихорадит мою душу, будоражит чувства – поэтому я нахожусь в постоянном процессе, никому неведомом и всем известном – я общаюсь с прошлым и будущим. Вот особенность моей депрессии. И этим она гнетущее. Меня обобрали, но не лишили Вируса. Он живёт во мне, он требует от меня чего-то, а я – красивый и талантливый – бездействую. Ничего не могу. Только иногда выхожу и поднимаюсь по лестничным пролётам наверх, чтобы посмотреть на стройку и на город с высоты. Если не выгонят. Рабочие меняются, и всё меньше остаётся тех, кто знает обо мне правду. Что я – Архитектор.
Кстати, я только недавно узнал, что поэт Александр Блок был запойный. Я хорошо знаю его поэзию. Многие его стихи написаны с похмелья или между запоями, или перед тем, как запить. То есть, это не очищенный взгляд. Больной. Загульный. А как он умирал! Это ад какой-то. Жутко кричал, жутко. Да и тот же Есенин. Алкоголик. В аду жил. И Маяковский не просыхал. Спьяну и застрелился. Письмо посмертное к правительству пьяным написано. А мы на этих виршах росли. За трезвый взгляд на жизнь почитали. Этот пьяный угар в нас проник, разъедал, заражал. Владимир Высоцкий-то как заразителен. Нет, поэзия – это опасно, это самоубийство, нужно вовремя остановиться, или в месяц по строчке – как Гёте с Тютчевым, или балагурство в рифме, как у Некрасова, или рифмование, как у наших достославных профессоров Евтуш.
И мне пора завязать со стихами. Классического уровня я достиг, а плодить классику мне скучно. Поэзия перебрала все основные темы и лирические струны человеческой души. Теперь одни перепевы уже сказанного. Поэтические римейки.
Нужно иметь смелость признаться – если созданы пирамида, куб, шар, прямоугольник, то зачем их делать вновь и вновь – разве что для добывания денег. Поэзия – это архаика, её законы нужно знать, уметь ими пользоваться, понимать её принципы, но поезд ушёл, и есть другие поезда – вот в чём оптимизм, несмотря на депрессию. Плохо только, что в меня (и в нас) вбили авторитеты, у нас оскомина от назойливых четверостиший, от Пушкиных, Тютчевых, Блоков, Пастернаков. Это когда мало живёшь, поэзия сладка и живительна, потом она становится заигранной пластинкой, скудным пространством, где нет размаха бессмертному Вирусу. Поэзия – юность, тщедушная и головокружительная, туманная и наивная, глупая и пылкая. Звание «Поэт» это всё равно что «Рыцарь». История рыцарства закончилась карикатурностью Дон Кихота. История русской поэзии (да и мировой) окарикатурена в образе Иванушки в романе Булгакова и лице моего приятеля Антошки Ударного.
Я бы мог продолжать писать стихи, но они выходили бы мрачными, ядовитыми, апокалипсическими. Поэтому я просто пил и пялился в телевизор. Иногда я бесцельно шлялся по улицам (именно шлялся) – чувствуя всю тяжесть навалившегося на меня неба. Мне стыдно было смотреть вверх, ибо небо – это безмерное пространство, и потому оно напоминало мне взгляд божеский. Люди стали пугать меня. Они сделались мне противны. Все их устремления, разговорчики, проблемки, даже запах от них – отдавало серостью и плесенью, какой-то антикварной пылью. Смертью. И при этом я чувствовал себя благороднее и жизнерадостнее их. Хотя сидел в самой, что ни на есть вонючей бочке.
Я не считал себя «человеком из подполья». Тот был бездарен, и попросту унижен и затюкан. Такие встречаются от Сотворения мира. Их жаль до слёз. Я помню его подпольный вопль: «Я хочу делать добро, мне не даю его делать!» Враньё. Какое добро он может сделать, если он бездарен. Если он вообще ничего не сделал. Я же создал и пробил проект, а у меня забрали славу, ограбили и разорили. А как унизили моё самолюбие! Горькие слезы, пьяные слёзы пропитывают грязные простыни – вот вам извечный современный сюжет.
Почему-то многие считают, что нужно бороться за справедливость в любом случае. Я тоже боролся, пока не осознал, что абсолютно все вокруг меня куплены. И куда бы я на первых порах не обращался, за мной мигом поспевали агенты братьев Жёлтых. И в ход шли их вонючие баксы. Дважды меня избивали – просто так, для профилактики. А не убивали только потому, что я их дурил с составом материала. Вернее, я был частью этого состава, они это однажды поняли, когда я не отдал лаборанту баночку из-под майонеза. Это я наивно считал, что подкупил беднягу, женатого на стерве. Им всё было известно. С кем тут бороться?
Да, я очутился в вонючей бочке. И многие. Но не все. Посмотрите, как мой Дом наполняется жильцами. Откуда у них такие деньги? Квартиры доходят по стоимости до 100 миллионов долларов. Самые дешевые – 500 тысяч. Полунищее население сходит с ума, вглядываясь в тусклый завтрашний день, цены ползут и ползут, врачи и учителя сатанеют от грошовых зарплат, страна продолжает покрываться мусором, а здесь очередь за баснословными ценами.
Мне иногда удаётся встретить новых жильцов – разные люди, с виду приличные и симпатичные. Я как-то попросил одного из членов ареопага ознакомить меня (как «почётного жильца») со списком домочадцев, но мне было категорически отказано и заявлено, чтобы я ниже первого уровня не спускался и выше первого этажа не поднимался. На первом уровне находятся гаражи, хозяйственные помещения – прачечные, сауны, парикмахерские, тренажерные залы, ремонтные мастерские. На первом этаже – магазины, детский сад, рестораны, кофе и тому подобное. Я же живу на нулевом уровне. Здесь камеры хранения и всяческие подсобные помещения. Дом гигантский, здесь на втором минусовом уровне есть даже футбольное поле. Не говоря уже о бассейнах, залах для дискотек, библиотеках, почте, телеграфе, видеосалонах, зимнем подземном саде для выгула собак, реабилитационных центрах и больницах. Всё это под землёй, где каждый уровень занимает высоту четырёхэтажного дома. Всего же нижних уровней семь. Последний – аварийный, что-то типа бомбоубежища. Шестой технический, со своей электростанцией, насосами и прочими машинами. Пятый – коммуникационной, четвёртый – электронный, здесь моя гордость – машина управления механизмом вибрации и компьютерный центр по координации жизнеобеспечения Дома. На четыре нижних уровня жильцы не спускаются. Туда особый доступ. В Доме множество лифтов, один основной.
Вы ещё не знаете самого главного – архитектурного замысла здания. Дом-то мой в виде коралла.
Представьте себе коралловый риф – со всяческими ответвлениями, внезапными утончениями и расширениями, с выступами и наростами. Поэтому, например, десятый этаж занимает площадь в сто пятьдесят квадратных метров, а уже двенадцатый – полторы тысячи. Поэтому на десятом этаже всего две квартиры, а на двенадцатом двенадцать. На четырнадцатом этаже их уже двадцать две, и это за счёт ответвлений, которые зависают над высотой под разными углами к поверхности земли. Как вам, а? Поэтому квартиры многоуровневые, планировка всегда разная, со всяческими нишами, заворотами и поворотами. Встанешь на балконе такого выступа, и будто висишь над пропастью, Москва стелется от горизонта до горизонта, облака рядом, а снаружи ни тебя, ни здания не видно… А вы говорите – мечта, утопия.
Не жаль мне потерянных денег, тем более, что появились они практически случайно – продал я свой мини-завод по производству гипсовых бюстов, надгробных плит и т.п. Вложил деньги в акции, тогда взлёт был, короче повезло, разбогател, сначала ошалел, а потом затосковал, благодаря неугомонности Вируса. Это те, у кого прививка от Вируса, дуреют от богатств, становятся рабами Золотого Тельца, мне же не дано успокоиться, я это знаю.


Вот взялся за новый проект, выхожу из депрессии, борюсь со сплином и ипохондрией, выпариваю мизантропию, выдавливаю хандру. Хочу сделать Ход Конём.
Все бутылки сдал, сижу, работаю. В дверь постучали. Входят трое, улыбаются. Один вежливо говорит:
- Мы о вас всё знаем, и очень сочувствуем.
- Чему?
- Вам. Вашему положению. Вы архитектор и автор проекта этого здания. Вас так унизили и обокрали. Но это всё братья Жёлтые.
Я насторожился. Братьев всуе упоминать опасно. Каждое слово нужно взвешивать.
- Я доволен своей жизнью, мне ничего не нужно.
- Работаете? - спросил всё тот же.
Он один и говорил, а двое улыбались, как и положено.
- Давайте познакомимся. Егор Семёнович Гивми. Новый Комендант. А это мои помощники – Вадик и Руфик. Ареопаг упразднён, все права теперь у братьев Пегих.
Я расхохотался и не мог остановиться. Слёзы брызнули. Трясусь, захлёбываюсь. Они молча улыбаются, ждут.
- Вы гений, - наконец произносит этот Гивми, - братья выражают вам признательность и предлагают занять более достойную квартиру.
- Да я как-то здесь обжился, - я всё ещё не переварил произошедшее.
- Подумайте, я к вам ещё загляну, если можно?
- Всегда рад, - солгал я.
- Вы – гений, - ещё раз с особой задумчивой интонаций произнёс новый Комендант.
Вадик и Руфик погасили улыбки, и все трое удалились.
Тут я осознал, что перемены эти меня не обрадовали. Я действительно свыкся со своей участью и наконец-то взялся за дело, а тут вновь что-то менять, приноравливаться, вживаться… И самое смешное – опять братья, ну хотя бы дядьки, сёстры, кумовья, нет же – братья. И вспомнилось мне название книги – «Пегий пёс, бегущий краем моря». Жёлтый цвет всегда можно сделать пегим, а вот наоборот – сложнее. И от всей этой гаммы ассоциаций я и хохотал, как истерик.
На следующий день Гивми пришёл один, но с выпивкой и закуской.
- Можно и не пить. Как хотите?
- Помаленьку, - предложил я.
- Вы – гений, и я представляю, каково вам. Но братьев Жёлтых в России теперь нет, их время, видимо, ушло…
- А Пегие откуда взялись?
- Чёрт его знает. Это действительно смешно – братья разных цветов. Но Пегие довольно интеллигентные люди. Общался, первое впечатление - положительное. Анатолий Иосифович, старший брат, так тот вообще большой знаток живописи и русской поэзии. Ну да хрен с ним. Знали бы вы, как я рад знакомству с вами! Ваш проект, ваш дом-призрак меня потрясает! Я всё хожу и не понимаю, как это сооружение держится, и не верю, что оно невидимо. Уму непостижимо! Всё стены щупаю - ничего особенного, а наверху дух захватывает от всех этих переходов. Как это получается – материя свет пропускает, человеческие тела свет пропускают?! Ну не могу я этого понять – фантастика!
- Это из-за вибрации. Вы видели вибрационную машину?
- Видел. Ну и что – здоровенный агрегат, такие на любом заводе. Гудит чего-то.
- Особая частота вибрации материала, специальный ритм колебаний. Знаете, как червь проникает в землю – он тоже сокращается, вибрирует и проходит между частичками грунта. Рыбы плавают вибрируя. Да и вообще всё, что движется, вибрирует. На самом деле наш Дом виден, но только не для человеческого зрения. Его видят птицы, они не разбиваются о стены и слетаются на балконы. И потом, материал от вибрации пропускает свет. Вот вы…
- Только «ты».
- Вот ты, Егор, когда-нибудь слышал о проблеме «нехватки вещества во вселенной»? Это учёные потеряли.
- Слышал что-то, типа восемьдесят процентов материи они найти не могут.
- Она должна существовать, а её нет. Так, возможно, большая её часть припускает сквозь себя свет.
- Уму не постижимо! И что это за материя?
- Ноу-хау Создателя, - рассмеялся я и опрокинул очередную рюмку.
- Да, я понимаю. Вы мне не доверяйте – логично. Только я к вам искренне. Я не из них. Я этих Пегих один раз и видел. Как-нибудь расскажу. У меня с ними вышла удивительная история. Верьте мне.
Но я уже никому не верил. Сказано – люди братья, человек – существо общественное, всё взаимосвязано, все равны. Но всюду кровь, насилие, издевательство, обман, эгоцентризм, унижение ближнего. Демократия толпы и власть политиков – два проклятия устройства этой жизни. Бездуховные ничтожества правят миром. Об этом я пожаловался Егору Семёновичу. Он слушал и вяло кивал, глаза его остекленели, он вышел на «стадию автопилота» и вскоре ушёл спать.
Наутро мы продолжили. И так ещё три дня. С перерывами на сон. Вадик и Руфик приходили, доносили о происходящем в Доме и получали краткие указания. А на третий день заявился сам младший Анатолий Иосифович Пегий. Приземистый круглый человек со смышленым взглядом.
- Ну что, Егор, долго ещё пьянствовать намерен? – сказал он, пожав мне руку.
- Вы хоть понимаете, Анатолий Иосифович, где вы находитесь? Вы находитесь внутри чуда, а выглядите так, будто ничего не происходит, будто вы зашли в простой бар или в пятизвёздочную гостиницу.
- Да пейте, сколько хотите, только отчего же здесь? Негоже великому архитектору жить в подвале.
- Не хочет он, здесь привык.
- На шестом этаже замечательная квартира, она ваша, вселяйтесь, когда хотите.
- А куда делись братья Жёлтые? – не удержался я.
- В бегах, в бегах, сволочи!
- Так теперь они уже сволочи?
- А разве нет? Что с вами сотворили. Как отблагодарили вас! – Анатолий Иосифович налил полстакана и опрокинул махом. – Завязывайте, ребята с этим делом. Теперь вам бояться нечего. Живите, работайте, у нас всё на контроле. Никто вас теперь не обидит. Ещё двадцать этажей выведем, и дом будет готов.
- А сколько уже? – спросил я.
- Сто двенадцатый заканчиваем. Кстати, вам пора баночку концентрата для новой порции раствора передать, не забыли?
- Вот зачем я всем нужен.
- Ну а как же. Мы с вами ещё ни один дом отгрохаем. Вот этот достроим, представим миру зримым, а там второй, третий…
Я промолчал, не хотел я ни вторых, ни третьих. Ничего сущего не хотел. Хотел чего-нибудь иного, не существующего.
- Ну, я вижу вы сдружились, новый комендант вам по душе. А хотите – сами будете комендантом? Только служба эта больно хлопотливая, отвлекать вас будет. Оставайтесь лучше почётным управляющим и архитектором. А процент мы вам положим, от доходов. Вот бумаги подготовим, всё обсчитаем и поговорим. А с этим завязывайте, попили – передохните. И ты, Егор, приходи в норму, дел полно, соблюдай обещание. Я бы сам с вами посидел, да сегодня в Нью-Йорк улетаю. Приеду – пообщаемся. Пока.
Обычный нормальный мужик. Все они нормальные, пока сыты и пока в тебе нуждаются.
- Это он, представляешь, с тобой – с гением – вот так запросто поговорил, как с водителем «такси» или полотёром. Все мы у них на посылках. Пользуются нашей чувственностью, пьянством нашим лирическим. Хозяева земли русской – вот так-то! Демократия в полном разгаре. Наливай что ли…
И мы ещё три дня наливали. Катись всё прахом. Хотя переговорили о многом. Не зря время провели, многое друг о друге узнали. Я очень рад этому знакомству, и вообще – что судьба свела с Егором.
Решили мы с ним эту книгу Домовую вести вместе – он о своём, я о своём.
Так что теперь я ему слово отдаю. А сам за новый проект сажусь, пора пришла.


