Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Мечтатель


­­­ладимир Храбров

ЛАБИРИНТЫ  МНЕМОЗИНЫ

ВОСПОМИНАНИЯ





Санкт-Петербург



2013 год

Автор выражает глубокую признательность Фоменко Александре Фёдоровне, Гуржий Татьяне, Графкиной, Татьяне, Первовой Ольге, Шуляковскому Николаю за корректные замечания и уточнения, сделанные во время работы над рукописью.



Памяти моей любимой сестрёнки Натальи, эта книга посвящается.

Владимир Храбров

ЛАБИРИНТЫ

МНЕМОЗИНЫ

ВОСПОМИНАНИЯ



Книга 2



МЕЧТАТЕЛЬ

Санкт-Петербург



2013 год

ПРЕДСКАЗАНИЕ

Почему «предсказание» – спросите вы? Неужели лавры Нострадамуса, Ванги и Павла Глоба не дают мне покоя, и я решил ни с того ни с сего заняться пророчествами, кликушеством, предсказанием конца света и прочих неприятностей для рода человеческого, чтобы тем самым привлечь к себе внимание и подзаработать на ложных сенсациях? Ничего подобного. Я просто использовал это русское слово для того, чтобы предупредить вас, мои дорогие читатели, что я собираюсь вести с вами задушевный разговор, повествование, сказы сказывать. Но почему-то это обращение к читателю мне не хотелось называть ни вступлением, ни предисловием. И я взял слово автора перед долгим сказом – ПРЕДСКАЗАНИЕ.

Часто интригой воспоминаний становятся имена знаменитых людей, которые окружали рассказчика, осенивших его лучами своей славы. Но в моём окружении не встретишь выдающихся, знаменитых личностей, имена которых вошли в энциклопедии страны и совместные фотографии с которыми, были официальной хроникой ТАСС и стали предметом личной гордости. Но те люди, которые меня окружали, были достойными и очень талантливыми людьми. Об этих людях я считаю своим долгом рассказать и увековечить их память, тем более что многие из них уже покинули этот мир. Наблюдая за судьбами и творческими биографиями своих современников, наделенных значительными талантами, я замечал, что успех и славу, в том числе и посмертную, готовили им их преданные поклонники, почитатели их таланта, фанаты.

Именно фанаты создают фантом популярности, успеха и славы личности. С другой стороны не может стать известным человек, имя которого не упоминается в средствах массовой информации, не появляется в афишах, не обсуждается критикой. В ход идёт даже скандальная слава, и многие нечистоплотные артисты этим пользуются, подогревая в прессе нездоровый интерес к своему имени неординарными заявлениями и выходками.

ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ КОНКУРС

Итак, восьмым классом со школой было навсегда покончено. Начиналась новая жизнь. На пороге этой новой жизни мне запомнилось то назидание, с которым напутствовал меня на прощальном классном собрании наш одноклассник, Сафронов Сергей, весельчак и балагур, имя которого я пока ни разу не упомянул. Так вот этот самый Серёжа проводил меня в новую жизнь со словами: «Храбров! Желаю тебе совершить что-то такое, благодаря чему у нас в календаре появился бы новый выходной день!». Что он имел в виду, я так и не понял, но многозначительность его фразы запомнилась не только мне одному и налагала на меня определённые обязательства. Боюсь, что с этими обязательствами мне так и не удалось справиться.

Но школьные годы для меня неожиданным образом закончились, и мне предстояло менять обстоятельства и условия жизни, тем более что формально они коренным образом изменились для нашей семьи с переездом на новое место жительства. С другой стороны поступление в среднее специальное учебное заведение давало мне возможность компенсировать моё возрастное отставание от сверстников по школе из-за «декретного года», который был упущен мной поступлением в первый класс с восьми лет. Более того, к моменту окончания моими сверстниками десяти классов средней школы, этим ходом я опережал их, потому что успевал получить до призыва в армию профессиональное образование и подготовку.

Итак, начиная с июля, у меня появились новые заботы, связанные с необходимостью подготовки к вступительным экзаменам в техникум. Вступительный конкурс должен был состояться в начале августа 1969 года. Мне предстояло очень серьёзно готовиться, чтобы вспомнить, пройденный по программе средней школы материал по математике, русскому языку, истории и литературе, заодно и восполнить зияющие пустоты в моём незаконченном среднем образовании.

Так совпало, что мой школьный друг, Серёжа Колтаков, должен был в это время отрабатывать семейную повинность на дачном участке, и он предложил мне поехать с ним, чтобы в тишине дачи, на чистом горном воздухе подготовиться к экзаменам самым лучшим образом. Покой и уединение он мне гарантировал. Такая перспектива мне понравилась, и мне удалось убедить маму отпустить меня с другом на их дачу.

И вот мы с ним запаслись продуктами на неделю и поехали на пятнадцатый километр Каскеленского шоссе, где располагалась их дача. Брать с собой пришлось в основном только хлеб и макароны, потому что холодильника для хранения запасов мяса, рыбы и колбасы у них на даче не было. Не было потому, что в дачном массиве не было электричества, а все необходимые продукты хранились в самом свежем виде на грядках, и надо было только вовремя поливать их, чтобы потом собрать и помыть и приготовить из них что-либо. Основной багаж составляли мои учебники и тетради.

Конечно же, я старался готовиться изо всех сил. Мне, во всяком случае, так казалось. Но разве мог я устоять перед предложением Сергея слазить вверх по живописному горному ущелью, по дну которого протекала бурная холодная речка. Склоны этого ущелья поросли непроходимым кустарником, и само восхождение по этому ущелью таило романтическую прелесть. А сколько интересного и неизведанного было там?

Это были настоящие казахстанские джунгли, где на каждом пути могла встретиться змея, либо рысь, барсук, а то и медведь. С удовольствием отвлекался я и на сельскохозяйственные работы, которые был обязан выполнять Сергей. По праву гостя и по зову совести я помогал ему по хозяйству и делал это с завидным упорством и рвением. А южная, июльская ночь наступала внезапно, и после восьми вечера ни о какой подготовке не могло быть и речи.

Но мне казалось, что всё устроено наилучшим образом. Поэтому я очень удивился, когда на третий день нашего пребывания на творческой даче на дороге к ней появилась моя мама, которая непонятным образом отыскала, затерянный в глубине дачного массива, участок Колтаковых. И хотя я был рад её появлению, так что даже забыл удивиться этому факту, но тут же понял, что это неспроста. Мама не стала долго деликатничать и с ходу объявила:

– «Давай-ка, сын, собирайся обратно, в город. Будешь готовиться дома – так толку больше будет!»

В результате, мой творческий отпуск продлился вместо недели только три дня. Не знаю, кто уж донёс на меня маме, что я часами не кроплю над учебниками, а с удовольствием отвлекаюсь на необязательные для этой ситуации мероприятия, но она была настроена решительно. А может быть, опытные, искушённые подружки предостерегли её и дали пояснения, что в нашем опасном возрасте не только между мальчиками и девочками, но и между мальчиками могут возникнуть отнюдь не дружеские отношения. Она мне напрямую об этом не говорила, но мне кажется, это её настораживало более всего. Это я додумал уже позже.

По пути домой она настраивала меня на серьёзную подготовку к экзаменам. Без её присмотра, ей казалось, это сделать невозможно. Никаких её опасений и сомнений мы с ней не обсуждали. Да и зачем? У самого меня, да мне кажется, и у Сергея тоже, не возникало никаких намерений на развитие между нами «неформальных» отношений, даже в намёках. Мы были детьми того времени, и отношения между мальчиками и девочками, парнями и девушками, мужчинами и женщинами, а уж тем более, между мужчинами были самыми мужественными, чистыми и искренними. Я, во всяком случае, так думал в то время. Оставшееся до экзаменов время я занимался дома в июльской духоте города, хотя жару, как и холод, я всегда переносил и до сих пор переношу очень спокойно.

Вскоре начались консультации по предметам во вступительных группах. Стали появляться новые знакомые. Настрой на конкурс был самый серьёзный, и я углубился в подготовку предметов к экзаменам. Наконец, начались вступительные экзамены. Один, второй, третий, четвёртый. После каждого экзамена, как после очередного боя, мы не досчитывались в своих рядах своих новых знакомых, а оставшиеся всё более сплачивались и дружились. И вот, наконец, отсев закончился, и на стендах были вывешены списки счастливчиков, зачисленных на учебу на первый курс техникума, которые отныне становились его учащимися.

Этому предшествовало собеседование перед приёмной комиссией, на котором я впервые услышал хвалебно-обидную характеристику моей классной, Анны Игнатьевны. Председатель приёмной комиссии обратил внимание на последнюю фразу в характеристике моей классной по поводу моей «обидчивости» и признал её обидной на общем благостном фоне характеристики. При этом я заслужил похвалу по поводу личной инициативы по участию во Всесоюзном конкурсе рисунка «Моя страна, мой дом» и того свидетельства, которое я представил на конкурс. Там я в последний раз увидел свидетельство, принесшее мне первую славу, и встретил общую благожелательность у всех членов комиссии. Как я жалею о том, что по окончании техникума, забирая свой «красный» диплом, я не попросил вернуть мне этот документ. Вряд ли для кого-нибудь он мог быть более дорогим, чем для меня! Конечно же, вы понимаете, какова была моя радость, когда в списках новых учащихся Алма-атинского строительного техникума я нашёл свою фамилию. Я был зачислен на первый курс, в группу 100-А. Ура!

К тому времени у меня сложились хорошие отношения с одним из абитуриентов из Кокчетава, Николаем Мезенцевым. Паренёк он был тихий, спокойный, доброжелательный, не курил, не матерился, и мы вполне переносили общество друг друга. Он также как и я, был зачислен на архитектурное отделение, и более того, мы оказались с ним в одной группе. Дружба наша вполне налаживалась. Я пригласил приятеля домой, чтобы познакомить его с мамой. Надо сказать, что маме Коля вполне понравился. Но вот беда: у иногороднего Мезенцева не было в Алма-Ате ни знакомых, ни родственников и места постоянного проживания. Он ночевал то на вокзале, то в гостинице. Койку в общежитии ему почему-то никак не давали. И поэтому я пообещал Коле, что поговорю с мамой, чтобы он пожил у нас.

Это его обнадёжило и обрадовало. Тем более что мама дала своё согласие на это, и Коля поселился у нас, в моей комнате, на раскладушке, которую он убирал за собой на день. Моё положение покровителя и благодетеля меня очень устраивало. Я старался быть великодушным и при этом стремился ни в чём не проявлять это своё великодушие, но мама оценила ситуацию иначе. Однажды, почти через месяц после того, как Коля поселился у нас, она завела со мной разговор о том, что, поскольку Коля живёт у нас, и питается с нами за одним столом, то не стоит ли мне поговорить с ним о том, чтобы он хоть каким-то образом оплачивал своё проживание? Ведь мы тоже не Рокфеллеры! Это её предложение я воспринял в штыки. Это было жестоким ударом по моему великодушию и попрание моей, с таким трудом заслуженной, репутации благодетеля и мецената. Я решительно отказался говорить с приятелем на эту тему.

– «Тогда я скажу ему об этом сама, если он сам не понимает, что это ненормально!» – заявила мама. Теперь я прекрасно понимаю, насколько она была права. Но тогда? Когда уж она ухитрилась выйти на разговор с Мезенцевым, я понять не мог, поскольку старался оградить его от аудиенций с мамой и старался быть с Колей неотступно. Но мама каким-то образом сумела добиться аудиенции с моим приятелем и переговорила с ним. После разговора с мамой наши отношения с Колей несколько изменились, стали натянутыми, и через несколько дней он съехал от нас, тем более что к тому времени ему выделили койку в общежитии. Расстались мы с ним вполне дружески и сохранили приятельские отношения до конца курса.

Коля был коренастым, невысокого роста, достаточно стройным, русым, голубоглазым пареньком. Лицо его можно смело отнести к арийскому типу, потому что у него почти полностью отсутствовали выпуклости скул. Голова возвышалась на очень длинной и широкой шее. Подбородок его был вытянутым, удлинённым, и заканчивался пикантной ямочкой. Нос у Коли был «уточкой», глаза искрились лукавством и таили в себе незаданный, каверзный вопрос, и весь его облик отличала весёлая беспечность и беззаботность. Таким он, собственно и был. Наша дружба не выдержала испытания «на деньги» и таким образом, я лишился своего первого техникумовского приятеля. Тем более что по общежитию у него вскоре появились новые и довольно-таки близкие приятели. У меня тоже стали появляться новые интересные знакомства, и почвой для этих знакомств была гитара.

ЛЕГЕНДА О «МЕЧТЕ»

Я к тому времени уже раздобыл старенькую гитару, слегка подремонтировал её и начал осваивать приёмы игры на этом инструменте. Это была цыганская, семиструнная гитара, такая же, как и у Лёши Кима. У него я стал брать первые уроки этой сложной науки. Ставить позиции пальцев в аккордах, добиваться их чистого звучания, осваивать ритмические комбинации – всё это удавалось мне с большим трудом и с болью. Кто учился играть на струнных инструментах, знает, как до крови сдирают струны кожу на подушечках пальцев, пока не образуются вожделенные мозоли. Но я упорствовал. Вот если бы я отдавался другим наукам с тем же самозабвением, то профессионал-архитектор из меня вышел бы намного лучше!

