Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Провинциальная богема


­­­­­(пьеса в 2 действиях)
Пьеса написана по мотивам реальных событий.

Действующие лица:

• ЗАРУБИН ИВАН ВИКТОРОВИЧ
инженер-строитель, литератор, редактор альманаха «Вселенский собор», 40 лет
• МИЛЕШКО ЕВГЕНИЙ СЕРГЕЕВИЧ
архитектор и художник, писатель юмористических рассказов, 43 года.
• ЛИПИН АНДРЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ
инженер-железнодорожник, романист, 38 лет.
• ГОРЬКАЯ ЛЮБОВЬ ИВАНОВНА
преподавательница музыкальной школы, поэтесса, прозаик, 41 года.
• МАРЦИНКЕВИЧ ЮЗИФ
любитель поэзии, 32 года.
• ВАРИНА ОЛЬГА
прозаическая натура, 30 лет.
• ГРОМОВ ЯКОВ СЕМЕНОВИЧ
поэт, философ, 53 года.
• ЛАВАНОВ ВЛАД
геолог, 40 лет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Начало 1998 года. Событие происходит в студии художника Милешко Евгения Сергеевича.
У фасадной стены стоит мягкий диван, журнальный стол, вокруг стулья. Слева — старенький сервант со скромной безликой посудой. Рядом этажерка — с книжками, журналами и электрическим чайником. На стенах несколько картин советского монументального реализма.
В зал вваливается возбужденная компания: Милешко, Зарубин и Липин.

ЗАРУБИН. Неугомонная старушенция. В неделю по три рассказа! Строчила, как швейная машинка. Бедолага Гущин, похоже, взмолился перед Кудиновым… Открыли шлюз для нее в журнале. И пропал наш Евгений Геннадьевич. Как Д’Артаньян после отбивался!
МИЛЕШКО. Что ты хотел — вдохновение! А чем богаты, тем и рады! Эта зараза как эпидемия: захватывает целиком, а там кого целует в темечко, кого за неистовство карает…
ЛИПИН. Пенсия с ней сыграла злую шутку. Начиталась Шукшина и решила, а я че, хуже?! Вот и попала шлея под хвост! Она просто несчастная… С кем не бывает…
ЗАРУБИН. Да нет — счастлива она. Это был ее звездный час! А ведь держал ее, он держал для передачи ее энергетики молодым!.. А тут вот у молодого хандра… За пару недель творческого заточения начинаешь воспринимать эту келью вратами рая!
МИЛЕШКО. То-то и оно, но какая келья, Иван?! Это храм таинства наших деяний!
ЛИПИН. Если не злодеяний!..
ЗАРУБИН. О-о! Каково?.. Андрей у нас, как всегда, циничен, как и сокрытое в подвалах его души творчество…
ЛИПИН. Почему же цинично творчество!? Загадочно — да, но реалистично… Совсем реалистично.
ЗРУБИН. Одно беда, мы его совсем не осязаем, не обоняем и не ощущаем… Андрюша, ну дай же, наконец, нам его на суд наш божий!? И мы его разнесем со всей своей одержимой принципиальностью! В пух и прах!
ЛИПИН. Рождение романа не требует суеты. В муках созидания пребываю!
МИЛЕШКО. Так сказать, в продолжительном и упоительном смятении духа!..
ЗАРУБИН. Мятущимся! И ты свой крест влачишь лет десять — сколько я тебя знаю. С первого дня, как пришел в гнездо к нашему мэтру! Все зубки точишь? Так, наконец, открыл бы личико, Гюльчатай?! Ну, хоть единственную главку? Хоть дозволь в щелочку подсмотреть? Мы ведь все птенцы одного гнезда…
МИЛЕШКО. Я думаю, что птенчик открыл уже свое сокровище, но мэтру!.. А нас, Андрюша, просто водит за нос. Что ему до нашей чернорабочей миссии, нашей мелкой тусовки! Хитер, как бес, чего скрывать!..
ЛИПИН. Иван, я же не хочу ошарашивать нашу уважаемую публику, как некто при своем первом визите… Кровавое средневековье, а результат — паралич сердец и смысла.
МИЛЕШКО. Вот жахнул! Прямо залпом «Авроры»!..
ЗАРУБИН. Простительно, в боевом угаре и не то выкинешь. Я же был прав: не слово точит, а зубки! Однако одно — первый опыт в миниатюре, другое — вечные истязания себя точкой и суффиксом! А после: полюбят, не полюбят — страшно!.. Тебе не страшно? А мне иногда снятся страшные сны… и я пишу их. А это уже другое. Отрезал страх — и снова в бой!
МИЛЕШКО. И все же стоит выдавать на-гора вирши наших друзей во «Вселенский собор». Есть в этом нужда, движущая сила некоего общего литературного процесса. Это кислород, безусловный двигатель, я бы сказал, сподвижник большой истории!..
ЗАРУБИН. Но кто сказал, что это панацея от неуспеха?! Казалось бы, тот же Лейкин, не чета нашей старушке, сотнями своих опусов заваливал русские журналы… и стал великим? Вовсе нет. Покаркал над светлым небосводом творческой России и пролетел мимо истории. Но в том-то и дело, что он винтик истории… и винтик с большой буквы! Сколько таких обогащает Русь могучим и великим? Бесконечное множество.
ЛИПИН. А вот скажу… Я как альбатрос. Утомительно разбегаюсь перед полетом, бегу до изнеможения, но если взлечу, то долго буду в небе парить. И буду смотреть свысока на бренность вашего суетного бытия!..
МИЛЕШКО. Во, как?! Мелко плаваем — по дну коленками сучим?!
ЛИПИН. Суета обламывает многих, и с семи пядями во лбу. В творчестве не только полет мысли решает все, но и элементарный банальный расчет, если хотите — усердие! Точи, лелей, причесывай свое детище, плод своего гения, просчитай каждое движение, каждый жест, каждый миг… И выстрели. Да выстрели как из пушки, чтобы гром и молния показались надрывом, тихим всхрапом. И вещь, чтоб запела, зазвенела колокольным звоном на все лады, если хотите, запела музыкой слова!..
ЗАРУБИН. И все же если этой музыкой наполнить наш «Вселенский собор»?
ЛИПИН. Да ну тебя к черту, Иван… Твой «…собор» не вместит всю глыбу моего Я!
ЗАРУБИН. Вот он мятеж, вершина самолюбия. Браво, дружище! Ты, кажется, переплюнул самого Северянина!..
МИЛЕШКО. А впрочем, все мы таковы… наследники Пушкина!.. Кстати о Пушкине, Гоголе! Андрюша осыпает свой роман словами, как алмазами, изумрудами, бриллиантами. А потом перебирает их долгими зимними вечерами и чахнет как Плюшкин над своим барахлом!..
ЛИПИН. Должно быть, ноздревы с чичиковыми кому-то тоже нужны?!
ЗАРУБИН. А как же, все они сеют вечное, доброе, великое, как сам Гоголь!..

Входят шумно Горькая, Варина и Марцинкевич.

ГОРЬКАЯ. Все о великом и вечном трещим?! Браво-браво! Так и хочется нежно прильнуть к таинству вашего группового соития!..
ЛИПИН. Любушка! (Встает и встречает ее, крепко обнимая ей руку.) Как же так романтично, но извращенно понимать наши интересы? Как всегда, ты брызжешь энергией дикой природы!
ГОРЬКАЯ. Андрюша, не стоит преувеличивать и делать из меня какого-то монстра! На самом деле я нежная страдалица! Да-да-да, и никак иначе…
МИЛЕШКО. Люба, отныне нежно страдать будем вместе!..
ГОРЬКАЯ. Да, согласная я! Надеюсь только, не на одном ложе?!
ЛИПИН. Ну как же, Люба, мы же все в одной лодке!
МИЛЕШКО (к Вариной). Олечка, наша ты хозяюшка! Проходи сюда… Мы как раз уже засохли без чаепития. Все карты тебе в руки! Как творится?
ВАРИНА. Ох, Евгений Сергеич, проще и не спрашивать. Тормоза полные…
МАРЦИНКЕВИЧ. Евгений Сергеевич — руки прочь от подневольного труда! Довольно женщин грузить черной работой. Это все же эмансипированный класс! Они плод вдохновения и поэтического духа!
МИЛЕШКО. От черной работы рождается черный чай! Значит, чай тоже плод поэтического духа!.. Так что будем пить черный чай и читать белые стихи!
МАРЦИНКЕВИЧ. Вот-вот, понял!.. Чай — эликсир творчества!..
Кстати, не поверите. Сегодня поутру свалился с кровати… и сразу гениальным стихом исцелился! Просто чудеса! Не поверите…
ЗАРУБИН. И как, после ушиба не упустил Музу?
МАРЦИНКЕВИЧ. Я же исцелился!.. Право сказать, при падении тела стул вдребезги… но ноту ухватил — вместе с Музой! Вот, получите!.. (Остервенело декларирует.)

Я волком бы выгрыз ваши души
Значения им — нету!
Бросаю беспечному миру в уши
Вызов!
Как медную монету!!!
Я колок, упрям и спесив,
Поклонник Венеры и Канта!
Вам смелый, величественный императив —
От моего таланта!!!

ЛИПИН. Светоч, Люцифер! Нет, ты не падший ангел — ты утренняя звезда!
МИЛЕШКО. На Вулкана и сына Амура похож!..
МАРЦИНКЕВИЧ. Не понял? На какого вулкана?
МИЛЕШКО. Как на какого? Ты же поклонник Венеры?
МАРЦИНКЕВИЧ. Ну, да.
МИЛЕШКО. А это ее муж…
МАРЦИНКЕВИЧ. Что вы, я потомок Мельпомены?! Муза трагизма обуревает меня!
МИЛЕШКО. А я знавал ее дочь Молпу — плясок божество!
МАРЦИНКЕВИЧ. Но для меня не то главное. Главное в высо-ких материях!..
ЗАРУБИН. Вирши высокого полета!
МАРЦИНКЕВИЧ. Что вы считаете, мои мысли так уж и плохи?
ЗАРУБИН. Что ты, мой друг, до середины восемнадцатого века в польской терминологии это слово означало стих светский и духовный. Я лишь только это хотел подчеркнуть!
МИЛЕШКО. Мы знаем, что в амурной философии и поэзии ты силен, но не с такой же силой! Ни с таким же императивом?!
ЛИПИН. В муках рождаются философы, и иной раз молнии их озаряют!
МАРЦИНКЕВИЧ. Да бросьте друзья, мы все самородки! Вот нас молния и озаряет!.. Как у меня батька любил говаривать: мы дети Галактики и дети нашей дорогой Земли! То-бишь — Мира и Земли! Его же тоже озарило! Мало того, мы же сами — духовные Миры?! Может, я что-то и перепутал, но слов из песни не выкинешь!
МИЛЕШКО. Юзя, уломал — ты Космос!..
МАРЦИНКЕВИЧ. Мой род и инициалы обязывают меня быть поэтом!
МИЛЕШКО. Пожалуй, круче Космоса сказано!..
Друзья, мне кажется, Любовь Ивановна принесла нам сегодня опять что-то съедобное и пламенное… Однако, желает нам душевно открыться. Так как? (Вопросительно смотрит на Горькую.)
ГОРЬКАЯ. Ну, уж извольте. Есть у меня боекомплект! (Декларирует.)