Комендант


Д а, писать Домовую Книгу - это моя идея, и наш великий господин Архитектор замечательно справился со своим заданием. Положил первый камень в новое здание Истории. Не зря мы с ним мучались этим алкоголем. И правильно он жалуется, он гений, почти, как и я, ему многое прощается, если не всё. Он создал то, о чём нормальные люди и не мечтают. Нормальные знают свою меру, и вообще - меру, и живут в меру своих возможностей. Господин Архитектор – ненормальный, больной творчеством, вирусом творчества, и эта болезнь опасна, как для него, так и для мироздания. Ибо подобные ему, не ведают, зачем и для чего творят. Вопрос вопросов. Главная червоточина человечества.
История моего «взлёта» в Коменданты очень длинная. Буду излагать её частями. Но сознаюсь, что с детства хотел иметь возможность тайно созерцать сокровенную жизнь небесных светил, растений, животных, насекомых и людей. Тайно. Отдавался этому занятию с упоением и восторгом. Так что, когда братья Пегие предложили мне следить за порядком в Доме, которого якобы нет, я согласился с поспешностью. Они узнали обо мне через моего двоюродного братца, то ли бандита, то ли просто авторитетного бизнесмена, узнали, что я, якобы писатель, мыкаюсь по Москве, что я кристально честен и болезненно ответственен. Но и нелестного узнали не мало. Хотя первые два качества их устроили абсолютно.
- В твою обязанность будет входить немногое, - объяснил мне старший брат Пегий, - ты будешь иметь доступ ко всей бухгалтерии Дома, и, если начнутся макли, ну, там, воровство, то ты сигнализируешь. А второе – строгий учёт жильцов и краткие отчёты об их поведении. Аппаратурой необходимой упакуем. И ещё – порядок в Доме замыкается на тебе. Так что спрос с тебя соответственный.
- Двоих ребят толковых подгоним, - утешил младший, - ты только контролируй и направляй их. Справишься?
- Буду стараться, - вежливо ответил.
- И с архитектором войди в дружеский контакт. Он нам нужен. Его обидели придурки Жёлтые. А мужик дельный. Кто знает, что из него ещё вылезет. Подружись, попей с ним в лёгкую. Мы его переселим, если захочет. Получать будешь немного, но это лучше, чем ничего, верно, писатель? – и старший брат чему-то задушевно рассмеялся.
Больше я его не видел. А младший, Анатолий Иосифович, навещал меня ещё полгода. Раз в неделю я ему передавал отчёты и вводил в проблемы. Потом Анатолия Иосифовича убили, и, как предполагалось, появились новые братья – Ласковые. Но о них речь впереди…
Такой Дом для братьев – это Клондайк, и мечта всех бизнесменов. Он есть, и его нет. Со стороны – пустырь за забором. Количество этажей неизвестно. Кто проживает и сколько человек – властям недоступно. И сбор бесценного компромата на ВИП персон. Жильцы в Доме разные, но, разумеется, не бедные, коммерсанты, чиновники, продюсеры, военные, политики, шоумены разные. Как я понял, о Доме власти осведомлены, а в остальном московском мире ходили слухи: построен дом-невидимка, а где и какой – каждый придумывал по велению сердца.
Здание начало возводиться при Бориске Ту, но он так и не узнал о существовании чуда – помер. Пора ему было. Достал он меня основательно. Надоел своей недееспособностью. Ну, хоть бы какие проекты, какая-нибудь программа. Никакой! Делай всякий что хошь. Воруй, Рассея! Воруй, как и Гоголю не снилось! Воруй, дай только Бориске Ту посидеть на троне, властью упиваючись. Нет, мужик он был хороший, хитрый, но глупый. Не тупее предшественников. Чиновник. Они все в общении хороши, в семье заботливы, в застолье, в беседе, но глупые. Потому что слишком хитрые. В России очень много хитрых дураков. На один маломальский талант тысяч десять хитрых дураков. На одного гения миллионы.
Хитрый дурак – это побочный продукт эволюционного процесса, получивший общее образование. Он умеет считать и писать, знает кое-что из кое-каких областей, он активен и деятелен, но коли он дурак по определению, так сказать – по призванию, то вся его деятельность дурацкая и все его дела увеличивают количество дурости, порождают застои и тупики. Обычные дураки безобидные редкостные люди, их поступки заставляют задумываться гениев. Но образованный хитрый дурак – это зло. Он не видит дальше своих меркантильных выгод, у него нет сверхзадачи, у него нет собственных идей и целей, кроме как забраться на вершинку социального статуса. При этом он не задумывается (просто не способен) о последствиях для окружающих, да и для самого себя.
Обычный дурак – это природа, естественность, в его поведении много тайн. Образованный дурак – это социальный биоробот, искусственная системка, его непредсказуемая дурость оборачивается трагедиями для сограждан. Будь он ученый, инженер, писатель, чиновник, врач, юрист или тот же Бориска Ту – такие индивиды нужны ещё одним хитрым дуракам-В-квадрате для управления умами, для обогащения. Это замкнутый круг. Это нужно знать. Уметь видеть.

И я многое увидел. В Доме поселился некий жилец с обыкновенной фамилией Иванов. Анатолий Иосифович поселил его лично. Нужно заметить, что многие квартиры братья Пегие приказали перепланировать. Раньше меньше, чем на сто двадцать квадратов, квартир не было. Они опустили эту планку аж до пятидесяти. Это и понятно – деньги есть деньги. Так вот, в одну из маленьких квартир на третьем этаже вселили Иванова.
- Временно, на месяц, - сказал Анатолий Иосифович. – С ним будет жить Руфик. Из Дома они выходить не будут, и ты к ним не суйся. У Руфика свои инструкции. Но если что – мигом дашь знать.
- Если - что?
- Если… - Анатолий Иосифович задумался, но не нашёл, что ответить. – Руфик справится сам. Мы его скоро уберём.
Я ничего не понял. Кого уберём? Руфика или Иванова? И как это «уберём»? Ну ладно, я уже привык к неожиданностям.
А через пять дней ко мне заходит Руфик, и я вижу, что с парнем произошло что-то неладное. Дёргается, пальцы дрожат, взгляд затравленный. А до чего хладнокровный был тип. Пуля мимо уха просвистит – не моргнёт.
- Иосифовичи не звонили? – спрашивает.
- Звонил младший час назад.
- Ну и что?
- А что?
- Ничего мне не передавал?
- Ничего.
- Ну… это… я пойду, - и вид его был помят и жалок.
- Вы что там, пьёте что ли?
Но он ушёл. Прошло ещё три дня. Заходит бледный, растрёпанный, с распухшим ухом, без пиджака и галстука.
- Позвони Иосифовичам.
- Сам позвони. Мне не велено.
- Пусть заменят.
- У тебя мобильник, звони сам.
- Стыдно.
- Чего стыдно?
- Я сказал, что справлюсь.
Руфик с Кавказа, я его понимал.
Подрались что ли?
- Зверь он, зверь, понимаешь?! - В глазах у Руфика леденел ужас. – Убью я его, не могу больше.
И тут Руфика понесло. Я к нему не испытывал симпатию, но тут чувство сострадания взяло верх. Парень совсем чокнулся. И я сначала не понял – то ли сам Руфик признавался в каких-то убийствах, то ли излагал услышанное от Иванова.
- Женщин убивал, насиловал мёртвых, детей резал, кровь пил, просто так, просто так!.. Высшая сила… биороботы… инопланетяне…
Бормотал подобное. Я вижу - совсем сломался, повалился на диван и затих, уснул. Звоню Иосифовичу – так и так, Руфик в отключке.
- Беги туда, покарауль его сутки! – Заорал Иосифович. – Падла Руфик! Да пистолет возьми у Руфика, если что – застрели!
- Кого?!
- Да Оноприенко, этого гада!
- Какого Оноприенко?
- Да Иванова, придурок! Беги, завтра его вывезем! – и Анатолий Иосифович изрыгнулся бранью.
Я вытащил ключи и пистолет у спящего, и к лифту. Пока бежал, в голове выстроилось следующее: Оноприенко, он же Иванов, довёл железного горца Руфика до сумасшествия, кто-то из них убийца. Но причём здесь я, и почему это нельзя привлечь органы?
В лифт со мной вошли мать с дочкой. Они жили на третьем этаже. Мамаша поздоровалась, а девочка грызла яблоко и смотрела на меня весело. Эта женщина была второй тайной женой известного журналиста и соседствовала с 39 квартирой, где затаился фиктивный Иванов. Может он сейчас караулит меня за дверью? И почему я должен сидеть с ним? Ну эти Пегие!
Если бы я знал, с кем буду иметь дело, я бы туда ни за что не сунулся. Но я не знал, и я сунулся.
Когда встречаешь редчайшего красивого человека, мурашки по коже бегают, страшно становится от восторга, охватывающего душу… Даже, если его не видишь, а знакомишься с его мыслями и чувствами посредством его творчества. Именно – страшно. Душа человеческая трепетное и боязливое создание. И себялюбивое. При столкновении с великими дерзаниями она в испуге сжимается – ибо в этот момент видит своё истинное предназначение, видит своё истинное отражение…
Я его сразу узнал. Я видел телепередачу о его «охотничьих подвигах». И я всё понял. Но моя душа не испытала страха, а только боль. Моя душа особая.
Здесь была одна комната, огромная и полупустая.
Анатолий Юрьевич Оноприенко сидел у камина, пил чай и читал газету.
- Что, - взглянул он на меня, - Руфик сломался?
- Грозился убить, да не смог. Он почти не спал от страха. А я ему болтал разное. Я мало сплю. Мне собираться?
- Пока нет.
На столе и на подоконнике громоздились груды грязной посуды, остатки пищи, пустые консервные банки…
- Быстрей бы в Америку, надоело здесь жрать да спать, поговорить не с кем. Этот Руфик совсем тупой, рукоятку пистолета из рук не выпускал. Хозяйский пёс. Чай будешь?
И мы стали пить чай. Я смотрел и слушал, а сам всё не мог избавиться от желания рассказать ему о том, что с ним случилось и почему. Но я поборол себя и ничего ему не объяснил. Ему это уже не нужно. Очередная глупость уже случилась, а сколько их ещё впереди!
Я в который раз встретил элементарного хитрого дурака, не угодившего в управленцы. Это ещё одно звено в замкнутом круге дурости. Анатолий убивал, потому что считал, что играет с высшей силой, он слышал голос высшей силы, в нём сидел чёрт, который играл с ним, он был исполнителем на том уровне, на котором он был, инопланетяне и компьютеры слали ему сны, программировали его, и он шёл играть с богом, с человеком, с чёртом, с людьми, с самим собой, с космосом, с инопланетянами, с компьютерами и снами в прятки. Он вырезал семьи вместе с младенцами, убивал первых встречных, поджигал дома, он охотился, переступая грань, и его грело – он особый, другие на такое не способны… Всё та же – себялюбивая душа.
Здесь много шизофрении. Но одно он правильно почувствовал и определил, он - «исполнитель на том уровне, на котором он был». Исполнитель. Запомните, Жак Савельевич.
Анатолий – открытая и незанятая душа. Та цитата о бесах из Евангелия, о приводе бесом ещё десяти в пустующую душу – замечательная цитата!
Я ему верил – он слышал космос, он исполнял то, что ему велели, он играл роль наяву, он был запрограммирован, в него «привили» цели и задачи, о коих он в детстве и не мечтал. Он жертва. Он биоробот, орудие, он исполнитель. Но он и очередной знак, глас, очевидное предупреждение для талантов и гениев. Или, если хотите, он - вопль космоса, бога и тех же инопланетян и той же высшей силы, и того же чёрта. Он, Анатолий Юрьевич, щуплый, маленький человек, - наглядное пособие для хитрых дураков, для просто людей, для умных людей. Он чёрное на белом и белое на чёрном, он «подопытный кролик» (его слова), он, в бессилии осознавший силу, - кричит всей своей дрожащей плотью за миллионы живущих в неведении:
- Дайте мне светлое, чистое, дайте мне веру, цель, смысл! Избавьте от неведения!
Он кричит за всех своими ужасными «подвигами». Он прокричал это, но разве хитрые дураки могут его услышать? Ибо они сами творят свои «подвиги», с виду менее вопиющие, но не менее злые и тягостные для живущих.
Мы просидели с ним всю ночь, рассказывали о случаях на рыбалке, о ночной рыбалке, о разновидностях рыбной ловли и о достоинствах и особенностях разных пород рыб. Он так и не узнал, что находился в невидимом Доме, он думал, что дом обычный, ведь из окна были видны типичные московские постройки и улицы.
- Ты со мной не едешь? – спросил он.
- Нет.
- Жаль, а то пошлют, типа Руфика – дурака дураком, и сам себя дураком почувствуешь.
- Это точно.
Светало, когда в комнату ворвались трое. Солидный господин, в плаще и очках, с акцентом произнёс:
- Ми от Толий Иосифовича, ми забирать пациента Толий Юрича Онупринко.
- Оноприенко! – поправил Анатолий.
- О да, о, да! У нас самолёт, у нас мало время!
- Ну, давай, браток, порыбачь тут за меня, - подал руку Анатолий.
Я пожал, и мы слегка обнялись, похлопали чуток друг друга по спинам.
Он взглянул, и во взгляде его что-то промелькнуло – краешек ясного понимания блеснул в его измученных глазах.
- Жаль, что так вышло, - и он пошёл к выходу. – Ну, где там ваша Америка, давай, поглядим, что там за дела в стране Жёлтого Дьявола!
Позже Анатолий Иосифович мне объяснил – купили Оноприенко за хорошие деньги. Кто и зачем – секрет. Купили тайно. Договор с ним заключили. Может для исследований, может, для опытов – с возвратом.
- А что. Ему всё равно пожизненная статья, так лучше деньги для хохлов, чем кормить его даром. Башку просветят или киллером его там сделают.
- Он и есть убийца.
- Да он профан в этом деле! Подучат профессионалы, и вперёд!.. Но это не наше дело. Молчок! Я тебя не хотел вовлекать, да Руфик подкачал. Руфик-то сам… ну ты понимаешь. А тут такой мясоруб. А Руфик аккуратист, чистюля, профи. Но чтобы ребёнка, женщину – это никогда! Что он тебе говорил-то?
- Кто?
- Мясоруб этот.
- Что вы - дурак.
- С чего это он на меня? Вроде я… Да псих он! Ладно, всё! Всё забыто, закрыто, быльём поросло. Побежал, дел куча! Пусть квартиру уберут, скоро другой транзитный клиент появится. Но тот смирный, китаец политический, за ним смотреть не нужно. Я уехал!
А я пошёл к господину Архитектору. Накатили мы с ним помаленьку беленькой, поговорили.
- Тяжёлый ты человек, - говорил Жак Савелич. – Ну, не поцеловал ты его за жертвенность, чего теперь сожалеть? Он всё равно бы тебя и не понял. Ты слишком умён для этого времени. Ты гомо-творящий и при этом – гений. Кто же тебя поймёт? Я вот разве. Тебе остаётся одно – противостояние. Создай анти-Оноприенко, дай цель и смысл, покажи людям, как мир устроен.
- Не услышат, не поймут, пройдут мимо.
- Э-э, - поморщился Архитектор Жак Савельевич. – Противоречишь сам себе. Домовую Книгу-то пишешь?
- Пишу.
- Пиши, пиши, не бросай. Ты же сам меня из пепла возродил, сам вернул меня к делу. Давай, иди, не мешай работать. Пиши. А я тебе потом о своём проекте поведаю.
- Ты тоже.
- Что?
- Неласковый гений.
- Иди, иди, у нас вся жизнь впереди, и с нас больше спроса.


