Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Одичавшие


­­­­­­­­­ОДИЧАВШИЕ

Стихи разных лет

* * *
Суровые люди, мы жили у края вселенной,
носили болотники, ели пустую овсянку.
Хотели — смеялись, хотели — ругались обсценно,
хотели — и слушали песенку про хуторянку.

ЧАСТЬ 1.

* * *
Дача, свет керосинки, стихи о Гренаде,
это август и звёзды размером с глаза
неразгаданной Золушки, сливы, кинза,
и ведёрко черники на старой веранде…

В лисьей шубке сырая карельская осень,
запах белых грибов, поцелуи в лесу.
Время года любовь. Я стихами спасу
от печали тебя… Календарь перебросим…

Поседевшие травы и ржавые листья.
Грустно — лёгкий морозец, и яблоки на
бесполезной газете, душа, как струна.
Тишина. Умирание. Сумрачно. Мглисто…

Гулко ухают сосны в морозные ночи.
Пышный снег оседает, как мел на доске
ученической. Жизнь на одном волоске.
Что любовь?.. Паутинки летящей короче!..

* * *
Костёр погас. Картоха запеклась,
и, чёрную, катаю на ладони.
Проходит осторожно через глаз
тревожный лес и на сетчатке тонет.

А мне бы жить столетие, пока
ладони плещут листьев удивлённых.
Лишь тянутся куда-то облака,
как буковки на смертных медальонах.

* * *
Посидим в километре всего от посёлка —
полевая растёт у канавы ясколка,
ядовитый — смотри! — аконит.
Деревянная лавка подгнить
у дороги успела. Но что нам за дело?
Зол комар, и на западе небо зарделось.
Ты в коляске, а я постою.
Хорошо нам на самом краю
ойкумены, а может, и целого мира!
Вот стемнеет — зажжётся небесная Лира,
и Дракон, и герой Геркулес.
Мы сойдём в этот сумрачный лес,
по которому Данте великий шатался,
где и Лев ему жуткий под утро являлся,
и Вергилий в дорожном плаще.
Что не хуже, чем жить. И вообще...
А покуда спасают нас эти трясины,
колыхаясь кругом, и дождями косыми
небеса поливают: прижмись,
дорогая, ко мне —
может быть, компромисс
эта жизнь! Эта странная жизнь!..

* * *
Красная, кондовая, железная коляска —
в гору натолкаешься и скорее лечь
где-то на обочине… Жизнь такая — сказка!
А может и не сказка, но заводит речь
про любовь особую далеко за северный
край полузаброшенный. А найди ещё
придорожный, ласковый,
сиреневый да клеверный
росный луг! А лямками натёртое плечо,
словно и не мучает. Сердце бьётся — дерево
с облаками белыми.
Да что с ним?
Ничего!

* * *
Что-то я нынче опять не в ладу
с мышцей сердечной. О горе! И вот
рыжую ветку сухую кладу
в робкое пламя — а вдруг полыхнёт?

Выйдет надкушенный месяц, угрюм,
рыба плеснёт, покачнётся тростник.
Что-то расскажет мне ветер-игрун,
по луговине спеша напрямик?

Странное что-то, мерцанье, зола —
это и есть человек, а ещё,
то ли стрекозка, то ли пчела,
то ли случайно в груди горячо.
Любишь? Не любишь?.. Такие дела.

* * *
Звезда горит над высокой сосной,
покоем дышит озёрная гладь.
А ты рыдаешь: — Медведюшко мой,
товарищ плюшевый, ну, присядь!

— Шу-шу, голубка моя, потому,
что полюбила безжалостно так
судьба обоих, возможно, во тьму
сходя, прозреем. И я не слабак.

Спокойно небо, рука горяча,
тиха улыбка. Волнения нет.
И только зубы немного стучат.
Холодно, звёздно, почти рассвет.

* * *
Я постою у окна. Дорогая, ну как ты?
Разве ты невской дождливой погоды ждала?
Жизнь хороша, говорят. Но упрямые факты
нам сообщают: скорее, она тяжела.

Вот и отходит душа, как десна от наркоза —
больно, и странно, и хочется плакать навзрыд.
Листья на глянец асфальта роняет берёза,
и осторожный фонарь одиноко горит.

Астрахань помнишь? Какие мы были смешные!
Но и теперь ты по-прежнему нежности верь.
Непоправимые звёзды — они, как ручные,
как на коленях пушистый
доверчивый
зверь.