И вот на одной из переменок первого месяца учёбы первого курса мы, парнишки, сбились у окна в коридоре, на третьем этаже техникума, возле кабинета химии. Никто ничего не знал друг о друге, и каждый именно в этот момент лепил впечатление о себе у будущих сокурсников. Среди всех очень выделялся один, довольно-таки высокий паренёк, несколько сутуловатый, с большой, очень вытянутой к подбородку, головой. На этой голове была довольно жидкая растительность и очень маленькие для такой головы уши.

ЗНАКОМЬТЕСЬ – ЮРИЙ ГУРЖИЙ

Нос у Юрия большой и тонкий, к которому у переносицы очень близко сбежались маленькие, карие, смешливые глаза. Брови и ресницы на его лице короткие, редкие и неяркие. Губы были столь же несоразмерной, как и нос величины, но они были очень характерны – выпуклы и рельефны, и предупреждали представительниц женского пола о чрезмерной сексуальной активности их обладателя. Кожа его лица жирная, лоснящаяся. Поражали его руки. Кисти были очень гибкими и пластичными при рукопожатии, а очень длинные и стройные пальцы выдавали в нём скрытый талант музыканта-виртуоза.

Красавцем он не был, это уж точно, но обаяние его личности зашкаливало. Его харизма была созвучна полному составу хора имени Пятницкого. Этому обаянию поддались буквально все присутствовавшие в этот день в коридоре. Это был Юра со странной фамилией Гуржий[1]. Вы не знаете эту фамилию?

Не знаете? Но не огорчайтесь по этому поводу! Ведь это – не ваша, это его вина. Это его огромное упущение, что при всех тех дарованиях, которыми наделила его природа, он так и не сумел сгруппироваться, сконцентрироваться и реализоваться, что он так и не стал Великим Юрием Михайловичем Гуржим! А ведь у него для этого были великолепные данные! В этот день сентября 1969 года мы присутствовали на грандиозном моноспектакле, которые всегда и повсеместно устраивал Юрий, в какой бы аудитории он не оказывался. При его кавказской фамилии, он вполне мог бы сойти за потомка знаменитого «турецкого подданного», если бы хоть какие-то признаки турецкой крови он нёс на себе. Но внешне он был похож скорее на чухонца. И при этой типично скандинавской внешности у него был безудержный южный темперамент.

Его сакраментальная фраза – «Каждый индивидуум компетентен игнорировать совокупность комплексов ортодоксальных эмоций», произносившаяся им в моём присутствии, по крайней мере, раз двадцать, в минуты, когда на горизонте вырисовывалась очередная юная красавица, отнюдь, не звучала пошло и не выглядела банальностью, как не мог звучать пошло монолог «Гамлета» на двухсотом спектакле театра на Таганке, в исполнении В.С. Высоцкого.

Хотя бы потому, что в этот момент решалась судьба Юрия и загадочной незнакомки, которая впадала в глубокую задумчивость, после того, как услышала эту фразу. Юрий был виртуозом знакомств, и делал это блестяще.

В этот раз его несло, как Остапа. Смысл его тогдашнего выступления заключался в том, что он решил создать в нашей группе вокально-инструментальный ансамбль, и теперь все его окружавшие проходили конкурсный отбор, на право участвовать в этом легендарном составе. Председательствовал в жюри сам Юрий Гуржий! По очереди, каждый из присутствовавших, обозначал свои достижения в области музыки. Я также упомянул о том, что играю на гитаре, решив, во что бы то ни стало, попасть в первый состав ансамбля.

– «Ты играешь на шестиструнке?» – услышал я вопрос и удивился, что могут быть ещё какие-то шестиструнные гитары, в то время, как я знал только о существовании семиструнок. Я признался, что у меня семиструнная гитара и тут же был решительно забракован.

– «Не пойдёт! Сейчас все музыканты играют только на шестиструнках. На цыганских гитарах в ансамблях никто не играет! Если хочешь играть в ансамбле – переучивайся!» – было официальное и категорическое заключение комиссии.

Я весь обмяк и сразу сник, хотя для себя решил, во что бы то ни стало освоить новый инструмент и таким образом добиться расположения этого фантастического парня, Юрия и получить возможность участвовать в создаваемом им ансамбле. Перспективы, которые он рисовал нам, были самые радужные. Концерты, гастроли, поездки, записи на радио и телевидение. В это верилось с трудом, и все видели серьёзное препятствие на пути к славе ансамбля в том, что для ВИА нужны электрогитары и усилители, а их ни у кого из нас не было. Своими соображениями и опасениями я поделился с Юрой, когда однажды после занятий в техникуме мы ехали по домам в автобусе. Поскольку я всей душой мечтал оказаться в составе создаваемого ансамбля, то мне хотелось оказать всяческое содействие его формированию. Но вопрос, где мы возьмём электрогитары казался мне неразрешимым и свои мысли я высказал с Юрию.

– «Не беда!» – сказал Юрий.

– «Гитары можно сделать самим, а усилители попросим купить администрацию техникума. Мы же будем защищать честь нашего техникума!»

– «Но как делать гитары, из чего?» – задал я наивный, но справедливый вопрос.

– «Запросто!» – отреагировал Юрий так, как если бы постоянно этим делом занимался.

– «Берёшь лист толстой, многослойной фанеры, вырезаешь лобзиком контур гитары с рогами, зачищаешь, красишь, полируешь, приделываешь гриф от какой-нибудь старой гитары – там уже есть мензула и колки, приделываешь два «спермоспускателя» (звукоснимателя – сохраняю лексику Юрия – В.Х.), резистор, шнур, натянул струны – и всё, гитара готова».

Гениально! Я уже рисовал радостные перспективы, подобно «васюковцам», мысленно строил грандиозные творческие планы, тем более, что в скором времени у нас должна быть учебная практика по столярному делу. Там-то у нас могли появиться реальные возможность раздобыть все необходимые материалы для изготовления гитар, там у нас будут и необходимые станки и инструменты, и достаточно времени (внеурочного) этим заняться. А пока? А пока нам оставалось только торопить время до этой самой практики. Тем более что нашёлся хороший ускоритель времени в лице руководителя хора техникума Валерия Геннадьевича Пономарёва.

РОЖДЕНИЕ КВАРТЕТА

Запись в хор была похожа на карательную экспедицию эсэсовцев в брянских лесах. Однажды после занятий все выходы из техникума были перекрыты, и ропщущую, недовольную толпу учащихся повернули в актовый зал техникума. Там нам было объявлено, что в техникуме отныне существует хор, и его руководитель – нам его представили, – будет учить нас культуре хорового пения. Нас уведомили, что занятия хора будут проводиться два раза в неделю, и явка на них для всех обязательна. И мы, как сознательные комсомольцы, просто обязаны стремиться защищать честь техникума на фестивалях и конкурсах хоров, которые проводятся в городе.

Но меня «за советскую власть» агитировать было незачем. Я уже имел достаточные представления о том удовольствии, которое доставляет хоровое пение, и безропотно воспринял эту обязаловку. Тем более что в одном ряду кресел в актовом зале оказались и Юра Гуржий, и Валера Первов, и Серёжа Пудовинников, то есть все те соискатели славы, которые предавались грёзам перед дверьми кабинета химии в тот памятный сентябрьский день. Объединяло нас всех четверых то, что мы, в отличие от остальных участников хора, посещали репетиции хора регулярно и с удовольствием, стояли в хоре рядышком и пели очень плотно.

Этого не мог не заметить наш руководитель, Валерий Геннадьевич, который однажды пригласил всех нас в актовый зал пораньше и устроил нам прослушивание. В этот раз я не только получил подтверждение своим, в общем-то, заурядным музыкальным способностям, но и сертификат, свидетельствующий о том, что я обладатель вполне сформировавшегося тенора. Как ни странно, все мы, четверо получили подобные сертификаты, потому что голоса у нас были приблизительно одной тесситуры.

После прослушивания Валерий Геннадьевич объявил, что он предлагает нам заниматься с ним по отдельной программе и выделенному репертуару. Время для занятий будет также выделено по согласованию с нашими возможностями, а поскольку все мы были из одной группы, то согласовать время для дополнительных репетиций труда не составляло.

– «Я собираюсь сделать из вас коллектив, подобный вокальному ансамблю «Ореро». Вы его, конечно же, слышали? И пусть среди ваших голосов нет ярких низких тембров, но на общее звучание это повлияет незначительно.

Диапазоны ваших голосов неплохие. Поэтому я уже приготовил такой расклад ваших голосов – самый яркий и звонкий тенор, граничащий с тенором-альтино, Юра Гуржий, будет у нас первым голосом, Валера Первов – второй голос, Серёжа Пудовинников, я думаю, справится с альтовой партией, а четвёртую, басовую  партию квартета, мы доверим Володе Храброву. Его тенор больше тяготеет к баритону. Мы начнём с разучивания великолепного квартета Андрея Эшпая «Криницы» на слова Виктора Карпеко. Ноты по партиям для вас расписал. Кто из вас имеет музыкальное образование?» – обратился он к нам. Оказалось, что только двое, Юра Гуржий и Валера Первов изучали нотную грамоту в музыкальных школах и могли читать ноты. Юра учился по классу баяна, Валера – игре на гитаре. Остальные, я в их числе усвоили из школьных уроков музыки только одно, что «нота соль находится на второй, нижней строчке нотоносца и в него же упирается своим хоботком скрипичный ключ».

Это значительно осложняло работу Валерия Геннадьевича, но он с упорством начал работать с нами, и очень скоро мы зазвучали. И звук нашего ансамбля стал нравиться и нам самим. Пели мы с огромным наслаждением, учась слушать и привыкая слышать друг друга. Но одной песни, хоть и замечательной, для нас было мало, а Валерий Геннадьевич не спешил расширять наш репертуар. Поэтому мы стали проявлять инициативу и прихватывать для исполнения песни из репертуара того же «Ореро», известного в то время женского квартета «Сестёр Фёдоровых» с их женским репертуаром, а также песни из репертуара Эдиты Пьеха.

Теперь мы собирались этим составом не только на репетициях хора и нашего вокального квартета, но и просто так, для себя, чтобы попеть. Звук голосов ансамбля сложился очень ровный и красивый, и слушать его было приятно, как изнутри, поя в ансамбле, так и вне, о чём нас уведомили наши стихийные слушатели. На общем фоне коллективов художественной самодеятельности техникума мы на протяжении первого курса, то есть осень-зима 1969, весна-лето 1970 года ничем не выделялись. Хотя и не портили этот фон. Обилие самодеятельных музыкальных коллективов, которые пригрелись под сводами уютного актового зала Алма-атинского строительного техникума, поражало! Во-первых, клуб на базе актового зала был укомплектован инструментами и имел ставку руководителя коллектива оркестра казахских народных инструментов. Эти инструменты хранились в артистической кладовой над левым входом в зал.

В другой гримёрке, напротив пылился полный комплект инструментов для духового оркестра. В комплекте даже был неплохой саксофон – баритон. Правда, руководителя духового оркестра не было, наверное, из-за отсутствия состава исполнителей на этих инструментах. Там же хранилась неплохая, полная джазовая ударная установка, прекрасный пятиструнный контрабас, бонги, перкуссии и банджо. И на этой базе уже существовал инструментальный ансамбль, который аккомпанировал самодеятельным эстрадным вокалистам из числа учащихся техникума.

Ребята показывали неплохой исполнительский уровень и с успехом проводили вечера танцев, «голубые огоньки», тематические концерты, приуроченные к официальным датам. Мы мирно делили с ними сцену, слишком рознясь в тематике и стилистике репертуара. Наконец, при клубе был и сводный хор учащихся, который под руководством Валерия Геннадьевича разучивал для фестиваля три музыкальных номера – гимн «Ленин всегда живой», музыка Серафима Туликов на слова Льва Ошанина, посвящённую 100-летию со дня рождения В.И. Ленина. Предстоящий, 1970 год был назван официальным годом столетия со дня рождения вождя мирового пролетариата и создателя первого в мире социалистического государства. Привожу официальные формулировки тех лет, и всякая осмысленная деятельность в стране была подчинена подготовке к этому юбилею.

Вторым номером мы готовили казахскую патриотическую песню в 2006 году ставшую гимном Казахстана, музыка композитора Шамши Калдаякова на слова  Жумекена Нажимеденова на казахском языке. Так что патриотический набор был выдержан.

