Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Воображение в квадрате


­­­­­­­­­­­­­­­­­
«Живешь в заколдованном темном лесу
Откуда уйти невозможно»
В.Высоцкий

«Если прекрасное, подобно легкой тени, в действительности
от нас убегает, овладеем им, хотя бы в воображении»
Н.Карамзин

- ОНА -

       Внучка профессора Веселовского со всех сторон и во всех отношениях была избалованным ребенком. Её баловал не только сам дед, но и его многочисленные друзья, знакомые и обычные посетители профессорской квартиры на Сивцевом Вражке. К своим неполным восемнадцати годам ей не приходилось задумываться о том, чего же в ней всё-таки больше - красоты или ума. Такие мелкие заботы её никогда не волновали: ни в том, ни в другом она не сомневалась.
       Она с детства привыкла, что огромное зеркало в прихожей ежедневно встречало её королевским приветствием: «Соня Веселовская, ты сегодня вновь ослепительно хороша!»; а из-за стеклянных витрин с книгами все поэты, писатели, философы и другие мировые светила ласково добавляли: «Еще и умна. Недаром же она Софья». Кроме того, не лишним будет отметить, что всякий гость, если был постарше, с порога вручал ей кулёк сладких конфет с разноцветными комплиментами, а если был помладше и к тому же какой-нибудь молоденький студент, то безнадёжно немел в её присутствии, пытаясь как можно быстрее ретироваться от этого красивого личика и острого на слово язычка.
       С десяти лет и по сей день она жила с дедом вольной птицей. Время от времени по отдельности её навещали родители. Такой формат семьи поначалу её сильно расстраивал, но с возрастом она к нему привыкла и драмы из этого уже не делала.
       Дефицит внимания она испытывала редко. Более того, при удобном случае старалась уединиться. Любимых мест для этого у неё было два. Первое - на антресоли под высоким потолком, где размещались стеллажи только с её книгами. Она поднималась туда по витой лестнице, устраивалась на заваленном подушками гамаке, укутывалась пледом и предавалась праздным фантазиям. Обычно в это время из гостиной до неё доносились обрывки бесед деда с «прихожанами», как она их называла, на «опять» заумные научные темы. Тональность бесед была разной - от разгорячённо шумных до беззаботно веселых. При этом такое общение обязательно сопровождалось стуком ложечек, чашечек, блюдечек, розеточек с вареньем и прочей посуды. Профессор был большой охотник до чайной церемонии, считая её необходимым условием для извлечения истины.
       В раннем детстве Софья любила участвовать в этих посиделках, хотя, будучи еще совсем юной, она мало что понимала. Но сама атмосфера, особенно, когда в гостиную набивался целый выводок прихожан, доставляла ей такое же удовольствие, как шум морского прибоя где-нибудь на побережье в Ялте в конце сентября.
       Шли годы. Софья взрослела. Ум её заострялся, менялся взгляд на людей и одновременно просыпался острый интерес к своему внутреннему миру, изучать который этот шум и эти самые люди только мешали. И вот, прошлой весной (после того, как вечно переполненный оптимизмом дядя Толя с рыжей шотландской бородкой в шутку спросил, «а что об этом думает Соня», и она ответила, что «думает иначе», а дядя Толя не унимался и настаивал на развернутом ответе, и Соня, безотрывно-дерзко глядя ему в глаза, выдала, что «в конкретном случае для преобразования подынтегральной функции не обязательно прибегать к тождественным методам, а можно обойтись простой заменой переменной») Софье эти разговоры наскучили, и она всё чаще стала уходить к себе.
       Там, наверху, она раскачивалась в гамаке, держа на коленях какую-нибудь книгу, причем далеко не научного содержания, как того хотел бы профессор Веселовский. По большей части, впрочем, она не столько читала, сколько смотрела сквозь ряд резных балясин в сторону большого до самого пола французского окна. В любую погоду верхняя его створка была приоткрыта, поэтому в комнату постоянно что-то врывалось – начиная от ветра, дождя, снега и листьев до ослепительных лучей солнца, доводящих до галлюцинаций в виде радужных кругов перед глазами.
       Софья наблюдала за всегда колышущейся бледно-голубой занавеской, рассматривала хлопья падающего снега, ледяные узоры на стекле или стекающие по нему капли проливного дождя с расплывчатым пейзажем осени. На этом фоне в её голове шло неторопливое строительство каких-то воздушных замков. Конечно, проникнуть в её голову и разузнать с уверенностью, о чем были эти фантазии, - занятие хоть и любопытное, но не простое. Можно лишь в общих чертах предположить, что в разное время эти самые замки были окружены либо диким непроходимым лесом и туманно-мрачной топью, либо же океаном и волнами из гладких холмов и цветочных полян, на которых пасутся белые альпийские коровы с большими медными кастрюлеобразными колокольчиками.
