Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Ни королей, ни капусты, или жизнь по кусочкам. Повесть. Часть первая. Глава 14.


­ А теперь поговорим «за жизнь»…

Ну да, пора вернуться с войны в мирное время, где в пятидесятые годы прошлого века в маленьком домике на Тамбовской улице протекала обычная жизнь обычной семьи Саградовых-Еремеевых. Моя мама после свадьбы не сменила фамилию, ведь её диплом и все её фронтовые документы были на Еремееву. И меня в детстве часто удивляло, почему это у всех моих подруг и друзей папы и мамы с одинаковыми фамилиями, а у моих родителей фамилии разные. Впрочем, это не имело особого значения, ведь жили мы все дружно и хорошо в нашем домике на Тамбовской.
Правда, вернувшись с войны, мои мама и бабушка застали не такую уж благодать дома. Обнаружилось, что все их вещи баба Роза распродала, легкомысленно говоря соседям: «А всё равно они с войны не вернутся!»; зато карманы её кофты были полны ирисок. Я много раз слышала и читала о том, как родные фронтовиков трепетно ждали с войны своих близких, берегли их вещи, память о них. Поэтому я понимаю, что испытали мои фронтовички, когда по возвращении с войны обнаружили, что вся их одежда исчезла с полок одёжного шкафа, где осталось по рваному платью и по паре старых панталон. Бабушка Нюся умоляла мать сказать, куда всё делось, но баба Роза упорно твердила одно: «Не брала!». А потом «сердобольные» соседи стали говорить, что в таком-то доме ваши покрывала, а там-то оконные занавески, а Нинины вещи, мол, увезла Нинина двоюродная сестра Киса, укатившая с мужем в Ленинград… Просить свои вещи назад мои фронтовички не стали, просто с этих пор они больше не испытывали тёплых чувств к родным, ждавшим их гибели больше, чем их возвращения. Мама рассказывала мне, как она любила до войны свою взбалмошную бабушку, и как отвратилось её сердце от бабы Розы, которая так поступила с дочерью и внучкой. Впрочем, выгнать старуху из дома и не подумали, она и дальше жила у Еремеевых. Я застала её в живых, умерла она в те же дни 1953 года, что и Сталин, только на несколько дней позже. Судьба обошлась с ней, наверно, по заслугам, лишив её в последние годы жизни разума. Правда, это случилось не сразу, и она была ещё в разуме, когда мама с папой поженились. К ней часто приходили её подружки – такие же старые армянки, как она сама, и они подолгу болтали, перемывая косточки всем подряд. Однажды папе это надоело, и он сказал маме: «Смотри, что сейчас будет!», а потом подсучил штаны, надел мамино домашнее платье, а на свою лысину ничего не надел. И вот перед двумя старыми болтушками вдруг прошлась, нахально виляя задом, лысая девица. Гостья бабы Розы онемела от удивления, а баба Роза упала со стула от смеха.
Когда она окончательно «тронулась» умом, она стала творить странные вещи: целыми днями она упорно читала одну и ту же книгу – роман Горького «Матвей Кожемякин», а значительную часть старинных семейных фотографий утопила в поганом ведре, и бабушка Нюся едва успела спасти хотя бы часть их. После ряда подобных «подвигов» папа отгородил часть одной и без того небольшой комнаты, поставил дверь с засовом, и там прожила оставшиеся несколько месяцев жизни моя прабабка.