Рад я его возрождению. Дом у нас громадный, жильцов тьма-тьмущая. Но поговорить серьёзно не с кем. Недавно на собрании решение вынесли: собственное кладбище иметь, склепы подземные. Первая покойница объявилась, правнучка Бальзака. Может, и не правнучка, но в документах фраза – «урождённая Бальзак». Её сын очень богатый врач, специалист по женским болезням. Торжественно мы правнучку в склеп поместили, с музыкой, с живыми цветами и молитвами священника.
Люди быстро ко всему привыкают, месяц поживут в чудо-доме, и уже как будто это тысячу лет было. Теперь вот это кладбище – тоннель на третьем уровне. Может, и не плохо – тишина здесь абсолютная, температурный режим – сто лет тело усыхать будет, мумифицироваться. Не хотят жильцы-автономщики ничего общего с обычным миром иметь.
Навели меня эти похороны на веселые размышления. Писал Бальзак много. Известен был, но теперь его мало кто читает. Французы наверняка чтят, как мы неизвестного им Пушкина, как китайцы неизвестных нам поэтов, как иранцы своих, и так далее. У каждого народа свои кумиры. Говорят, дон Кихот Сервантеса общенационален. Вряд ли. Почитайте, тягомотина жуткая, ни русскому, ни китайцу все эти страницы диалогов не интересны. Сервантес сводит счёты со своими конкретными соплеменниками. Как Данте со своими. Как Рабле. Как Бальзак. И так далее. У людей в сознании шаблоны и штампы. Культурные клише. Это печально. Вообще, человек вызывает у меня печаль.
Вот и мы взялись предложить переплыть океан и сделать кое из кого утопленников, да, Жак?
Тут в 49 квартире поселился Еремей Шальнов. Энциклопедический ум. Толстенные тома каждый год издает: и научно популярные, и фантастику. И детективы. И приключения, и фэнтези. Голова. Эволюция не зря старалась. Почти всё обо всём знает, и делится своими знаниями с другими, и развлекает. И не бедствует. Угощал он меня на днях, знакомился со мной – Комендантом.
Я привык и уже полюбил дурачком прикидываться – вопросы наивные задаю, а сам в душе презираю. Не могу от этого чувства отделаться - таков уж я. Все эти новейшие писатели у меня в печёнках сидят. Бумагу жалко. Деревьев на нее-то сколько загублено! Замечательных лесов-то сколько порублено! А там зверьё, ягодки-грибочки, птички пели, кислород вырабатывался. А что эти книги – нажива сиюминутная, мусор и тлен. В книжных магазинах меня ужас охватывает – вся дурость человеческая на виду, глупость со всех полок струится, вместо деревьев – тексты поганые, развлекаловка чумная, образы идиотские, идейки плоские. Ели, берёзы, сосны, осины, кедры, лиственницы, дубы вековечные – а здесь зловоние словесное. Плохо мне делается. Ненавижу я еремеев шальновых, губящих природу. И их читателей на три весёлых буквы отсылаю. Такой вот я, нехороший.
Ванька Охлобыстин мне на это говорит:
- Ты просто обижен, что тебя не печатают, печатали бы, ты бы с лёгкостью относился к другим авторам. Ты озлоблен из-за невостребованности.
Ну, озлоблен, ну, обижен, а почему бы и нет. Если я исключительность, то что? - мне нужно вести себя по каменному, с олимпийским спокойствием взирать на своё племя, на хамство и тупость, на проходимцев и извращенцев?
- И у тебя клише, Ванька. Да, я обижен, унижен и озлоблен. Почему – нет? Я горяч, и это хорошо, иначе бы меня просто не было. Я написал много великолепных книг, а хождение по издательствам привело меня к ненависти к редакторам, театрам и режиссёрам. Это естественно и искренне – я имею право ненавидеть хитрых дураков, я даже в праве быть озлобленным. Другие нет, потому что они не я. А я состою из особого вещества.
- Твои проблемы, - хитрит Ванька.
Ибо прекрасно знает, что проблемы эти общие, типичные для многих исключений из рода человеческого. Но Ваньку нельзя сильно нагружать. От моего знания он сходит с ума. Потом проиллюстрирую.
Еремей воспринял чудо-дом как то, что давно им предрекалось. Восхищался, конечно, но больше озабочен задачей экипировки квартиры, подбором мебели и освещением кабинета. Он у него находится в ответвлении и зависает над пустотой, а часть пола стеклянная. Жутко ступать. Еремей маленький, пьяненький, вышел на стекло и пляшет, довольный жизненным жребием. Всё у него сложилось, как мечталось. И в семье никто не болеет, и дом полная чаша, и задумок творческих навалом. Я тоже за него невольно радуюсь, смеюсь и говорю:
- А что вы на счёт русской идеи думаете?
- Я объездил полмира, – отвечает, - но нигде её не встречал, дорогой комендант Гивми.
Мы оба уже солидно выпили. А я пить не умею, и не понимаю, что это такое – уметь пить. Спокойно переваривать водку? Выпить, чтобы быть не пьяным?
- Вы, Еремей, дурак, - просто сказал я, - вы персонаж моей Домовой Книги, я вас могу из неё взять – и выселить.
- Что вы, комендант, себе позволяете? - он прекратил отплясывать. – Я думал, что вы культурный господин.
- Лесу-то сколько погубил, гад! – выругался я. – Знаешь, за это что с тобой сделаю? Хотя, - я махнул рукой, - пошёл ты, - и послал его. Это последнее, что я могу вспомнить самостоятельно.
Потом рассказывали, что бегал я по этажам, колотил в двери и кричал, что я и есть русская идея, что плоть моя, мозг мой и всё, что выходит из меня – и есть русская идея, а все остальные козлы и шлюхи.
А что – верно кричал. Переходный период у меня такой. Кризис творческий. Вадик с Рафиком меня выловили и угомонили. Жильцы жалобу написали, мне её передали, я её порвал. С тех пор Еремей меня стороной обходит, не здоровается, хорошо, если обиделся, плохо, если за идиота считает. Значит, так ничего и не понял.
А Жак Савельевич всё понял.
- Для себя, дурак, старайся. Чего ты всё о них печёшься, перевоспитываешь уродов. Сам мне преподавал. Почто марку не держишь?
- Общаюсь я.
- Ну-ну, иди. Не мешай мне, я работаю.
Я промолчал. Я-то знал, почему со мной неладное. Я-то мог раскрыть ему глаза на истину. Вот именно – «не мешай, я работаю». Работай, мне не жалко, я подожду, я пока подумаю, я знаю, что это за мистика.
Эту Книгу я задумал, когда Жака из депрессии вытаскивал. Так красочно всё ему расписал, с таким вдохновением, что сам в необходимость её создания поверил. Спасал гения, вытаскивал из трясины, а сам теперь вязну. Знаю – почему. Жак Савелич перетянул творческое одеяло на себя, так что я теперь мёрзну, как совсем недавно замерзал в канавах он. Закон сохранения энергии. Савелич этого не знает. И слава богу. Ему нужно поменьше философствовать, наивность – движитель творческих процессов.