Третьим номером готовился очень странный номер – венгерский танец №1 Иоганна Брамса, на текст Ирины Миклашевской, «Данко». Надо сказать, прекрасно написанный хор, который неплохо выстроил наш руководитель, и мы достойно выступили с этой программой на весеннем фестивале коллективов художественной самодеятельности города. Солировал в главной песне нашей программы, приглашённый Валерием Геннадьевичем солист, молодой парень Миша с очень сильным и красивым голосом. Фамилии его я не запомнил. Там же, на этом фестивале выступил и наш квартет с единственным номером, песней «Криницы».

Наверное, нашему руководителю отказались доплачивать за наш квартет, поэтому он не слишком заботился о нашем развитии и продвижении. Как ни странно, но до фестиваля не дошёл женский вокальный коллектив техникума, который также набирал Валерий Геннадьевич и стремился создать его по подобию квартета «Сестёр Фёдоровых». Это укрепляет мои подозрения в том, что руководство техникума отказалось доплачивать Пономарёву за руководство вокальными ансамблями, оставив за ним только хор. Как видно, это его мало устраивало и в творческом и в материальном плане. Новый учебный год мы начинали уже без руководителя хора и без руководителя нашего квартета.

Если участь хора была однозначно решена, то нам предстояло решать, как проступать с нашим квартетом? Необходимо было либо сворачивать свою деятельность, либо выходить на другой уровень и тематический, и стилистический. Но мы уже достаточно привыкли и друг к другу, и к систематическим репетициям, и к боевому азарту, который вызывала у нас необходимость выступать перед публикой. Мы уже втянулись в новую для себя жизнь, и менять её не собирались.

Квартет следовало сохранить, что мы собирались непременно это сделать. Но события, связанные со становлением ансамбля «Мечта», начали развиваться только с началом нового учебного года, в сентябре. А летом, после первого курса нам предстояли первые наши техникумовские каникулы. Пока что по учебному плану никаких учебных или производственных практик у нас не предусматривалось, и каждый распоряжался своими каникулами по-своему.

Многие из наших ребят решили летом подзаработать и завербовались в студенческие строительные отряды. Мне же, поскольку я показал отличные результаты в учёбе, родителями была представлена возможность поехать в гости к нашим тётушкам, тёте Гале и тёте Тоне. Обе тётушки со своими семьями поселились в шахтёрском городе, Междуреченске.

МЕЖДУРЕЧЕНСК

И вот я впервые, самостоятельно отправлялся в далёкое путешествие на поезде. Время пути от Алма-Аты до Междуреченска занимало более сорока часов. Я очень волновался, но волновался не от испуга, тревоги или от ожидания неизвестности. Волновался, потому что мне впервые предстояло ехать в мою вожделенную Россию, с её непроходимыми лесами, раздольными, плодородными полями, полноводными реками, воспетыми Тургеневым, Куприным, Паустовским, Толстым, Тютчевым, Есениным, Кольцовым. Как я мечтал увидеть русские пейзажи, но уже своими глазами!

Впервые после бессознательного детства, мне предстояло ощущать рельсы не подошвами своих сандалий, балансируя по полированному оголовку рельса, а глядя на то, как струна рельса несётся наперегонки с поездом, при этом она напряжённо звенит под колёсами поезда. Я с упоением услышал монотонную музыку колёс, считающих бесконечные стыки рельсов, как только поезд тронулся с места. И это была не трамвайная имитация путешествия на поезде, которую я постоянно инсценировал в своём воображении, когда мне приходилось ехать по городу в трамвае. Нет. Это была совершенно другая, наполненная совершенно иными обертонами, музыка, музыка дальних дорог.

Железная дорога Турксиб, построенная в тридцатые годы XX века до сих пор была однопутная, и для пропуска встречных поездов на всём её протяжении были предусмотрены разъезды. На одном из таких разъездов, Луговом, появился я в этот мир. Это было очень символично! На этих разъездах иногда случалось очень долгое время ожидать, когда же навстречу пройдёт, выбившийся из графика движения состав, или же литерный, поезд.

Вот и теперь, вечером второго дня пути наш поезд застыл необыкновенно долго на одном из многих степных переездов. Уже и лежать, и сидеть в душном, разогретом дневным солнцем, вагоне надоело, поэтому я вышел из вагона. Кругом, до горизонта простиралась бесконечная, выжженная солнцем, рыжая степь. День заканчивался, и на западе, к линии горизонта медленно приближался раскалённый диск солнца, окрашивая всё вокруг в золотисто-оранжевые тона, а на востоке, зеркальным отражением дневного светила, поднимался из-за горизонта мертвенно холодный диск полной луны, которая заливала своё окружение мертвящим фосфоресцирующим лилово-серебристым цветом.

А на небе, как в огромной банке, в которой художник по обыкновению отмывает кисти от акварельной краски, происходило смешение этих двух, торжествовавших по разные стороны горизонта, цветов. Тончайшие нюансы оттенков смешавшихся цветов очаровывали и обольщали взоры всех, кто наблюдал это явление. Безмолвная мистерия битвы дня и ночи происходила у нас над головами, и это видение завораживало. Ночь неминуемо одолевала день, и мрак сгущался.

Наконец, на горизонте появился локомотив запаздывающего товарного поезда, который мы терпеливо дожидались. Он стремительно приближался к переезду, и, не снижая скорости, пронёсся с диким рёвом мимо нас в своём, литерном направлении. Испытывая свою смелость, я стоял недопустимо близко к полотну железной дороги, то есть, настолько близко, что металлическая подножка лестницы, по которой машинист забирается в кабину, рассекая воздух, пронеслась, едва не задев меня.

Окажись я ближе к полотну на два-пять сантиметров, то получил бы серьёзные увечья, а то и вовсе погиб. Осознав, что я был на краю трагедии, я отошёл подальше от несущегося состава, хотя дальше никаких выступающих за габариты вагонов частей не было, и литерный озабоченно пролетел мимо. Мы вернулись в вагоны, и я занял своё место на верхней полке у окна, продолжая свою медитацию на рельсы, слушая всё ускоряющийся ритм стука колёс. С каким наслаждением слушал я музыку дороги, лёжа на своей полке, практически не отрываясь от окна, за которым ещё долгое время разворачивались, знакомые с детства, панорамы степи. Но вот, за Семипалатинском, наконец, начался сосновый бор, который только изредка прерывался пунктиром полей, и потом опять дорога ныряла в зелёную пучину лесов. Не помню, чтобы я вставал, чтобы перекусить, хотя мама снабдила меня в дорогу всем необходимым.

Вскоре поезд пересёк границу Казахстана. Правда, никакой границы мы не видели, как не было тогда никаких таможенных постов, любопытных патрулей и, унижающих человеческое достоинство, досмотров. Просто утром следующего дня началось бесконечное и беспечное торжество Восточной Сибирской тайги. Мы приближались к Барнаулу.

Местами наш состав тянули паровозы, и чёрный, кислый дым захлёстывая вагоны, проникал через открытые форточки в купе, придавая нашему путешествию ещё больше признаков романтики и архаики. Описание этой дороги могло бы стать темой отдельной книги, поэтому сразу же перенесусь в Междуреченск, где меня поджидали две мои тётушки, мамины сёстры. Жить мне предстояло на два дома, попеременно гостя то у тёти Гали, то у Тёти Тони. Оба дома стояли на склонах гор, обступивших долину на слиянии двух рек, Томи и Усы, поэтому и Междуреченск.

МЕЖДУ ТОМЬЮ И УСОЙ

Место, где жили в своих домах тётушки, было местом исторической застройки. Оно имело шорское название Саркаши. В низине, в долине в древние времена люди никогда не строили дома на местах, образовавшихся в результате наноса ила и селевых выбросов. Долина всякий раз затоплялось во время весенних паводков, что делало это долину междуречья непригодной для строительства. Зато там были прекрасные, заливные луга. Позже, в период индустриализации, когда началось освоение угольных месторождений, и возник город, прибрежная зона рек была отсыпана высокой земляной дамбой, которая предохраняла долину от затоплений. Городок был маленький, невзрачный, застроенный пятиэтажными кирпичными, реже панельными домами.

Один дом культуры, пара кинотеатров, школы, детские сады, здание городской администрации – это было то скромное, привычное убранство провинциального, рабочего города, которое делало Междуреченск похожим на тысячи подобных городов страны. Одна из двух рек междуречья, Томь была достаточно глубокой и стремительной, но мутной, потому что в верхнем течении стояли промышленные драги, которые круглосуточно черпали со дна породу, намывая из руды золото.

Более спокойная и менее глубокая Уса, была обыкновенной горной рекой с изумительной чистоты прохладной водой. Сквозь прозрачную воду прекрасно просматривалось дно реки, устланное булыжниками, галькой и песком. В этой речке мы с двоюродным братом Геной, который во время моего пребывания в гостях взял надо мной заботливое шефство, ухитрились ловить рыбу. Причём, делали мы это не при помощи удочек, а с помощью обыкновенных столовых вилок, которые брали на кухнях у тётушек, привязав их к недлинному, до полуметра, прутику. Бродя по колено в воде, мы замечали сквозь прозрачную воду усачей, прицеливались и нанизывали их на вилку, после чего пересаживали улов на сниску, привязанную к поясу.

Домой мы ухитрялись приносить до килограмма мелочи каждый. Иногда в воде можно было заметить и налима, который прятался в норах под донными камнями, но как мы не пытались, нам ни разу не удавалось вытащить хоть одного налима.

Кроме рыбалки, Гена брал меня с собой в лес по грибы, и это занятие с тех пор мне настолько полюбилось, что я приобрёл огромное пристрастие к грибной охоте, и она стала неотъемлемой частью общего, манящего и притягивающего образа России. В поисках грибов, мы заходили с ним в непролазные чащобы, и один раз, чуть было, всерьёз не заблудились.

Мы уже начали блуждать, ходить кругами, не находя тропы, всё больше и больше углубляясь в тайгу и теряя ориентиры. В наших душах стала созревать паника, верная спутница всех заблудших в лесу. Но к нашему счастью на очень большом отдалении от нас на железнодорожных путях громко загудел тепловоз, и, запомнив направление, мы через полчаса вышли на тропу, а потом ужена дорогу, которая привела нас домой. Однажды, блуждая в поисках грибов, мы с Геной нашли в тайге совершенно сказочное, лесное озеро. Вода в нём была какой-то тревожной, непроницаемой черноты. Берега заросли высокой осокой и камышом, а на мутной, почерневшей от времени амальгаме воды, плавали изумительные по красоте, яркие водные лилии. Картина была настолько живописной, что я застыл в безмолвии. Это видение было прекрасней, чем картины Поленова или Сурикова. Лилии.

Какие чудесные и красивые цветы! Лилия, какое изумительное и красивое женское имя! И принадлежало это имя столь же изумительной и желанной девушке, образ которой пришёл мне на память, лишь мы набрели на эту таёжную цветочную клумбу. Яркими кадрами кинограммы замелькали перед моим мысленным взором события последних шести месяцев этого года, связанных с этим именем и с этой девушкой.

ЛИЛИЯ ЛУЩИКОВА

Не помню, почему так получилось, но в концерте, который состоялся по приглашению администрации Алма-атинского медицинского училища, я и Валера Первов не участвовали. Но и неполным составом ребята очень успешно выступили в их актовом зале по случаю Международного женского дня Восьмое марта, и были приняты будущими медицинскими сёстрами весьма тепло.

Более того, почти у всех артистов после этого концерта появилась сердечная привязанность, и мои друзья стали после этого на некоторое время при девушках. Один я по-прежнему оставался одиноким, искренне сожалея, что не был на этом концерте и, тем самым, упустил свой шанс. Но очень скоро я познакомился со всеми девушками Юры Гуржего, Серёжи Пудовинникова, Сергея Андреева и Гены Сокольникова. Они часто встречались по различным поводам – ходили в кино, гуляли по городу после занятий, заходили друг к другу в гости. Меня приняли в эту компанию, несмотря на то, что я был одинок.

Но постепенно количество одиноких парней стало расти, потому что пары неожиданно стали распадаться. Происходил постепенный отсев претенденток на сердца моих друзей, и я заметил, что все, освободившиеся от своих пассий, парни начинали демонстрировать свою благосклонность и предпочтение одной из всех новых знакомых. Это была девушка Гены Сокольникова, Лилия Лущикова.

Она была стройненькой и миниатюрной девушкой. Если взглянуть на её фотографию, то легко убедиться, что красавицей она вовсе не была. Скорее всего, она была весьма невзрачной – ни больших выразительных глаз, ни зазывных, чувственных и ярких губ, ни привлекательной сексуальности в фигуре, – ничего этого в ней не было. Про таких, как она, обычно, говорят – дурнушка. Ножки у Лилии были не слишком длинные и не слишком стройные, грудь скорее маленькая. Но в неё вздумал влюбиться Генка Сокольников, причём, влюбился серьёзно и возвышенно, не очень торопясь переходить от восторженной влюблённости к сексуальным отношениям. Этот «служебный роман» вызвал интерес у посвящённых в его интригу приятелей Геннадия, Юрия и Андреева, которым он поведал о своей несчастной любви и о том, что он посвятил Лилии пылкую поэму на восьми листах. Быть может, это стало основной причиной, почему эти ребята вдруг забросив своих девушек, перекинулись на воздыхания по Лилии.