* * *
От сытой какой-нибудь сволочи пендель
в метро получая, а может, подножку,
копаясь в пахучем тряпье секонд-хенда,
подгнившую в сумке таская картошку,
я видел, порой, настоящее Небо.
И ты говорила: «За что я Серёжку
люблю? А за то, что… не знаю — словами
не выразить». Звёзды горели так ярко!
Высокие, зимние звёзды над нами!
И двор затихал, и угрюмая арка
темнела, и окна уснувшие зданий.
— Ну что же, моя хромоножка, татарка,
калмычка, мы оба такие кретины…
Да, нам выдавали крупу по талонам,
да, мы в Эрмитаже смотрели картины,
и были совсем равнодушны к «зелёным»
и к нашим — хрустящим. Зато мы любимы
здесь — в мире, чудесной тоской напоённом.

* * *
Я помню всё: мороз под минус тридцать,
совковую лопату, самосвал,
сырой бушлат и злые наши лица —
черны, как ночь. «Подохните!» — сказал
Иконников-сержант. Но всё течёт —
не сдохли, нет! И вот мы на Крестовском:
дворцы, как бриллианты от Сваровски.
Не нам считать чужие деньги, чёрт!
Ну что же, потому-то и слова
особенные в ночь легко даются,
что в голове семь шестьдесят и два
отверстие, и надо мной могильная трава
зелёная шумит, и дерева под ветром гнутся.

Прим. Семь шестьдесят два – калибр автомата Калашникова

* * *
Вот я рифму придумал на озеро Лаго-Маджоре,
зло вращая педали упругие на тренажёре.
Побеждаю болезни на раз-два — а как иначе —
остаётся одна человеку присущая грусть.
Это жизнь! А душа не умрёт —
пусть немного поплачет:
«Никогда не увижу Щвейцарию!»
Эх, ну и пусть!

* * *
Мы с тобой печали позабудем,
все пожитки в узел соберём:
«Перевозчик сумрачный Харон,
эй, вези нас — путь не очень труден!»
Станем жить на острове Эвбея
до скончанья мира аккурат:
кипарисы, дикий виноград,
смерти нет, и море голубеет.
А пока — искать ли тут подвоха? —
прах и пыль земная, мы, на снег
падая: «Суровый человек —
говорим, — живёт у нас неплохо.
Сушки есть, и чай у нас, и сахар,
и работа — как же без неё?
Тут, как говорится, ё-моё,
даже ветер вольный — тоже пахарь!»

ЧАСТЬ 2.

* * *
Ну и что? О какой-то любови
побрякушка, безделка, стишок.
А читателю хочется крови,
развороченных взрывом кишок.

Ежедневно в электроприборе
он космических видит убийц.
Что ему это сложное горе,
это нежное пение птиц?

У него ледяная печёнка
и сердечко из латекса — ты
разорвался, как та перепонка,
а ему всё равно до звезды!

Но когда невесомее праха
полетишь ты над белой тайгой,
раздерёт на груди он рубаху,
скажет: — Помню! Весёлый такой!

* * *
Уж если поэт — непременно спалит
глаголом сердечную ткань.
А в целом, хороший, конечно, народ
поэты — не то что цари!..

* * *
Ну что поэт? Молчит себе, молчит,
чаи гоняет (крепкая заварка).
Поэта может каждая кухарка
писать стихи охотно научить.

— Давай-ка, — говорит ему, — пиши
оптимистично, чтобы не о смерти.
Поэт молчит и пишет: «Виночерпий
подсыпал яд, и сны нехороши».

— Ну что, дурак, да кто тебя читать,
такого мизантропа, нынче станет?

Поэт молчит, и лавр зелёный вянет,
и впереди маячит нищета:
где Челентано жжёт «felicita,
felicita», там скука петельку затянет.

* * *
Вот яростный Ницше и Ленин
неспешно в подкорку долбят.
Ни Богу, ни чёрту молебен
не выйдет никак у тебя.
А ты напеваешь: — Пам-бам-ба,
пам-бам-ба!.. Достаточно мук!
Поэзия — скверная баба:
ни денег, ни ласки… Но вдруг
в тетрадь, как палёною водкой,
словами безудержно рвёт —
любовь вырывается глоткой
и голое сердце берёт!..

* * *
Рифмовать — как врубаться кайлом
в каменистую землю, когда
остальные сидят за столом:
Цицка, женщины, тосты, еда.

Кто соседку начнёт целовать,
Кто соседа трясёт за плечо.
А тебе наплевать-наплевать!
А тебе хорошо-хорошо!

До ядра ты, возможно, уже
докопался и понял, зачем
это всё: Саване, бланманже
и «зарэжу» орущий чечен.

* * *
Люди хотят денег —
денег всегда мало!
Можно вязать веник,
можно коптить сало,

но торговать словом —
это, друзья, гадко.
Лучше ходить голым:
майка, трусы, шапка.

Лучше варить бульбу —
чайник, сухарь, чашка.
Муза тебе, трупу,
скажет: — Ну что, тяжко?