Я уже три месяца Комендант. У меня в кабинете компьютер – центр наблюдения за этажами. Практически во всех квартирах установлены прослушивающие устройства, а то и видеокамеры. Составляю отчётики о поведении жильцов. В принципе, это единственная моя обязанность. Есть управдом – Василий Иванович Добряк, он отвечает за инвентарь, за всю хозяйственную часть. У него под началом и столяра, и сантехники, стекольщики, уборщицы, вахтёры. Он действительно неплохой человек, бывший подводник, живёт с пожилой больной женщиной, детей у них нет.
- Егор Семенович, деньги нужны, хорошо бы в фойе новые вазы для цветов поставить. Поговори с хозяевами.
- Не дадут. Давай-ка, лучше с жильцов соберём. Объяви о собрании.
Такие собрания стали у нас регулярными. Жильцы в большинстве у нас послушные. Они довольны, что живут в элитном Доме. Сбылась мечта, о коей и не мечталось…
Входы в Дом скрыты от посторонних. Можно въехать прямо на машине за два квартала от Дома. А можно войти в обычный подъезд пятиэтажки, там вахта, показываешь пропуск, проходишь по коридору, там охрана, засовываешь в аппарат пластиковую карту, турникет открывается, спускаешься по небольшому эскалатору и по бегущей дорожке перемещаешься непосредственно в фойе здания.
Многие мечтают побывать в гостях. Члены правительства, чиновники, зарубежные личности – в день обязательно экскурсия хотя бы одна. Либо я, либо Василий Иванович сопровождаем, расхваливаем. Дивятся. Жена и дети президента недавно были. Добряк их сопровождал, я в этот день пьянствовал с Ерёмой Шальновым. Анатолий Иосифович говорил, что из свиты интересовались – нельзя ли квартирку прикупить. Чтобы без огласки. «Хрен им! Наведут здесь контроль. Да и время их проходит!» - заявил младший Пегий.
Многие сожалеют, что нельзя увидеть Дом снаружи, в полной красоте, весь этот коралловый исполин. В вестибюле водружён макет, и остается только представлять естественные формы здания. Братья Пегие скрывают, что существует механизм вибрации. Они объявляют всем, что материал изначально имеет свойства невидимости. И этому верят! До чего доверчивые люди! А Анатолий Иосифович не такой дурак, как его предшественники братья Жёлтые. Он Жака пока бережёт, возвеличивает, он понимает, что ноу-хау содержится в самом Архитекторе.
- Мы анализы провели. Содержимое его баночек – обыкновенное дерьмо – так заключили все специалисты, - откровенничал Иосифович со мной. Меня он не опасается, знает, что я человек супернадёжный. – Как он это всё устроил – ума не приложу! Что он туда добавляет, ты узнал?
- Не говорит.
- Как это – не говорит? И пьяный?
- Ну, говорит, что фекалии – это он сам, что у него фекалии особые.
- Да чего там может быть особого! Дерьмо у всех одинаковое. Он человек?
- Не знаю.
- Что?
- Может, и не человек.
- А кто?
- Ну откуда мне знать? К примеру, один умеет далеко прыгать, а другой рисовать, третий наделён высоким голосом, кто-то силой…
- Но они все срут одинаково! Еда переваривается в одних и тех же кишках!
- Не согласен. У одного кислотность пониженная, у другого повышенная, а сколько ещё пищеварительных параметров… У вас коммунистические представления о равенстве. А ведь все люди пахнут по-разному.
- Чёрт его знает, может быть, и правда – феномен какой-то… Сколько он проживёт, ты думаешь?
- Кто?
- Савелич. Понимаешь, тут люди готовы вложиться в строительство. Очередь из толстосумов. Скоро дом будет достроен, можно будет начинать ещё хоть десяток. А мы повязаны на его ноу-хау. Я кучу денег потратил на исследование его дерьма и на эксперименты с его материалом – специалисты говорят, что ни черта им непонятно. Соблюдают все пропорции, испробовали всевозможные режимы вибрации – невидимости не получается! А ты говоришь – дерьмо, и весь секрет. Чертовщина какая-то! У него как со здоровьем?
- Пошаливает печёнка, сердце, и головные боли.
- Врача приставь, ежедневные медосмотры. Вот, на, - он вытащил бумажник, - пусть в ресторане диетические блюда персонально готовят. Не пей больше с ним. Создай здоровую рабочую атмосферу. Бассейн, гимнастика, тренажеры, фрукты, витамины, воду артезианскую… О чём он мечтает?
Я задумался. Не скажешь же, что Жак мечтает не иметь дел со всяческими пегими, жёлтыми и голубыми. Что он мечтает о планете, на которой можно общаться с себе подобными.
- Баб любит? Или мальчиков? Хотя я до сих пор не понял, полезен секс для здоровья или нет? Как ты думаешь?
- А что, если все эти старания навредят? – ответил я вопросом.
- Не понял.
- Начнёт он питаться по иному, вести иной образ жизни, и ноу-хау исчезнет. Другой процесс пойдёт.
- Да ну тебя! Вы, писатели, только головы морочите и себе и другим. Потому и жить нормально не можете. Нам он нужен здоровый, а не мёртвый. Чтобы жил и срал лет до ста. За это время секрет раскроется, да и столько можно отгрохать зданий! – загорелое лицо Иосифовича обмякло от представившейся картины невидимых зданий – целые кварталы, города…
- Зачем?
- Да ну тебя! – посуровел Пегий, – делай своё дело, и никогда не задавай себе вопроса «зачем?» Иначе ничего не добьёшься, иначе – всё остановится. Ходи под богом, а не вместе с ним под ручку. Не ровня. А то я тут слышал, как ты орал, что ты русская идея. Это ты-то – голь перекатная, нищета российская! - и Иосифович искренне хохотал, тыча в меня пальцем. И кратко резюмировал: - Босота ты! Не в обиду. Наше время пришло – факт. Все работают на нас. Мы умеем управлять, и это – факт. Это идея. А русская была, да дух испустила. Береги архитектора, головой отвечаешь. Я ушёл.
И ушёл. А я понял - завидует мне Иосифович. Завидует, что не может быть таким изумительным, как я. И как Жак. Те, кто меня узнавал, все начинали завидовать. Я активирую в людях те черты, которые в них есть. А черты в них заложены разные. Завидуют моему своевольному существованию. Моему пренебрежению к социальной возне. Моему мышлению. Моему наплевательству на современные ценности. Моей нездешности. Моей исключительной неповторимой сущности. Моему уму и моим идеям. Моему бессмертию. Моей любви к самому себе и всем живущим. И моим терзаниям-страданиям.
Не умеют они так. Не из того вещества созданы.
При определённых мыслительных процессах в человеке происходят удивительные изменения. Он физически (!) становится иным. В нём прорастает замороженное зерно вечной жизни, оно пускает корни, развивает ветви и обменивается информацией с вселенной. Это и есть Древо Жизни, плодов которого так и не отведали Адам с Евой. И братьям Пегим не досталось. И мало кто вкусил. Эти плоды нужно уметь взрастить в самом себе. Так-то. Видели одинаковых змей разного вида? Одни смертельно ядовитые, другие абсолютно безобидные. Но похожи как две капли воды. Так и человеческий род содержит в себе кардинально различных сущностей при внешней схожести. Но я вас уверяю, что когда Жак ходит по большому, он испытывает совершенно иные чувства, чем Анатолий Иосифович Пегий. Хотя всё выглядит одинаково и даже вульгарно. Что за чувства? В частности и об этом повествуется на протяжении всей этой книги. Так-то.
В Доме у нас торжествует коммунизм. Правда, деньги изредка фигурируют, но в основном банковские карты. Вечерами концерты всемирных и российских «звёзд», «метеоритов» и залётных «комет». В бассейне всегда щебетание детворы. В зимнем саду пение птиц. В игральных залах азартные вскрикивания. В массажных кабинетах покой и чистота. Я уже не говорю о еде, это особая тема.
Я просто боюсь переутомить перечислением всех знаменитостей, проживающих и бывающих у нас. Живём как в телевизоре. Случай был, миллионер Гусинский привёл правнука Зиновьева, того, что с Лениным революцию толкал. Лет семьдесят дядьке. Так он походил по дому, посмотрел на подземный и надземный рай, и с ним истерика случилась. Упал в холле и голосит: «Для этого мой прадед революцию сделал! Для меня жизнь положил! Моё это, моё!» Гусинский от стыда багровый, быстренько смылся. А дядька (родственник его жены) бьётся, пена изо рта, всех пинает. «Жить здесь хочу!» – орёт. Мозги переклинило. Скрутили, укол успокаивающий.
И ещё три дамы точно так же в истерику впадали. Одна певичка, моя землячка, когда мы стояли на смотровой площадке, ни с того, ни с сего мужу по физиономии звезданула так, что ногтями кожу ему ободрала, кровь брызнула. Миха Задорнов, сатирик, тут же стоял, говорит: «Вот и окропили чудо-дом красненьким».
Это что, а когда квартиры удаётся посетить, то многие просто чернеют, сохнут от зависти и подолгу выходить не хотят. А ведь сами на Грошовом шоссе проживают. И у них стопор и ступор. Ибо мой Архитектор таких чудес наваял, такие интерьеры наворочал – самому Наполеону с Жозефиной и всеми Людовиками не грех поселиться. Правда, у нас последнее время сселяться деятели с голубой ориентацией. Вежливые, манерные, приветливые до оскомины. Какой-то десант. Пенкины, моисеевы, славутичи, вятичи, пермяки и дорофеевцы. Откуда, спрашивается, у них такие деньги! Модельеры-крошки, вейзажисты-пейзажисты, макияжники-сермяжники, парикмахеры, имиджмейкеры, аэробисты, балеруны. Педро на Педре. Они меня веселят. Я думаю, что Запад им деньги подкидывает в лице гомосексуальных объединений. Они берутся за руки, чтобы не пропасть по одиночке. Мафия трансконтинентальная. И все такие якобы набожные. С крестами, иконами и посещением молельного сектора. «Как же так, - вопрошаю я одного известного Бореньку (или одну), - ведь грех великий?» «А любовь всё перевешивает, любовь всё прощает, понимаешь?» – поясняет этот детёныш порока. И доказывает, и поучает меня, что человечество скоро станет андрогинным, бесполым, свободным и летучим. Ну, если такие, как Боренька, ещё и летать начнут, обычным мужикам не выжить, подомнут их летучие Педро.
Вот это голубое общество и открыло в подвале кладбище по замораживанию тел. Припёрли из Америки агрегаты-саркофаги с жидким азотом, завели каких-то специалистов бальзамирщиков-мумиистов, и двоих клиентов уже заморозили. И с каждого по три миллиона долларов содрали.
Я к Пегому: «Почему и зачем? А что если это мошенничество и криминал?» «Да брось ты, - говорит Иосифович, - хороший бизнес. За аренду платят? – платят. Я ещё их данью обложу за каждого жмурика». Не человек, а генератор денег.
Ещё у нас заселяются всяческие колдуны, маги и экстрасенсы. Есть лорды и леди, джентльмены и графини, аристократы и княгини. Одна из них, какая-то Джуна, разодетая в адмиральский мундир, мне заявляет: «Вы не тот, за кого себя выдаёте». Как догадалась – ума не приложу. Или действительно – есть такие, что выдают себя за себя?
Но самые богатые у нас – это водочные и бензиновые воротилы. Очень незаметные субъекты. Эти сразу обрубили прослушивание своих квартир, ходят с толпой телохранителей, слов почти не произносят – и всё так тихо, ладком и мирком. Приедут, поживут недельку, и снова их нет месяц. Квартиры у них дорогие, с отдельными лифтами, в несколько этажей, сам Садам Хусейн в таких не ночевал
Иногда жители окрестных домов видят непонятное явление. Прилетает в одно и то же место вертолёт, чего-то зависает в воздухе на высоте, какие-то тени под ним, а порой и перестаёт крутить лопастями и исчезает, будто НЛО какое-то. Дурная слава у этого места на Зелёном проспекте. Жалобы идут – будто здесь закрытая экспериментальная лаборатории, будто излучения здесь нехорошие, радиоактивные, будто электрические мерцания здесь, нечеловеческие звуки и голоса, а под землёй бункер с аппаратурой. Что самое интересное – никто не верит правдивым россказням о существовании невидимого дома, а вот в чёрта, в НЛО, в военную лаборатории, в сатанинскую секту верят. И это притом, что ежедневно в Доме бывают десятки гостей и экскурсантов. А газеты давно описали его внутреннее строение, его роскошь и даже публиковали список его жителей (фальшивый, конечно). Потому такое неверие, что общество дико расслоилось. Безумно богатые бегают по своим дорожкам, обеспеченные обыватели по своим, а все остальные живут тем, что с неба падает. Но чего от неба дождёшься, кроме стихийных бедствий? Разве что ясного осеннего денька… Но не стоит о лирике. Она расслабляет. А мне не до этого.
Двое иностранцев вселились. Один из Саудовской Аравии – сын шейха Абы Ибн Хусейна Хентурия Пятого. По-русски этот принц говорит бегло и бесконечное количество вопросов задаёт. Сколько стоит постричься, почём услуги прачечной, есть ли тир, какая зарплата у вахтёров, из чего сделаны оконные рамы, где восток, кто вон та женщина проживает, почему я хожу с собакой?.. Надоел.
Второй – американец, бывший брокер с нью-йорковской биржи. Тоже болтливый и счастливый. Пятьдесят пять лет. Его в основном «рашен вумэны» интересуют. Говорит, что в Америке женщины глупые, феминистки, что мужчины для них, как часть интерьера или элемент украшения. Я объяснил, что в России то же самое. Нет, нет, кричит, в России у женщин глаза ласковые, как у олених, и что с одной «рашен гёрл» в Нью-Йорке он испытал такой «бьютефел», какого не испытывал никогда ни с кем. Я подумал: человеку пятьдесят пять, а запросы у него как у пятнадцатилетнего юнца, что одержим женской плотью, и ничего не видит и не знает. О, сколько подобных мужиков повсюду! Работа, секс, еда, зрелище, работа, еда, секс, зрелище… Так что американец ничего нового из Америки мне не привёз. А может, это Пегие такого клиента нашли, что попроще. Они там на всех анкетные данные собирают. Этот Генри (американец) не знает, кто такой Фолкнер, из всех американских классиков помнит только имя Джека Лондона, и наизусть цитирует фразы из романа «Унесённые ветром». Но, говорит, заведу рашен вумен, детей, куплю библиотеку и буду читать и читать, познавать историю человечества. Хотел я его с одной нашей жиличкой познакомить – Антониной, элитной проституткой, красивейшей женщиной, с недюжинным природным умом. Но передумал – не люблю сводничать.