Друзья Гены стали всячески, по-своему содействовать их, терпящему бедствие, знакомству. Скорая помощь стала появляться у Лилии в гостях с завидной регулярностью. При этом сам Гена почему-топерестал бывать в доме Лущиковых. Лилия, похоже, не слишком горевала об этом, и знаки внимания двоих парней, к которым вскоре присоединился и я, ей были очень приятны и лестны. Посиделки наши были трогательны своей невинностью и наивностью. Мы пели песни под гитару, слушали магнитофонные записи любимых нами групп и солистов, пили чай с печеньем, которые искусно и вкусновыпекала Лилия. С любопытством разглядывали альбомы фотографий Лилии, которые содержались у неё в образцовом порядке. Именно с этого знакомства я начал очень бережно и системно относиться к коллекции собственных фотографий, которая росла и полнилась, благодаря нашему внештатному фотографу, Володе Разумову.

До этого фотографии я хранил россыпью, но, взяв за образец пример Лилии, начал бережно компоновать изображения по хронологии и персоналиям[2]. Родители этой девушки принимали нас радушно, когда мы оказывались у них в доме по выходным. Однажды всех нас даже угощали шашлыками, хотя приготовление шашлыков, причём, в таком объёме, в ту пору было явлением достаточно редким. Мы отработали щедрое угощение своим стройным ансамблевым пением. Не знаю, как расценивали наши коллективные знаки внимания к их дочери родители Лилии, но для меня было очевидным одно – всех нас поразил синдром влюблённости в эту трогательную девушку. Нам одинаково безразлично было, кого из нас она предпочитает! Мы просто любили её – и этого нам было достаточно. Нас поразил «фатальный синдром Сокольникова», который, похоже, по жизни сопутствовал этой женщине.

Рискуя потонуть в болоте, томимый приятными воспоминаниями, я всё-таки набрал букетик ярких водяных лилий, чтобы поставить их в доме тётушки Тони на окне, но цветы уже через полчаса потеряли свежесть, а через час, когда мы с Геной вернулись домой, вовсе завяли. Любовь к этой девочке оказалась недолговечной, как эти цветы и не только у меня. Уже учась в институте, где-то на втором курсе, я решил вновь найти Лилю и узнать, как она поживает, спустя пять лет, после нашего знакомства. Тем более что моё одиночество было никем не заполнено в ту пору.

Я выбрал для визита воскресный день, чтобы в случае чего, застать дома хотя бы родителей. Как и я предполагал, Лили дома не оказалось. Меня встретила её мама, встретила очень гостеприимно и поведала мне о судьбе своей дочери. Она поведала мне, что после того, как цунами нашей любви к Лилии отхлынуло, она не подала вида, что горестно переживает это фиаско. Вскоре, закончив медицинское училище, она поехала по направлению в Барнаул. Там её женская судьба пока не складывалась, и в свои двадцать пять лет, она всё ещё была не замужем. Может быть, если бы она случилась в этот день дома, наши отношения могли завязаться более прочными узами, и мы решили бы проблему наших одиночеств.

СЕМЬЯ ПАВЛОВЫХ И СЕМЬЯ БЕГУН

Вот такие воспоминания навеяли на меня эти прекрасные, водяные цветы. Тем более что присутствие этих цветов в доме моей тётушки Тони, у которой я в этот период гостил, было объяснимо тем, что её дочь, мою двоюродную сестру, также звали Лилия. Тётя Тоня была второй раз замужем. О её первом муже, цыгане, дяде Гене я уже рассказывал. От него у тёти Тони осталось двое детей – Гена и Лиля. Повторно она вышла замуж за машиниста шагающего экскаватора, Бегуна Василия. Шансов остаться брошенкой у тёти Тони не было никаких, потому что она была необыкновенно хороша собой.

Маленькая, необыкновенно подвижная, стройная и красивая женщина она была моей потаённой любовью, и я стеснялся этого. Но уж очень она была хороша собой. Такая моя симпатия к ней была известной помехой в общении с ней, потому что я чувствовал вину перед её мужем, дядей Васей. Дядя Вася был маленьким, кряжистым, но очень хозяйственным мужичком. Происходил он из староверской семьи. Лицо его, очевидно, было заимствовано его родителями от картин Филонова, и выглядело оно несколько примитивно и даже карикатурно, особенно на фоне его красавицы жены.

Заработок дяди Васи всегда был настолько велик, что тётя Тоня могла бы вовсе не работать. Но она уже тогда задумывалась о стаже и о пенсии и поэтому работала стрелочницей на железнодорожном переезде. Основным же его достоинством было то, что он безумно любил тётю Тоню. От него у тётушки родился третий ребёнок Игорь. В зажиточном хозяйстве у тётушки всегда были животные – свиньи и корова с телёночком. Кур и уток было не счесть и в ту пору. Всё это требовало большой заботы и внимания, а также бесконечных трудов. И их семейный дуэт справлялся с большим хозяйством. В доме тётушки и дяди Васи царил мир, покой и достаток.

Дядя Вася добросовестно выполнял свои крестьянские, мужские обязанности по хозяйству, и в пору, когда я гостил у них, он занимался заготовкой сена для коровы и телёнка на зиму. Мне показалось, что я должен приобщиться к этому очень мужскому делу, и предложил свою помощь дяде. У дяди Васи нашлась для меня подходящая литовка №7. И вот, в один из июльских дней мы вышли с ним на покос. Луг находился у подножия склона, на котором был построен их дом, так что идти нужно было, минут десять. Присев на корточки, дядя Вася заправил сначала мою косу, потом занялся своей «девяткой». После того, как косы были заточены, он показал мне приёмы косьбы.

С первого раза повторить его замах, конечно же, не удалось, и жало моей «семёрки» врезалось в землю. Пришлось опять подправлять остриё косы. Дядя Вася терпеливо расшифровывал и втолковывал мне все секреты этого мастерства: как нужно делать замах, как необходимо держать рукоять, и у меня стало получаться. Слава богу, что я сгодился не только в ученики, но смог стать и помощником. Дядя Вася широко и размашисто шёл впереди, оставляя за собой ровный прокос. Я едва поспевал вслед за мим, и заваливал параллельно в его валиком травы свой, более хилый и неровный. Работа доставляла мне явное наслаждение. Дядя Вася постоянно справлялся, не устал ли я? Но я старался держаться молодцом и поспевать за ним.

Когда позже я читал роман Л.Н. Толстого «Анна Каренина», то узнал в его описании сенокоса с участием Левина все мои чувства, впечатления и переживания, которые я испытывал на покосе в то памятное для меня лето. Это было так здорово! По-первобытному здорово! Хотя усталость от непривычной работы сказывалась. Наутро мне было сложно повернуть корпус и поднять руки. Дядя Вася, которому независимо от меня, необходимо было сметать просушенное сено в копну и косить дальше, поинтересовался, пойду ли я с ним на покос сегодня? Я не собирался отказываться от полученного вчера удовольствия, и, превозмогая боль, вновь вышел на покос.

На этот день меня ждала новая наука – сметывать провяленное сено в копны. Кроме этого необходимо было ворошить ранее заготовленные дядей Васей копны, чтобы они просохли и не загорелись. Как объяснил мне дядя, непросушенное сено способно самовозгореться и погибнуть. Премудростей у моего нового ремесла было много. И все эти премудрости мне предстояло освоить. Конечным результатом нашего совместного труда были две высокие скирды, весом по тонне просушенного сена, каждая.

А у тётушкиных коров от меня оставалось свежее, душистое сено. За это корова щедро давала молоко, которым я с удовольствием упивался всё время пребывания там. Кроме этого молоко было необходимо маленькому Лёше, сыну тёти Гали, который родился только в апреле этого года и постепенно отучался от грудного вскармливания.

Тётя Галя жила через улицу от дома тёти Тони, на том же склоне берега Усы. Она в это время не работала, находясь в декретном отпуске по уходу за младенцем, Лёшей. У меня к этой тётушке не было преступных помыслов, и общение с ней было более раскованным и родственным. Свободная от обязанности ходить на работу, тётя Галя постоянно находилась дома, хлопоча по домашним делам, ухаживая за Лёшей, и общалась со мной. Рассказчицей тётушка была чудесной – сказывались, наверное, гены бабушки Маши. При этом в её рассказах и воспоминаниях обязательно присутствовала мистика. Тётушка была настоящей ведьмой.

Поостерегитесь, мой читатель, придать этому слову негативную, невежественную окраску, которую я вовсе не подразумевал. Потому что «ведьма» у русских, женщина, наделённая сверхъестественными способностями и тайными знаниями. Целительский дар у тёти Гали был необыкновенный. Не раз она сокрушалась о том, что ей не удалось поступить и закончить медицинское училище и институт, чтобы пойти по стопам отца, деда Фёдора. Кроме знания секрета лечения травами, тётя Галя была кладезью народной мудрости.

Когда я принёс в очередной раз из леса грибы, и, начав перебирать их, стал выбраковывать, поражённые червями, она, посмеявшись над моей брезгливостью заключила:

– «Запомни, сынок! То – не черви, что мы едим! Черви те, что нас едят!».

Эту фразу я запомнил на всю жизнь.

Фамилия по мужу у неё была Павлова. Они растили с дядей Володей двоих детей. Старшим ребёнком в семье была Люба, которая родилась в 1962 году.

Дядя Володя работал в шахте в разные смены, не был обременён таким обширным хозяйством, какое было у тёти Тони, и поэтому видеть его бодрствующим мне приходилось реже. И общался я с ним значительно меньше, чем с дядей Васей. Дядя Володя любил выпить, и это было частой причиной скандалов в семье. С работы дядя Володя приходил, раскрашенный контрастным угольным макияжем.

Несмотря на то, что после смены он принимал горячий душ, даже хозяйственное мыло было не в состоянии смыть угольную пыль, въевшуюся в поры его кожи. Особенно это было заметно по векам глаз, где мылом особенно не поорудуешь, и глаза у него выглядели подкрашенными чёрной тушью для ресниц. Работа в забое была и опасна, и трудна, и после такой работы дядя любил расслабиться. Все угольщики были поражены силикозом, и у моего дяди были все признаки этого заболевания. Поэтому он был убеждён, что спиртом, водкой он промывает свои, забитые угольной пылью, лёгкие.

Дядя Вася работал на свежем воздухе, на природе в карьере, на шагающем экскаваторе ШЭ15/90 (шагающий экскаватор, длина стрелы 90 метров, объём ковша 15 кубометров). Это был целый дом, высотой метров пятнадцать с огромной стрелой. Под ковш подъезжали огромные, жёлтые карьерные «БЕЛАЗы», вывозя из карьера выбранный уголь. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался лунный пейзаж. Карьер был огромен, но своей спиной этот циклоп упирался в ещё нетронутую, девственную тайгу, которая в спешном порядке вырубалась, поэтому мы с Генкой напоследок пособирали там грибов и кедровых шишек. Домой мы добирались самостоятельно, и обедали дома. Что мне хотелось ещё подметить в своих воспоминаниях об этой поездке, это вид заката, который я наблюдал, незадолго от отъезда, поднявшись вверх по склону горы, у подножия которой была расположена деревенька Саркаши.

А в долине между Томью и Усой лежал рабочий, шахтёрский город Междуреченск, застроенный безликими пятиэтажками из кирпича, силиката и бетонных панелей, как сотни других российских городов. Но в этот момент он был прекрасен! Это было потрясающее зрелище! Сразу же пришли на память знаменитые картины Шишкина и Куинджи.

Но даже их гений меркнул в лучах заката, уставшего за день, Солнца. Оно грузно заваливалось за дальние сопки, поросшие непролазной тайгой. Раскалённые мечи солнечных лучей жестоко полосовали, оказавшиеся рядом с диском облака, обагряя их кровавым кумачом. Так захотелось стать художником, чтобы под рукой был этюдник, а главное, чтобы вдруг появилось мастерство, которое помогло бы мне передать в красках, на холсте, эту красоту. Я нехотя распрощался с этим видением и стал спускаться с горы к жилищам тётушек.

В обратную дорогу меня провожала только тётя Галя, с трудом оторвавшись от своих постоянных бдений возле сынишки. Общими стараниями обеих тётушек я был обеспечен сытным существованием на всю дорогу. Меня вновь манила дорога, и я с нетерпением ждал этого свидания. На обратном пути я сделал трагическое открытие, которое навсегда саднило мне душу. И этим открытием я хотел бы поделиться.

Дело в том, что на обратном пути я уже не лежал коконом на верхней полке, потому что моим соседям по купе удалось заинтересовать меня общением. Я был четвёртым в нашем купе, три места занимала семья – муж с женой и их малолетняя дочь. Лет ей было, наверное, тринадцать. Они сразу повели себя так, как если бы я был вторым их ребёнком, и за стол они без меня не садились. Тут-то и пригодились щедрые подношения моих тётушек. Хотя у моей новой семьи и своих запасов хватало. Мои попутчики с интересом расспрашивали меня о себе, о цели моей поездки и о впечатлениях об этом моём путешествии. Эти люди были настолько милы со мной, что я не запомнил ни одного конкретного образа.