       Другим излюбленным - исключительно по выходным дням - местом уединения Софьи недавно стала скамейка на бульваре близ храма Спасителя. Обычно она занимала третью скамейку, если считать от спины памятника великому фантазеру с вороньим носом.
       В одно раннее воскресное сентябрьское утро она как раз находилась именно там. На коленях у нее лежала открытая книга. Судя по глянцевой обложке, а также по романтической в начале второй главы черно-белой гравюре (там был отпечатан незамысловатый ночной пейзаж: бледные тучки, подсвеченные застрявшей в них луной, извилистая поблескивающая речушка, мост коромыслом и одиноко стоящий на нем кавалер в длинном плаще), книга эта была явно не учебник по кибермеханике. Настроение у Софьи, как обычно, было задумчиво-мечтательное. Мысли её вновь где-то витали, так что вот уже второй час к ряду она сидела в платке, забыв скинуть его с головы после короткой утреней службы в храме.
       Погода располагала к мечтам. Начало сентября в Москве выдалось теплым. Воздух был на редкость чист и упоительно свеж. Город преображался в осенние цвета. На смену однообразной зелени улиц пришли желто-рыже-гранатовые краски.
       А вот год назад, да простит меня читатель за отступление, всё было иначе - промозгло ветрено и неуютно дождливо. Тогда над головой нависло угрюмое апокалиптическое небо; под ногами мерзко хлюпала серая жижа; с веток деревьев свисали вечно мокрые, несчастные листья, похожие на дряблые промасленные игральные карты. Брр… Вспоминаешь, и мурашки поднимают волоски на руках. Теперь же… м-м… как же хорошо! Нега вокруг такая, будто погрузился в ванну с теплым бархатным молоком посреди широкого поля, поросшего дикой лавандой. Время замерло. Солнце просыпалось нехотя. Его лучи лениво располагались на каждом листочке и каждой веточке; те лучи, что были пошустрее, пробирались сквозь густые кроны деревьев и нежными бликами затевали веселую игру в догонялки на усыпанной мелким гравием дорожке бульварной аллеи, скамейках и клумбах, а также затылках и лбах неторопливо бредущих к метро и от него москвичей. В общем, в столице установились одни из тех чудесных и крайне редких дней, когда нет ни тревог, ни забот, когда на душе так спокойно, словно выключили память и можно позволить себе жить не просто текущим днем, а текущей минутой, растянутой в бесконечность.
       - Здравствуй, Соня, - донесся до задумчивой Софьи из ниоткуда чей-то мягкий старческий голос.
       - Здравствуй, дом.
       - Что ты сегодня читаешь? А-а, вижу, вижу, - сказал дом, и его тень подалась чуть вперед. - Опять о странствиях безнадежно влюбленных. И ты уже на десятой странице. А на прошлой неделе была на седьмой. Видимо, это очень интересная история. Почитай мне, Соня.
       - Ну, куда, куда тебе, старый пень, про любовь слушать! - подключилась к беседе сдобная бабушка-особняк с пухлыми руками-колоннами. - У тебя кровля уже сто лет скрипит, и в перекрытиях ветер да мыши гуляют. А правый бок, гляди-ка, как завалился. Совсем твои кариатиды обленились.
       - Не ворчи, кума. Соня мне почитает. Ведь почитаешь?
       - Хорошо, - ответила Софья, - только совсем немного.
       И, перелистнув две страницы назад, она прочла: «Ну что ж, пошли! Взгляни вокруг! Ты узнаешь? Севилья! Брусчатка под ногами. Звуки каблуков ласкают слух любовника в плаще и шляпе. Он часто дышит. Сердце бьётся, как у быка пред пикой пикадора. Сжимает шпагу он в одной руке. Другою – нежно держит руку донны Анны. Туманным взглядом смотрит он вперед, но ничего не видит, лишь её. Её каким-то тайным зреньем всю с головы до пят обозревает. И тает, тает сердце от любовных мук. Скорей бы уж за поворотом той харчевни открылся их приют - гостиница «Кихот»… Но, нет! Ломается каблук. Ах, чтоб его! - вопит в сердцах рассерженный идальго. И на руки свою он спутницу хватает. Она без чувств его за шею обнимает. И он летит. Летит, не зная ног. И вот уже гостиницы порог. Портье пред ними двери открывает. Луна сквозь них дорогу освещает. Туда. Наверх. По лестнице. Под крышу. Где звезды ближе. Где только он, она, любовь и больше никого. Где их не потревожит улиц шум, и взгляды любопытной черни завистливо в их тайну не проникнут. И вот они одни. О, счастье! Пусть ты скоротечно, но то, что между ними - будет вечно!».
       Дом растроганно закряхтел. С его крыши по водостоку потекли не то слёзы, не то капли утренней росы.