Антонина меня уважает, заходит чайку попить.
«Егорий, - сказала она мне однажды, - вы не такой как все, и никогда, никогда, я прошу вас, вы слышите, не прикасайтесь ко мне. Между нами этого не должно быть. А всё остальное – пожалуйста».
Я оценил юмор её последней фразы.
Я никогда не имел интима с проститутками. Это от брезгливости. Ну, сосёте вы леденец или жуёте жвачку, а кто-то просит у вас поделиться – такое бывало в детстве – пожевал, передал другому, такое бывает с матерью, с приятелем-карапузом. Но мы же, по-моему, выросли? Не знаю, не знаю… Может быть, это инстинкт самосохранения, и не только от страха болезней, сколько от страха душевного развращения, от страха душевной пустоты, страха увидеть людей ещё более плоскими, нежели ты их себе представляешь, а отсюда – страха перед одиночеством со всей своей исключительностью… Не знаю, не знаю…
Антонина считает, что я просто слишком хорош для нашего времени.
«Вы, Егорий, самоед, аналитик, философ-идеалист. Вы мерите других по себе. А все вокруг вас проще, примитивнее. Они вообще не думают о том, что вас волнует. Смерть, бог, вселенная, законы жизни, её цели и задачи, происхождение вещей и всего живого, мифы и сказки, бессмертие и пути к нему – всё, что вы мне рассказываете – я это слышала редко и мелко, а чаще, как дань энциклопедической моде, газетной болтовне. Знаете, когда я вас немного поняла? Вы стояли в проходе на моей лестничной площадке и смотрели в окно. Я видела вас в дверной глазок. Потом через полчаса – вы всё стоите и смотрите. И так почти два с половиной часа. Потом я вышла, окликнула вас, вы обернулись – а лицо у вас, а глаза… непонятные, не отсюда… Вы тогда что-то хотели сказать, но не смогли и ушли. Я подошла к окну, смотрю – вид на обычные жилые дома, осенние деревья, кое-где снег, слякотно, три вороны ходят по пустырю. Вдруг замечаю – у стола под деревом какой-то зачуханный мужик пытается встать и не может. Рядом пустая бутылка. Он башку поднимет, потом опять уронит на холодную землю. Пытается сесть, упадёт, не двигается, потом шевельнётся. И вы всё это время смотрели на него».
«Антонина, чего тут такого, так часами могут смотреть старики. У него ещё была сумка, подошёл дядька, чего-то ворошил его, усаживал, спрашивал, а потом взял сумку, высыпал из неё пустые бутылки, и пошёл с этой сумкой, изучая её добротность».
«Но о чём вы тогда думали?»
«Это сложно, Антонина. О тысячах вещах».
«Ну, например».
«Например, если представить бога, созерцающего людей с неба, с высоты, то днём ему приходится видеть головы людей, их теменную и макушечную части. А если он способен видеть ночью с высоты, то он видит лица с закрытыми глазами, слышит посвистывание и храп, ещё он видит тысячи лиц онанирующих людей, позы совокупляющихся – стоны, кряхи. Что это за ракурс – взгляд сверху, и что это за стремление людей - взирать снизу вверх. И то и другое – неудобные позы и ракурсы. Подставьте лицо небу – у вас очень быстро заноет шея».
«И какой вывод?»
«В теменной области нечто загадочное», - смеюсь я.
Антонина тоже смеётся:
«Уходите от ответа?»
«Ухожу, Антонина, ухожу, в мыслях моих много катастрофичного, печального. Зачем это высказывать вслух. Это опасно».
«Впрочем, возможно вы мне частично ответили».
Ответил. Иногда следует ясно и просто – как следует – описать историю, сцену, чувство – и в этом весь ответ. Не так ли, мой драгоценный Жак?
Антонина замечательная женщина. О такой я мечтал в юности, до лет восемнадцати. А потом довольствовался близлежащими. После армии я перестал стремиться завоевать женщину. Добиваться – да, а завоёвывать, соперничать, доказывать, что ты её достоин – все эти бои быков, жертвенность роду – мне и виделись боями быков, сусликов, кабанов, петухов и т.д. Я слишком идеализировал женщину, чтобы завоёвывать её как самку. Я всегда искал в женщине ум и сестру (а быть любовницей её наделила природа автоматически). Очень умную сестру. И притом сестру старшую. Это я теперь понимаю. И мог бы объяснить, отчего и почему (как-нибудь с дядюшкой Фрейдом). Умную завоёвывать не нужно. Умная сразу всё понимает. Её завоёвывает моя сочинительская сущность.
Самая мерзость в юности – это обострённая сексуальность, постоянное изнуряющее половое томление. Я не был конченым циником по отношению к женщине. Одно время женщина заменяла мне религию, вечность, смыслы жизни. И мои избранницы шарахались от такого высокопоэтического отношения. Внимание: я был наэлектризован сексуальностью, трансформировавшейся в душераздирающую поэтизацию. Я словно плыл в ночи в горячем фосфорицирующем океане, и вода передавала моему телу весь его объем и все его энергетические колебания. Я не хотел быть животным. Я хотел возвысить, возродить, возвеличить не-животное, ту крохотную беспомощную песчинку, что жила во мне. Несуществующее не-животное. Я хотел оплодотворять женщин, но – идеями и идеалами. Так что кое-кто из них, ошарашенных, окаменело стоят в моём прошлом с открытыми от изумления ртами. Я им завидую – им посчастливилось встретить меня.
Антонина это понимает. Но ей пора идти, её ждёт бизнесмен Дрынцалов – презабавнейший хитроумный господин, думовец к тому же. Антонина для него – элемент имиджа, он хвастается ею перед компаньонами и богатеями. Он поселил у нас свою взрослую дочь, мечтающую о нищем женихе-музыканте. Ей надоели бахвал-папа, его молодая жена, его богатство и его запланированная жизнь. Она мне как-то шептала на лестничной площадке: «Егорий, давай убежим далеко-далеко, где грибы да ягоды, звери и деревья, ты будешь писать музыку, играть на гитаре, сочинять стихи, я о тебе заботиться…» «Прясть пряжу», - перебиваю я. «Всё, что угодно». Её папа лекарственный магнат. Обещает вылечить всю нацию. А дочь-то у него больная. Недавно покушалась на жизнь Антонины. С ножом кинулась. Я не осуждаю ни её, ни Дрынцалова. Мне до них дела нет. Общаюсь по долгу службы.
Антонина Дрынцалову изменяет. На то она, хоть и элитная, но проститутка. «Мне противно оттого, что он думает будто он меня купил. Господи, если бы вещи, джакузи, кресла и диваны, золото и брюлики могли двигаться, они сбежали бы от многих своих хозяев или хотя бы изменяли им. Представ себе обручальное кольцо, которому обрыдл тот, кто его носит».
«Ты дура, Антонина, это всё театрально и мелодраматично, из Островского. Ты проститутка, и нечего разводить трагедии. Ты профессиональная спортсменка – пока молода, зарабатываешь своим телом, ты как лошадь, которую берут на прокат».
«Но так же живут все. Одни продают мозги, другие золотые руки, третьи тело. Дрынцалов ещё хуже, он продался идее накопления и бахвальства, жажде властолюбия».
«С тобой трудно спорить. Все продаются и продают себя, это так. Но а как же господин архитектор? Он-то не продаётся».
«Таких единицы».
«Но они есть!»
«Познакомь меня с ним».
«Ещё чего! Чтобы ты развлекала и отвлекала его своими прелестями ради твоего самолюбия».
«Ты считаешь меня дурой?»
«Конечно. Как только я вижу тебя с Дрынцаловым, как вы кряхтите, как он сопит и пищит – я вижу перед собой мусорную яму».
«Так ты подсматриваешь?»
«А будто ты не знаешь. Это моя работа».
«Пошёл ты, знаешь куда!..»
«Знаю».
Она уходит. А в мою обязанность действительно входит просматривание жилых помещений. Для этого в специальном зальчике стоят двадцать мониторов. Я часами переключаю их, просматриваю ночные картинки и глазею на интимное поведение жильцов, слушаю их болтовню и составляю краткие отчёты. Конечно, самые смышлёные давно обнаружили камеры и изъяли их, но прослушивание помещений остаётся – это новейшая система без микрофонов. Так что разговоры нефтяных и спиртовых магнатов записываются беспрерывно. Век электронно-технической информации, понимаете ли…
Человечество изобрело кучу невероятных вещей. Одно телевидение – потрясающее чудо. И что мы видим? Бесконечный мусор, вихляющихся уродов, сцены насилия, дурацкую рекламу, глупые постановки для усреднённых типчиков и таких же усреднённых дур. За одним изобретателем-гением идёт армия потребленцев и мошенников. Я так рад за Эдисона, который разбогател на своих изобретениях. Но это счастливое исключение. К тому же всё равно любое изобретение используется как средство одурачивания, превосходства и наживы. Это гадкое положение угнетает меня, ввергает в яростное злое состояние. Я не могу принимать его как данность. Я выражаю категорический протест.
И для начала я отказываюсь демонстрировать в Домовой Книге образчики сцен и разговоров из жизни жильцов Кораллового Дома. Тем более, что это не безопасно. У меня собран такой архив, такой компромат, что за него в любой момент можно потерять голову. Приходил тут как-то модный журналист Караулов. Отвёл меня в сторону и молвил: «Егор Семенович, мой вам совет – никогда не выносите сор из этого дома, и не давайте мне никакой информации о его жителях. Если даже я вас буду просить на коленях. Я ещё жить хочу». Это после того, как я его со списком жильцов ознакомил.
Да, есть у нас опасные личности. Один киллер точно живёт. Его официально давно похоронили, все дела закрыли, а он у нас здравствует. В сорок пятой квартире с двумя детьми и женой. Новым русским считается. Разговоры и обстановка в семье вполне банальные. Со стороны кто посмотрит – типичный обыватель с невинными пристрастиями, заботливый отец и муж. Разве что иногда получает заказ и едет в «командировку». Я, когда с ним сталкиваюсь, вздрагиваю и холодею – такая у меня впечатлительная натура. Я так и вижу, как он выслеживает свою жертву, как готовит оружие, щелкает предохранителем и целится в голову. Потом этот пресловутый контрольный выстрел…
Я брезгую такими людьми. Что тут героического или профессионального – убить человека исподтишка? Оноприенко – это одно… это клинический мусор и бред всех безответственных творян-маниаков. Он - наглядное пособие. Вопль материи. А наш киллер – это продукт рациональных детективщиков.
То есть, я вам хочу сразу заявить – всё, что происходит, вначале кем-нибудь выдумано. И это не гипотеза, а моё выстраданное знание.

Иногда мне эти зомбированные жильцы надоедают до тошноты.
А Архитектор всё занят. Тогда я с трудом дожидаюсь вечера и тайком линяю в дешевую пивнушку. Там стойкий кислый специфический запах, звон кружек, пьяное бормотание и выкрики пьянчуг. Я пристраиваюсь где-нибудь у грязного стола и пью свою порцию, курю, пребываю в этом тёплом смрадном болоте, как настоящий огромный бегемот. Порой я завязываю разговор с таким же очумелым бегемотом, но чаще избегаю энергетических затрат, ибо разговоры меня легко возбуждают, я становлюсь великолепен, активен, остроумен, приятен в общении, заразителен своим мировоззрением, и тогда все влюбляются в меня и готовы сидеть со мной в этом болоте пожизненно. А я не хочу брать на себя такую жуткую ответственность. Ибо печальна участь заразившихся мною.
В тот снежный вечер народа было немного. Одна зачуханная пивная проститутка с выбитым зубом и одутловатой физиономией. Два потёртых пенсионера за стаканами дешёвой водки. Три молодых алкоголика, доходящих до обычной кондиции, занятых безумным спором о количестве кирпичей на одном поддоне. Забулдыга, прикорнувший у тарелки с недоеденным бутербродом. Да странный субъект в кепке, бормочущий сам с собою.
Я бы молча выпил три кружки разливного пива и удалился, переполненный хмельной жидкостью, если бы меня не привлекло бормотание субъекта:
«Сон вспоминается, а явь во сне? Вспоминается или нет? Кто будет вспоминать щемящие моменты, когда умрёт? Кто вспомнит свои лучшие часы, сладчайшие чувства? Куда исчезнут прекрасные мгновения? Жизнь сочится сквозь пальцы. Как песок. Нельзя объять необъятное, а хочется…»
У меня хорошая избирательная память. Особенно на смысловые выражения. Наполненные смыслом. А тут я услышал ещё то, что меня самого волнует и мучает. Но дальнейшее ошеломило меня.
«Разрушить мир – и уйти, - это он произнёс как вопрос самому себе, с такой безапелляционной уверенностью, как будто именно от него зависело – разрушать мир или нет. И далее: - Нет, ещё не та цифра, ещё не вызрело число ещё не навоображали, не насоображали… Мало мне ещё, мало…»
Он оторвался от кружки, в которую, собственно, и бормотал, и взглянул на меня:
- А это ты, - усмехнулся, - привет! Хочешь со мной познакомиться? – и протянул руку: - Конкретный бог. Сокращённо – Конк-Бог. Не путать с Кинг-Конгом.
Я пожал его вялую руку и подумал: «Понеслось!»
Его бредовость сладко обволокла меня. Я поплыл в тёплый зазеркальный омут.
- Вот и встретились два бегемотика, - хохотнул я.
- А на встречу им два кашелотика, - хохотнул он. – Ещё по одной? Угостишь?
Я пошёл и притащил ещё четыре кружки и тонкие ломтики кеты.
- Люблю рыбу, - признался он, - люблю по настоящему. Почти такое же наслаждение, как от женщины. Ах, мой Дальний Восток, мой Дальний Восток!
Уж лучше бы он не вспоминал. Дальний Восток, если высокопарно выразиться, колыбель души моей. И как я был браконьерро, так браконьерро и остался.
- Почему Конкретный бог? – спрашивал я, когда мы допивали бутылку водки.
- Потому что во плоти, в теле, в материи, в оболочке, а не в метафизике, в умозрении, в идеализме, в воображении и тому подобное. Фирштейн?
- Ясно. – И мне действительно было понятно. - А что за число не вызрело?
- Богов ещё мало. Цифра не наросла. Воля не проявилась.
- Я так и предполагал…
Мы стали говорить односложными фразами. В моих мозгах мигали огоньки. Меня чуток мутило, но в душе продолжал гореть камин, и треск от сухих поленьев возбуждал ясные мысли.
Душа благоухала.