Прощай! Кивнула, как до завтра.
Прощай! Не подняла ресниц.
Нубийский Мин! Самантабхадра,
добряк буддийский!.. Длится блиц:
мелькают лица, много лиц
то от Гомера, то от Сартра,
то от Лимонова… К чему
отдать всю сущность одному?!
Прощай! На стороны и страны.
Прощай! Пусть измерений нет.
Моей мучительной нирваны
допет коротенький куплет,
красноречивый, как скелет,
тупой, как лапоть иностранный,
и старомоден, как… К чему
отдать всю сущность одному?!
Прощай! Лети, Христос с тобою.
Прощай! Не лги, не дам успеть.
Как звонко, сладко успокоит
оркестра траурная медь,
звуча внутри, где можно петь,
себя не чувствую изгоем, —
давать, чтоб взять нельзя… К чему
отдать всю сущность одному?!

ВАРИНА. Люба, а позволь задать нелепый вопрос? Как-то у тебя там Саманта?.. Ну, подскажи? Я сейчас язык сломаю…
ГОРЬКАЯ. Самантабхадра?
ВАРИНА. Это что? Фигура речи, звуковое оформление рифмы или нечто значимое и существенное?
ГОРЬКАЯ. Золото мое, это в индийской мифологии Будда — всеблагой. Символ безграничности природы ума. Кстати, его цвет тела — темно-синий, символизирует то же самое. А белый цвет его супруги — это символ пустоты природы ума. А их союз обозначает неразрывное единство блаженства и пустоты!
ВАРИНА. Исчерпывающе!
ЛИПИН. Как изящно передана суть мучительной трагедии! Она расстается с человеком, с собственной иллюзией его мифологических достоинств. Ей становится горько от потерянных надежд, бесполезности трат времени и своей энергии на одного, и, видимо, единственного. «К чему отдать всю сущность одному?!» — этот лейтмотив определяет все это, с ней происходящее. И она открывает глаза на новый мир более насыщенный и содержательный. «Мелькают лица, много лиц…» Она прощается с возлюбленным. Находится уже там, в мучительном освобождении, в свободе выбора и возможностей. В нирване!
МИЛЕШКО. Да, поклонник Венеры и Канта был более категоричен! Тут же, у Любы — широкие перспективы… От Гомера и Сартра, от Лимонова и… до всех остальных!
МАРЦИНКЕВИЧ. Да, у меня категории глубоки, как яма… бездна… Любовь Ивановна, а к чему тут такое высокое и вдруг такое низкое потребительство: «Давать, чтоб взять нельзя». Это ж как понимать? Просто обрушение всяких устремлений и понятий? Я понимаю, что взять нельзя, но давать-то зачем?!
ГОРЬКАЯ. А давать, вероятно, чтоб обрушать!..
ЗАРУБИН. А я в улете от недостатков возлюбленного: «Красноречивый, как скелет, тупой, как лапоть иностранный!»
Только вслушайтесь в музыку определений?!
А, по сути, я так же восхищен, как Андрей. Поклонники у ее ног!
ГОРЬКАЯ (грустно). Друзья, я польщена, но пьяна я от прозы!
МИЛЕШКО. Люба, как смеешь ты отрекаться от существа своего? Понял: это зловредное влияние хмеля!..
ГОРЬКАЯ. Евгений Сергеевич!? Вместо комплиментов в алкоголички записал? Воздастся вам у черта на куличках!..
Воцарилось непродолжительное молчание.
МИЛЕШКО. Люба получила свою минуту славы… А теперь предлагаю Ольге эксперимент. Вот изволь! Ты на память излагаешь свой прошлый рассказ. Я тебя перебиваю… и делаю вставки на свое усмотрение. Что из этого получится — посмотрим. Оля, согласна?
ВАРИНА. Я не уверена, но можно попробовать.
МИЛЕШКО. Тогда пробуй. Поехали!..
ВАРИНА. Рассказ называется «Маша и Паша». «Маша сидела у окна. Угрюмо и уныло смотрела на увядшую пожелтевшую листву березы. Той березы, что помнила еще с малолетства, когда еще только открылись глаза на этот новый для нее загадочный мир. Березка тогда торчала жиденькой голой стрункой, с тонкими гвоздиками веток. А на этих гвоздиках причудливыми бабочками трепетали вскрывшиеся из почек смолистые листики.
Грустно было оттого, что Паша не пришел на последнее свидание…»
МИЛЕШКО (подает знак рукой). Паша был пунктуален. Он, как стреляный щегол, поджимал раненую лапку к белой грудке, садился меж пожухлых листочков березы и щебетал Маше сердечные песни о главном! Как он был красив при этом! Одной Маше было только это известно.
ВАРИНА (улыбается). Ну, Евгений Сергеевич?!
МИЛЕШКО. Продолжай, продолжай, Оля!
ВАРИНА. «За березкой, через улицу, сосед дядя Яков рубил дрова. Отчетливо видно было, как за плетеным тыном полумесяцем летала его тяжелая кувалда. Тук-тук, трещали, отлетая от очередной чурки поленья. Дядя Яков при каждом взмахе громко крякал, и ожесточенно сдувал с бархатных усов капли пота.
Маша вздрагивала при мысли о том, что в дверь так же стукнет любимый. Замирала в ожидании… и ждала… Ждала — непостижимого…»
МИЛЕШКО (подает знак рукой). В русских селеньях девушки томятся разгадыванием таинств жизни. Яков стучит: тук-тук, а Паша где-то рядом бродит. Или как щеголушка — летает! Непременно рядом, и летает! Перышки крыльев с черно-желтым оперением распускает, и клювиком с малиновым ободком щебечет все громче и громче. А дядя Яков все тук-тук, тук-тук…
ВАРИНА. Евгений Сергеевич, издеваетесь?
МИЛЕШКО. Дальше давай, заканчиваем…
ВАРИНА. «Плетень дяди Якова усыпан разнообразными горшками и чугунками. В народе есть поверье, что они отгоняют диких животных и птиц, оберегая домашний скот. В детстве Маша любила бегать вдоль этого забора с обломком сухой палки, стучать ей по горшкам, как по клавишам, и петь. Петь так же задорно и весело, как Утесов в фильме „Веселые ребята“. Это было так занятно и увлекало, что однажды в запарке Маша разбила горшок… Было не до веселья».
МИЛЕШКО. Маше сейчас было грустно. Желание увидеть любимого было выше всяких ее сил… И вдруг из уголка окна блеснул ослепительный луч солнца — она крепко зажмурилась. А когда протерла пальцами глаза — увидела в окне Пашу! Он скакал вдоль плетня, так же как она в детстве, но не с сучковатым обломком палки, а на крыльях. Он прыгал с горшка на горшок, но уже не как красавец щегол, а как орел с гордо поднятым клювом. Маша замкнула дверь на крючок и подумала: «Если придет — духу открыть не хватит, и не буду…» Дверь сыграла: тук-тук-тук. Силы Машу покинули, но на крючок хватило… Маша любила Пашу, а стервец Паша — полюбил Машу!..
Вот и сказке конец…

Все аплодируют.