Это был обобщённый образ семьи, моей второй семьи. И от этого чувства я не мог избавиться, да и не желал. Мне грезилось, что это должно было продолжаться вечно. И уж никак я не ожидал, что мои новые родственники могут вдруг покинуть меня. Но это случилось самым неожиданным образом. Мои попутчики снялись с мест, забрали свои вещи, и через несколько минут стояли уже за окном вагона. Стоянка поезда на этом полустанке была не больше двух минут, поэтому попрощаться, как следует, нам не удалось – мы даже не обменялись адресами.

Они стояли за окном и махали мне на прощание руками. Поезд медленно тронулся, и я вдруг со всей остротой осознал, что больше никогда в жизни не увижу этих, полюбившихся мне, людей. Ни их милую и понравившуюся дочь-подростка, ни её родителей! Никогда! Это было прощание навеки! Я едва не рыдал в этот миг от своего открытия. И понял, что в этот раз я хоронил не только их образы, но и их самих, в этой выжженной, безжизненной земле полупустыни. Но память об этой семье и об этом мимолётном знакомстве живёт во мне, покуда буду жив я.

ВОСХОЖДЕНИЕ «МЕЧТЫ»

Однажды, в середине октября 1970 года Юрий Гуржий пришёл на репетицию с новой идеей.

– «Я написал для нас новую песню и хочу, чтобы мы её исполняли. Слова для этой песни я нашёл в «Комсомольской правде», и стихотворение это написано по следам чудовищного преступления – убийства стюардессы, Надежды Курченко[3] вооружённым бандитом».

Он взял в руки гитару и напел свою песню. Мотив её был незамысловатый, но запоминающийся, слова – не Пушкин, но наполнены высоким гражданским пафосом и были очень актуальными. Всех тогда потрясло это новое для страны и для всего мира событие. Впервые вооружённый бандит[4] сделал заложниками пассажиров мирного, воздушного судна, решив выполнить свой корыстный, преступный замысел – перегнать самолёт в Турцию.

Мы тут же попробовали спеть эту песню своим строем, и она сама собой разложилась по голосам. Юрию даже не надо было расписывать её по партиям. Пропели второй, третий раз. Песня легла и на голоса, и в наши души. В нас к тому времени уже сложилось и развилось чувство ансамбля и сознание собственного места в ансамбле через свою голосовую партию.

Без промедления (Юрий всё же был врождённый продюсер, и к тому времени за ним закрепилась репутация руководителя нашего ансамбля!), он предложил эту песню для исполнения на торжественном концерте, посвященном 53-годовщине Великого Октября на сцене актового зала Алма-атинского строительного техникума.

На концерте песня взорвала зал. И хотя это была не песня Стаса Намина «Звёздочка моя ясная»[5], написанная на эту же тему, но успех этой песни был необыкновенный. Она тут же была включена и в программу новогоднего концерта, наряду с песнями «Криницы», «В чистом небе ясный месяц» и «Каравелла». Наш успех закреплялся. Очень скоро возникла необходимость дать новорожденному младенцу имя, и проблему единым росчерком пера решил Юрий:

– «Мечта»! Назовём ансамбль «Мечта»! Это и романтично, и красиво!»

Возражений ни у кого не нашлось. И начало октября 1970 года можно считать днём рождения ансамбля «Мечта» Алма-атинского строительного техникума. В феврале, после каникул, Юрий сообщил нам, что он направил заявку на участие нашего ансамбля в республиканском телевизионном конкурсе «Алло! Алма-Ата». Существовал тогда такой региональный проект по аналогии с Всесоюзным конкурсом молодых исполнителей, который назывался «Алло! Мы ищем таланты!»

Кстати, этот Всесоюзный конкурс «нашёл» для советского слушателя Геннадия Виноградова, Льва Лещенко, ВИА «Ялла», квартет «Аэлита» и многих других популярных певцов советской эстрады. Мы, я, во всяком случае, засомневались в успехе дерзкой Юркиной затеи. Не могло быть, чтобы нас пригласили на Республиканское телевидение! Но приглашение пришло самым неожиданным образом и очень скоро.

Наверное, сработал верный конъюнктурный принцип, потому что Юрий предложил для исполнения уже нашумевшую свою песню «О Надежде Курченко». Для её исполнения не требовались электронные музыкальные инструменты, которых в то время у нас не было. На прослушивание мы пришли с одной акустической гитарой, и режиссёр программы Софья Янлосы выслушала песню в нашем исполнении, одобрила идею нашего участия в конкурсе и назначила день и время записи фонограммы песни для выступления перед камерами.

Дело в том, что для этой телепередачи был выбран именно такой формат. Неверное для того, чтобы в студийной обстановке выровнять звучание голосов и инструментов а затем более объективно оценить музыкальный материал. И вот мы на студии звукозаписи Республиканского телевидения. Работа звукооператоров шла потоком. Только что закончилась запись наших предшественников и конкурентов, и вот уже перед микрофонами выстроились мы.

Ситуация для нас была очень непривычной и необычной. Мы запели в гулкую пустоту зала звукозаписи. Голоса терялись и таяли в звукопоглащающей обшивке стен зала, и мы не узнавали ни своих голосов, ни песни. К тому же не было ответной реакции зала, к которой мы уже успели привыкнуть. Петь в студии звукозаписи – это особенное искусство, которым надо было овладеть. Перед микрофоном ломались великие исполнители. У нас же совершенно не было никакого навыка пения в студии. К тому же существовал жёсткий регламент, в который надо было уложиться.

А мы вылетали из регламента, нервничали сами и заставляли нервничать звукооператора, который несколько раз останавливал нас только потому, что Юрий, то ли по обыкновению, то ли от чрезмерного нервного возбуждения отстукивал ногой в такт песне. После того, как звукооператор в третий раз одёрнул и остановил нас, он закричал в свой микрофон:

– «Я прогоню вас к чёртовой матери, если ты по-прежнему будешь стучать ногой! Я же слышу каждый шорох в студии. Вы думаете это уши? (мы поняли, что он говорит о собственном слухе), Это совершенный инструмент! Я слышу то, чего вы не слышите!!! Всё! В последний раз!» – прокричал он в микрофон. И это был последний прогон, который и был записан на плёнку.

Не знаю, что уж там у нас получилось в итоге, но мне кажется, первые наши попытки были более свежими и непосредственными и выглядели бы лучше. А этот предательский стук Юркиной ноги вряд ли мог услышать кто-нибудь, кроме того злого дядьки оператора, через репродукторы телевизоров той поры.

В подавленном настроении мы покинули студию и разошлись по домам. Выступление перед камерами в прямом эфире должно было состояться где-то, через неделю. Все в техникуме знали о том, что мы будем участвовать в конкурсе, и вокруг нас собралась плотная группа поддержки. В день прямого эфира мы прибыли всем составом в боевом настроении по знакомому для моего читателя адресу, Алма-Ата, проспект Мира, дом 175-а (ныне Желтоксан, 177) не одни, а в сопровождении пяти человек, которых также пропустили в зал студии прямого эфира. Накануне этого выступления мы пошили для себя одинакового цвета и фасона концертные рубашки. Стоило это для каждого из нас не более пяти рублей. Рубашки были строгого фасона, без рюшек, жабо и карманов. Концертными их можно было назвать с большой натяжкой. Когда мы шли в студию, то по дороге договорились, что для того, чтобы выглядеть более стильно, раскрепощённо и современно, поддёрнем рукава рубашек до локтей. На том и порешили. Но ожидая своей очереди выступления на передаче, я оказался вдали от друзей, в другой половине зала.

Каково же было моё удивление, когда я увидел, что к зоне прямого эфира приближаются участники ансамбля с опущенными рукавами. У меня-то рукава были закатаны, как мы договаривались. Но поскольку эфирная съёмка уже началась, то я не стал суетиться и спешно принимать общую форму перед камерами и вышел в эфир с закатанными рукавами, как мясник. В таком виде меня можно узнать на фотографии, сделанной из прямого эфира нашим однокашником Володей Разумовым, которого мы пригласили с собой на передачу и который долгие три года вёл документальную хронологию выступлений нашего ансамбля «Мечта». Володя серьёзно и успешно занимался фотографией. У него был неплохой фотоаппарат и хороший комплект домашней аппаратуры для печати изображений. Главное, что у него было, это строгая педантичность и усидчивость, которая помогала ему преуспевать в этом кропотливом ремесле.

Разумов сделал развёрнутый фотоочёт о нашем выступлении. После этого мы взяли его и на второй наш визит в студию, где нам вручили награду за участие в первом туре конкурса. Я бережно храню эти фотографии и люблю разглядывать их. Для меня до сих пор остаётся загадкой, что уж у них там случилось до нашего выступления, и почему ребята так дружно изменили нашей прежней договорённости, но я забыл их об этом спросить сразу, а потом это стало неактуально.

В нашей группе поддержки, кроме Разумова, оказался ещё один наш однокурсник Лёня Сорокин, две неравнодушные почитательницы нашего ансамбля со старшего курса, Света Мироненко и Таня Сахневич. Мы были в зале не одни, и это вдохновляло и поддерживало, жалко только, что фонограмму уже невозможно было переделать. Несмотря на то, что записывались мы с одной гитарой, на прямой эфир Валера Первов принёс ещё одну акустическую гитару, звука которой не было на фонограмме, как он объяснил, – для симметрии. Посовещавшись, мы согласились с ним.

Но это было ничто по сравнению с тем, что мы увидели в одном из последовавших за нашим номером выступлением наших конкурентов. Мы были уверены, что записывали они совершенно другим составом исполнителей и инструментов. Гитар перед камерами оказалось не менее пяти, хотя при записи было всего две электрогитары. Как видно, кому-то очень хотелось показаться с гитарами перед телекамерами в этот вечер. А за соответствием составов исполнителей исходному звучанию никто не следил.

Наше выступление закончилось. Мы буквально выгорели за эти три минуты под лучами софитов и прожекторов и получили в награду аплодисменты и свободу. Наш номер был не последним, и мы досмотрели программу до конца, сидя в зале. Никаких мест и призов мы своим выступлением на этот раз не взяли. Сказалась, наверное, слабость нашей фонограммы, но сам факт участия в программе республиканского телевизионного конкурса очень много значил для каждого из нас. В сопровождении нашей группы поддержки мы вышли из здания телецентра и пошли провожать своих почитателей к остановке автобусов. Каково же было наше удивление, когда, пройдя немного, мы услышали одобрительный окрик незнакомых ребят со стороны:

– «Молодцы, ребята! Ура «Мечте»!»

Мы недоумённо переглянулись. Наша свита разделила с нами радость нашего первого вселенского успеха. Расходиться по домам не хотелось и поэтому, дойдя до остановки на проспекте Абая и Сейфуллина, мы собрались кружком, расчехлили гитару и запели так, как уже научились петь, выбирая для показа то, что хотелось петь и могло понравиться нашим невольным слушателям.

Они покидали остановку, садясь в свои автобусы, выражая нам благодарность, чем весьма согревали наши души в этот довольно прохладный, мартовский Алма-атинский вечер. Позже, после наших репетиций, на которых постоянно присутствовал кто-то из нашей группы поддержки, мы, провожая их, устраивали импровизированные концерты именно на этой остановке, и всякий раз срывали заслуженные аплодисменты и благодарность слушателей.

Однако телезрители республики не разделили мнения жюри конкурса, и в редакцию телепрограммы стали приходить многочисленные письма в поддержку нашего ансамбля с выражением пожелания наших почитателей допустить наш ансамбль для участия в заключительном концерте победителей конкурса. Мы получили новое приглашение из редакции на прямой эфир телепередачи на вторую программу конкурса, где нашим почитателям было объявлено, что, с учётом их пожелания, наш коллектив признаётся дипломантом первого тура конкурса, что обеспечивало нам выход в финал. Финальный концерт конкурса должен был состояться по итогам всех этапов конкурса в марте следующего 1972 года в городском «Дворце спорта».

При этом коллективу была вручена гравюра Алма-атинского художника В.И. Антощенко-Оленева[6] «В.И. Ленин слушает «Сонату Бетховена, Аппассионату». Никакого выступления на этой передаче у нас не было. Мы просто приняли этот дар редакции программы и разошлись. Эта картина висела на стене в комнате Юрия Гуржего по праву руководителя, организатора и вдохновителя всех наших завоеваний и побед. После этого наш ансамбль пошёл в тираж. В апреле нас пригласили для участия ещё в одной телевизионной программе, в которой мы исполнили только одну песню. Это была, верная нам песня «Криницы», которую мы исполнили а-капельно.

Где-то в мае 1971 года в Республиканском Дворце имени Ленина состоялся гала-концерт патриотической песни, куда были приглашены и мы со своей песней «О Курченко». Сцена этого Дворца поразила меня своими размерами, а зал глубиной своего звучания. Приняты мы были очень горячо.