Каким-то чудом мне тогда удалось провести моего нового друга к себе в комнату.
Что-то случилось в тот день с охраной. Мы наклюкались основательно.
Наутро я на него смотреть не мог. А он на меня. Он попросил:
- Не спрашивай, как меня зовут. Я потом скажу. Ты хочешь завести у себя бога?
- Как это?
- Просто. Сделай вот здесь в углу топчан, брось матрац и повесь занавеску. Я буду твоим богом. Отдёрнешь занавеску и задавай вопросы – я буду отвечать.
- А чудо можешь?
- Какое? – поморщился он от изжоги.
Я попытался задуматься. Кроме глупостей на ум ничего не шло. К примеру, чтобы Еремей Шальнов пулей вылетел вон из Дома, или, чтобы весь Кремль рухнул в Москву-реку, или, чтобы все педики повымерли… Всякая злая чепуха.
Он понял меня.
- Чудо, братец, это ты сам и тот, которого ты сейчас перед собой видишь. Ты бы мог, конечно, попросить сотворить тебе новые белоснежные зубы. Но это было бы не чудо, а трюк, и за него тебе бы пришлось поплатиться своим костным материалом, да и годами жизни. Хочешь? Давай для начала я выбью тебе все старые.
И он сжал кулаки, и я сжал кулаки.
- Или ты хочешь, чтобы я сделал тебя вечно молодым? Это можно. Только это тебе невыносимо будет. Ты скоро притащишься ко мне и попросишь, чтобы я сварил тебя в кастрюле. Потому что у тебя будут кружить одни и те же мысли, и ты будешь совершать одни и те же поступки. Плоть в процессе, в движении, она стареет, и тогда что-то становится понятным. Что ты называешь чудом?
- Да ладно, проехали.
- Что ты называешь чудом?
- Перестань! - закричал я.
И в третий раз он спросил:
- Что ты называешь чудом?
- Тебя и меня! – заорал я, меня итак трясло с похмелья.
- Ну вот, - не улыбнулся он. – Ты не из тех, кто требует манны небесной и картинок о небесах. А теперь гони топчан и занавеску. Я буду сидеть, пока из меня не выветрится злость. Меня моя женщина предала.
Я не выдержал, захохотал.
- Я тебя понимаю. Наставить рога богу - это смешно. Но это людские пошлые представления и ценности. Что мне рога. Я ходил в разных обличиях. Я бывал свиньёй и крокодилом. Я был буйволом и мышью. А сегодня мне больно за несколько лет жизни, за свой идеализм, за свою привязчивую душу. Такие нынче у меня сочетания качеств. Конечно, мне принадлежат все женщины, но я не пастух им. Я был занят другим, и я часто искушался – то семьёй, то женщиной, то домом, то дружбой, то уютом – чтобы продлить свою жизнь в сегодняшнем обличии. Мне нужны были иллюзии, чтобы не видеть того, что я итак знаю. Иллюзии рушились, а я выстраивал новые. Иначе передо мной открылся бы плоский, холодный, животный мир. А чего я в нём не видел? За что бы я зацепился? Я бог, сокрушитель иллюзий. Зови меня сокращёно – Сокил. Звучит неплохо, на первое время сойдёт. И давай похмелимся.
Мы похмелились.
- У меня была иллюзия, - продолжал Сокил, - что из женщины можно сделать богиню, или хотя бы полубогиню. Нет, скажу по другому: я полагал, что она на всю жизнь сможет просветить себе мозги, подняться над тварным миром и жить тем, чем живу я – совместным творческим процессом. Понятно?
Он замолчал и угрюмо задумался. Я видел, как ему плохо. В какой-то момент я даже увидел некий чёрный клубок, из которого, как протуберанцы, выплёскивались змеиные ленты. Это была его душа.
- Такое возможно, но на короткое время. После этого такой женщине нужно отрубить голову. И тогда она останется просветлённой. Иначе она попросту меняется физиологически. Между девочкой и бабушкой несколько разных сущностей. Тридцатилетняя женщина не может признать и принять живого бога. Она уже смотрит на мир глазами животного.
- А исключения?
- Очередная иллюзия, ты женат?
- Был.
В глазах его вспыхнуло любопытство:
- И что?
- Она изменяла мне.
Тут он заулыбался.
- Вот твари, а? Баламутки. Ты тоже строил иллюзии?
- Тоже.
- И что?
- Трахнул её напоследок и ушёл странствовать.
- Уважаю добрый цинизм, - протянул он руку, - а Любил её?
- Я всегда довыдумывал и любил выдуманное.
- А сейчас любишь эту – выдуманную?
- А как же. Во мне столько Любви, что не люби я хотя бы последнюю дуру, я бы взорвался. Я - Солнце. Женщины это всегда чувствовали во мне и готовы были впиться в меня всеми фибрами.
- А ты им не мстишь?
- Не знаю. Я старался любить некоторых из них. Я любил себя в этом чувстве Любви.
- Уважаю.
- Да не за что. Я бы хотел по-другому. Если бы я не был Сочинителем, то вёл бы себя легче и непринуждённее. Я бы играл женщинами, как они играют с мужчинами. Даже не так – я бы заставлял их биться за меня. Я бы упивался их глупостью и алчностью.
- Ну, это ты ещё получишь. А пока нам придётся хлебать всё это страдальческое дерьмо.
- Тебе.
- Устал я что-то, - он отвернулся и попросил топчан.
Я всё организовал. Он задёрнул занавеску, и не высовывался из своего логова три дня.
Я его не тревожил. Я знал, чем он там занимался. Он перебирал все фрагменты их былых отношений, он восстанавливал в памяти фразы и поступки, которые теперь приобретали иной смысл. Он рисовал себе картинки совокуплений, он мучился незнанием – сколько, как, куда, и какие вздохи, чувства и слова при этом. По преимуществу мужчина – воображант, а женщина – ощущант, войди в неё хоть и насильник, она замолчит и затихнет. Она не может мыслить. Она просто материя, которую нужно мять, тискать, разогревать, которая должна плодоносить. Печально это всё, конечно. Он прав, этот Сокил. Сплошные иллюзии.
Это женщины придумали, что они слабый пол и что им нужно дарить цветы. Если этим, ими же желанным обхаживанием, их дурить, то конечно. Блядуны так и поступают. Или же практичные лицемеры.
Да и какая женщина выдержит жизнь рядом с богом? Держите свинью дома, купайте её в шампуне. Всё это до первой искусительной лужи. Свинья должна чувствовать себя свиньёй. Женщина должна чувствовать себя желанной многими, а не одним. Вот отчего на Востоке женщины быстро старятся.
В этом взгляде нет ни ненависти, ни оскорбления, это должно преподавать в школе. Это должен иметь в виду всякий идеалист-юнец. Впрочем, пока тебя не укусит змея, ты не узнаешь о действии яда, хоть тебе тысячу раз опиши.
А Сокил… на то он и бог, чтобы его предавали. Вспомним бедного Христа. Лучший друг Иуда застучал. Мужчина! А тут женщина. Это не так страшно. Европейская цивилизация в женском вопросе - изврат жуткий. Психика у всех сдвинута. Может ли самка орангутанга стать женщиной? Или хотя бы самцом орангутангом? Или хотя бы иметь психологию самца-оранга? Вот и у женщин всё это напускное, они это признают поздно, когда становятся старыми. А пока они хотят пожить, набраться ощущений, испробовать всякое. Что им с того, что вы гений или чиновник, лишь бы было телесное томление. Это потребленчество, это жизнь травы, остаётся перегной, и только. Мужчина может дать женщине всё, если он проникает в иную, внутреннюю жизнь, и если женщина будет ответно дышать ритмом его лёгких, его сердца, его ума. Это сверхзадача для женщины. Иначе – трава.
Я всегда знал это, но я многое пускаю на самотёк. Даю людям свободно проявить себя. Они же приходят ко мне добрые и культурные. А глядишь – доброта и культура скоро сползает за ненадобностью. Что у них может остаться, если творческий процесс у меня? Мною завоёван. Во мне живёт. Они и начинают скрежетать зубами, видя, какой я красивый и недостижимый. Они хотят походить на меня, и не могут. Они всё хотят «нашару». Автостопом и умыкнув. Они хотят стать моими собеседниками, и не выдерживают мыслительных нагрузок. Они хотят быть моими представителями, защитниками, апостолами, но вскоре чернеют от моей насмешки и иронии. Потому что действительно смешно, потому что надо быть самим собою, если ты и абсолютное ничто. Нужно признать это в себе, и тогда я бы легко помог. Но остаётся ширма, фальшь, маска. Подделка. Остаётся театральная поза. И возникают раздражение, мстительность, желание сделать так, чтобы я споткнулся на бытовизмах. А я жду. Жду, когда человек, уверявший меня в любви и желавший смыслов, проявится. Я не жду специально и злорадно. Я стараюсь заниматься, чем мне и положено, и делюсь этим процессом. Но на свете своевольных творческих людей я ещё не встречал. Всё это были действительно - рабы Божьи.


Есть у меня задумка. Хорошо, что подвернулся Сокил. Хорошо, что есть Архитектор. Хорошо, что нас трое. Иллюзия расширяется. Нужно сделать так, чтобы она поглотила весь человеческий мир.
Но пока Сокил самоедски копается в своей и чужой вине. Он пьёт эти садомазохические страсти и не может напиться. Архитектор Жак корпеет над своими чертежами, и я один свободен в этом писании.
Прошёл год, как я не заглядывал в Домовую Книгу, встреча с Сокилом меня побудила вернуться к словам. Что делал целый год? Занимался бренными вещами, писал отчёты – Ласковые их очень ценят. Они пытались меня уволить, но претендент не прошёл испытательный срок – не понравился им стиль изложения в отчётах.
Братья Феликс и Ким всегда ходят вместе. Им лет по тридцать, погодки. У них есть ещё младшая сестра – стерва. Вот она меня достала. Любопытная и хамоватая. Усядется рядом со мной у экранов и требует показать то одну, то другую квартиру. Я говорю: «У меня график». А она: «Хочу!» Дороти её звать, хотя это она сама придумала. Двадцать пять лет. Отец их, как и положено, в Израиле проживает. У всех двойное гражданство. И действительно, можно сказать, люди ласковые, до определённых границ, разумеется. Куда-то дели они же Пегих? Может, убили, может – переиграли. Только Пегие исчезли безвозвратно.
Иногда мне чудится, что эти Жёлтые, Пегие и Ласковые – одни и те же двойники в различных масках. Но мне пока интересно.
Дороти стерва, у неё жених богатый и ревнивый. На днях он мне ни с того, ни с сего ляпнул: «Тронешь – убью!» Она знает об этом, а всё меня невзначай за ляжку хватает, грудью своей израильской наваливается, кучерявыми волосами мои щёки щекочет. Только-только я часто-часто задышу, она отпрянет и переключается на другое, будто ничего и не было. А бабёнка, нужно сказать, сочная. Нет, я бы не стал с ней связываться, знаю наперёд – в дураках останусь или с дыркой в башке. Она всё в моё жилище прорывается. «А что там у вас? А как вы устроились? А почему вы такой скрытный?» Я говорю: «Сходите в гости к мистеру Коху, у него там компании собираются, играют во всякое, чего вам я?» «Это люди не моего круга» – заявляет. «А я что, вашего?» «Молчите, вы наш служащий, делайте своё дело!» «Я и делаю». «А я вас буду контролировать». «Ну и контролируйте». И я вношу в журнал пометки об особенностях в поведении жильцов.
Появился новый владелец, из Казани. Занял целый этаж. Три жены у него. Красотки такие – ещё поискать. Он лучший друг президента Татарстана. Я так думаю, он и есть настоящий президент Татарстана, а может быть и всего Башкорстана. На его этаже куча антенн натыкана, спутниковые тарелки. Охрана – двадцать человек. На его этаже лифт просто так не остановишь. Лет шестьдесят ему, а выглядит на сорок пять. Жёны молодые, он всех старых на родине оставил. Набожный. Все обряды соблюдает.
Ласковые в его квартире одну новейшую камеру установили. Ищи – не найдёшь. А все остальные камеры охранники казанца разбили. Тимур Хазанович его звать. Так вот, эта камера просматривает одно помещение – холл. Он там иногда кушает, иногда принимает посетителей. А Дороти всё ждёт, когда он там будет сексом заниматься. У неё к этой теме болезненный интерес. Ким, её брат, меня предупреждал: «У неё первый муж был, развратил её по молодости. Сволочь был, бил её, упокой его душу. Мы её лечили у психоаналитиков, они говорят – пройдёт, только поменьше наглядных сцен, ну там, порно, рассказики. Ты понял?» «Да у меня ничего такого нет». «Знаю, но ты понял?» «Но она же часто сидит у мониторов. На экранах всякое бывает». «Переключай сразу». «Она может возразить». «Выгони её». «Её выгонишь»,- вздохнул я. А Феликс, её второй брат, добавил: «Ты парень смышлёный, что-нибудь придумаешь. Пусть отвлекается чужими жизнями. Врачи советовали».
«Смышленый парень»! – мне уже не тридцать пять. «Что-нибудь придумаешь» – а я уже создал целую вселенную! Но не буду придираться к словам. Чёрт с ними, с Ласковыми. Я рад. У меня теперь столько материала, что глядишь – разбужу в себе соню-Сочинителя. Если Архитектор слабинку даст. А он пока не даёт.
Так вот, казанец Тимур Хазанович Дороти очень волнует. Она всё надеется, что на её глазах произойдёт сцена совокупления. Татарские девушки ходят, пылесосят, накрывают на стол, убирают, смотрят тиви, ничего особенного. Можно подумать, что это его взрослые дочери.
«Ему же шестьдесят лет – он, наверное, не может их всех удовлетворить. Наверное, вот у этой, Зуры, роман с охранником. Вот с этим – смотри, какой жеребец!»
«Его зовут Джамуха. Он его близкий родственник. Перестаньте, Дороти».
«А Тимур-то ещё ничего. Смотри, какое у него тело! Подожди, не переключай! Чего это они затеяли?»
Я переключил.
«Ничего особенного, Дороти».
«Включи».
«Мне нужно посмотреть другие помещения».
«Включи», - она побледнела и выпрямилась.
«У меня работа, Дороти».
«Включи», - прошептала она и грохнула об пол мою любимую кружку с чаем.
«Это не хорошо, Дороти».
«Включи, или я скажу своему жениху, что ты лез ко мне».
«Я не лез к вам».
«Я скажу, лез, я скажу, хватал – вот здесь и здесь», - и она указала на самые потаённые женские части тела.
«Это свинство, Дороти».
«А то, что ты не разрешаешь мне увидеть – это не свинство? Ты что – хозяин? Образчик нравственности? Кто ты такой? Включай, или я побегу звать охрану!» – и она сделала движение рукой, демонстрируя, как порвёт на себе блузку.
Я включил, она не удержалась:
«Всегда хотела увидеть, как праведные мусульмане трахаются».
Но я знал, что никто трахаться не собирается. Я боялся другого.
Сегодня Тимура Хазановича две женщины натирали маслом. Я однажды уже видел подобное. Та сцена поразила меня сказочным эротизмом.
Вот и теперь он лежал обнажённый. Одна девушка стояла у ног, другая у головы. Обе они были одеты в шароварчики и лёгкие платьица с оголёнными по плечи руками. Тело мужчины золотилось от масел. Он не открывал глаз. Его как бы и не было. По крайней мере, так, мне казалось, чувствовали женщины. Словно они обрабатывали не его конкретно, а некую материю. Их плавные движения, их пальцы, их наклоны, бесстрастные выражения сосредоточенных лиц, ни звука, ни мимики – какая завораживающая эротика! Казалось, они готовят какое-то невероятно вкусное блюдо. И всё-таки это был труд. И в нём для них был скрыт глубокий смысл…
Я боялся, что Дороти проникнется сексуальностью этой редкой сцены. Она, не отрываясь, прошептала:
«Сейчас, сейчас он возбудится».
«Он не возбудится, Дороти, это другое».
«Он не возбудится на таких девочек? Зачем же он их так мучает, скотина?»
Я промолчал.
«Ну, давай же, басурманин, давай! Чего ты лежишь как пень!»
А я закрыл глаза и продолжал плыть в море сладчайшей эротики. Я умею это делать – как будто эти пальцы, эти движения скользят по моему обнажённому телу…
«Смотри, смотри – уходят! – она чуть не расплакалась: - Чёртов татарин! Импотент! Почти час – и ничего!»
«У вас это пройдёт, Дороти».
«Что пройдёт?»
«Ведьмачество. Вы станете хорошей матерью».
«Какое ведьмачество? Ты считаешь меня больной?»
«Мне нужно работать».
«Ты дурак».
«Дурак».
«Ты будешь уволен».
«Хорошо».
«Нет, тебя изобьют, тебе морду набьют, чтобы ты не мнил о себе. Ты подлец, сидишь тут и подглядываешь, как последний подонок».
«Так хотят ваши братья».
«Мои братья сволочи. Они извращенцы. Они с детства трахают друг друга. Они подонки. Кроме денег и друг друга для них ничего не существует. Знаешь, как они называют своих жён?»
«И не хочу знать».
«А ты знай, знай, комендантишко гнусный! Чего ты отворачиваешься? Эстет что ли?»
И тут она мне сказала такое выражение, какое я здесь не в праве повторить. На какое-то мгновение я просто задохнулся. Я сам могу выдумать скабрёзность, но чтобы такую!
«А внешне у них всё пристойно. Они такие отличные семьянины! Им же нужно, чтобы их род продолжался, чтобы их гнусная кровь расползлась по миру».
«Никогда бы не подумал. Они о вас заботятся, вы с ними на равных…»
«Да что ты можешь понимать! Это же болото. Нет, это параша, в которой мы живём».
«Ну, хватит, Дороти, я же не психоаналитик. Мне за это не платят».
«Тебе деньги нужны?» – она завела себя до яростного блеска в глазах.
«От вас мне ничего не нужно. Вас жених заждался».
«На!» – бросила она на стол несколько сотен долларов.
Тут и я вскипел:
«Запомните, Дороти, сколько бы вы мне не дали, хоть миллионы – мне этого будет мало. У вас нет таких денег. У вас их слишком мало, чтобы удовлетворить мои аппетиты. И вы никогда не соберёте нужную мне сумму. А эти гроши заберите, пожалуйста. Я вас по-человечески прошу».
Она передёрнула плечами, но подчинилась.
«В благородство играешь, играй, играй. Я ещё тебе… Ты ещё меня не знаешь, подлец!»
И она, стерва, ушла.
Нахамили друг другу - она вслух, я про себя. Самое неприятное, если она на меня глаз положила. Поборется, поборется, добьётся своего и ноги вытрет. Не добьётся – ещё больше остервенеет. Нужно что-то придумать.