ЗАРУБИН. Предлагаю практику пародий исполнять системно!
ВАРИНА. Если появятся желающие на такую экзекуцию…
МАРЦИНКЕВИЧ. Но ведь это шедеврально! Полет мысли!.. Да-да, щеглы — красавцы, а только орлы по-настоящему любить могут!..
ЗАРУБИН. Кстати сказать, сидит во мне заноза сомнений.… Как может быть так, что персонажи, например, у Достоевского часто бывают умные, порой мудрые, глубокие — размышляющие?! А вот возьми ты Шукшина, ну, на худой конец, Горькую…
ЛИПИН. Да зачем же так, такую! (Поднимает вверх палец.) И на «худой конец»?!
ЗАРУБИН. Андрей, все мы поклонники Эроса. Слабы человеческие души! Чего скрывать…
ЛИПИН. Да, я о том же. Чего скрывать — это сильнее нашего сознания!
ЗАРУБИН. Однако продолжу. У одного умные, у Шукшина чудики, а у Горькой в прозе все глупенькие и злые?! Сидят, так себе, на кухне, чаи гоняют, несут всякую политическую брехню, и, разного рода, бытовую околесицу! Нечто похожее на прозу многоэтажек и уличных фонарей!.. (К Горькой.) Ну, лады Люба — грубо, отвлекся… Ущипнуть-то ведь надо самую малость!
Отчего некая стилизация, что ли, авторских персонажей?! Хотел бы я в этом разобраться?
От самобытности автора, от его интеллекта, от мировоззрения она? Какая-то однобокость? А может в этом разнообразие и есть?
А кому-то приходилось читать «Власть тьмы» Толстого?
ЛИПИН. Ты о Никите?
ЗАРУБИН. Ну да, именно о нем!
ЛИПИН. Попробую… Стрелы Амура раскрутили его на житейскую бесшабашность, а далее, под влиянием окружающих бесов к дальнейшим преступлениям и деградации. Ведь он же воскликнул: «Люблю женщин, как сахар!» Это и есть изначально его грехопадение. Нет тормозов в этическом, нравственном понимании о предназначении мужчины. Есть понимание самца, в сознании которого, как и у многих, есть только вокруг него хоровод красивых и нужных кукол! Это зверь, вырвавшийся на свободу, а как оказалось, свободой управляют бесы! Природа выстрелила ему в сердце стрелами любви, и наградила его пороком похоти. В упоении от этих даров природы он безнаказанно стал глумиться над объектами своих бывших вожделений. Мало того, стал откровенно питаться кровью своих жертв и приговаривать в зверином оскале: «Сахар!.. Сахар!»
ЗАРУБИН (хлопает в ладоши). А дальше что? Обращаем внимание на то же знаменитое толстовство — христианские заповеди о спасении души и гармонии всего мирского!
Здесь об этих высоких понятиях и своих идеалах автор забывает.
В чем несостоятельны заповеди Толстого?!
Непротивление злу насилием заканчивается для героя обрушением своего человеческого обличия. Он не противится злу и уверенно следует по сотканной дорожке порока! А далее кается… Так с остервенением и, в дальнейшем публично, человек, даже самый покаянный, не может афишировать и отдавать себя на заклание толпе?! На добровольную каторгу?
Есть в этом что-то нереальное до безумия. Проще говоря, такая насыщенность мук персонажа на сцене вызывает отторжение реалистичности его действий и сомнения… Хоть убейте, но на добровольную каторгу себя обрекать? Нет, слаб человек, не пре-воз-может!..
ЛИПИН. Но Толстой брал в основу реальное уголовное дело. Он беседовал с осужденным и, фактически, его действия переносил на бумагу. Разве это подлежит сомнению?!
ЗАРУБИН. Портрет художник пишет не как фото, а со всеми нюансами своего восприятия и анализа образа. Своего!..
А что далее Никита вытворяет? Взвалил тяжкое бремя ответственности на себя?! Но Марину ославил на весь белый свет! На Акулине, которая распорядилась новорожденное свое чадо отправить в рай, поставил клеймо убийцы?! А где тогда исполнение очередной заповеди: неси обиды, а не делай зла за зло?! Вроде как без обиды берет все на себя, но за зло делает зло! Так, в чем же здесь раскаяние, где спасение души!? В каторге?.. Там души не лечатся…
Вот виселица — единственный путь очищения от грехов в этом случае, через тяжкий свой же грех! И только!..
МИЛЕШИН. Хочешь сказать, что автор не так размазал своего героя?
ЗАРУБИН. Персонаж уводит автора от заложенной в замысле идеи, если хотите, от идеологии Толстого!.. Он выворачивает руки своему творцу! Он изменяет ему в силу несостоятельности на практике его идеи. У автора с персонажем расходятся пути-дорожки. И я думаю, что в этом случае толстовский идеализм терпит неудачу!..
И еще вот что… Если отталкиваться от нравственных убеждений автора, его Никита должен был уйти в монастырь. Какие кандалы — это физическое самоубийство!.. Веревка на шею — Бог не простит! Против воли его пойдет, нигде его, горемычного, не примут. Ни в раю, ни в аду. А вот в постриге он бы и вымолил пощаду. И Бог бы воцарился в его душе!
Да, Никиту трудно представить монахом. Но видно же, что он сломлен. Душевно сломлен.
А подставлять всех грешных вокруг себя — это что подвиг узника совести? Может страшные кандалы — это подвиг? Да, это выход, но вход в садомазохизм!
Только смирение, обуздание гордыни приведет такого к поиску света. А свет даже в келье — это жизнь! В таких условиях решается спасение души!..
ЛИПИН. Ты, Иван, гениальный литератор! Осталось только занять место в классической русской литературе и стать идейным вдохновителем своих персонажей! И убийцей чужих! Всего-то лишь?!
МИЛЕШКО (широко улыбается). Ты на самого Льва Николаевича покусился?! А я считал, что классика — это и есть наш святой ориентир! Вот тебе оценка общественности: в этих размышлениях есть мутная часть твоих измышлений!
Грозит тебе, друг мой, кара небесная — из творцов литературного самиздата перевод в управдомы!
Общения там будет непочатый край! Особенно что касается художественного красноречия!..
ЗАРУБИН. Обструкция — это двигатель прогресса! Но это же, друзья, моя примитивная работа мысли и кого, не гениального литератора, а мелкого литературного болельщика! А болельщики в большинстве своем с пылу и с жару бесконечно необъективны. Болельщик — любитель спорта. Вот это и есть спорт — зарядка для хвоста! В детском мультике глубокая философия заложена.
Ух, сам перепугался! (Тычет в небо пальцем.) Ведь по-ся-гнул!
А если серьезно, я просто пытался взглянуть на проблему с нетрадиционного ракурса. Не благоговеть перед монстрами культурного наследия нации! А врезать…
ЛИПИН. Что ж, кайся! Спишут там твои грехи…
Так вот, в продолжение сказанного…
Человеческие поступки всегда ли можно предугадать? Всегда ли можно просчитать людскую логику? По мне так вряд ли.
А ведь понятие об алогичности действий героев никто не отменял. И я считаю, что в этой алогичности заложен глубокий сакральный смысл их действий и поступков! Их неуправляемость открывает для читателя многовекторное толкование смыслов. Каждый видит мир и строит его по своим мерилам. А не в этом ли заложено главное назначение литературы?..
ЗАРУБИН. Но авторский замысел опирается на его миропонимание, мировоззрение. И если действия героев выскакивают за установленные рамки, то рушится вся идейная схема произведения! Зачем тогда городить огород, если цель не достигнута? Или ложная!
ЛИПИН. Я понял: ты пленник идеи! Множественность смыслов все же в сакральном понимании живет. А это обогащает литературу, это заставляет мыслить и что-то из этого ценного извлекать каждому для себя!
МИЛЕШКО. Андрей. Ну, уж по каждому — ты хватил! Большинство предпочитает эффект, эстетику произведений, а не потаенные смыслы! Зачем гадать, когда можно просто наслаждаться чтивом. Не обременять мозжечок и при этом утешать себя, что он эстет. А в чем-то и умнее автора. Даже если он восторгается авторскому владению словом!
ВАРИНА. Позвольте реплику? Уточняю! Массовый любитель литературы — почитатель жанра! В основном массовка крутится вокруг криминальных детективов, если не считать части женщин — любительниц сусальных мелодрам. Гадать смыслы — утомительно. Гадают с запоем ходы фигур во всех жанрах, как на шахматной доске! Эстетика уже вторична!..
ЗАРУБИН. Вот-вот! И потаенные смыслы уже на задворках жизни!
МИЛЕШКО. А если шахматы в литературе — основа поиска смыслов?!
ВАРИНА. Тогда это разрешение идеи! Разгадывая извивы сюжетных поворотов, приходишь к пониманию смыслов! Боже, как все просто! Как просто все устроено, товарищи?!
МИЛЕШКО. Кто гадает ходы, скорее всего, тот ищет смыслы. А если пользоваться многофакторностью смыслов (кивает на Липина), то все не просто… Дальше — темный лес смыслов.
А если гадание в голове механическое, так и смыслов быть не может! И голова не болит!..
МАРЦИНКЕВИЧ (Вариной). Я читал, что граф Толстой сбежал из дома босиком и с котомкой…
ВАРИНА. Зачем?
МАРЦИНКЕВИЧ. У него был хитроумный план. Сначала внедриться в крестьянство, а потом через их духовность уйти прямой дорожкой в рай!.. Он глыба! Знавал куда идти! А не знал бы — не сбежал!..

Марцинкевич подходит к Горькой, берет ее за руку, та поднимается с пуфика, и они отходят к выходу.

МАРЦИНКЕВИЧ. Любовь Ивановна! Ваши стихи — это поэзия с большой буквы! Я наслаждаюсь, скажу вам, и горю вашей испепеляющей энергией, драматическим переживанием чувств! Удивительно, удивительно тонкая вы натура!.. И в связи с этим вопросик?
ГОРЬКАЯ. Ну, что ж, вперед и с песней…
МАРЦИНКЕВИЧ. Есть в слове стрельчатобровый нечто загадочное и, кажется, что-то уничижительное! И вот в чем суть вопроса: как это понимать?
ГОРЬКАЯ. Насколько я понимаю, вопрос не из той оперы?!
МАРЦИНКЕВИЧ. Да, я несколько улетел. Изволил читать вчера на сон грядущий вашу крылатую поэзию. А сейчас улетел… Во вчерашний вечер! И все же, в чем суть этого?
ГОРЬКАЯ. Чего этого?
МАРЦИНКЕВИЧ. Эпитета?!
ГОРЬКАЯ. Ты мечтаешь, что бы я тебя всей мощью метафоры зацепила?!
МАРЦИНКЕВИЧ. Какой?!
ГОРЬКАЯ. Учесывай, стрельчатобровый!
МАРЦИНКЕВИЧ. Да-да, Любовь Ивановна, так дословно у вас это и звучит! Поразительно эффектно! Только вот…
ГОРЬКАЯ. Это я адресую неким стрижам, с бесноватыми голубыми стрелами!.. (Смотрит ему в глаза.) И считай, что адресую я эту метафору тебе — это персональный комплимент! Это я и имела в виду!
МАРЦИНКЕВИЧ. Как мудро! Как мудро! Я именно так и понял! Стрельчатобровый — просто какой-то поэтический океан! И в опере такого не услышишь!

Марцинкевич садится на место Горькой, на пуфик, кладет ногу на ногу и с мечтательным, умиротворенным лицом затухает. Варина разливает по стаканам чай. Милешко с Липиным обсуждают что-то, заглядывая в журнал. Горькая остается стоять в сторонке, закуривая сигарету.
Зарубин подходит к ней.

ЗАРУБИН. Хотел бы почтить звезду вниманием! Прикурить извольте?
ГОРЬКАЯ. Довольно и того, что одна труба здесь уже дымит.
ЗАРУБИН. Ну что ж, я скромный малый, могу накуриться твоим звездным дыханием!
ГОРЬКАЯ. Что ж, кури, под моими «уличными фонарями и многоэтажками»…
ЗАРУБИН. Ах, ты об этом?.. Однако, такова наша творческая камарилья! Без покусывания и поцелуйчиков скучно было бы творить! Тем и дышим, тем и питаемся!
ГОРЬКАЯ. Как комарики кровью?
ЗАРУБИН. Хуже, внутренним миром красивых дам питаемся! Вдохновляемся и порой умираем в творческом оргазме!
ГОРЬКАЯ. Как кролики? А я думала, ты толстокожий, непробиваемый… а тут раз и набок! Слабо!..
ЗАРУБИН. Ну, боком тоже с кем-то надо!..
ГОРЬКАЯ. Да ты смахиваешь на пошляка!
ЗАРУБИН. Если бы я курил (пальцем прикасается к ее сигарете), я бы смахивал пепел на себя и самобичевался ради тебя! А, впрочем, от пошлости, возможно, до любви один шаг!
ГОРЬКАЯ. А по мне так, по глазам вижу, от пошлости до подлости — шаг!
ЗАРУБИН. Да как же так, я же не кровью младенцев питаюсь?! Конечно, я толстокожий, но еще и… практичный до романтизма!
ГОРЬКАЯ. А в чем же здесь твоя практичность?!
ЗАРУБИН. Романтическая! В красоте, в красоте жизни, если хочешь!
ГОРЬКАЯ. Вот приехал?! Ну да, красиво жить не запретишь! Только не тот адрес выбрал.
ЗАРУБИН. Что ж, исправлюсь. И все же, романтическая красота — страшная сила!
ГОРЬКАЯ. Как и романтическая пошлость!