И напоёт: — Боже,
как ты меня любишь!
Это продать? Может,
за миллион?... Кукиш!

* * *
Добрая, милая, сладкая, злая,
слишком жестокая, слишком крутая,
жизнь так похожа на пьяную шутку.
Автора ждал и на звёзды смотрел,
прятал блокнот под зелёную куртку,
слушал, как некто за перлами перл
вслух выдавал на затасканной фене,
слишком истошно кричал из окна:
«Так твою так, остывают пельмени!»
Шла бытовая разборка-война.
Я, из блокнота листок вырывая,
снова писал: «Эта сладкая, злая,
слишком жестокая, слишком крутая…»

ЧАСТЬ 3.

* * *
Как наотмашь по яйцам серпом,
«ёб твою» по ушам резанёт —
продавщица звереет в сельпо.
Только Вовка не спорит. И вот
две литровки, и синий горит
якорёк у него на руке.
Что за удаль! Ого! Что за прыть!
И на закусь орешки в кульке…

А наутро на раз укротит,
обраслетит мудак-старшина,
Вовка снова подпишет бушлат
едкой хлоркой в краю, где зима,
где конвой, где метели кружат,
где зловещие звёзды дрожат,
и мерцают, и сводят с ума.

Баю-баюшки, баю-баЮ!
Ах ты, родина-мать, ёб твою!

* * *
Без дела живёшь в чахоточной
стране. Для чего? Бог весть.
Что если в бутылке водочной
какая-то правда есть?

Здесь жить хорошо преступнику,
а честный идёт на смерть.
Сто сорок каналов по спутнику,
а нечего посмотреть.

Зачем же ты машешь пультами
и пялишься на экран,
где мальчики с чиканутыми
девицами в ресторан

идут, а потом не парятся,
врубаются и секут?
Гляди, купола упираются
в непрочное небо тут!

* * *
Жутко, набожно и странно
спит страна моя родная.
Пыль. Грунтовка. То «нисcана»,
то «тоёты» мощь стальная.
По обочине тележку
катит житель краснолицый —
мат с молитвой вперемежку,
церковь рядом с психбольницей.
Он спешит: — Делишки плохи —
водка есть, но нет на пиво!..
А вокруг поля заглохли:
борщевик, лопух, крапива.
Без конца простор, без края —
вдалеке церковный купол!
Это Марса даль земная!
Это вам не Гваделупа!

* * *
Одичавшие люди сидят за столом,
про десантников дикую песню поют.
А вокруг за ненужным и диким селом
дикий-дикий назрел мировой неуют.

Но людей не смущает ничто: наливай
водки дикой побольше, да режь огурец!..
«За Победу! За Родину! За Первомай!»
И глядит на них тихо угрюмый Творец.

У него в облаках тишина-синева,
а вот с этими, дикими, надо решать:
всех на свалку? Болит у Творца голова:
«Ну, не клеится с этой страной ни шиша!»

А могли бы не хуже Европы… Ордой
всё оправдывать? Купленной дикой ценой
той Победой? Погодой?.. «Э, лжёшь ты, постой!
Ни одной нет причины! Вообще ни одной!»

* * *
Получавший неслабо
инженер, а теперь
лишь бесправная баба
со стола (made in Tver)
продаёт барахлишко
по десятке за всё.
Но пронзает пальтишко
и швыряет в лицо
ветер дождь леденящий.
Вот, не чувствуя ног,
баба сядет на ящик —
то надкусит пирог,
то перчаткой из шерсти
трёт застуженный нос,
то танцует на месте,
проклиная артроз,
и рванувший Чернобыль,
и внезапный Развал:
«Эх, в Париж хорошо бы,
где никто б не узнал!»

* * *
Что такое Россия? Да так, ерунда:
два-три города крупных, куда из Китая
всё, что нужно, везут. Что же люди?.. Ну да,
так живут, про ментов и красавиц клепая
идиотские книжки. Почти ничего
не осталось в России от родины нашей.
Выйдешь в поле пустое: — Ого-го-го-го!
Эге-гей!.. Никого. Ничего. Только кашель
разбирает от пыли. Ржавеет комбайн
на обочине, и в голубеющем небе
виден след самолёта, в котором Дубай
посмотреть улетают сограждане. Где бы
нам ни быть, лишь бы родине
крикнуть: — Прощай!

* * *
«СССР — родина слонов».
очень старая шутка

Даже эти вот, можно сказать, «реформы»
дольше всех мы проводим — почти что вечно.
Наши степи, леса и поля просторны,
и забориста крепкая наша речь, но
где-то между Тунисом и Камеруном
наше место, которому нет названья.
Мы, как призрак, тающий в свете лунном,
мы, как жизнь профукавший Дядя Ваня.
Нас потом раскопают и скажут: — Странно,
бесполезный слой —
не культурный!