       - Ах, как это мило! Да, да мило, мило. Чудо, что за прелесть. Нынче уже всё не то, - оживились вокруг старички-особнячки, и среди них даже наша знакомая бабушка пришла в умиление; её белые колонны несколько порозовели от лучей восходящего солнца и нахлынувших воспоминаний из того самого далёкого времени её молодости начала позапрошлого столетия.
       - А любопытная, однако ж, как я посмотрю, должна быть земля эта Севилья? - поинтересовался находящийся в некотором отдалении дом, в котором некогда отчаянно растапливали камин бессмертной рукописью. Дом этот с надетой на него треуголкой коллежского регистратора, действительно, стоял в нескольких кварталах от места увлекательной беседы, но он был очень чуток ко всему, что касалось высокой литературы, и поэтому никак не мог остаться равнодушным к происходящему.
       - Прекрасная! - ответила Софья, ничуть не смутившись нежданному вопросу. - Город любви и солнца. И все там как один говорят по-испански.
       Разговаривая с домами, она не сразу обратила внимание на то, как на скамейке напротив появился стройный юноша в очках и плотной стопкой каких-то бумаг в руках. Судя по тому, как глубоко он был погружен в эти бумаги, пришел он уже давно и был, видимо, рад тому, что никто егоне замечает. Но всё сложилось так, что он-таки был замечен.
       Софья ощутила сильный поток ветра, будто кто-то специально включил вентилятор со стороны юноши и направил прямо на неё. Нафантазированный туман вокруг неё стал рассеиваться. Софья медленно выплыла из него, и, наведя фокус в зрачках, сначала вскользь, а потом до неприличия резко-пронзительно принялась всматриваться в незнакомца.Изучено было всё до мельчайших подробностей. Было установлено не только, что «юноша строен и в очках», но был зафиксирован цвет глаз (зеленые), виртуально сделан трехмерный срез пропорций лица (хорошее такое, правильное и привлекательное лицо), вычислены рост (чуть выше среднего), вес (ровно столько, сколько нужно, чтобы быть стройным) и вероятный возраст (двадцать, или даже девятнадцать лет; во всяком случае - не больше двадцати одного). Мимоходом определены марки производителей костюма, рубашки, ботинок, галстука, часов и даже, что вполне допустимо, размер диоптрий на очках. Для составления некоторых из этих заметочек в ход были пущены признанные в близких кругах наследственные и приобретенные математические способности Софьи.
       Прошло не менее часа. Нулевая реакция юноши на магнетический взгляд Софьи начала её раздражать, придавая щекам пунцовый оттенок. Чем он так увлечён? Никто так не поступает! Она не кокетка, но естественным образом привыкла, что один, пусть даже инстинктивно-механический, поворот головы в её сторону доставался ей от любого мужчины, находящегося от неё в радиусе до пятидесяти метров. Она, разумеется, всем этим взглядам не придавала значения, по всей видимости, потому, что они были всегда. А тут?! В упор! Что происходит, люди? Может быть, этот очкарик думает, что он самый умный. Понаделал себе копий в «Ленинке» и вообразил себе ни весть что! Сидит, читает, подчеркивает, что-то выписывает. Только она одна могла так поступать - по пять-шесть часов находиться среди людей и ни на кого не смотреть.
       Ну вот - встаёт. Собирает свои дурацкие листочки. Неужели прямо так и пойдет? Она была на грани истерики, словно нога под гипсом мучительно зачесалась, а сделать было нечего, хоть разламывай этот гипс. Ей захотелось швырнуть в этого юношу чем-то тяжелым. Прямо в лоб! Чтобы больно! Она и вправду, с трудом переводя дыхание, оглянулась по сторонам в поисках подходящего снаряда.
       Между тем юноша поднялся и сделал пять шагов от скамейки. Каждый его шаг молотом отзывался в её сердце. Бум-бум, бум. Бум-бум, бум… Софья собралась было уже закричать. Но на шестом шаге он всё же обернулся и тихо, одними глазами, как бы невольно улыбнулся ей. От этого взгляда салют из чего-то неразборчивого, но ослепительно прекрасного вспыхнул в её голове.
       Что это? Что происходит? Никто ей не рассказывал. Она где-то читала, что такое возможно. Но в жизни?… Напряжение отхлынуло… Он, эта теплая осень, эти солнечные лучи, эти еще влажные от утренней росы опавшие листья и запах от них и – главное – её фантазии, которые, оказывается, существуют в реальном мире… Всё смешалось в ней в одно большое пронзительное чувство, название для которого, как думалось ей, еще не придумали ни на одном языке, потому что невозможно же уместить его в одном слове.
       «Уходит? Он думает, я за ним пойду? – запульсировали вопросы в её голове. - А что думаю я? Зачем судьба сводит, а потом разводит тех, кто может быть нужен друг другу?» Пока она пыталась разобраться в своих эмоциях, юноша успел раствориться среди обитателей двадцатимиллионного города.