Входят взъерошенный Яков Громов и хмурый Влад Лаванов.

ЛАВАНОВ. Друзья, не могу взять в толк: отчего всякие мерзавцы и недоумки должны мешать спокойно, продуктивно жить и творить умным людям?
По мне так все должно исполняться в мироустройстве очень просто. Всех умных прописать в городах — пусть дерзают, изобретают инженерные проекты и ищут великие смыслы, пишут картины маслом и радуются жизни!
Недоумкам и рукастым сделать прописки в селах и деревнях, а физический труд заставит их мыслить и, вполне возможно, облагородит, разовьет их мышление. И из многих сделает вполне благочестивых людей!
А уж мерзавцам — поселки таежного типа, и с применением современных методов радиолокации. Чтобы некое контрольное министерство не выпускало их из виду. Пусть пашут, интригуют в своем муравейнике и, занимаясь самоедством, освободят остальных от скверностей жизни! А главное — пашут, пашут и еще раз пашут!
И, как результат, вся эта слякоть, беспечная серость производили бы национальный продукт! А вот окультурившиеся умники и пахари дерзали бы на благо цивилизации в культурном раю и двигали бы вперед технический прогресс!
ЗАРУБИН. Ты хоть понял, что ты сейчас бахнул?! Подозреваю, что ты проснулся в одной бричке с Горьким, когда тот пел гимн безумству храбрых! Гулаг — это вершина твоего сознания? В экстазе переплюнул сына попа, грешника Кобу! Он невинный птенчик перед тобой!
ЛИПИН. А я уже представил себе твой эпохальный роман, например, «Путь к гуманизму» или, допустим, «Очищение Мира»!..
ЗАРУБИН. Евгений Сергеевич (обращается к Милешко), твой долг чести перенести нашего идейного вдохновителя новой жизни на широкое эпическое полотно… и, непременно, маслом!
МИЛЕШКО. Окуджава был прав (напевно). «Когда мы были молодые, и чушь прекрасную несли!..» А, впрочем, прав Андрей… Мы ждем от тебя в ближайшие годы романа с глубокой социально-политической подоплекой — «Путь к гуманизму», и только… Не рассказ, не повесть, а только роман — по всем правилам литературоведения!
ЛАВАНОВ. Скажу прямо: это и есть замысел того, что я уже делаю.
ЗАРУБИН. То, что ты человек дела, мы знаем давно по твоим рассказам! Поэзия труда, например геологов. Прелести природы и таежной жизни. Ну чем ты хуже Евгения Гущина?!
ЛАВАНОВ. Ну, ты уж хватил… А, кстати, думается мне, что егерь и геолог — синонимы, как в тайге, так и в литературе. Куда не кинь, а помыслы-то родственные!
МАРЦИНКЕВИЧ. Вот и я тоже о помыслах. Стала мучить меня навязчивая идея — построить мост от Барнаула до Бобровки!..
МИЛЕШКО. Это как же понимать? Где Барнаул, а где Бобровка?!
МАРЦИНКЕВИЧ. Евгений Сергеевич! Но вы же архитектор — по статусу вам положено! Строить мост не поперек русла Оби, а вдоль! Китайцы уже об том подумывают, а мы что, не гиганты мысли?! Барнаул нью Бобровка! То же цивилизация на полкрая! Только вдумайтесь в размах развития ее — цивилизации!..
МИЛЕШКО. Вот это фонтан!.. Завтра же в Архитектуре всех озадачу!..
МАРЦИНКЕВИЧ. Вот это помыслы! Что там, егерь или геолог? Так, мелкотравье…
МИЛЕШКО. Друзья, а давайте отойдем от гуманной пропасти Гулага и от монументальных проектов! Послушаем лучше Громова. Яков Семенович, мы знаем, что вы заняты своими «Размышлениями…», а вот как у вас насчет поэзии? Что новенького?
ГРОМОВ. «Размышления в конце века» у меня преимущественно написаны давненько. По Канту я еще диссертацию писал, будучи аспирантом. А из стихов, пожалуй, можно прочесть сонеты (встает):

1
Всему — свой срок: У жизни — свой черед,
У смерти — свой…
2
Давно пора душе остепениться,
Остыв, понять, что на дворе зима:
В снегах — глава, в седых дымах — дома.
Волшебный мир, в тебя готов влюбиться!
Видать, пришла пора, как говорится,
Прозренья духа, доброты ума.
И с полок к сердцу тянутся тома,
Бери, читай: вот Пушкин, вот — Петрици.
А вот — Платон! Скажи, солидный том,
Какой наукой хочешь поделиться?
Ты, мудрый эллин, скажешь мне о чем?
Кто твой «Тимей»? Простец или пророк?
Смогу ль понять, где сток, а где исток?
Душа моя! Перед тобой — граница.
3
Душа моя, перед тобой граница,
Где нет ни благ, ни связей, ни алчбы,
Превечный мир, живущий без судьбы,
В нем все — одно, в одном — всего частица.
Взыскуя, рыщет Дантова волчица.
Все перед ней — холопы и рабы:
Склоняя выи, бьются об пол лбы.
Звучат мольбы: «Не обездоль, царица!
Утешь и дай!» — и всяк к себе гребет.
Взывает сердце к суете постылой:
Кубышка — вздор! Да много ли в ней силы?
Ведь смерть — не люди, взяток не берет.
Как не хватай, у краюшка могилы —
Черта времен, где золото не в счет.
4
Черта времен, где золото не в счет, —
Предел всему: Дельцу, творцу, поэту.
Скорбит душа: какую спустит смету
Делам моим незримый счетовод?
Жизнь — путь к любви. Я этот мир и тот
Спешу понять, переступая мету:
Какую мзду, везя нас через Лету,
Харон на переправе предпочтет?
Спрошу его: «Любезный, за душой,
Поверь, обола ломанного нету.
Так как же быть, приятель, с беднотой?»
И спросит он: «Что прихватил с собой?»
И я ему: «Всегда готов к ответу:
Любовь к добру — мой слиток золотой».