Наша группа поддержки, наши верные фанаты, в числе которых оказалась и моя сестра, Наталья, смогли проникнуть в зал и организовать для нас неистовые овации и обеспечили наш успех на этом концерте.

Мы почувствовали себя достаточно востребованными, и это нас радовало и вдохновляло. Нас стали наперебой приглашать на вечеринки, на торжественные официальные и неофициальные мероприятия. Один из официальных концертов проходил на моей любимой сцене в здании театра оперы и балета имени Абая. В этом храме музыки я был своим служкой. На репетиции концерта я повёл своих ребят под сцену, в оркестровую яму. Это было для нас интересно и увлекательно! Там стоял клавесин. Юрий не удержался, открыл крышку, и мы увидели рояль наоборот – те клавиши, которые у рояля были белыми, здесь были чёрными, а чёрные белыми. Гуржий присел и попытался импровизировать. У него ничего не получилось, потому что у клавесина свой, отличный от рояля строй. Как необычен был и звук этого инструмента, тихий, но звонкий и рассыпчатый. Концерт этот был ничем не примечателен, кроме того, что я вновь оказался на любимой сцене. Акустика зала была превосходной и знакомой. И это было приятно.

С эстрады городского парка культуры и отдыха и отдыха имени Горького в выходные дни перед большим скоплением публики мы часто пели свои песни, которые стали теперь узнаваемыми. Наш ансамбль теперь узнавали, нас любили, наши выступления ждали. Из этого можно сделать вывод, что мы стали популярной молодёжной группой, исполнявшей советские лирические и патриотические песни, а также песни собственного сочинения, которые появились в недрах нашего ансамбля «Мечта».

КОГДА СТРАДИВАРИ ОТДЫХАЛ

Необходимо рассказать о нашей попытке укомплектовать наш ансамбль электрогитарами по проекту нашего Юрия Гуржего. На долгожданной практике каждый из нас принялся делать собственную гитару. Я сразу отметил недостатки других в подходах к конструированию своих гитар.

Так меня сразу же не устроило то, что все использовали для изготовления барабана всего лишь один лист 12 миллиметровой фанеры. Я решил, что склею барабан толщиной в три листа, чтобы моя гитара не выглядела из зала «картонной». Ещё мне не понравилось то, что Юра Гуржий и Серёжка Пудовинников использовали готовые грифы от гитар без изменения их дизайна.

Это мне показалось неприемлемым, и я без сомнения отпилил стандартную головку грифа классической гитары, вырезал из берёзы красивый, модный контур головки грифа эстрадной электрогитары и закрепил его в обрубок стандартного грифа клином. После этого купил и установил колки, изменил узел крепления грифа к барабану и покрыл гриф лаком. На другую крайность пошёл Валера Первов, который решил сделать для себя бас-гитару, поскольку он специализировался на басовой партии. Поэтому гриф своей гитары ему предстояло делать заново, рассчитав и нарезав на заготовке грифа свою мензулу. Он сделал прорези для новых латунных порожков, ладов. Но сделать это точно без соответствующего инструмента и навыка было невозможно, поэтому именно он первый отказался от затеи делать гитару самому. Те дрова, которые сколотили в результате своих потуг Юра Гуржий и Серёжа Пудовинников, меньше всего походили на музыкальные инструменты, и показывать их со сцены было бы просто неприлично. Пожалуй, только я один пристрастился к этому, новому для себя ремеслу и решил доделать свой инструмент до конца. Хотя практика давно закончилась, я продолжал делать свою гитару дома.

Барабан своей гитары я делал с особенной тщательностью, старательно скругляя обводы корпуса, шлифуя и полируя заготовку. Между проклеенными слоями фанерных листов я проделал прорези и углубления для пропуска шнуров, установки резисторов, звукоснимателя. На следующей, уже слесарной практике я с огромным трудом высверлил из толстого листа нержавеющей стали накладную пластину – изящную декоративную панель, которая должна была прикрыть электронное нутро гитары. Ещё большего труда стоило мне прорубить её зубилом по контуру, а потом обработать напильниками обводы. Пластина эта была  толщиной не менее двух миллиметров, и была необыкновенно тяжёлой. Мне хотелось заполировать её до зеркального блеска, чтобы она отражала в зал лучи прожектора, но сделать вручную мне это не удавалось, поэтому я попросил однокурсника, Серёжу Курца, мама которого работала на механическом заводе, отполировать эту мою заготовку на заводском станке. К моей радости, его мама согласилась это сделать. Каково же было моё разочарование, когда Серёжа вернул мне эту панель после доработки на заводе. Ни о каком зеркальном блеске речи не было, заготовка была, в лучшем случае, просто слегка отшлифована.

Серёжа кое-как пытался оправдать свою маму, но то, что она сделала,  явно было не то, на что я рассчитывал. Но другой возможности реализовать свой замысел у меня не было. Поэтому я прикрепил эту панель на барабане в таком виде. Торопливый от природы, я тут же купил и натянул на мою гитару новые струны и с удовольствием услышал правильный строй грифа! Но звук был микроскопическим, и гитару невозможно было услышать не то что со сцены, но и в другом конце комнаты.

Нужен был звукосниматель, а стоил он пятнадцать рублей. А хорошо бы поставить два. Но такого я себе не мог позволить. Можно было сделать звукосниматель из микрофонов телефонных трубок, но где было взять шесть телефонных трубок, чтобы раскурочить их, вынуть сердечник, чтобы потом собрать в единое непонятным образом.

Проект у меня был, но реализация его была невозможной. Позволить себе купить хоть один звукосниматель я не мог, потому что по обыкновению отдавал свою стипендию маме, чтобы потом получать за это в рассрочку две или три стипендии на карманные расходы. Делать было нечего и надо было обращаться за финансированием к маме. И хотя моя повышенная стипендия в то время составляла двадцать пять рублей, мама уступила мне в этой просьбе, тем более что результат моей работы был налицо, и кое-что уже вырисовывалось.

И вот я – счастливый обладатель электрогитары с новеньким звукоснимателем! Единственное, чего не хватало моей электрогитаре, это механического вибратора на нижнем порожке крепления струн, используемый гитаристами для того, чтобы создавать выразительное глиссандо на длительных, залигованных нотах сольных вариаций.

Но моя гитара оказалась ненужной! Потому что администрация техникума, заметив наши успехи на сценическом поприще, закупила специально для нашего ансамбля комплект новых электроинструментов. Эта гитара осталась у меня в личном пользовании, и я приспособил для неё в качестве усилителя радиоприёмник «РАФ», который достался нам по наследству от Рантмана. Было бы правильнее сказать, его подарила нам его падчерица, Галя Калчанова, после того, как мама помогла ей выиграть спорное дело о наследстве дома и участка, на котором стоял дом, когда после смерти Рантмана вдруг обнаружились многочисленные родственники Владимира Ивановича. Этот радиоприёмник был совсем не предназначался для того, чтобы быть усилителем, но худо бедно, усиливал звук моей электрогитары, и дома теперь я мог упражняться и репетировать.

Теперь у нашего ансамбля были две электрогитары Ленинградского завода музыкальных инструментов с резонаторами и с двумя звукоснимателями, два 10 ваттных усилителя «Электроника» и музыкальный синтезатор «Ионика». Не хватало только бас-гитары. Вот если бы я сделал бас-гитару, она пришлась бы как раз кстати. Но на басу у нас играл Валера Первов, и он где-то добывал хороший инструмент для наших репетиций и для концертов. А басист он был от бога! Тем более что и внешне он очень напоминал басиста всех времён и народов, бас-гитариста группы «The Beatles», Пола Маккартни.

ВАЛЕРИЙ ПЕРВОВ

Наш Валера Первов был достаточно высокого роста, строен. У него была очень красивой и правильной формы голова, которая возвышалась на стройной шее над гармонично развитым, прекрасно сложенным телом. В пропорциях тела обнаруживался первый признак сходства с Маккартни.

Второй признак, который делал его особенно похожим на Пола – высокие, удивлённо приподнятые над глазницами брови. Глаза, по-детски, непосредственно открытые, в отличие от кумира всех битломанов, были не цвета «Орехового дерева», а голубовато-серые. Но от этих глаз сошло с ума немало наших знакомых девиц.

Не избежала печальной участи и моя младшая сестра, Наталья, которая переболела острой фазой платонической любви к этому красавчику-сердцееду и ювелирному украшению нашей группы. Но чтобы сделать его своим шурином, надо было предпринимать какие-то активные действия, как с моей стороны, так и со стороны моей сестры, но мы ничего не предпринимали. А конкуренция вокруг Валерки была очень живой, и вскоре его девушкой стала Ольга Мазина из параллельной группы 20-А, которая и стала его женой.

Губы Валерки были яркие, красные, очень выпуклые, при том, что рот его не выглядел очень большим. Никаких выдающихся скул, никаких признаков азиатчины не было в его облике. Он был европейцем, англосаксом чистой воды. Голос у него был чистый, высокий и уверенно звучащий. Тембр и диапазон его голоса также очень напоминал голос Пола, а уж когда Валерка пел знаменитую песню «Beatles» Let it bee, которую исполнил Пол на одноимённом диске группы, выпущенном в 1970 году, то сходство голосов и манер исполнения было полным. Эту способность я отнесу к третьему признаку сходства Первова с автором этой композиции.

И вообще музыкальная одарённость Валерки была едва ли не исключительной и подавляющей. Но он был не опасен для Гуржего, потому что был по темпераменту меланхолически спокоен и абсолютно лишён каких-либо амбиций. Зато как он играл на гитаре! Его классическая манера игры на инструменте, воспитанная в школе, возвышала над всеми нами, самоучками. Его пальцы, как пластилин, обволакивали гриф гитары, рождая чистый и верный звук.

В этом заключался следующий признак сходства Валерки с Маэстро Маккартни, который был, безусловно, самым музыкально одарённым и культурно воспитанным музыкантом группы «The Beatles». Наш Валерка выглядел благополучным баловнем судьбы, который в жизни ничего даже и не пытался ловить, потому что всё, о чём мог мечтать его сверстник, плыло и прибивалось к нему само.

Почему я говорю о Валерке в прошедшем времени? Ведь на данный момент это единственный, кроме возмутителя вашего спокойствия и воображения, кто остался в живых из всех участников нашего легендарного ансамбля «Мечта». И дай бог ему здоровья и счастья с его женой Ольгой, его дочерью Валерией и внуками. Обидно только, что воспоминания его о нашем ансамбле и о том периоде жизни лишены того романтического ореола, которым окружаю его я.

СЕРГЕЙ ПУДОВИННИКОВ

Серёжа Пудовинников. Высокий, сутуловатый паренёк с короткой шеей, с очень жёсткими светло-русыми волосами и с постоянно лезшей на глаза чёлкой. Такую причёску он носил, наверное, потому, что у него были слишком уж выдающиеся, как у неандертальца, надбровные дуги. Наверное, он знал об этом своём недостатке и пытался таким образом замаскировать его причёской. Глаза у него были необыкновенно голубыми и прозрачными, и по праву поражали девиц байкальской глубиной. На фоне Валерки Сергей явно уступал и фотографией в паспорте, и музыкальными способностями. Но при этом он был сосудом без дна для накопления и хранения юмора. Шуточки, анекдоты так и сыпались из него.

Добродушный и незлобивый, он умел разряжать самую напряжённую атмосферу. Звёзд с неба не хватал ни в музыке, ни в учёбе. Но был к месту в любой компании. И хотя особенных музыкальных талантов от бога он не получил, но с партией альта в квартете и ритм-гитары в ансамбле он отлично справлялся. В нашем ансамбле он пришёлся очень к месту.

Он обладал удивительной способностью приклеивать к людям меткие ярлыки-клички. Так Валера Первов был помечен прозвищами «Васька», «Кыс», «Кошак»; Юра Гуржий при новом крещении получил кличку «Гриня», он же «Груня», он же «Мадам Грицацуева»; ко мне же прилипли прозвища «Ряпчик», «Храп» и почему-то «Китаец».

Очень горько было узнать от Юры при нашей встрече после длительного перерыва, в 2000 году, то есть двадцать лет после выпуска, что этот весельчак и балагур, наш Сергей очень быстро сгорел от водки.

СЕРГЕЙ АНДРЕЕВ

В начале 1970 года к нам примкнул Сергей Андреев, который также обладал неплохим тенором и был лично рекомендован Юркой. Он пришёл в коллектив не с пустыми руками, а принёс в ансамбль песню, которую написал Гуржий на его стихи. Когда он впервые исполнил для нас эту песню, мне она совершенно не понравилась, потому что резанула слух немузыкальным построением слов в первой строфе куплета. Звучала она так:

«И вот опять на улице октябАрь,

И вновь не может высохнуть асфальт.

Нет, не тебя хотел увидеть я бы,

А ту аллею, погружённую в печаль».