В дни смерти Сталина моя бабушка Нюся была как раз в командировке в Москве. Народ там толпами валил прощаться с вождём, в Москве был в эти дни просто кошмар. Но ни моя бабушка, ни московские Саградьяны, судя по всему, особо не горевали по этому поводу. Конечно, как и все в стране, они задавались вопросом, что же ждёт всех теперь впереди; зная нашу непредсказуемую власть, хорошего не ждали… Тем не менее, бабушка успела не только со всеми командировочными делами расправиться, но и много чего прикупила для своих астраханцев. А сын дяди Вани и тёти Лёли, двоюродный брат бабушки Шура Саградьян нарисовал дружеский шарж, где изобразил сестру на паровозе, везущем все её покупки, а в руки ей дал клетку с попугаем. Ну, это уж было нахальное преувеличение - попугая Нюся, конечно же, не покупала. Бабушка рассказывала, что уезжала она из Москвы в день похорон Сталина, и поезда все долго стояли, а их паровозы давали траурные гудки. Не представляю себе, как бабушка в такой день сумела добраться до Павелецкого вокзала…
А дома, через несколько дней после приезда, её ждали ещё одни похороны: умерла её мать Роза Назаровна Асланова. Мне было тогда пять лет, и я почти ничего об этом не помню; запомнилось только, что на поминках бабы Розы я бегала вокруг стола, где сидели все родные, и папин дядя – дядя Федя, поймав меня, весело хохочущую, провозгласил: «Вот он, потомок!»
Жизнь тронулась дальше, перегородку в комнате убрали, и она стала маминой и папиной спальней, где стоял папин рабочий стол с лампой под зелёным стеклянным абажуром. Папа часто работал за ним, чертил что-то, надев сатиновые нарукавники, а я лезла ему под руку и мешала ему. Да ведь как было не лезть, когда на столе стоял такой интересный письменный прибор! На доске из белой пластмассы сидели две квадратные прозрачные чернильницы, а между ними стояло такое же прозрачное пресс-папье. Теперь уже никто и не представляет, что это такое; а это просто было что-то вроде детской качалки, какие бывают на детских площадках, и на ней была закреплена полоска промокательной бумаги. Когда надо было промокнуть текст, написанный чернилами, эту качалку прижимали к бумаге и покачивали вокруг оси. Вот такое было чудо техники в те времена… Когда я начала учиться в школе, пресс-папье досталось мне, а вот чернильницы – нет. У меня была своя чернильница-непроливайка с узким горлышком, куда макалось перо при писании уроков. Хотя насчёт непроливайки – это чистой воды враньё, ещё как из неё проливались чернила! А какие кляксы падали со стального пера, стоило лишь зазеваться! Вот тут уж и промокашка не спасала, и иногда чистописание могло превратиться в грязномарание. Впрочем, со мной это бывало не часто, и первый класс школы я окончила с одной четвёркой – по тому же чистописанию. Теперь такого дурацкого предмета в школе нет, а красота почерка с нажимом школьного пера и без оного уже не имеет ни малейшего смысла: все шпарят на компьютере, а ему на это наплевать!
А в пятидесятые годы прошлого века у нас дома никакой особой бытовой техники не было; даже малюсенький холодильник «Саратов» приобрели уже к концу пятидесятых. Да и зачем он был, ведь в домике был неглубокий погреб, где хранились всякие припасы и варенья. Правда, всё это надо было крепко закупоривать от крыс и тараканов. Однажды мой папа, поедая варенье, удивился, какая жёсткая попалась в варенье слива; ещё больше он удивился, когда у «сливы» обнаружились усы и тараканьи лапки! Бедняга таракан прогрыз марлевую тряпку на горлышке банки, утонул в сладком сиропе и был безжалостно засахарен. Слава Богу, что такое «блюдо» гостям не попалось!
Гости у нас на Тамбовской тогда бывали часто. Телевизоров ещё ни у кого не было, и жажду общения люди утоляли не сидением у «ящика», а живой беседой с друзьями. Наши друзья Яблоновичи жили на соседней улице имени Зои Космодемьянской, ближе к улице Кирова, словом, совсем недалеко от нас, и почти каждый день мы ходили в гости друг к другу. Чтобы хорошо и весело провести время, никаких выпивок тогда не требовалось; чай с вареньем и печеньем, приятная беседа и музыка, звучащая из радиоприёмника – вот и всё, и всем хорошо и весело! Взрослые порой с азартом играли в лото, и мама мне рассказывала, как однажды они с папой чуть не проиграли мою меховую шубку. Но всё это было только игрой, и никто шубок с детей не снимал… А мы с Леночкой Яблонович в то время, как взрослые играли в свои взрослые игры, тоже играли вместе, да ещё как! Достаточно было навертеть на голове что-то вроде короны из полотенца, и мы уже принцессы. А где же должны жить принцессы? Конечно, во дворце! А как назовём мы свой дворец? И Леночка тут же убеждённо говорит, что принцессы должны жить непременно во дворце имени Владимира Ильича Ленина! Боже мой, сколько лет с тех пор прошло, а я до сих пор помню этот роскошный Ленкин ответ!