МИЛЕШКО. Изумительно!.. Друзья, а у меня в этой связи появилась мысль. Есть у нас здесь два полярных мнения. Если хотите — два разных мира! Мир Великого Инквизитора в образе мыслей нашего Влада Лаванова и понятие духовной свободы эллинского прагматичного Запада? Как вам такая приправа?!
ГРОМОВ. Но я бы не стал тягаться с пещерной человекофобией. С духом свободы связи здесь не может быть никакой.
МИЛЕШКО. Яков Семенович, мы не о связи, а, наоборот, о борьбе противоположенностей.
ГРОМОВ. Ну, если эту фобию можно называть взглядом? То ради бога…
ЛАВАНОВ. Какая же это человекофобия?! То ленинизм, батюшка, а не брызги мокрот в свободном полете!
ЗАРУБИН. Давайте не будем бодаться, а поговорим по существу. Тема-то заманчивая!..
Все мы бредим поиском справедливости. Мало того, это понятие будоражит мир с сотворения человечества. Ведь еще Бог наказал Адама и Еву за непослушание. А это Его решение и есть вопрос о справедливости… Кто бы мог подумать, что это понятие будет вечным странником в помыслах людей и будет будоражить каждого из нас всю жизнь!
МИЛЕШКО. Если есть желание не покидать младенческий возраст!
ВАРИНА. Ну, Евгений Сергеевич, комментарии у вас как у Мефистофеля! А если вычеркнуть из сознания мечту о справедливости, то и река жизни потечет в обратном направлении? К деградации личности и общества?! В таком случае станем лицемерами и только…
ЗАРУБИН. Возьмем, хотя бы, идеологию ленинизма в творческой интерпретации Лаванова! А идеология эта вовсе не ленинская — она стара как мир, так же, как понятие и мечта эта. Великий Инквизитор Достоевского тоже мечтал о ней, мало того, обратил эту мечту в принцип цезарей — дай хлеба страждущим, а потом разделяй и властвуй! Что нужно смертному — хлеба?! Хлеб — это высшее проявление справедливости.
ГОРЬКАЯ. А не примитивная ли это трактовка ленинизма?! Пятьдесят пять томов — это гигантский труд о совершенствовании, преобразовании общества!..
МИЛЕШКО. И эсеровский террор — преобразующая сила идеи!
ЛАВАНОВ. Лес рубят — щепки летят! А как вы хотели? Иначе изменить ничего не возможно…
ГРОМОВ. Да будет вам о пустом звоне понятий… Как говорят, пора бы и о душе подумать!
Душа, согласно Платону — обиталище ума. Но если ум лишается главной своей опоры — стремления к духовности, без божества, без вдохновенья, он, становится постепенно бездомным, как бродяга. Шатаясь разными дорогами, он, определяет, степень своей бессодержательности, и бытие своего времени.
В таком случае эта бессодержательность несет в себе больше игру поэзии, чем историческую правду. Какими бы ни были привлекательными разговоры о прогрессивном движении, они несут в себе зерно заблуждения, потому, что сознание, зачарованное стайерским искусством, ничего не создает. Как всякий кочевник его вечное движение превращается в движение вечности. Им некогда, они не задумываются, куда заводит их вечная беготня. А остановившись, они видят обычные тупики, куда заводит их, играя, разум!
Культурно-исторические мытарства ничего кроме усталости не приносят. Жизнь — это мудрость! Мудрое всегда движется, когда захочет, и, никуда не бегая, всюду бывает. Эта точка зрения более соответствует истине!
С отказа от идеального и начинается омирщение практического и творческого сознания. Признавая власть реального, самоволием совершается самое гнусное посягательство на все, что сопричастно с духовными началами и нравственными ориентирами. Истоки обеднения жизни — гонение на дух и подавление стремления к свободе.
ЛИПИН. Да, лекторий о душе примечательный! Но если без обетованного ума? Не по эллинскому, а по православному? Марксизм тоже исходит из западного понимания духа и свободы. Только Платон против омирщения духа, а Маркс о мирском духе. Надо признать, что Марксу плевать было на вот это понимание духа. Его столбовая дорога — экономическое равенство духовных и бездуховных винтиков общества! Понятно всем, что его религия о душе мирской, хлебосольной, без Царя в голове, о власти экономического равенства…
ГОРЬКАЯ. А что произошло на современном Западе? Ничего! Ничего не изменилось со времен инквизиции. Если не считать более сытую жизнь и опрощенные бредни о свободе… Кто нам сейчас преподает уроки об устройстве общества?!
Если Европа грабила мир с такой же эффективностью, как и Америка, то у Европы хоть какое-то моральное право есть кивать на себя. У ней культура глубокими корнями уходит в историю.
Толпы русских безумцев рванули, как стаи перелетных гусей, не только в Европу, но и туда. Обогреться от зимних заморозков из России и вдоволь набить желудок?.. И что же есть Америка — Сияющий Град на Холме?! Мечта русского вольнодумца!? Чьи потомки пытаются диктовать нам свое мировоззрение? Штаты обустраивали выходцы из Европы, но не те, кто веками возводил западную культуру, а пираты, каторжане, беглые и рабы…
Всего-то, четыре поколения! Потомки этих ничтожеств теперь разрушают не только наше понимание своих корней, но и европейскую культуру насилуют и истребляют! Теперь страдают парафренией — психической бредятиной и исключительностью! Варвары не на Востоке — варвары на Западе!..
ЗАРУБИН. Хорошо сказано о разложении Западной культуры, но в первую очередь разлагаемся-то мы с натянутой за уши теорией коммунизма. В ней нет никакого духа, кроме омирщения его. Соборность реорганизовали в коллективизацию. Одну религию подменили другой…
ВАРИНА. А как превознесли маленького человека по Белинскому!.. А маленькому человеку только позволь стать городничим! И будет горе другим, хоть городничий родом из маленьких, но уже большой хлыст! А позволь городничему стать генералом — и всем будет трагедия!.. И позволили! А что случилось? Умопомешательство!
ЗАРУБИН. Эллинская культура Запада далека от нас, и не ложиться на нашу православную почву. Пропасть между ними…
Красиво и глубоко сказано Харону-гробовщику: «Любовь к добру — мой слиток золотой!»
Да, Яков Семенович, брависсимо! Но у Платона дух исходит из ума — «душа — обиталище ума!», а в православии — наоборот! Там Разум управляет духом, а у нас дух управляет разумом!..
ГРОМОВ. Но, в конце концов, не Платон, а Гегель определил конечную точку миропонимания — это Истина! Потребность в ней и составляет отличие духовной природы от природы чувственной и наслаждающейся…
ЛИПИН. Соглашусь с вами. Все ищут истину, но не все знают как. Апостол Павел указывал, что душевный человек не принимает Духа Божия и считает это безумием; и не понимает, что об этом надо судить духовно. Утверждает он тоже, что и Гегель. Душа — это чувственный мир, а дух обращен к познанию Бога, самого себя и мира духовного. Все это вмещается в одно понятие — душа. Одно в высшую сферу души — дух, другое в низшую, чувственную. Но высшая сфера души — дух, познает истину, а не разум ищет ее.
ВАРИНА. Боже! Это только подтверждает сказанное! Там разум обращен к душе, а у православного душа сердечна, а дух генератор любви и веры. Дух, встроенный в душу, подвигает разум к добру и свету!.. Но не к суете!..
ЗАРУБИН. Католик Арий утверждал — Христос начален, Бог безначален. Сын — это не Бог, а просто его творение! И был проклят Востоком…
Восточное христианство утвердило иное — Сын Един с Отцом: Святой Дух Един с Отцом и Сыном. Мы несем миру единосущность понятий — Запад разделяет. У нас Церковь — это Христос, там — это Папа Римский, посланник Петра. И что из всего этого следует? Очевидное — это чистой воды прагматизм Разума! Они делят Единую Сущность, а потому та истина не обожествлена. А Папа — человек грешный, для католика замещает собой Бога, а то, что Папино, — не Богово и не Истина!
ГОРЬКАЯ. Замысловато вы нагородили друзья, однако — это церковь! А нам атеистам русский дух надобен, и душа — чувственная, да без всяких апостолов! Вот и все фигли…
Послушаешь, так вас пинками из церкви не вышибешь!
ЗАРУБИН. Из храма души, Люба!
ГОРЬКАЯ. Для кого храм души, а кто в попы чешется! Что ж тут надувать щеки и напрягаться. Истинна — это и есть любовь! И тут я с богословами едина! И к чертям эти все ваши софизмы!..
МАРЦИНКЕВИЧ. А моя бедная мама всегда говорила: у меня душа в груди трепещется, когда давление вскакивает… и дух захватывает.
МИЛЕШКО. Друзья! Через неделю Демидовский бал! Прошу не забывать — все на бал!..
Все поднимаются и уходят, прощаясь друг с другом.
МИЛЕШКО. «Неистовый Виссарион» в трансе!..
ЛИПИН. Ты о Белинском?!
МИЛЕШКО. Знамо дело… но о человеке не маленьком — о большом! (Кивает на Громова.)
Зарубин уходит вместе с Яковом Громовым.
ГРОМОВ. Чертовщина какая-то?! Затоптали, как табун пронесся…
ЗАРУБИН. Яков Семенович, все у вас прекрасно: и «Размышления…», и сонеты!.. Опубликуется все безо всякого сомнения и на два номера разложим! Все в наших руках, и истина у нас воссияет!..

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Демидовский бал проходит в здании краевой филармонии. Здание архитектуры конца XIX века. Выполнено на основе традиций древнерусского зодчества и народного искусства и ассоциируемых с ними элементов византийской архитектуры. В нижнем фойе широкая бетонная лестница. Массивные резные перила на бетонных, овальной конфигурации пилястрах. Лестница ведет на второй этаж, в верхнее просторное фойе и в концертный зал.
Звучит музыка вальса. Танцуют пары: Зарубин — Горькая, Марцинкевич с девушкой в бирюзовом длинном платье с рукавами Жиго, Липин с девушкой в белом бальном платье с кринолином.
Пары проходят в танце первый круг.

ЗАРУБИН (с напевом исполняет Горькой). А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк, а за ней воробушек прыг-прыг-прыг, он ее голубушку шмяк-шмяк-шмяк, ням-ням-ням да и шмыг-шмыг!!!
МАРЦИНКЕВИЧ (читает девушке). Уныло и грустно на свете живут в дальней Африке дети, а я благодушно о лете, мечтая, лечу по планете…
ЛИПИН. И что, вы пишете о светлой и большой любви?! А мне кажется, надо не писать, а брать в руки свою судьбу!..

Пары проходят в танце второй круг.

ГОРЬКАЯ (Зарубину). Я каменная — зубки обломаешь!
ЗАРУБИН. А я их под рашпиль заточу!
МАРЦИНКЕВИЧ (продолжает читать девушке). И плачут несчастные дети, а я же люблю всех на свете!
ДЕВУШКА (Марцинкевичу). Это вы из поэмы?
МАРЦИНКЕВИЧ. Нет. Большая поэзия рождается экспромтом!
ЛИПИН. Порой своя судьба романтичнее, чем поэтическая книжка о любви!
ДЕВУШКА (Липину). Но тогда вы способны, должно быть, поучаствовать в моей судьбе?

Заканчивается вальс. Зарубин с Горькой удаляются. Марцинкевич уводит девушку и присоединяется к Милешко. Липин проходит тем же маршрутом.

МАРЦИНКЕВИЧ. Друзья! В какое соцветие малиновых ягод сейчас я угодил! Три такие русские матрешечки — Виолетта, Наталия и Анюта — взяли меня в оборот и долго, нежно дышали ароматами своих поэтических аур!
МИЛЕШКО. На кого?.. На Родионова?!
МАРЦИНКЕВИЧ. Почему же на него?
МИЛЕШКО. Он же председатель Демидовского Фонда… тебя-то в оборот — а на него дышали!..
МАРЦИНКЕВИЧ. Ну уж, Евгений Сергеевич, если дышали, то шампанским!.. Я же не меньше председателя знаю… Премия Наталии Николенко была для меня объявлена заранее!
ЛИПИН. Как жаль, что нам об этом никто не доложил.
МАРЦИНКЕВИЧ. Агенты русского слова, вероятно, у вас плохо работают! Поэтому я всегда на коне!
МИЛЕШКО. Юзя, сдается мне, что ты сидишь не на коне, а на облаке, свесив ножки, шаловливо болтаешь ими, а на голове у тебя светится венчик!
МАРЦИНКЕВИЧ. Я же не виноват, что вселился в меня сияющий Пегас… и я вечно влюблен и одухотворен!
МИЛЕШКО. В себя!..
МАРЦИНКЕВИЧ. Нет, пожалуй, сегодня я влюблен в Наталью. Это чудное создание, а стих исходит от ее божественного духа — духа светлой души и благородного разума! Ее поэзия чиста, как слеза!
МИЛЕШКО. Мне тоже так кажется! И влюбленность — кажется!..
МАРЦИНКЕВИЧ. Вот большой вы человек, Евгений Сергеевич, и тоже любите женщин, а того не ведаете, что коварнее женщин ничего в жизни не бывает! Но если помахать крылышками и вашим щегольчиком защебетать с ними — можно достичь невероятного блаженства и вдохновения… так, сказать — трепета души! И не только. Не только эстетического наслаждения, но и вещественного благополучия! А вам все шуточки да приколы.
МИЛЕШКО. Так-так, а в этом месте поподробнее…
МАРЦИНКЕВИЧ. Что ж и скажу… Встретил я свою Дульсинею несколько месяцев назад. Боже мой, какой вулкан страстей захлестнул мою душу, страждущую любви! В пьяном угаре жил месяц я… Не в смысле пьянки — в смысле больной души. Я так и звал ее: моя Дульсинея! И что же вы думаете? Ей это понравилось! Мало того, она пребывала в восторженном состоянии от такой романтической обходительности. Ох, как нынче мало современные женщины испытывают такой подход к себе!
Далее смекнул!.. У нее родные обитают во дворцах, можно сказать — в теремах. Плавятся в личных саунах, бразгаются в своих бассейнах. А я что, не от мира сего, что ли?!
И вот, полюбил ее, и того больше!..
ЛИПИН. Того — чем кого или чего?!
МАРЦИНКЕВИЧ. Ну, знамо, что чем прежде! И ее вместе с теремами… Вот только терема стали все чаще вставать на дороге моей любви. То есть поперек ее… Меня, как любого пылкого поклонника, точила тайная мысль о жизни в комфорте. Комфорт ведь производит и высокие мысли! В сердце моем здравомыслие, крадучись постепенно, стало замещать мою пылкость. А я совсем обратился в расчетливый образ. Того хуже — в образину!.. Ну как можно устоять перед всем этим? Дульсинея — это муза, а родственники — это кладезь безмятежности жизни!
И что бы вы хотели?.. Она от всей своей широкой души, а душа у больших всегда большая, смею заметить, стала приносить мне дары. Золотую печаточку, с орлом российским — двуглавым, пейджер — для связи, и чуть машиной не одарила! «Девяткой» последней модели! Однако не судьба… В качестве обмена — заменила эту мою мечту на реальность, но реальность презентативную! И вот мы уже в Анталии!.. Да-да, не мечтаю, а сладко вспоминаю! Боже мой, какие там базары, народ, баулы… (Встряхивается.) Куда же это я? А, то Стамбул!.. Но прелесть, красота и экзотика этот Восток!.. Шикарные апартаменты на две залы, море, воздух, пальмы. Бесконечный крик испуганных альбатросов!
И вот, в запале нахлынувшего восторга — сорвался!.. Одним из вечеров, когда впервые мы были не вместе, нашла за ухом у меня помаду. Чертова помада! Чертово ухо! Да будь та проклята вместе со своими губами!..
Одним словом, двуглавый орел, пейджер и моя мечта о «девятке» улетели первым рейсом самолета, и без меня.… Представляете! Она чуть не похоронила меня в Османской империи!.. В результате чуть турком не сделался! И вспоминать страшно…
Вот об этом женском коварстве я вам и говорил, уважаемые!
МИЛЕШКО. Можешь считать, что поучительная история получилась для нас!
МАРЦИНКЕВИЧ. Да чего уж там… Когда говорю, слова рождаются убогие и нескладные. А вот когда общаюсь сам с собой — просто роем умные мысли меня захлестывают! Порой даже путаюсь в них. Знаю, каково быть умным!..