Меня в этом протесте никто не поддержал, и я, почувствовав слабость своей позиции, тут же влёт предложил другое, более благозвучное построение строфы, которое было принято Юркой. И хотя и моя редакция не могла исправить слабости дилетантского текста и апатичного настроения стихотворения, в этом виде песня продержалась в нашем репертуаре три года. Серёжка Андреев был не из нашей учебной группы и даже не с архитектурного отделения, а с ВК. Но выбор руководителя обсуждению не подлежал.

То, что он, при своих ограниченных вокальных способностях, назначался чуть ли не солистом ансамбля, вызывало во мне протест. Мне кажется, Серёжка чувствовал мою оппозицию и относился ко мне очень настороженно. На вид он был необыкновенно худым, сутуловатым, с впалыми глазами и необыкновенно кадыкастой шеей. Лицо его постоянно было разукрашено угревой юношеской сыпью, с которой он даже не пытался бороться и преступно запускал. Глаза у него были большими и удивлённо-выпуклыми, но рот украшали очень красивые, симметричные пунцовые губы. На роль солиста или лидера он явно не годился, но и не стремился к этому, поэтому тихо-смирно прижился в коллективе.

ГЕННАДИЙ СОКОЛЬНИКОВ

К весенней сессии 1970 года наш состав пополнился ещё одним замечательным музыкантом, Геннадием Сокольниковым, также не с архитектурного отделения, а с ЭС. Он виртуозно играл и импровизировал на гитаре, обладал высоким, мягким и глубоким тенором и прекрасным чувством ритма.

Несмотря на то, что Генка замечательно справлялся с партией соло-гитары, Юрий определил его ведущим на ударные инструменты, закрепив меня за соло-гитарой. Признаюсь, что это получалось у меня значительно хуже, чем у Сокольникова. Нрава он Гена необыкновенно лёгкого, весёлого, любил шутки и анекдоты. Иногда он в мультипликационной манере менял интонации и тембр голоса, впадал в комическую роль и начинал до колик веселить окружающих. Генка очень быстро сделался и душой и нервом ансамбля.

Его тёмно-русые, волнистые волосы сбились на голове ближе к макушке, обещая ранние залысины. Голова была очень маленькой и подвижной, и сидела она на массивной, широкой шее, украшенной очень выпуклым кадыком. Уши маленькие немного оттопыренные. Нос у Генки был запоминающийся, длинный, очень рельефный, украшенный характерными, сексуальными бугорками и выпуклостями, «нос, как у Гоголя». Его брови, над глубоко посаженными очень маленькими, но очень живыми и выразительными карими глазами, имели свойство принимать стойку «домиком», особенно, когда он пел.

Юрий выражал глубокое сожаление и сочувствие, когда сообщил мне в 2000 году, что наш замечательный «Соколовско-Сарбаевский горно-обогатительный комбинат», как прозвал его Сергей Пудовинников, прожил очень короткую жизнь, погибнув в возрасте немногим более тридцать лет от наркотиков. Это известие было для меня, как гром среди ясного неба, потому что совершенно не подозревал его в этом грехе.

Не знаю, где и как искал и находил претендентов на участие в нашем ансамбле Гуржий, но известность и репутация нашего коллектива не только в техникуме, но и в городе была столь высока, что к нам постоянно тянулись музыканты, желая влиться в наш ансамбль. Так или иначе, но к лету 1970 года наш состав укомплектовался, установился и сохранился в таком виде вплоть до четвёртого курса, до 1973 года. Показательно, что не только на концерты, но и на репетиции нашего ансамбля, в актовый зал набивалась толпа наших поклонников, и аплодисменты на репетициях были нередкими.

Тем более что мы стремительно росли как в техническом, так и в артистическом плане. Прогресс, хотя бы на моём примере, был поразительным, если учесть, что гитару в руки я взял всего лишь год до этого. Те же самые «чудеса роста» показывали и другие участники ансамбля. Наибольших успехов по этой части достиг наш Юрий Гуржий, которому отец презентовал старенький, разбитый, комнатный (кабинетный) рояль.

ЗВЁЗДНОЕ ВРЕМЯ ГУРЖЕГО

Имея за плечами начальную подготовку в музыкальной школе по классу баяна, он моментально освоил этот новый для себя инструмент, усовершенствовался в технике игры на фортепиано настолько, что принялся свободно импровизировать.

Когда я читал «Воспоминания» Александра Бенуа, то без труда узнавал в Юрке феномен Леонтия Бенуа, который, по свидетельству брата Александра, с упоением предавался импровизациям, как на свободную, так и на заданную тему.

Музыка рождалась под руками Юрия легко и одномоментно. Все присутствующие зачарованно наблюдали за этим неповторимым чудом рождения музыки, в которой можно было узнать интонации и настроения Брамса, Шопена, Шуберта и Бетховена, и в то же время эта музыка была совершенно оригинальна и уникальна.

В ту пору я начал активно приучать себя к слушанию музыки, открывая для себя такие имена, как Пётр Ильич Чайковский, Сергей Васильевич Рахманинов, Людвиг ван Бетховен, Франц Шуберт, Ференц Лист, Йоган Брамс.

Надо сказать, что культурно-просветительская работа радио и телевидения в то время очень способствовала пассивному знакомству населения своей страны с шедеврами мировой музыкальной культуры. Произведения мировой музыкальной классики постоянно звучали в эфире радио и телевидения.

Трансляции из ведущих концертных залов Москвы и Ленинграда занимали значительную часть эфирного времени Всесоюзного радио и телевидения. И, знакомясь с творческим наследием того или иного композитора, я с удивлением обнаруживал, что давно не просто знаком, но и люблю их музыку.

То, что рождалось под руками Юрия, я невольно сравнивал с уже знакомыми произведениями музыкальных гениев, и они становились для меня в одном ряду с их произведениями. Я упрашивал его, чтобы он записывал, хоть как-то фиксировал свои импровизации, необыкновенно дорожа выбросом его музыкальной фантазии. Для него это никакого труда не составило бы, поскольку он был достаточно музыкально грамотен. Но он отделывался обещаниями, отшучивался и выдавал новую порцию своего гения. Быть архитектором – не было его призванием, и он это прекрасно осознавал. «Творить музыку из камня»[7] было чуждо его натуре, потому что он ежедневно, ежеминутно творил живую, запоминающуюся, проникновенную музыку. В учёбе Юра попускал огорчительные сбои и дотянул до начала четвёртого курса, в основном благодаря репутации хорошего музыканта и руководителя нашего ансамбля.

Об авторитете нашего ансамбля может свидетельствовать тот факт, что в конце третьего, начале четвёртого курса руководство ансамблем взял на себя соло-гитарист Мурат Хусаинов[8] из известного казахского, национального ВИА «Дос Мукасан», который возник на базе Казахского Политехнического института. Конечно, в творческом плане Мурат был не способен нас обогатить и поднять на более высокий уровень наш достаточно сыгранный коллектив в техническом плане. Его влияние на формирование нашего репертуара также совершенно не ощущалось – мы так и оставались русскоязычной группой.

Хотя знаменитый шлягер «Дос Мукасана», «Свадебную» песню на казахском языке Досыма Сулеева мы всё-таки включили в свой репертуар и исполняли на праздничных и официальных концертах. Понятно, что имя столь известного руководителя и куратора ещё больше увеличило нашу популярность.

ТРАВКИН ЖОРА

Не имею права обойти воспоминаниями ещё одного свидетеля моей юности и молодости, Травкина Жорку, Жору, Георгия. При этом могу утверждать, что причиной моего активного интереса к этому знакомству была всё-таки, девочка, Наташа, Травкина, родная сестра упомянутого персонажа. В то же время требуется пояснить, что Жора Травкин учился в той же 116 школе, что и моя сестра, Наталья, был с ней одного года рождения. И хотя из школы, из класса Натальи Жорка к тому времени ушёл, поступив в ПТУ, он считался её одноклассником. Понимаете, что все проблемные для меня и все наводящие вопросы я мог решать в то время при помощи моей сестры.

Итак, Травкина Наталья. Новая звезда, богиня на моём небосводе. Девочка очень миловидная, скорее даже красивая. Необыкновенно стройная, хрупкого телосложения, черноволосая, кареглазая, маленького роста. Как я получил подступы к её Олимпу, не припомню, но прекрасно помню те несколько романтических ночных свиданий с Наташей во дворах 11-микрорайона, когда я задыхался не столько от нехватки тем для разговоров, сколько от избытка нахлынувших чувств.

Помню, однажды, при очередном свидании с ней, я взглянул в сумерках алма-атинской ночи на её коленки и впервые осознал, что женские коленки могут быть самодостаточно-прекрасными! Не ноги, не ножки в целом, а именно коленки. Я мог смотреть на эти колени, как на руины Парфенона, как на Гизехские пирамиды… Так ли это было на самом деле, не знаю, но изгиб колена, изящный рисунок суставов её ног поразил меня тогда, как художника и эстета, и я не смог преодолеть волнения и восхищения. Я был готов рисовать и ваять эти колени. Что я болтал ей при встречах? Неважно. Юношескую чушь. Роман возник и стремительно развивался к своему логическому финалу. Вскоре я был принят в семье Наташи на правах чуть ли не жениха, и стал в их доме желанным гостем. Мама и бабушка Жоры, очевидно, видели во мне не только претендента на руку своей дочери и внучки, но ещё и сдерживающую и воспитывающую силу, влияющую на их непутёвого сына и внука Жору, который, в общем-то успехами в учёбе и поведением не блистал. В то время он уже учился в каком-то ПТУ не то на токаря, не то на фрезеровщика.

Так во время моих визитов в семью Наташи, я получил себе нового друга, Жорку. Там же я познакомился и с её родственниками, семьёй её дяди, Володи. Дядя Наташи был личным шофером какого-то местного министра или партийного босса и ездил по городу без номеров, чем очень похвалялся. Он был очень общителен, но очень высокомерно держал себя в компании своей сестры. Помню, как меня поразил его рассказ о том, как во время одного из ДТП с его машиной, был сбит ребёнок на проезжей части. При этом он спокойно поведал всем, как попросту отдал прибывшим ГАИ-шникам передний номер их автомобиля и повез своего патрона дальше по делам. Этот цинизм меня поразил.

Во время одного из моих визитов Наташа заиграла на фортепиано, которое стояло в гостиной их квартиры вальс №7 Шопена. Играла технично и уверенно. Как видно, в музыкальной школе, где она обучалась, педагог у неё был неплохой. Судя по всему, и музыкальные способности у неё были. В довершение вечера и с целью окончательно крушения всех моих твердынь она сыграла пьесу своего сочинения. Мелодия этой пьесы, очевидно, была навеяна, известной в ту пору песней М. Магомаева, которая была переводом песни С. Боно, слова Ж. Морнти, «Мама.

Маленькая, несложная пьеска Наташи запомнилась мне мелодичностью и искренностью. Нравилась мне и обстановка, в которой прозвучала эта пьеска. Новый образ жизни, принятый в семье Травкиных, также пришёлся мне по душе. Я был зачарован готов к новым эпохальным переменам в своей судьбе. Во мне возникла умиротворённость и уверенность в том, что всё сложится хорошо, и у меня с Наташей всё получится. Именно поэтому я не форсировал события. Но то, что происходило тогда, со мной я оцениваю сейчас всё-таки с высоты моего теперешнего положения и жизненного опыта.

Мама Наташи и Жоры, Тамара Максимовна явно симпатизировала мне. Она была не просто меломанкой, но и страстной обожательницей творчества Николая Сличенко, о чём свидетельствовала фотография артиста, прикреплённая в изголовье её кровати. Черноволосая, симпатичная женщина, цыганистого вида сорока лет, воспитывала своих детей вместе со своей матерью, бабушкой Аней на третьем этаже трёхкомнатной квартиры в 11 микрорайоне. Она работала чертёжницей-копировальщицей в проектном институте, который располагался рядом с кинотеатром «Целинный».

Я не скупился на исполнение песен под гитару в присутствии Тамары Максимовны, и моя манера исполнения была принята ею. Я был вторым номером в импровизированных семейных концертах. Первым же номером, была, безусловно, Наташа. Приглашая в очередной раз меня на визиты в семью, она умела, руками своей матери и бабушки, Анны Борисовны, так обустроить эти визиты, что они выглядели изыскано и привлекательно. Запомнилось, что манты, приготовленные у них на кухне отличались от мант нашей маммы. Сама Наташа была ярким украшением этих встреч.

Но наш бурный роман имел весьма пошло-опереточное окончание: один из одноклассников Наташи, имея огромную симпатию и влечение к ней, воспользовавшись ситуацией, завладел ею, в результате, она забеременела. Так неожиданно, в самой середине дистанции, я был дисквалифицирован и исключён из дальнейшей борьбы за её руку и сердце. Удивительно, но я перенёс своё фиаско очень спокойно, без сердечных мук и переживаний. Наверное, потому, что пустоту, и неловкость ситуации, образовавшуюся с уходом Наташи, принялся охотно исправлять её брат, Жора.