Тимур Хазанович. Он мне симпатичен.
Во мне много кровей. Европейские и азиатские. Я сам – Евразийский Континент.
Мне часто видится (не снится – видится): город с крепостными стенами.
Я сижу на холме и смотрю на город. Вокруг меня лучшие воины. Я с ними многое испытал, бывал во многих местах. Я – это они. Они – это я. А другие, молоденькие новички и наёмники, скачут вокруг стен, гарцуют, дразнятся, улюлюкают:
- Ай-я! Ай-я, ай-я, а-тя-тя-тя, у-тю-тю-тю! Ай-я!
Лопочут на своих языках, кривляются, кричат: «Сдавайтесь, никого не тронем, иначе всем смерть!»
А у меня за спиной, за холмом – туча всадников. Томятся в ожидании.
И наконец, я машу рукой. Начинается штурм. До холма долетают далёкие крики, прискакивают гонцы, докладывают. Начинается совет. Потом вновь штурм, вновь откат. Защитники яростно и смело бьются. А я всё сижу на холме и думаю.
О чём я думаю?
Я думаю о следующих городах. Я думаю о пространстве.
Я не думаю о взятых городах. Я не думаю о той женщине, которой отрубил голову, и о тех, которым приказал отрубить головы. Женщины не подвластны мужчине. Если бы это было не так, то мужчины не старались бы подчинить их волю. Отрубание голов – это не суд, это выход – прямой и быстрый. Это не утомительное сидение друг перед другом в поисках истины. Это не поиск причин и следствий. Это не самокопание, задерживающее движение… Впереди города. Впереди пространство. Потом, потом будет Суд – весёлый и справедливый.
Мои лучшие воины редко ходят в бой. Без них не было бы моей армии, без них не было бы примеров и стремления достигать. Но случается необходимость – и тогда они либо гибнут, либо приносят мне победу. Они не умеют отступать. И тогда они не оставляют после себя живых.
Я – воля движения. Они – движение моей воли. Мы люди той самой - длинной воли.
И вновь переход, и кони, реки, переправы, пот и кровь, болезни и раны, пиры и пляски, красивые женщины и плачь по друзьям, города и добыча, и думы, думы, думы щемящие мои…
Вот такая сущность живёт во мне. Она одна из многих.
А ещё во мне живёт Гоголь. Я знаю, что я – его желание.
Как-то я целый год мотался из Москвы в Питер, и обратно. На машине, ночами, рядом с водителем. В дороге я мучался ничегонеделанием. Я не крутил баранку, я то болтал, то слушал музыку, то молчал. Я думал и вспоминал, я не мог спать и глазел и глазел на дорогу. Огни, мелькание теней, повороты, мосты, деревни, бензоколонки, проститутки, пиво, сухарики, а я глазел в темноту, на свет фар встречных машин, я глазел – и… ничего не было. И я принял состояние Николая Васильевича – кибитка, бричка, кони, кучер, лошадиный запах, поля, поля, перелески, тряска, постоялые дворы, картофельные лица крестьян, наивные и хитрые рожицы молодух, озабоченные бабы, бородатые мужики, колдобины на дороге, горизонты и шпили церквей – и ничего не было. Ни-че-го.
Его геморрой. Я даже не знаю, чем тогда подтирались в пути. Не мыли же задницу каждый раз. И от тряски, долгого сидения, от трактирной пищи и выделений воспалялся геморрой, и ипохондрия, сплин, тоска, скука, и тошно было видеть всё вокруг, и больно от толчков брички, но необходимость заставляла двигаться, двигаться, иначе – ещё большая тоска от этих помещичьих и чиновничьих проблем и лиц, физиономий, рожиц и харь, от неизбежности слушать светскую и хамскую болтовню, и подыгрывать и доказывать, что ты что-то значишь, что ты – Гоголь.
Вот так-то…

Я прихожу к себе, отдёргиваю занавеску и говорю в испуганные глаза Сокила:
- А ты плачешься – бабы! Мир трескается пополам каждый день. Сотни молодых жизней не успевают прорасти. Мы живём внутри огненного смерча. А ты решил свить гнёздышко и дремать в алкогольной колыбельке. Ты что, не знал, что семья и любовь – это искушение, что привязанность – ахиллесова пята для бога. Благодари свою сучку, что она заставила тебя начать новую жизнь. Ты ещё отрубишь всем своим врагам головы! А будешь так сидеть – заработаешь геморрой и ипохондрию. Побыстрее очухивайся.
И я задёрнул занавеску, дабы не видеть его побитых глаз, и добавил:
- Хочешь, я тебе Антонину подгоню? Она всё умеет. У тебя таких баб и не было, наверное. Клин клином вышибают.
Он молчал. Я подумал, что это знак согласия. А потом подумал: нужно повременить. Не умрет же он от тоски. Бог всё-таки.
Ночью из-за занавески слышалось бормотание: «крашеная поганка… сука, сука, разбила сердце… тварь подколодная… придушить и закопать… изуродовать…» И ещё нечто подобное да матерное.
«Заткнись! – не выдерживал я. – Это твоё назначение. Ты должен был споткнуться. Обязан!»
На третью ночь он вдруг ужасно завыл, как последний пёс. Мне жильцы звонят – откуда страшный вой, непонятно, будто стены издают. Невозможно уснуть. Мою собаку обвиняют. И даже Архитектор пришёл.
- Что тут происходит?
- Да тут Сокил загибается. Одна курва ему подножку поставила.
- Позови ему Антонину, - сразу проникся Жак.
- Откуда ты знаешь Антонину? – изумился я.
- Да так… заходила.
- Вот дрянь! Я же ей говорил, что тебе не до этого.
- Ладно. Кто этот Сокил?
- Сокрушитель иллюзий. Бог.
- Понятно. Зови Антонину.
- Ему не до этого.
- Дурак. Ему сейчас нужно, чтобы рядом кто-то лежал, тепло ему бабское нужно. От его воя волосы дыбом встают. Сколько лет той курве?
- Да, наверное, не молодая уже.
- Ну вот, он и почувствует разницу. Он поймёт, что избавился от престарелой бабёнки. Антонина – это же персик! И всё может. Пусть полежит рядом… покормит его.
Я позвонил. Антонина спала.
- Ну, вы козлы! Ты, Гивми, имей совесть. Мало того, что твой архитектор с меня всю ночь не слазил… («Врёт, врёт», - отвернулся Жак.) Так ты ещё какое-то воющее существо мне подкидываешь.
- Ну, пожалуйста, царица полей! Это очень важная персона. Тебе такое знакомство пригодится.
- Ага, видала я таких персон – сегодня трахнет, а завтра нос воротит. Только ради тебя, Гивми. Потому что ты не такой, как все, и между нами ничего не будет, слышишь?
- Слышу.
- Я спускаюсь.
- Снизошла, - усмехнулся Жак.- А чего это между вами не будет? – съехидничал.
- Того самого.
- Ты откажешься от такого блюда? У тебя что, целибат с брахмачарьей, или аллергия на красивое и вкусное?
- Если хочешь.
- Нет, ты объясни… Ладно, потом, - заторопился он.
Вошла Антонина:
- Что потом?
Архитектора стало не узнать, он повёл себя как последний ловелас – и улыбочка игривая, и за локоток взял, и посадил, и сумочку принял, и чуть ли не шаркал подошвами.
- Суп с котом, - ответил я.
- Драгоценный Гивми, я сюда не напрашивалась…
- Ладно, ладно, не обижайся. Дело серьёзное. Он тебе сам всё расскажет.
- Он не заразный? Не бомж?
- Он мой друг.
- Всё. – Антонина встала. – Мальчики, пошли вон. Я сама шагну в эту неизвестность. – И мне у порога: - Ты возбудил меня, Гивми!
За дверьми у Жака с лица сползла идиотская улыбка, он сказал:
- Если бы я не знал, кто такие бабы, я бы в неё влюбился.
- Тебе это не нужно.
- Это верно. Но ты её всё-таки попробуй, с тебя не убудет.
- Не хочу.
- Ты объясни, почему такие сложности? В чём смысл твоего табу?
- Потому что я Сочинитель.
- Я знаю. Ну и что. Ты Сочинитель, я Архитектор. Ты брезгуешь?
- Ею – нет.
- Слушай, может ты платоник?
- Хотя бы. И я её сочинил.
- А-а… понятно… То есть, как это – сочинил?
- Сочинил, и всё.
- Её что, в природе не было, а ты взял и… и что ты сделал?
- Её не было в природе, когда не было и тебя.
- Так, может быть, ты и меня сочинил?
- Может быть.
- Пойдем-ка, выпьем, и ты мне всё расскажешь.
- Я не пью сейчас.
- Ах, вот как ты, перетянул таки творческое одеяло на себя! А я-то думаю, что это мне в последнее время не работается? Может, ты мне ту царицу полей подослал?
- Наработаешься ещё.
- Ладно, иди спать ко мне. А я пойду в кабак. Да не беспокойся – посижу с коктейльчиком, на девок полюбуюсь, музон классический послушаю. Эх, давно я пошлым не был! Давай, давай, мне нужно обдумать твои слова, иди.
И Жак пошёл тяжёлой свинцовой походкой. Я видел, что ему трудно. В комнате у него разорванные рулоны чертежей. Ещё бы – у него остался всего лишь краешек творческого одеяла.