Уходят.
Появляются Зарубин и Горькая. Играет музыка. В верхнем фойе мелькают танцующие тени.

ЗАРУБИН. Люба, все цветешь — молодильными яблоками балуешься?
ГОРЬКАЯ. Да, у меня во дворе малосемейки целый сад дичек, на молодильные похожи. Вот и потребляю…
ЗАРУБИН (с напевом). Сладку ягоду рвали вместе, горькую ягоду — я один!..
ГОРЬКАЯ. Неисправимый циник! И что приклеился?..
ЗАРУБИН. Горю огромным желанием пообщаться с интересным человеком!
ГОРЬКАЯ. И что ты можешь предложить интересному человеку?
ЗАРУБИН. Да так ничего…
ГОРЬКАЯ. Вот те раз! Перегорел никак, рыцарь?
ЗАРУБИН. Да, пожалуй, нет… Я знаю, что ты, в глубине своей пылкой души, мягко говоря, ненавидишь меня. С самозабвенной неприязнью поедаешь меня своими чарами! Умными и злыми!
ГОРЬКАЯ. Ха-ха! Какие утонченные наблюдения! И какие же откровения я еще могу услышать? И за какие грехи я оказалась такой несправедливой к тебе?!
ЗАРУБИН. Скажу тебе, Любаша, что несправедлив, наверно, я к тебе! А может, мы обоюдно спесивы? Тебя раздражает непонимание мое, точнее, недооценка мной твоей прозы. За что ты меня и презираешь, опять же, мягко говоря… Твои литературные амбиции ущемлены, и я это понимаю…
ГОРЬКАЯ. И ты теперь пугаешься моего коварства и мести?..
ЗАРУБИН. Да, куда уж там. Я, по своему неисправимому характеру, не привык кого-то и чего-то бояться. И не умею стелить мягко… Но заметь: я очень высоко ценю твой поэтический талант! Заметь!
И к слову, твое (декламирует):

Предлагаешь, не дуя в ус,
Золотые куски от края.
Легче, медленно умирая,
Камень-сердце свое глодать,
Никому не отдать.

Это я о том, что сходством характеров пахнет здесь! И крик души твоей — задевает! Вроде как, рвать и метать хочется… сообща!
ГОРЬКАЯ. Но два одинаковых полюса не притягиваются. Закон физики!
ЗАРУБИН. Сдается мне, что музыка бала наигрывает в душе мотивы страсти, будит мечтательные грезы!
ГОРЬКАЯ. Жестокий циник и философствующий романтик — существо парадоксальное! Гладко трындишь о душе, о духе. Христос у тебя — церковь, Слово, а дела твои кричат о прелюбодеянии!
ЗАРУБИН. Но кто осудит, коли зреет в душе нечто светлое, вдохновляющее? Вроде как поэзия жизни! А если я как Христос: люблю словом и духом, но не порочен?!
ГОРЬКАЯ. Непорочен?! Это ты-то, с этим взглядом ястреба? Так можно меня и заморочить… Гордость взыграет — горе твоей невинности будет! Удумал тоже — платоническую любовь?!
ЗАРУБИН. Получается как-то так. Как у младенца, а может, как у старца?!
ГОРЬКАЯ. Платоническую любовь я только к младенцу понимаю… Поняла, ты не циник, ты капризный старец!
ЗАРУБИН. Видно младенец!.. А знаешь, Люба, в школе, с пятого по седьмой класс, я двух девчонок любил — первой головокружительной любовью!
ГОРЬКАЯ. Сразу двух?! Загребущ, нечего сказать! Так не бывает…
ЗАРУБИН. Отчего ж?
ГОРЬКАЯ. Когда любишь — никого вокруг не видишь, а сострадать другому — можешь. Но двоих — никогда!
ЗАРУБИН. А, я и не сказал, что сразу и вместе. Это уже групповуха!
ГОРЬКАЯ. Да, ладно! Опять черти в глазах!.. И для чего сказано про школу?
ЗАРУБИН. Для понимания парадоксов души. И обделенности!
ГОРЬКАЯ. Или ее растления?
ЗАРУБИН. Вряд ли… Ты в своем амплуа!
ГОРЬКАЯ. Агрессия — иммунитет от страждущих! Ну говори…
ЗАРУБИН. Так вот, про школу. Первую — звали Олей! Параллельный класс, две хохотушки: одна — олицетворение тургеневского подарка природы, другая — подвижный, эмоциональный мышонок. Почтальон — у ней, почтальон — у меня… Записочки — забавная игра растущих самостей. Какое это наслаждение для воспаленных любовью голов писать восторженные комплименты! Назначать встречу после уроков, а потом лететь на крыльях, провожать объект своего головокружения до дома. И при этом не замечать тяжесть двух портфелей — под крыльями!
А потом, на трамвайной остановке, увидел ее со взрослым парнем?! Тургеневский подарок исчез. Внезапно все как-то померкло — крылья опустились. Из только прочтенной книжки Николая Асеева пронеслось: «Нет, ты мне совсем не дорогая! Милые такими не бывают…»
ГОРЬКАЯ. Я так и думала! Ты как сырая спичка — пых… и дым!
ЗАРУБИН. Да тут хоть пионерский костер!.. Там же мужик?!
ГОРЬКАЯ. А ты подсвечивал?
ЗАРУБИН. Да, какой там. Просто нюх собачий!
ГОРЬКАЯ. Да-да, и глаз орлиный! И что там… наступили серые будни?
ЗАРУБИН. Так я в первый раз почувствовал себя маленьким и никчемным любовником!
ГОРЬКАЯ. И поделом тебе… и сразила тебя первая трагедия в жизни?!
ЗАРУБИН. Не то слово — страшная!
ГОРЬКАЯ. А на второй-то ты отыгрался?
ЗАРУБИН. Куда там! Со второй было чуть посложнее…
ГОРЬКАЯ. Знамо дело — постарел!
ЗАРУБИН. А то! Оканчивал седьмой, она восьмой. Звали ее Наташей. Замечу, была круглой отличницей! Вихри душевные закрутились в лето. Я все бегал каждый вечер к окнам ее дома. Она выходила, мы прогуливались пять минут и садились каждый раз на нашу, как нам казалось, тайную скамейку под раскидистыми ветками черемухи, у палисадника. Это был один из самых ветхих домиков нашей улицы. О чем-то говорили, дышали ароматами черемухи, лета. Часто сидели в обнимку. К моему стыду, целоваться я не умел и боялся, а она меня пыталась научить… Поцелуи у нас получались какие-то металлические! Обжигали не жаром сердец, а вызывали холодный пот! А она была красавицей. Сам себе завидовал!..
Ради нее совершил за лето два героических поступка! Один раз побил пьяного взрослого парня, только что откинувшегося из зоны. За приставания… А жил он рядом — избушка такая же ветхая была у них… Пристал, как банный лист… Ох, потом он в ярости бегал с обрезом по всей улице, искал меня. А нашел милицейский бобик!
ГОРЬКАЯ. С обрезом?!
ЗАРУБИН. А то… вели под руки, как разбойника! Ночью — жуть!
ГОРЬКАЯ. И второй подвиг Геракла?
ЗАРУБИН. А осенью, втроем: я взял еще своего друга. Пошли в санаторий, на Обь гулять. Дышали запахами теплого осеннего леса. Вечер был солнечный, ласкающий нежным, но порывистым ветерком. Болтали скромно о чем-то романтическом, и, казалось, важном для нас. Шли по кромке крутояра, и любовались засыпающими просторами лугов, кочковато болотными и бескрайными. Бесшумное, но взволнованное гребешками ветра течение Оби будоражило воображение мощью, каким-то неиссякаемым величием. И это величие хотелось покорить!
Друг сказал: «Ванька, а обуздать ее слабо?!»
«Так, сегодня наш шанс!» — ответил я, и мы бросились кувырком вниз по песчаному склону крутояра. И Наташа с нами…
Побросали на берег одежду и с другом в едином порыве бросились в мокрую прохладу реки. То было что-то! Сначала овладевал порыв вдохновения, к середине реки посетило легкое сомнение, а далее дикий страх за жизнь. Порывы ветра гнали волны горбатыми гребнями, и они погребали наши головы в пучины мрака. Всуе я тянулся ногой нащупать дно, обрести твердь земли… А когда ступил, нащупал ногой — без сил, в изнеможении не плыл, а полз по воде. Валялись на песке долго…
Когда пришли в себя, добрались через песчаную косу к крутому повороту реки и сильным течением, по стремнине нас вынесло на другой берег…
И главное!.. На берегу валялись наши рубашки, брючки, а Наташи не было нигде. Ушла!..
Я вновь понял, что я маленький, никчемный и несчастный любовник!
Эти жизненные неудачи, как занозы, поражают сердце. Я ради любви геройствую, а она неблагодарно кидает в меня копеечной монетой?!
Когда платонически люблю — в сердце остаются эти занозы на всю жизнь… Когда люблю телесно — люблю, пока владею! Люблю во здравие ради, потомства для!
ГОРЬКАЯ. В смятении, Ваня, оставляешь… Не знаю, презирать тебя или играть, чтобы мучился, или снизойти до твоей логики про любовь…
ЗАРУБИН. Но ненависть порочна — любовь священна! Нравятся мне твои порывы души… и как они сопрягаются со сказанным! Любить, надо любить…
А в себе-то ты разобралась, ведь тоже трудно?
ГОРЬКАЯ. У меня, наверно, проще. Люблю — когда душа горит, ненавижу — когда остывает… и страдаю! Ненависть не красит, но будоражит и цепляет! Мой дух в поэзии, а жизнь и плоть — в прозе!.. Поэзия для меня — как струя свежего воздуха, как вдохновение. А проза для меня — что-то большее, что-то важное!..
ЗАРУБИН. Ну как же так: «Козырная дама никогда ни о ком не страдающая»?! Это что, пустой звук, ситуативная оценка? Это же — Клеопатра! Императрица!
ГОРЬКАЯ. Страдающая, Иван — страдающая и в поэзии, и в прозе. Никому от страданий не скрыться. Даже беспечному придется испить эту чашу рано или поздно…
Да иди ты уж, ценитель поэзии! Голова кругом от тебя идет… Душеед и демон!..
ЗАРУБИН. С тобой сегодня мило! Но собак навешала — как на новогоднюю елку игрушек!
ГОРЬКАЯ. И поделом тебе… Там бал идет! Я все пела — это дело, так иди-ко попляши!
ЗАРУБИН. Пели-то мы вместе, а я попляши?! Хороша басня «Клеопатра и Крылов»! Замысловато?!