А вот, бывая в гостях у Яблоновичей, я с детства получила некоторое представление о том, что такое дворец. Дело в том, что жили Яблоновичи в доме, принадлежавшем до революции богатому персидскому купцу. Да и вообще, напротив их дома была до революции персидская мечеть, и бабушка Нюся ещё застала шествия верующих в память об их убиенном пророке, когда обнажённые по пояс молящиеся шли и колошматили себя цепями с возгласами: «Шах Хусейн! Вах, Хусейн!» Поэтому и праздник назывался Шахсей-Вахсей. Потом мечеть закрыли, и во времена моего детства там была какая-то фабрика. А дом богатого персиянина после революции, как водится, у него отобрали и заселили туда простой люд. Вот так семье Яблоновичей досталась часть второго этажа купеческого особняка. Правда, почти все комнаты были проходные, но хорошо хоть, что не в коммуналке! Достался им и парадный вход с лестницей, но почему-то он был заколочен, и входить в квартиру надо было со двора по уличной лестнице. Зато площадка этой лестницы была в виде маленького балкончика, где хорошо было сидеть летом в жару. В самой квартире потолки были высотой метра четыре, а высокие дубовые двери были украшены бронзовыми фигурными ручками. Соответствовала этому масштабу и мебель; я помню стоявший в зале огромный кожаный диван с полочкой, на которой стояли статуэтки и, конечно же, обязательные семь слоников. Стоял там и письменный стол с календарём в металлическом корпусе, который переворачивался, и при его повороте возникало новое число месяца; а настольная чернильница была снабжена статуэткой юного Пушкина. А какое роскошное пианино стояло там! В отличие от нашего, оно было явно бывшим обитателем богатого дома, и его канделябры были шикарны и затейливы. Леночку тоже отдали учиться музыке, и хотя слуха у неё не было, с годами он развился. Правда, она тоже в музыкантши не пошла, просто стала , как и я, музыкально образованным человеком. А ещё мы обе полюбили старинную живопись, и тут сыграли свою роль репродукции старых картин, висевшие на высоченных стенах в квартире Яблоновичей. Надо сказать, что и мои родители купили те же репродукции, но при низеньких наших потолках им не нашлось места в нашем доме. А у Яблоновичей висели и «Рембрандт с Саскией на коленях», и «Птицеловы» ( не помню, чьи), и «Охотники на привале» Перова. Помню и висевшее на стене огромное декоративное блюдо с башней какого-то собора, выполненное в синих и белых тонах в староголландском духе. И ещё меня прямо завораживал тёти Любин трельяж, на полочке которого стояли различные пузырёчки, баночки и коробочки из розового чешского стекла. Много лет спустя я увидела все эти склянки, они по-прежнему стояли на той же полочке, только переехали вместе с хозяевами в литовский город Каунас. И я удивилась тому, что же я нашла такого в этих весьма заурядных предметах? А всё просто: прошли годы, мой вкус к красивым декоративным вещам развился, и сказка пропала…Но я благодарна старому дому Яблоновичей, преподавшему мне первые уроки любви к прекрасному.