На другой день моего Сокила было не узнать.
Он встретил меня словами:
- Всё к лучшему в этом не худшем из миров!
- Быстро же ты очухался.
- «Так храм оставленный – всё Храм, кумир поверженный – всё Бог», – к месту процитировал он. – Сейчас она придёт. Какой-то Дрынцалов её ищет.
- Какой-то… Ты давай – веди себя осторожнее.
- Что такое? Ты мне объясни, где мы с тобой очутились?
- Потом, ты давай ешь.
- Да, нужно восстановить силёнки… Представляешь, в неё ныряешь, как в парное молоко…
- Представляю.
- Откуда она взялась?
- Я попросил придти.
- Она твоя… рабыня?
- Ты думай, что говоришь. Она моя знакомая.
- Она меня помыла, она поила меня из ложечки, она называла меня ласковыми словами, она целовала меня везде, она баюкала меня, она мне пела песенки, она говорила, какой я сладкий и хороший, она…
- Хватит. А не то ты опять выстроишь себе иллюзию. Она проститутка, понял? Содержанка. Тебе бы эти прелести обошлись в кругленькую сумму. Слышишь, она – про-сти-тутка, ясно? – я почему-то разозлился.
- Она что – так со всеми? – изумился он.
- Не знаю. Я не её сутенёр. Тебе легче? Вот и всё.
- Нет, не всё. Мне ещё не легче. Я хочу с ней поговорить.
- Говори. Только не выходи в коридор. Она сюда придёт.
Я понимал, что он капризничает. Но мне стало обидно – сделаешь доброе дело, и сам остаёшься в дураках. Всегда так было. Поэтому я добрых дел стараюсь для других не делать. Да и злых тоже. Хотя, какое это дело? – так, дружеская услуга.
- А где мы находимся?
- Потом, потом…
Пришла Антонина. Погладила его по голове, поцеловала в щёку. Он сжал её руку, но она осторожно высвободилась.
- Иди сюда, - позвала она меня на кухню, - закрой дверь.
- Ну?
- Он действительно – бог.
- Откуда ты-то узнала?
- Он не слазил с меня…
- Ты пошло повторяешься.
- Это у него от страха, обиды и ужаса. Он, если и переживает, то до конца, целостно. В нём чувства чистые и страсти неискажённые. Он живой. У него даже страх смерти присутствует. Подумать только, я никогда не могла представить, что боги могут умирать.
- Всё могут. Так откуда ты знаешь, что он бог?
- Я не представляю, какая дура с ним жила. Это же нужно быть какой идиоткой, чтобы не прочувствовать разницы!
- Может быть, у неё не было такой возможности, как у тебя.
- Может быть. В нём, понимаешь, энергетика особенная. Я не знаю, как объяснить. Он не мужчина. Не в этом смысле!.. Он мужчина в этом смысле… у него всё нормально, даже слишком. Но он… Он поглощает тебя всю, он тебя всасывает… забирает… а другие наоборот – всасываются… И говорит по-особому… Ты знаешь, я почувствовала, какой у него ум…
- Я думаю, ты чувствовала иное.
- Да перестань ты. Что сделаешь, если я не нахожу слов. А ты думаешь, он не знает, о чём мы сейчас говорим? Он знает, а мы, как дети, думаем, что заперлись, и бог нас не слышит.
- Ты довольна?
- О, да!
- Может, ты ему заплатишь за такое удовольствие?
- А что, он нуждается? – она полезла в сумочку. Протянула деньги. Я усмехнулся и взял.
- Буду его сутенёром.
- Только попробуй! Он мой, я не собираюсь его ни с кем делить.
Я так захохотал, что вбежал Сокил.
- Что стряслось?
- Ладно, голубчики, вы тут воркуйте, а я пойду – поработаю.
- Ты на меня в обиде? – спросила она мне в спину.
- Я не твой пастух.
- А я не твоя овца!
- Да что вы, в самом деле! – Сокил обнял её. - Тоша, не делай такие глаза… - это была последняя фраза, оборванная хлопнувшей дверью.


Я так подозреваю, что эти Ласковые завели ещё одну службу слежки, более мощную. Что я им один с несистематическими отчётами? Хотя – для сопоставления, для дубляжа. А за Архитектором-то точно следят. Еду ему отдельно готовят, он поправился, сам не заметил как. Заботятся о баночках из-под майонеза.
Пришёл Жак ко мне пьяный, когда я смотрел за квартирой-офисом известного либерального политика. Я слушал, как его сын отвечает на телефонные звонки.
- Тебе не надоедает? – спросил Жак мрачно.
- Нет. Я изучаю механизмы человеческой психики, механику целеполаганий.
- Ты что, судья что ли?
- А тебе было это неизвестно?
- Известно, но не всё. Мне что теперь – пьянствовать?
- Ты идею свою довёл до ума?
- Не получается. Есть одна техническая проблема. Коммуникации, понимаешь, фундамент, да и само передвижение не поддаётся. А теперь вот и ты – перетянул одеяло, вдохновение иссякло…
- А ты хотел, чтобы я всё бегал пьяный по этажам и орал, что я русская идея? Дай и мне вздохнуть.
- Но ведь растут два дерева рядом, и ничего – хватает солнца. А почему мы не можем создавать параллельно?
- Потому что здесь другая энергия, другой принцип. Даже вулканы одновременно не извергаются.
- Да я понимаю. Сколько ты будешь греться под одеялом?
- Да дам я тебе шанс, дам, потерпи.
Он вздохнул:
- Не хочу пить. Займусь спортом. Я вчера сидел, всё думал – как это ты сочинил её? Как это всё может технически происходить, материально? Тебе это не интересно, а у меня прикладные мозги. Я этого понять пока не могу. И почему именно шлюха?
- Потому что другого не увидел. Не Жанной де Арк её же делать, не верной домохозяйкой, с которой бы ты и словом не обмолвился.
- А я вчера от этих тупиков подрался
- Подожди, Жирик пришёл. По-моему, у него неприятности.
Владимир Вольфович сел в кресло, лицо его обмякло, он смотрел в одну точку, иногда шевеля непослушными губами. Сын ему сказал: "Они деньги не переведут". "Сволочи. Это шантаж. Как можно лоббировать такую дрянь? Нужно что-то придумать". И стал думать.
- Так с кем ты подрался?
- Да с бывшим министром обороны. Его в ресторан привели Чубайс с Кохом.
- Зачем?
- Откуда я знаю. Беседовали они.
- Зачем подрался?
- Да я там встал и объявил, что я создатель этого Дома. А он как-то мерзко улыбнулся. Я в него кинул тарелку. Сцепились. А тут трое каких-то парней руки ему скрутили и вывели. Чубайсу по уху дали, а Кох сбежал. Кто такие? Откуда взялись?
- Твоя новая охрана.
- А-а, ценят, гады, берегут! Ладно, пойду спать. Всю ночь с какой-то дурой про вселенную проговорил. Да,- остановился он, - Антонина теперь этого Сокила обихаживает?
- Обихаживает.
- Хорошая она баба. Я понимаю тебя. Как-то неприлично трахать собственное произведение искусства. Но спасибо тебе, Гивми, - он тоскливо улыбнулся и ушёл.
А Владимир Вольфович продолжал курить сигару. Я относился к нему с симпатией – очаровательный негодяй. Он тоже произведение искусства, выпестованное эволюцией. Мне нравилось, что он помнил детство, что во многих порывах натуры был открыт и ясен. Эгоцентрик, но живой. Не то, что многие социальные мертвяки. Вольфович как-то мне сказал: "Вы, Гивми, занимаете один из ключевых постов в государстве. Вы даже покруче, чем я, и тот же Чубайс". "Я наёмный служащий", – начинал я. "Нет, нет, вы можете повернуть государственную машину в любую сторону, это я вам говорю! Вы хитрец, Гивми". "Вы тоже". "Давайте, я вам подарю часы. У вас нет, вам нужны". "У меня есть. В голове". "Ну, на память". "Мне запрещено принимать подарки. И с чего вы взяли, что я вам могу пригодиться?" "Как же, как же. У меня своя контрразведка".
А на днях я ему шепнул: "Хочу вам сказать по секрету – вы не делайте ставку на этот Дом". "Что такое? – встрепенулся он. – Мне нужно съехать? Покушение?" "Да нет. Я всё сказал". "Понятно, понятно. Но здесь так удобно". "До поры до времени". Вольфович благодарно кивнул. Он интуитивист, и тоже испытывал ко мне симпатию.
Все подозревают во мне крутую личность. Всё так и есть, только с обратным знаком. Я одновременно – случайный и неслучайный жилец в этом Доме. Если из него меня выгонят, я всё равно останусь - бродить по нему привидением.
Вольфович затушил сигару и сказал сыну и помощнику:
- Всё, съезжаем отсюда! Здесь что-то неладное. Я чувствую! Этот Гивми, комендант, предупредил меня.
- Но, папа, здесь так удобно!
- Всё, всё, всё! Здесь мне не нравится. И дорого. Эти Ласковые работают на Америку и Израиль. Здесь все стены нашпигованы аппаратурой. Подонки!
- Но специалисты проверяли, - возразил помощник.
- Специалисты! Все куплены! Я чувствую, что кто-то за мной следит. Вот это что за дырочки? – ткнул он в мою сторону.
- Это специальная облицовка с подогревом стен,- объяснил помощник, - наши проверяли её.
- Знаем мы эти подогревы! Укладывайте вещи. Я уехал на встречу.
Я был рад за Вольфовича. Мне не хотелось за ним подглядывать. Он артист. Им нужно наслаждаться на сцене, а не за кулисами.
Толя Чубайс тоже изъявлял намерение прикупить здесь квартиру. Наводил справки. Но потом заявил, что денег таких у него нет. А что, я верю. Откуда у него большие деньги, он взяток не берёт, это я доподлинно знаю. Он честен, идеалист, стремится обновить Россию. Он машина. Ведь и тот же Столыпин был машиной. Все чиновники и гос. деятели – машины. Они воплощатели политических и экономических идей. Не более. Сталина хают, а он же идейный. Ни хапуга, ни жадина. Исполнительный биоробот. Пройдёт ещё два века, и все забудут о мучениях славных людей, о растоптанных и растерзанных. И потомки их не вспомнят. А Иося-крысоед будет поучительным эпизодом для умных диктаторов. Но почему, отчего я был трагически злой, когда сочинил всё это?
Последнее время я только и занят этим вопросом. И кое-что понял. Я сочинял во многих обликах. И всё от этого. Я знаю, что Сокил – бог. Он – моя память. Я ему говорю:
"Когда бог ходит по земле, разве насекомое признаёт в нём бога?"
"Нет, конечно. Оно будет садиться на него и сосать из него кровь. А тигр запросто откусит голову. Если не узнают насекомые и животные, то откуда возьмётся чутьё у людей? А если кто-то что-то почувствует, узнает, тот предаст или устрашится".
"Отчего так, мудрый Сокил?"
"Ты когда-то так сам придумал. Тебе позарез нужны были дураки и тупость. Иначе не было бы движения. Ты придумал ужас и страх, боль и ненависть. Тебе однажды очень досталось, и ты обозлился. Ты сам всё это замутил, и сам проклёвываешься из своего замысла, и сам испытываешь на себе все свои проекты. Вспомни опыт Михаила, ты был им".
А я никогда не забывал. Михаил – моя гордость, моя боль и мой восторг. Моё сочинительское "я" тогда накрепко поселилось в его теле, в его душе, и его мозг с трудом выдерживал чудовищные нагрузки и не успевал осмыслять законы творчества.

"Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я ещё благодарил".

Подобные настроения в самом начале пути. Подобные просьбы постоянно. Подобные желания. А бог Сокил выполняет любые желания. Наказывая их исполнением, он учит последующих игроков с огнём творчества. Ему наплевать – молод ты, болен, обижен, угнетён, добр, богат или беден. Он сокрушает не только свои, но и чужие иллюзии. Он любит только себя и свою странную привязанность к коварным женщинам. Бог Сокил – это бумеранг. Чем больше ты вносишь в творчество личностное, тем явственнее оно к тебе возвращается. Так он мне объяснил.
"Ты не должен быть злым в творчестве, - заключил он, - будь злым по жизни… хотя ты не сможешь… Ты просто очень хороший, ты человеколюб. Пожиратель людей. Это твоя несокрушимая иллюзия. И всё потому, что ты дорожишь даже своими ничтожнейшими творениями".
Я помню, как я покидал тело Михаила. Я впитал его "я", и мне стало ещё труднее. И была гроза. Тяжёлые капли били по его застывающему лицу. И только теперь он начинал смотреть на себя, и понимать, что он не предвидел, не пророчил, а выдумал свою гибель. Он немного сожалел. Его тело было ещё молодо. Но его мозг пропитался губительным скепсисом. И эта жертва была неизбежна. Эта жертва была оправдана. Понимание приходит не сразу. Боги учатся на своих же ошибках. И возникает сверхзадача. И попытки её решить. И новые жертвы, и самопожертвование. Огонь творчества может всё. Он сокрушителен и созидателен. Смотря, в чьих руках. Этому ещё предстоит стать аксиомой.
И я приношу себя в жертву (Одна интеллектуалочка мне всё трындила: "ах, не говори о самопожертвовании, ты же выполняешь миссию, а если ты сетуешь, что чем-то жертвуешь, то значит недоволен своей миссией". Что за болтовня! Она думала, что я жалуюсь. Я ей говорил о самоотказе от своей натуры, от всего процесса механического рождения и механистической судьбы, о том, что ты берёшь на себя ответственность за судьбу – среди враждебного к таким попыткам окружения. Ты самоотрекаешься – это значит, что ты не от мира сего в этом мире. Поживи-ка так на деле!).
Я, Гивми, решаю сверхзадачу, которая не нужна людям. Она нужна другому состоянию жизни. Я стремлюсь к тому, чего они не могут видеть и не увидят. Я стремлюсь к несуществующему. Я сочиняю то, чего нет. Не на бумаге, в себе. Слова и язык – это лишь внешнее. Мои литературные сочинения – это оболочка, это скорлупа, это видимое. Содержание в другом. Сущность незрима. Несуществующее сокрыто. Оно накапливается по крохе, по песчинке. Оно обретает неземной объём. Кто же может вникнуть в мои слова!
"Спасибо тебе за Антонину, - заискивающе говорит Сокил. - Я знаю, что это ты для меня её выдумал. Ты всегда знал о моей слабости к падшеньким, умненьким и внешне благообразненьким женщинам. К щекотухам".
"Я тебе, извращенец, просто угождал. Тебе не угодить – опасно".
"Да что ты! – хитрит он, - я всегда ценил твои метафизические искания. У меня нет твоего стремления сочинять. По мне – и этот мир хорош. Я с ним прекрасно справляюсь".
"Да, мы разные, но делаем одно".
"Хочешь, сметём олигархов или сменим президента?"
"Подожди, я пока не решил. Посиди за занавеской".
"А Антонина придёт?"
"Куда она денется? Ты же неотразим". 

продолжение 






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 143
© 25.01.2022г. Игорь Галеев
Свидетельство о публикации: izba-2022-3242070

Метки: фантастика, эппопея, приключения, триллер, детектив,
Рубрика произведения: Проза -> Остросюжетная литература










1