- ОН -

       Он стоял перед дверью квартиры Веселовского уже четверть часа и думал: позвонить или постучать? Не раз он ловил себя на мысли, что, к примеру, он способен в уме перемножать шестизначные числа, а пустяковые бытовые вопросы зачастую заводили его в тупик. Когда он пытался в них разобраться, в голове обязательно образовывалась какая-то каша, в силу вступали какие-то ненужные, посторонние законы, одновременно и из самых разных областей. Вот и сейчас вместо того, чтобы просто поднять руку и постучать или позвонить, на него обрушился поток из таких вещей, как скромность, совестливость, застенчивость, воспитанность и к ним примешались еще какие-то разные соображения.
       «А вдруг, - размышлял он, - дома никого нет или, наоборот, все дома, но отдыхают? А может и не отдыхают, ведь сегодня воскресенье и, наверняка, уже успели отдохнуть вчера. А, как знать, может быть, вчера не успели отдохнуть и теперь я потревожу? С другой стороны, меня же пригласили, и вот я пришел. Но мне, впрочем, не сказали точного времени, когда нужно придти. Может, нужно было придти в будний день вечером? Но, если я явлюсь в будни, то уж точно все будут уставшие. И потом, если даже меня и примут сегодня, то я знаю, что мне скажут - вновь объявят сумасшедшим. А если нет,если меня поймут! Не могут же меня и здесь не понять. Он же светила, этот профессор!.. Так как же быть - звонить или постучать? И звонок у них какой-то чудаковатый – не электрический, а большой, круглый, кованный, какие только до революции были. И вместо кнопки такой симпатичный бантик, как заводной ключик у будильника…»
       В общем, в науке, которой он занимался,всё для него было проще, понятнее. В неё никогда не вторгалось ничего лишнего,там не было вот этой вот трижды никому ненужной реальной психометафизики с её совестливостью и застенчивостью.
       И он позвонил: уж очень понравился ему этот звоночек.
       Дверь отворилась бесшумно и так поспешно, как будто за нею уже давно кто-то стоял, и там, по ту сторону, только и ждали его звонка. В ту же секунду с ним произошло странное. Он увидел, как на тускло освещенную лестничную площадку из квартиры хлынуло мягкое голубоватое свечение. Белый потолок над его головой исчез; вместо него образовался сферический купол с чистым звездным небом, и оттуда, сверху, из темноты, посыпались мелкие и крупные снежные хлопья; они опускались на его волосы, ресницы, плечи; покрывали белым невесомым тюлем перила и ступени лестницы; заметали порошей придверной коврик, на который уже успели выбраться два пушистых короткоухих зайца.
       - Так, так, так. Кто это у нас тут?
       Перед ним, конечно же, стояла Софья, та самая девушка, которую он впервые встретил на бульваре. Она была прекрасна. «Неужели ей не холодно в такой короткой пижаме? – подумал он. – Может быть, она не заметила, что началась зима? Хорошо хотя бы, что она обулась в этих зайцев: такие очаровательные ноги нужно держать в тепле. А еще хорошо, что она сняла этот платок, он ей совсем не подходит. Скрывать такую красоту – преступление. Интересно, кто-нибудь пытался набросить платок на солнце?».
       - Как ты меня нашел? Следил что ли? - спросила она, а про себя подумала: «Молчит. Ничего не слышит что ли?»
       - Эй, ты глухой? - сказала она и помахала всей пятерней перед его носом. - Нет, точно — сумасшедший! Да откуда ты взялся такой?
       - Я не сумасшедший и ни за кем не слежу. Меня зовут Георгий. Я — к Андрею Николаевичу.
       - Ах, вот как, к Андрею Николаевичу, значит. А я думала — ко мне. Ну, входи, если не боишься. Деда, это к тебе! - крикнула она в пустоту длинных коридоров профессорской квартиры.
       - Кто там? - отозвалось протяжное эхо, и вслед за ним в прихожею вышел сам профессор.
       - Ага, вот это кто - Протвин! Ну, здравствуйте, здравствуйте, молодой человек! - заулыбался Веселовский и протянул юноше руку. - Чего же вы? Проходите, не робейте! Соня, помогай гостю!
       Георгий наконец справился со своим смущением. Он снял пальто, сам повесил его на вешалку, разулся, сунул ноги в предложенные Софьей тапочки и отправился вслед за профессором в зал, по пути засматриваясь на стеллажи с книгами.
       Софья еще какое-то время стояла на месте и, сама не понимая зачем, изучала пальто юноши. Что-то не сходилось, что-то было неправильное в этом пальто. И юноша был тоже какой-то неправильный. И вообще всё это кажется таким странным: что вот сейчас он здесь, а совсем недавно был там, на бульваре. И как это он оказался у нас дома? И зачем этот снег? И зачем, интересно, ему мой дед? Да, зачем? Зачем?… Зачем, например, мне это пальто?