У нас дома на Тамбовской тоже был свой уголок с безделушками, только я тогда, в детстве, не понимала их красоты. Стояли эти безделушки на маленьком старинном туалетном столике с зеркалом. Столик был сделан из бамбука, он был очень старым, видимо, остался ещё от бабы Розы, и от старости весь он трепыхался от всякого прикосновения. На его когда-то лакированной поверхности виднелись следы рисунка в виде стрекоз, сверху его прикрывала вышитая салфетка с кружевной каёмкой по моде пятидесятых годов. А на салфетке стояли маленькие бочонки из какого-то поделочного желтовато-розового камня, в которых лежала всякая чепуха: запонки, клипсы, брошки. Ещё стояла шкатулка из серого камня с белым верхом в виде барыни в кринолине – тоже со всякой мелочью. А по бокам зеркала на полочках стояли японские блюда на чёрных деревянных подставках. Все эти вещицы мне активно не нравились, главным образом потому, что мне надо было вытирать с них пыль. Надо сказать, что и баночки, и блюда живы и теперь, сидят в глубине тумбочки под трюмо, а вот барыня куда-то пропала. Погиб и сам туалетный столик; после переезда нашего семейства на улицу Яблочкова он очень мешал мне, не давая установить очередной книжный шкаф, и был отдан соседям, которые сняли с него зеркало и повесили в прихожей. Куда делись остальные бамбуковые запчасти, понятия не имею. Тогда, в двадцать лет, я не ценила старинных вещей, теперь жалею об этом. Но ведь теперь я и сама числюсь по ведомству старины и могу понять те старые, отжившие своё вещи.
Кстати, о старине…В зале в домике на Тамбовской на стене всё-таки висела одна репродукция старинной картины. Она изображала сон невесты перед свадьбой, в котором одни сладкие амурчики или ангелочки простирают над ней фату, а другие разбрасывают розочки. Словом, безвкусица была жуткая, даже в детстве мне это было понятно. Непонятно другое: почему мои родители, обладавшие довольно хорошим вкусом, неплохо знавшие живопись, зачем-то терпели это «произведение» на парадной стене в зале над диваном? Может, в память о другой картине? Мама рассказывала мне, что ещё до войны висела в зале картина, изображавшая поясной портрет девушки. На старых фотографиях нашего семейства я видела эту картину – тоже не фонтан по части вкуса. Но той картине досталась необычная судьба. Однажды дедушка Вася чистил ружьё, и оно случайно выстрелило. Выстрел пришёлся точно в сердце девушки…
Мой папа тоже имел дело с оружием. Будучи человеком жалостливым, очень любя животных, он, тем не менее, с огромной радостью готовился каждый год к охотничьему сезону. Я помню, как папа набивал патроны, отмеряя порох и дробь специальной маленькой кружечкой, а потом забивал туда войлочный пыж. Мерная кружечка была для меня предметом неиссякаемой зависти, такая она была маленькая и хорошенькая! А ружьё мне не нравилось… И вот наступал сезон охоты, и папа уезжал с такими же, как он, самодеятельными охотниками, куда-то далеко, кажется, в район Тишкова. Теперь, с годами, я понимаю, что так будоражит тихих и мирных, домашних мужчин и зовёт их на охотничьи просторы. Ну, во-первых, это охотничий инстинкт; нам-то, бабам, легче, мы удовлетворяем этот инстинкт, охотясь в магазинах за продуктами и за модным тряпьём. А вот мужикам шляться по магазинам не пристало, а если и есть такие, они явно не охотники. А во-вторых, даже самому домовитому отцу семейства порой надо отойти от домашних забот, оказаться в настоящей мужской компании, где не важно, какие трофеи ты добыл, а важно истинно мужское дружество, сидение у костерка, охотничьи байки под водочку, речь с матерком без оглядки на домашних. Кстати, мама рассказывала, как долго ей пришлось отучать супруга от мата через каждое слово, привычного на войне и уже не нужного в быту. Мама стала «штрафовать» папу, брать с него деньги за каждое матерное слово. Вскоре мат иссяк, и я никогда не слышала его от папы. Правда, иногда папа и бабушкин брат дядя Котя запирались с няней Симой на кухне, и она пела им матерные сельские частушки; это было особым удовольствием для мужчин, к которому домашние не допускались. Ну, а трофеи с охоты? Мне всегда было почему-то горько смотреть на эти жалкие птичьи тушки, которые с торжеством выкладывались на столе во дворе. Их ощипывали, жарили-парили крошечные тельца… А я не могла их есть, для меня был невыносим их слишком рыбный вкус, да и жалко их было очень, эти несчастные трофеи. Зато приходившие к нам гости почему-то ели их с наслаждением.