Уходят.
Появляются Марцинкевич и Милешко.

МАРЦИНКЕВИЧ. Евгений Сергеевич, можете представить себе — я здесь стал сентиментальным! Все в голове перемешалось: кого люблю? Лермонтова, Пушкина или Антошу Чехонте?! Кажется, что всех и сразу…
МИЛЕШКО. А как же Гете, Шиллер и даже любимый Кант?!
МАРЦИНКЕВИЧ. Ну, это же западные монументы?! Где душа, где брызги шампанского, где сантименты? Ну, помилуйте!..
МИЛЕШКО. Да, высокие чувства не могут жить без рифмы!..
МАРЦИНКЕВИЧ. Ну, то же аксиома?! Все остальное — рудименты!
Кстати, Евгений Сергеевич, как вам торжественная и концертная программа бала?
МИЛЕШКО. Хорош был ведущий, Родионов!.. Прекрасная сценическая постановка рассказов! Этакие простодушные миниатюрки… А из Новосибирска — оперный дуэт?! Это что-то!..
МАРЦИНКЕВИЧ. Согласен. Новосиб — это симфония! Мало того, это оральная сказка!..
А вот барнаульская девица — это что?! Да-да, то-то и оно, Евгений Сергеевич! Я-то понял, что актриса ваши миниатюрки тиснула?!
МИЛЕШКО. Да что же? Неужели похожи?!
МАРЦИНКЕВИЧ. Вот в том-то и фокус весь. Прямо-таки вломилась в ваши авторские права! Разве там не ваш «Сарказник», не ваш «Мумитроль»?! Да я просто уверен, что произошла банальная подмена понятий. Просто плагиат высшей пробы!.. Евгений Сергеевич, этого решительно нельзя допускать! Что ж вы пропустили мимо ушей ваши крылатые фразы: «Несчастья не было — ненастье помогло!» Или те же дифирамбы: «Если б ты знала, как тоскует сердце по вокзалу!..» Хорош хлыщ — в бега потянуло. А вопрос о вечности бытия: «Я мытарем мирским согласна собирать кусочки Рая!» Она так же собирает деньги, как твой Альфонс?!
МИЛЕШКО. Дружище, я ценю твои дружеские порывы, но «Мумитроль», «Сарказник» и Альфонс мой, но ты, как всегда, все перепутал. Это текст не мой…
МАРЦИНКЕВИЧ. Разве то вообразимо?! Но как же неглубоко и примитивно она все это нарисовала! Я бы вообще из этого сделал конфетку! Большой театр столицы бы мне рукоплескал!..
МИЛЕШКО. Ну, понесло Остапа!..
МАРЦИНКЕВИЧ. Да, Евгений Сергеевич, конечно, все бывает, но все же я живу с открытой душой, с открытым забралом живу! И стараюсь украсить наш корпоративный творческий процесс. Разве вы не согласитесь с этим?
МИЛЕШКО. Все знают, что ты наша творческая муза! Ни на один рассказ без тебя не вдохновился бы!
МАРЦИНКЕВИЧ. Вот-вот, без песен Марцинкевича душа угасает, Муза блекнет!..
МИЛЕШКО. Я памятник тебе изваяю и в центре студии своей поставлю!
МАРЦИНКЕВИЧ. Эта мысль не имеющая цены! Звучит как памятник Вечности! (Задумывается, глядя в потолок.) И с большой буквы — вензель на все времена!
Забегает из входа в фойе Липин. Ежится от холода.
МИЛЕШКО. Ба, горячий сын морозной тундры! Андрюша, на календаре не май месяц. А, впрочем, все с тобой ясно — таежное здоровье в металлическом окладе!..
ЛИПИН. Сюрприз, Женя! Представь себе, Лаванов, с дикими глазами, как у бурого медведя, ввалился сюда, увидел меня и вновь вывалился… курить?!
МИЛЕШКО. И где это чудо природы сейчас?
ЛИПИН. Покурил и ушел…
МИЛЕШКО. И никаких сакральных мыслей не выдал?
ЛИПИН. Выдал.
МИЛЕШКО. Ну и что иезуитского опять?
ЛИПИН. Так, слушай. Говорит: «Забежал взглянуть на пир во время чумы… Народ в поисках куска хлеба, — говорит, — а тут на насест мотыльки и бабочки слетелись!»
МИЛЕШКО. Как проникновенно завернул! А ты?
ЛИПИН. Говорю: «А знаешь, что Сталин в сорок втором черной икрой закусывал?» Отвечает: «Ему можно. Сравнил! Он не просто ровнее равных — он небожитель!» Я ему: «А как с библейским заветом — не сотвори себе кумира?» Он и отвечает: « В том и дело, что библейский… И этим все сказано — опиум для народа! Говорят, от того и победили. Полезно, говорят…» Ну, я ему и выдал: «А нам вместо икры полезно сказки Бажова слушать! Знаешь ли, духом сыты — греет душу!.. А вот ты стыдишься бедноты! А Достоевский сказал: не этого надо стыдиться, а глупости!» И ведь ушел — обиделся!..
МИЛЕШКО. Короче, огрел его Достоевским! Ну что ж, на обиженных воду возят! И черт с ним…
ЛИПИН. Да ни с чертом — с белками он говорит!..

Ранняя осень 2019 года. Городской сквер. Вечер. Скамейка. Горят фонари. Случайная встреча Зарубина с Горькой. Зарубин с тросточкой, с бородкой и светящимися глазами.

ГОРЬКАЯ. Кого ж я вижу: призрак из молодости! Господин Борода!
ЗАРУБИН. Вот так встреча! Все перевернулось — время чудовищно, оказывается, красит!
ГОРЬКАЯ. Да, будет уж… Это как понимать — с посохом ходим? Борода как у Леонарда да Винчи в молодости!
ЗАРУБИН. Ну хорошо, что в молодости — хоть приобщила! А это — так, глупость. (Вертит трость в руке.) Беда с костной пирамидой! Выстрел протрузии!..
А впрочем, давай присядем?.. Как вам там можится?! (Смотрит в небеса.)
ГОРЬКАЯ. В небесах? Вот уж не угадал…
ЗАРУБИН. Ты же в столице… тусуешься?!
ГОРЬКАЯ. Около… Как птицы летаем, а друг друга не замечаем. Поскалим зубы при встречах, пошвыряемся восторженными колкостями и вновь по утлым гнездам разлетаемся. Замечаем только тогда, когда кто-то выпускает в свет свое очередное детище. А насчет материального — литература массово никогда никого не жаловала. Оставляет только духовные ласкания! Вспомни советское время — это был бум, величие литературы! Повышенный интерес к ней народа решал материальные запросы творцов. Не массово, но все же…
ЗАРУБИН. Но, кажется, сейчас вышел процесс из забвения. Есть прекрасные фильмы, в театры народ хлынул, премии неплохие в фондах?!
ГОРЬКАЯ. Есть убеждение, что ослепительного увлечения литературой не может уже быть никогда. Рынок — эпоха всеобщего потребления и суеты. А суета не способствует чтению книг.
ЗАРУБИН. Я вполне оптимистично оцениваю шансы в развитии кинематографа, театра. Да, интернет на книгах поставил жирную точку. Произошло поглощение одного другим, и результат — пострадали книги. Каким-то элитным делом литература стала — овдовела без читателя. Все в интернет забрались, за сиюминутным… Да, согласен, динамика жизни изменилась… И что же ты?..
ГОРЬКАЯ. Со временем, как-то все подзатухает — проза, поэзия. Жизнь давит поэтический порыв. Но крепко сидит во мне и никуда не исчезает.
ЗАРУБИН. И степенно, неизбежно течет порядок жизни, а источники вдохновения есть?!
ГОРЬКАЯ. Источники журчат, а не зажигают. Вырождаются! С огнем слабовато! Как-то все больше прошлым дышу… Ну, как же — сила духа еще торжествует!.. Грешным делом у меня было тогда искушение выбрать одну из формул твоих авантюр. Играть или отпустить вожжи. Помнишь: люблю, когда владею или люблю всю жизнь, когда любовь непорочна? Было у меня какое-то мимолетное помешательство — выбирала! Не стала играть — отпустила вожжи! Вот и все. Не так уж много чего изменилось. Разве что окончила курсы, в литинституте, и осталась там — в околотках Москвы. Народу много, и обменяться фразой есть с кем. Жарко там… Тусовки — хоть куда! Хотя бывает, скука гнетет несусветная! А здесь мимолетом… так, навестила скромный провинциальный уголок своей жизни!
ЗАРУБИН. И слава богу, Люба! Радостно слышать тебя! А помнишь, простодушного романтика Марцинкевича, как он журчал? Я знаю, с Андрюхой ты в переписке. Он — сыщик! Мало пишет, но всю жизнь в процессе… в погоне за Логосом! А упрямого певца соцреализма Лаванова, помнишь?
ГОРЬКАЯ. Ты что, я же тоже социалистка!
ЗАРУБИН. То ты — поэтический трепет души, а то Лаванов с Марцинкевичем — пленники несбыточных фантазий!.. А впрочем, о социализме думают азиаты, а о госкапитализме — консерваторы. А разницы — мизер! Одни требуют меньше свобод, другие больше. И ведь все напрягаются, упираются в измах! А сколько амбиций, апломба! Чушь собачья, и только…
ГОРЬКАЯ. Коли так, то первобытным было легче — до нашей эры! Кинул копье — и пир на весь мир!
ЗАРУБИН. Проще? Конечно! Некогда о душе было подумать!.. И все же, наши мятежные миры не поместятся в один мир оскудевших от быта душ! Знаешь, запал один твой стих, печальный и трогательный. Кажется, он и сейчас для нас что-то значит. Вот тот, про перекресток, про сирени… помнишь?
ГОРЬКАЯ. Ты об этом?
…И даже вживе, здесь — на перекрестке.
ЗАРУБИН. Точно, этот.
ГОРЬКАЯ (декларирует):