ЧАСТЬ 4.

* * *
А в лес войдёшь — ни птиц, ни прочих тварей.
Так тихо, как в гробнице фараона.
Где прежний рай? Зрачок печальный, карий
не видит ничего определённо.
И даже хвоя, кажется мне, пахнет
каким-то ядовитым химикатом.
На озере случайный выстрел жахнет —
ответит эхо сумрачным раскатом.
Зачем стреляли? Дичи нет в помине.
Ни ягод, ни грибов, ни насекомых.
Лишь моховик единственный в корзине
напоминает: были! Так зелёных
болотных сыроежек на жарёху
немного наберёшь, идёшь к посёлку
и думаешь: «А мусорной эпоху
сурово назовут. О, чёрт! Что толку?
Мир больше никогда не будет прежним,
не будет грозовым, не будет нежным,
изменчивым, мерцающим, безбрежным…».

Стою и полумёртвыми глазами
смотрю бессильно, горько, одиноко
в тот беспощадный купол с облаками,
но нет на них
ни ангелов,
ни Бога.

* * *
Покуда под Выборг летит электрический
стремительный поезд, поймёшь не без трепета:
пространство срезают, как локон девический,
смолкают концерты древесного лепета.
За окнами тянутся чёрные вырубки,
толпятся корявые дачные домики,
и думаешь: «Кто мы? Наверное, выродки?
И что нам все эти ворюги-чиновники?
Что всё, чем пугают нас до помрачения:
Америка, беженцы, кризис и прочее?
Всё это уже не имеет значения,
поскольку природа…».
— Что-что?..
— Да что-то неразборчиво…

* * *
Помню, помню я болото Молчаливое,
дух цветущего багульника, туман,
свет звезды, моё большое, но красивое
одиночество, сводящее с ума.

А какое было лето комариное,
и грибы попёрли — хочешь, накоси!
Увлекался я без памяти Мариною —
не соседкой, а Цветаевой. Спроси,
для чего? А я не знаю! Просто нравилось.
Почитал бы я — да только вот кому:
там сосна молчала, там ольха картавила…
А любил я только музыку одну.

* * *
Ночная музыка в окне,
и света жёлтого струенье,
и кактус — грубое растенье
в горшочке глиняном. Я не
могу представить, как живут
там люди, странные должно быть,
неповторимый этот опыт,
не героическую жуть
от одиночества вдвоём,
от ноутбука на кровати,
романа женского. Но кстати,
я, знаешь, верю: доживём
мы до таких ещё веков,
когда чудак последний, стоя
во тьме, подумает: «Ну кто я?
Входить ли? Стоит ли? Готов
хотя бы ужин и постель
для незнакомца из Ламанчи?»
Он так подумает, и, значит,
нас удивит: какой отель,
когда мы братья, и звучит
ночная музыка такая,
из боли радость извлекая?
Возьми, пожалуйста, ключи,
и поселись, и говори,
что в темноте случайно глянул
в окно и вдруг в кусты отпрянул.
Но холод! Чёрт его дери!

* * *
Берёзы, черёмухи, волчеягодник —
всё подрастало стремительно, благо дни
солнечные стояли и птицы пели.
Человек улыбался — часовенку строил, кельи,
а там и другие появились иноки.
И однажды, когда монастырские крыши вымокли,
а леса всеми красками осени запылали,
человек примерился: коробочка не мала ли?
Да и с миром отошёл в неведомое…

Мы стоим и смотрим на растерзанное
надгробие — оно посреди развалин
возвышается, как упорный маяк, омываемый
валами океанских штормов, наблюдаемый
в любую погоду, когда усталым
кораблям обещает
чистое небо.

* * *
Остров святого Сергия —
по-фински Путсаари.
Скалы, сосны…
Издалека путешественнику
виден гранитный крест.
На цоколе сквозь лишайник
проступает надпись:
«Величаемъ тя живодавече Христе
и чтёмъ крестъ твой святый».
Как отцы пустынники
обтесали эти глыбы
и взгромоздили одна на другую,
подобно самой природе?
Жизнь отшельника тяжела:
зимой снег до самого горизонта,
летом труды и молитвы.
Из синевы озера
проступает тёмная полоска Валаама.
Если глаза ничем не затуманены,
над полоской виден
белый-белый купол собора —
далёкий парус библейского рыбаря…

«Помоги, Господи,
идущему по широкой земле,
плывущему по глубоким водам
путями праведными».






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 25
© 25.11.2021г. Сергей Николаев (Аствацатуров)
Свидетельство о публикации: izba-2021-3201773

Рубрика произведения: Поэзия -> Поэмы и циклы стихов
















1