Как я уже говорила, гости у нас бывали часто. На праздники компания, в которую входили несколько супружеских пар, собиралась то в одном , то в другом доме – у всех по очереди, и только Первое мая всегда праздновали у нас, ведь мамин и папин дни рождения были рядом с этой датой. Мы с Леночкой тоже присутствовали на этих праздниках, но не всегда. На празднование Нового года нас не брали. Помню, как бабушка укладывала меня спать под Новый год, а я не спала и всё ждала, ну, когда же он придёт, этот Новый год? А он всё не шёл и не шёл, и я засыпала в полном разочаровании; а на другой день оказывалось, что Новый год уже приходил, а я его прозевала. Обидно, правда? Зато когда Новый год справляли у нас, меня хоть и укладывали спать, но я подглядывала в щёлку и видела, как веселились взрослые. Особенно мне понравилось, как папин друг Израиль Владимирович Рабинович, полненький, круглолицый симпатичный дяденька, вообще-то работавший главным инженером Астрахангражданпроекта, танцевал на Новый год турецкий танец. Для этого он нарядился в мамин махровый халат, на голову повязал чалму из белой косынки, а в зубы взял кухонный ножик, исполнявший роль турецкого кинжала. Танцевал он, конечно, под музыку, несущуюся из патефона. А ещё включали радиоприёмник, чтобы услышать новогодний бой курантов. Приёмник был трофейный, привезённый папой с войны, марки «Лоренц». Наверно, он был очень старым, потому что в один из новогодних праздников он сгорел, отбив этим славу у бенгальских огней, которые зажигались в изобилии на новогодних праздниках. И папа привёз из Москвы новый радиоприёмник марки «Мир», который был раза в полтора крупнее компактного немецкого собрата, да и работал гораздо хуже, опровергая тогдашний лозунг «Советское – значит отличное!». Заграницу он брал с трудом… А может, так и было задумано – нечего вам «за бугор» заглядывать! Но папа всё равно его очень любил и, встав в шесть часов утра, скорее включал своего голосистого друга. Вот тут я не в папу, я не жаворонок, а типичная сова, не люблю ложиться спать рано и рано вставать. И не выношу круглосуточное бормотание радио. Наверно, это у меня с тех пор, как меня будил радиоприёмник в шесть утра…
Да, кстати, чуть не забыла ещё про одну картину рассказать. После войны бабушка работала начальником госпиталя инвалидов Великой Отечественной войны. И вот однажды к нам домой пришёл её бывший пациент, да не просто так, а с подарком любимому доктору. С собой он притащил громадную картину и тут же стал спрашивать: «Ну, где картину вешать будем?». На картине гордый своим творением художник изобразил громадную собаку в будке. Смутно догадываюсь, что это была копия с какой-то старинной голландской картины. По словам мамы, выглядела собачина устрашающе, никакой охоты лицезреть её ежедневно она не вызывала, да и не было в доме таких громадных пустых стен. Поэтому бабушка кое-как успокоила дарителя, сказав, что место найдут потом, и он, гордый и счастливый, отбыл восвояси. А место для его творения и в самом деле нашли: громадное полотно послужило ставней, им заколотили ненужное окно с веранды в спальню родителей. В образовавшейся нише папа устроил книжный шкаф для своих технических книг, которых дома было множество; они полностью загородили нелепую картину, и я никогда в жизни её не видела.

Раз уж речь зашла о книгах…

Да-да, раз уж речь зашла о книгах, стоит сказать, что в нашем доме они всегда были в почёте. Правда, тогда достать хорошие книги можно было, или стоя ночами в очередях за подпиской, или рыская по книжным магазинам. Но маме повезло, и у неё обнаружилась знакомая, работавшая продавщицей в книжном магазине на улице Советской. Кажется, тогда он не назывался «Современником», но книги там были, хотя чаще всего водились они под прилавком. И мамина знакомая звала маму, когда кто-нибудь отказывался от подписки...
     Продолжение следует...






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 14
© 19.11.2021г. Вера Саградова
Свидетельство о публикации: izba-2021-3197951

Рубрика произведения: Проза -> Повесть
















1