       Она продолжала смотреть на пальто. Хотя по её взгляду складывалось впечатление, что она смотрела сквозь него в надежде на то, что, пронзив взглядом пространство, кто-то там, по ту сторону реальности, ответит на её вопросы.
       - Ну да, конечно! Теперь понятно зачем, - наконец произнесла она и, взяв одежную щетку, начала стряхивать с воротника и плеч пальто нерастаявшие снежинки.
       Закончив это странное для постороннего взгляда занятие, она отправилась к себе в комнату и поднялась на антресоль. Там она взяла с полки книгу и принялась её не то чтобы читать, а медленно перелистывать, одновременно напрягая слух в попытке разобрать, о чем говорил дед и этот юноша. Сначала она, естественно, услышала стуки чайных приборов, потом - голоса. Говорил преимущественно дед, юноша вставлял редкие односложные ремарки. Прошло около получаса. Софья услышала и почувствовала нарастающее напряжение в их беседе. Дед начал раздраженно повышать голос.
       «Видно, - подумала Софья, - этот молодой человек его сильно задел. Как он может? Да знает ли этот не вылупившийся юнец, с кем он разговаривает?»
       Между тем говорил юноша еле слышно, профессора не перебивал. Он почтительно ждал, пока тот остановится, перед тем, как что-то возразить.
       - В своем ли вы уме? - возбужденно говорил профессор. - Где вы все это вычитали? Ах так... У кого учились?.. Знаю и не поверю, что он вам все это привил… Ну, допустим. А разве вы не знаете, что ещё в 84-м Шарко и Гуревич закрыли эту тему? Почитайте их… Ах, так. Значит, плохо читали. Плохо! Перечтите внимательней… Шарко и Гуречив не правы? Ну, батенька… сколько вам лет? Имеет. Очень даже имеет. На одной интуиции без всякого опыта и масштабных исследований выстраивать свою теорию - антинаучно! Смотрите, таким как вы, переместить вы во времени и попади в лапы инквизиции, костра не миновать. Это же наука, а не хиромантия. Жерар Данкос вам в помощь, а не Лобачевский. Вы вообще, в каком измерении живете? Спуститесь на землю! Я понимаю, чего вы добиваетесь: хотите теоретически обосновать закономерность счастья на земле, мол, мы все тут такие дураки собрались и не понимаем правильного соотношения между временем и пространством. Может быть, в условиях невесомости ваши законы и действуют, но не у нас… Нет! Мне очень, очень даже ясны ваши желания, я их, можно сказать, сам когда-то разделял и тоже хотел при помощи квантовой физики сменить модальности восприятия окружающего мира. Ничего у вас не получится! Не пытайтесь доказать яблоку, что, отрываясь от ветки, оно должно лететь вверх, а не вниз. Ну, хорошо, докажете, и, может быть, даже больше – яблоко в этом убедите! Но силой убеждения не заставите его даже траекторию движения поменять, не говоря уже о направлении. Можно весь мир перевернуть, но и тогда яблоко полетит вниз.
         - Спасибо вам, профессор, - сказал Протвин. - Я всё понял. Если позволите, я пойду.
         - Да, да - разумеется, - сказал Веселовский и, достав платок из кармана халата, медленно вытер намокшие лоб и щеки. - Но напоследок я вам вот что хотел бы сказать, Георгий. Послушайте старика, амбивалентное восприятие теории относительности ничего хорошего науке не принесет, а вам только навредит. Вы же умный, талантливый ученый, сойдите с этого пути, пока не поздно. В конце концов вы же не дитя неразумное, которое не поверит в то, что вода горячая, пока не сунет руку в котел. Послушайте меня, я желаю вам добра: не суйте руку в котел! Там, куда вы устремились ничего нет - одни обман и тьма беспросветная, погубившая многих. Не пытайтесь вскрыть эту тьму, иначе она вас испепелит!
          Профессор проводил Георгия, закрыл за ним входную дверь и присел в прихожей на скамейку под зеркалом.
         - Да, - со вздохом произнес он, - мне говорили, что придет молодой, перспективный ученый с оригинальными идеями, но я не предполагал, что они окажутся настолько оригинальными! Немыслимо, просто немыслимо! Пространство и время, видите ли, - есть суть материя, так же как материя имеет пространственно-временную суть! Кошмар! В голове не умещается…
         В прихожую тихо вошла Софья и, прислонившись к дверному косяку, вопросительно посмотрела на деда.
         - Ты знаешь, кто это приходил, Соня? - спросил профессор.
        - Он назвал себя Георгием и сказал, что он не сумасшедший.
        - Да, да… конечно так, - вновь вздохнув, сказал профессор. - Так вот, Соня, это был - я, только пятьдесят лет назад!