…И даже вживе, здесь — на перекрестке
опаздываем эрой, веком, днем…
Живем, Живем… Разбрасываем блестки
Ума, удачи… А потом умрем.
Имели место мы — местоименья.
И это — жизнь?.. Как тенью от крыла,
Глагол в прошедшем времени — «была»,
Чтоб существительное стало тенью.
Утонет все в реке забвенья Лете —
Февральский день и мутный этот стих…
Никто из нас привычно не заметит,
Когда наступит час и на рассвете
Распустятся сирени для других.

ЗАРУБИН. Чудно сказано… Но как приговор! Умеешь ты эпитетом напрячь сознание!.. Знаешь, с полгода назад привелось мне читать одного философствующего публициста, и что же ты думаешь? Запала мне одна примечательная мысль. Я запомнил это почти дословно. «В корне человеческой жизни лежит трагедия… Для одних обжигание трагедией становится поводом возненавидеть жизнь и захотеть ее уничтожения, для других — дать предельно мощный творческий ответ».
И можешь себе представить, какой необыкновенной силы толчок получил я? Если хочешь — мое сознание! Революция, мозговая атака! Все эти восемнадцать лет…
ГОРЬКАЯ. Почти девятнадцать…
ЗАРУБИН. Да-да, Дюма был прав, все же — двадцать лет спустя!.. Эти двадцать лет в кипящем котле быта жизнь как-то затухла. Устройство банального жития, мелочная суета, бесконечные всплески амбиций ради рутины, условно говоря — ради насущного куска хлеба, ради некоего комфорта. И все! И все это называется — жизнь?! Нелепая жизнь, насыщенная пустыми идеями? Да какими идеями — инстинктами. Вертим круговерть лет, а движения вперед нет. Как белки в колесе… а оглянешься назад, а там пустыня.
Конечно, есть квартира, вялый бизнес, гараж, машина, дача, Сочи, Ялта и т. д. и т. п…
ГОРЬКАЯ. То есть забурел?!
ЗАРУБИН. Да куда там, но последний кусок не доедаю! Но это все вещественно, обывательски нудно и скучно… Часто будоражит память былое. Всегда любил не творчество, а себя в творчестве. Увлекался вспышками, одухотворялся, а результат — стрелял по воробьям. Гонялся за идеями, замыслами годами, а мусор собственных фраз мимо ушей пролетал. Вот и «Вселенский собор» — прекрасный, задорный и амбициозный проект, но за пять лет сгорел, как фитиль. Думаю, был изначально обречен — время, как оказалось, было не серебряным веком в литературе, а деревянным. Отдал все силы альманаху, а на свое творчество наплевал. Попутал ценности… Подвела жажда сделать все и сразу… осталась, просто, яркая веха в жизни… А вот эта мысль о корне человеческой трагедии сломала все вещественное, разочарования… Вернулся в память, как озарение, кусок прошлого творческого лицедейства! К чему было все то, что происходило все последние годы?! Разве что накопленный ресурс для неблагодарных потомков? Возможно, дело это и благое, но нет желания мерить жизнь такими мерками… Ведь узость человеческой жизни — это и есть трагедия! А «творческий ответ» ей — это воплощение полноты жизни!
Люба! Я загорелся новой идеей. Начал крапать новые вирши… нашел новые смыслы! Да и старое, в первую очередь, переписывать надо начисто. А девяностые годы как терзают… Все же эти годы — для кого катастрофа, а для кого и взлет!..
ГОРЬКАЯ. Взлет для воров и бандитов!
ЗАРУБИН. И не только… это целая эпоха! Великий излом цивилизации!..
ГОРЬКАЯ. Надо же, второе пришествие Христа — как бы не обломаться?!
ЗАРУБИН. А нечему обламываться. Милешко как-то сказал мне, почти дословно: «Мне нравится жить в стихии творчества: будь то литература, изобразительное искусство или же архитектура. Все меня увлекает — я живу этим! Да, тянусь и вступаю во все эти официозные союзы, но в гении зачислять себя не стремлюсь. Просто исполняю долг добросовестного ремесленника! И всего лишь…» Что тут еще сказать?! Ко мне вернулось вдохновение и желание творить. Вот так, спал двадцать лет, и даже страшные сны не снились. А без снов не было игры — литературных терзаний. Теперь тоже ничего не снится, сплю как мамонт… но осенило ведь! Как-то я говорил про озарение. И оно пришло, посетило! Сладкие муки творчества переживаю, а это возвращение к себе! Становлюсь самим собой! Вот же, как бывает?!
ГОРЬКАЯ. Спишь, как мамонт, а муки терзают?! Ты как-то здесь определись… (Крутит пальцем в области виска.) с логикой!
ЗАРУБИН. Сон — покой, а муки — священнодействие! Юнцы обламываются, а здесь процесс!.. Кстати, в этой связи Громов вспоминается мне. В поисках истины — он как Дон Кихот. Находил очередную мельницу и седовласый, седомудрый, он со всей решимостью вызывал ее на дуэль!.. Какая-то дикая и неукротимая сила познания будоражила его!
ГОРЬКАЯ. А чем хуже юнец седовласого склеротика!?
ЗАРУБИН. Люба, эко ты!.. А ты все такая же — молодая и юная! При всяком удобном — вилы в бок запускаешь… Агрессия — иммунитет от всяких ванек?!
ГОРЬКАЯ. Да, Ванька, да! Точим зубы друг о друга и этим развлекаемся!
ЗАРУБИН. И ведь попала по склеротику, как ножом по сердцу!.. Сколько ни напрягай мозги, а все — че помню, че не помню?! Вот эту часть твою помню, (крутит пальцем вокруг ее лица), а эту не помню (крутит вокруг ее груди).
ГОРЬКАЯ. Да где ж тебе помнить — вот эту! (показывает на грудь). В воспаленном твоем воображении только? Или спутал с кем?!
ЗАРУБИН. Тебя спутаешь! Спутать тебя ни с кем не возможно. Если только в страшном сне с кем?!
ГОРЬКАЯ. Вот хрен — еще и мечтает! Как раньше — все туда же!..
ЗАРУБИН. А по-иному у нас не бывает!
ГОРЬКАЯ. Все вы туда же норовите, мужичье!..
ЗАРУБИН. Видать, доля наша такая — норовить!
ГОРЬКАЯ. Ага, сермяжная!
ЗАРУБИН. Хорошо с тобой, Люба, легко куражиться! А тогда было трудно — совсем огонь!
ГОРЬКАЯ. Так, я и сейчас — любого Кузьму!..
ЗАРУБИН. Ой, верю, Люба! Верую в тебя!
ГОРЬКАЯ. Вот и ладно… Вот теперь хорошо! Теперь можешь и о высоком! Ты же любишь о небожителях вещать…
ЗАРУБИН. Не больше тебя?! А, впрочем, если о небожителях, то скажу… Вот сокровенное врезалось в память (цитирует):

Какую мзду, везя нас через Лету,
Харон на переправе предпочтет?
И спросит он: «Что прихватил с собой?»
И я ему: «Всегда готов к ответу:
Любовь к добру — мой слиток золотой».

ГОРЬКАЯ. Слова, слова — и все же… Рано или поздно всех приберет в свое царство Аид. И никого не исцелит песнь и кифара Орфея.
ЗАРУБИН. Крылатые слова! Ты тоже живешь там, в поэзии… но как-то уже грустно ты?
ГОРЬКАЯ. Так, слитком по голове прилетело!
ЗАРУБИН. И поделом тебе!… Хочешь, провожу тебя?
ГОРЬКАЯ. Проводи… на старости лет можно и прогуляться!..
Поднимаются со скамейки.
ЗАРУБИН. Жизнь, Люба, течет, и когда финал — неважно. Финал страшит, но не пугает! Достоевский еще сказал: «Есть в душе Бог, нет Бога — там всем воздастся по их делам».
Я внучке недавно сказал: «Ты умница! Только не общайся с дьяволом — общайся с солнцем, с небом». Она спросила: «Как это?!» Я ответил: «С дьяволом — когда думаешь о ком-либо плохо, зло! С солнцем — когда светятся мысли добром и радостью!»
Вот и вся квинтэссенция миропорядка.
Важно наполнить жизнь смыслом. И если есть «слиток золотой» — значит, всем это угодно, и хорошо, что и тебе прилетело…
……………………………………………………………………..
ЗАНАВЕС.






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 41
© 21.11.2021г. Вячеслав Злобин
Свидетельство о публикации: izba-2021-3199053

Рубрика произведения: Проза -> Пьеса
















1