- ОНИ -

         Георгий и Софья, Георгий и Софья, Георгий и Софья… Несколько раз повторяю я про себя их имена и вижу в своем воображении их светлые образы. Они сошлись. Стоит ли объяснять это? И да простит меня читатель, если я не буду глубоко вторгаться туда, где нужно сохранить тайну, и перелистну две страницы неописуемой романтики.
        С какого же места продолжить эту историю? Продолжу, пожалуй, с того самого места, где было бы лучше всего эту историю закончить.
        Свечерело. В Москве стояла чудесная осенняя погода, установившаяся ещё в начале сентября, а Софья и Георгий стояли друг напротив друга в свете одинокого фонаря в тихом дворе, что в Пречистинском переулке. Очень сложно разобрать, о чем они говорят. Кажется, со времени своего знакомства они привыкли общаться только одними глазами, улавливая каждую мысль друг друга.
         - Знаешь, зачем я к нему тогда приходил? - сказал или подумал Протвин.
         - Не знаю, - ответила Софья. Глаза её при этом были настолько глубоки и светились божественным светом всеми оттенками, которые только возможны во вселенной. - Расскажи мне, милый.
         - Я приходил к нему, чтобы он разнес мою теорию, истер в порошок и камня на камне от неё не оставил. Уничтожил всё сразу и на моих глазах, так, чтобы я видел и понял, что нет её больше и не было никогда. Но он этого не стал делать до конца. То ли из жалости ко мне, то ли увидел, что не во всём я не прав. Это было невыносимо. Я вернулся домой в отчаянии. Еще бы: твой дед был для меня большой надеждой. Я ведь знал про его работы. Знал с чего он начинал, какие мысли он вынашивал в молодости и к чему перешел потом, когда созрел. Я измучился, Соня. Если бы ты знала, как я устал сам от себя за последние годы. Я ведь всё выстроил так, выложил стройно, логично подвел к одному единственному выводу, осталось только спичку поднести. В моих расчетах не было ни одной ошибки. Но бывает так, что общая система и каждый отдельный её элемент верны, а на выходе получается пшик. Твой дед прав в одном. Есть области, в которые нельзя вторгаться с логарифмической линейкой! Нельзя! Нельзя! Нельзя… даже если твои цели чисты и ты хочешь, вскрыв эти области, пролить белый поток света на этот мир. Но это не главное, Соня! Я шел к твоему деду в надежде на чудо. И я нашел это чудо. Это чудо - ты! Встреча с тобой разбила все мои теории в одну секунду, как только я увидел, узнал, почувствовал тебя. Мне теперь нечего доказывать. То, что я хотел узнать, я узнал после встречи с тобой. С меня этого довольно. Теперь я спокоен.



­






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 24
© 20.11.2021г. Александр Эпиницкий
Свидетельство о публикации: izba-2021-3198561

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
















1