Юноша, симпатичный, черноволосый с длинными прямыми волосами высокого роста, со сросшимися на переносице бровями, как у Николая Сличенко, солиста цыганского театра «Ромэн», очень популярного в ту пору. Когда на экранах страны появился Михаил Боярский, я поразился, до какой степени он был похож на Жорку Травкина. Я это к тому, что очень многие считают Боярского чуть ли не эталоном мужской красоты.

После конфуза с Наташей у меня возникло желание разорвать всяческие отношения с этой семьёй, но Жорка не позволил мне это сделать, невольно поддерживая меня в неловкой ситуации, успокаивая и делая мои присутствия в их доме оправданными и желанными. Хотя с некоторых пор при моих посещениях Наташа уже не выходила из своей комнаты, а вскоре была сыграна свадьба, и она переехала в квартиру жениха. С той поры мы с ней почти не виделись. Так я поменял свой статус в семье Наташи с её жениха на друга её брата, Жоры.

Весёлый, добродушный, очень открытый в общении, Жорка стал для меня другом. Для ясности хочу пояснить, что познакомились мы с ним в 1970 году. В то время круг моего официального общения уже вполне определился. Это были участники ансамбля «Мечта» и мои однокурсники по техникуму. С ними я общался днём, а вечерами мы встречались с Жорой, которому очень нравилась моя игра на гитаре, и вскоре я начал терпеливо учить его несложным гитарным пьесам. Учение оказалось успешным, и Жора заиграл, но без претензий, то есть очень камерно, «для себя».

Помню, что ему очень нравилось, когда мы вечерами начинали горланить песни у них в подъезде. Я вообще-то не любитель подобной самодеятельности, но у Жорки наши концерты вызывали восторг. Не знаю, почему по этому поводу не возмущались соседи. Может быть, потому, что исполнение было не слишком скверным, и его можно было слушать хотя бы из-за дверей квартиры.

Как-то раз я пришёл к Жорке, и он показал мне самодельный пистолет, сделанный весьма кустарно, но по его оценкам, стреляющем патронами от мелкашки прицельно и очень метко. Основным недостатком конструкции этого пистолета было то, что взвести затвор ему можно было, только перевернув оружие рукояткой вверх. Согласитесь, очень неудобно для обращения с любым оружием. Я покрутил пистолет в руках, посмотрел курок, затвор, затем направил дуло пистолета в Жорку и спустил курок со словами:

– «Дурак ты, Жорка! На фиг тебе эта игрушка? Хочешь неприятностей с милицией?»

Курок щелкнул металлическим звуком, и я передал пистолет Жорке. Он вышел из комнаты и вернулся с тем же пистолетом, но при этом заставил меня заглянуть в ствол пистолета. Там стояла стреляная гильза от мелкашки.

– «Посмотри, хорошо, что попался холостой! – сказал он, – Ты меня чуть было не убил. Видишь патрон в стволе?»

И хотя я был уверен, что патрона во время моего осмотра в казённике не было, всё равно меня затрясло от мысли, что я мог убить его. Мне стало нехорошо и даже страшно.

Мы продолжали общаться с Жоркой почти всё время, пока я жил в Алма-Ате. Последние мои визиты к нему были уже в микрорайон «Орбита», куда он переехал с бабушкой после того, как Тамара Максимовна разменяла квартиру, оставив себе однушку. Очевидно, она решила под конец жизни устроить свою личную жизнь. В то время она была ещё достаточно молодой и миловидной.

СЪЁМКА ТЕЛЕФИЛЬМА

В июне 1971 года мы получили приглашение от редакции молодёжных программ республиканского телевидения, для участия в постановочном телефильме-концерте о праздновании Дня Молодёжи в Алма-Ате на Старой Площади, перед старым зданием Дома Правительства КазССР.

К тому времени нам пошили новый комплект концертных рубашек за счёт техникума. И это нам ничего не стоило. С нас взяли только мерки. Отличались они от наших старых рубашек тем, что к ним был приложен длинный пристяжной галстук, который прикреплялся к воротнику брошью. Цвет ткани и рисунок на ней были коричневатых тонов, в то время как наши старые были синеватых тонов. Но фасон рубашек был тот же.

Новая площадь и комплекс правительственных зданий на ул. Сатпаева к тому времени еще только проектировались и все торжественные мероприятия по случаю выпуска городских школ и празднованию Дня Молодёжи проводились по улице Комсомольская, перед зданием Дома Правительства КазССР. Запись сюжета телефильма с нашим участием должна была состояться ранним утром 26 июня, в День молодёжи на площади перед входом в Дом правительства. Выступление должно было проходить опять же под фонограмму, но не потому, что нам не доверяли в профессиональном и идейном плане.

Просто в то время отсутствовал опыт и профессиональное оборудование для проведения подобных мероприятий вживую. Попросту говоря, на площади не было разъёмов, куда можно было бы воткнуть вилки наших усилителей. Опять работа на студии, где нас теперь узнавали и относились к нам с уважением. Работа над фонограммой заняла достаточно времени, чтобы все номера были записаны с подобающим качеством звучания. Всё бы хорошо, но накануне, 24 июня я получил приглашение на выпускной бал моего родного класса в школу №102. И хотя я уже три года не учился в этой школе, всё равно решил пойти на этот праздничный вечер, чтобы поблагодарить своих учителей и проститься с ними и со школой вместе с моими одноклассниками.

Я надеялся уговорить Сергея Колтакова также пойти на этот вечер вместе со мной, но он отказался, заявив, что школу он закончил в 1969 году, поступив в ПТУ, и к тому времени получил специальность фрезеровщика и поэтому идти опять в школу не видит смысла. Я же, как всегда руководствовался не смыслом, а чувством, а мои чувства преклонения и обожания Бочаровой Иры на тот момент никем не были вытеснены.

Всю ночь с 24 на 25 июня я бодрствовал в приподнятом, лирическом настроении. Ещё бы, я снова был в своём родном классе, среди своих друзей. На торжественной части я аплодировал всем моим бывшим одноклассникам, которым поочерёдно вручали аттестаты зрелости. В актовом (спортивном) зале были накрыты столы, стояло шампанское, напитки, были расставлены закуски и фрукты. Я сидел, кажется, рядом с Серёжей Заикиным, и он не смог помочь мне преодолеть горестного чувства от понимания того, что я немножко чужой на этом празднике жизни. Общение с другими одноклассниками было поверхностным и недолгим. Чувствовалось, что мы уже живём в разных измерениях. К своей зазнобе, Бочаровой Ире, я не решился подойти и на этот раз, а когда начались танцы, не нашёл в себе силы и смелости пригласить её на танец. Я молча и заворожено наблюдал за ней со стороны.

Наверное, Сергей всё-таки правильно сделал, что не пошёл на эту вечеринку, потому что прошлое, действительно вернуть было невозможно. Заиграла музыка. Все выпускники и их родители высыпали во внутренний двор школы, на котором обычно проходили торжественные линейки и построения. Сейчас этот двор был ярко иллюминирован гирляндами, а в центре двора, рядом с бассейном, которого теперь нет, возвышалась эстрада, на которой были установлены усилители и ударная установка. Музыкальное сопровождение вечера взяла на себя какая-то малоизвестная группа, возможно из учащихся школы, но играли и пели они хорошо. Звучали песни из репертуара Сальваторе Адамо, Муслима Магомаева, Элвиса Пресли.

Тут имел место инцидент, о котором я рассказывал ранее, но всё обошлось без крупных драк и скандалов. По окончании танцев все двинули встречать рассвет на Площади у Дома Правительства, в центре города. На всю жизнь запомнился мне этот вид: вереница выпускников, моих одноклассников беззаботно бредёт по осевой Красногвардейского тракта (ныне проспект Суюнбая), нарушая все установки и правила.

Позже, в 1999 году у меня родилась песня «Выпускной бал», написанная по воспоминаниям об этом замечательном событии. Её мы исполняли моим ансамблем авторской песни «Надежда», который я создал в Новгороде в том же 1999 году, и который просуществовал вплоть до 2002 года, до моего отъезда в Санкт-Петербург. Жалко, во времена «Мечты» я не смог написать эту песню! Возможно, она стала бы достойным украшением репертуара нашей группы!

Летние ночи в Алма-Ате довольно прохладные, сказывается близость гор. Поэтому мальчишки заботливо сняли свои пиджаки и накинули их на плечи своих одноклассниц, одетых в белые, нарядные платья. Они же, сняв свои новые, праздничные белые туфли на высоких каблуках, босяком шли по ещё не остывшему асфальту. Редкие машины попадались нам навстречу и обгоняли нас. В предрассветных сумерках царствовала тишина и блаженный покой. Город ещё не проснулся. Но дорога наша была очень дальней, поэтому, когда мы пришлина площадь, солнце уже висело достаточно высоко, и ученики многих ближайших школ уже расходились по домам.

Я понял, что поступил легкомысленно, потому что весь следующий день мне так и не удалось прилечь отдохнуть, а всю следующую ночь мне предстояло не спать, ведь дежурный студийный автобус должен был забрать всех нас из одного места в три часа ночи. Это место было указано нам потому, что это был адрес нашего руководителя, Юрия Гуржего, по ул. Шагабутдинова, 171. При этом нам, пятерым бедолагам, ночлега по этому адресу никто не обещал. Мы просидели на кухне у Юрия до одиннадцати часов вечера, распевая песни нашего репертуара, после чего вынуждены были покинуть квартиру Гуржих, потому что родители, бабушка и сестра Юры, Таня должны были ложиться спать.

Бдение шестерых, вместе с Юркой, подростков среди ночи в центре города выглядело очень подозрительным для патрульных машин милиционеров, хотя ничего криминогенного в нашем облике не было. Во всяком случае, мы избегали попадаться на глаза милиции. Трудно было бы объяснить патрулю при задержании, что мы просто коротаем ночное время перед записью телепередачи на городской площади, и поэтому мы прятались в кустах, таились под мостом реки Весновки.

Наконец, к трём часам в условленное место подъехала служебная машина Гостелерадио, «Рафик», в которой уже сидела режиссёр фильма. И мы поехали на городскую площадь. Приехав на место, мы достали «муляжи» своих электрогитар, установили ударную установку, которая состояла из одного прима-барабана и тарелки. Везти с собой всё остальное не имело смысла, хотя на фонограмме Сокольников выдавал бреки на полной установке. Никаких ящиков с аппаратурой мы не привезли, потому что звук на площадь давался звукооператорами Казахского телевидения на площадные репродукторы. Картинность, неестественность сюжета была очевидна. Но таков был замысел режиссёра телефильма.

Очень скоро начало светать. Первые лучи солнца осветили заснеженные вершины гор. Стали появляться первые стайки выпускников школ, которые находились поблизости от площади. Режиссёр скомандовал начало записи, и в репродукторах на всю площадь зазвучало наше выступление. Мы старательно имитировали естественное звучание нашего ансамбля. На нас было нацелено порядка пяти съёмочных камер. Мы были в фокусе съёмки, и было заметно, что молодёжь, пришедшая на площадь на свой праздник, также норовит оказаться в фокусе кинокамер.

Естественность, непринужденность обстановки финальной части выпускного бала, которая так пленила меня накануне, улетучилась, благодаря присутствию съёмочной группы и нас. В душе я искренне порадовался, что наш выпускной бал был накануне и не совпал с официозом этой процедуры, и мы до последнего момента были представлены сами себе и своим романтическим чувствам и настроениям. Фрагмент с нашим выступлением был отснят одним дублем в этой массовке.

Там, на площади я вновь увидел мою бывшую одноклассницу, Наташу Грачёву, которая со своей школой этим утром была на площади и поле концерта подошла ко мне. Я совсем забыл об этой встрече и только в 2008 году, когда мы нашли друг друга в Интернете и завязали переписку, я выяснил много нового для себя о судьбе Наташи и о той роли, которую я сыграл в её судьбе.

Оказалось, что эта девочка со школьной скамьи была в меня влюблена, и эта наша встреча круто изменила её планы – она решила поступать в наш техникум, хотя до этого собиралась в медицинский институт. Поступив, она стала искать подступы ко мне, но ей помешала моя Любашка. То тайное послание, найденное мной в кармане моего пальто в гардеробе техникума, написала она, а я ошибочно приписал ему авторство Любашки.

Солнце уже встало над Алма-Атой и в финальных кадрах фильма, по задумке режиссёра, на площади появились поливальные машины, которые принялись выполнять утреннюю уборку площади. Для города начинался новый день, а для выпускников – новая жизнь. Кстати, этот фильм я так и не увидел и не могу судить ни о нашей удаче, ни о нашем провале в этом проекте. Ребята также ничего не говорили о том, чтобы кто-то из них видел этот фильм.

ФИНАЛ «АЛЛО! АЛМА-АТА» И КОНЕЦ «МЕЧТЫ»

Время шло, и близилась дата финального концерта республиканского телевизионного конкурса молодых исполнителей «Алло! Алма-Ата», который должен был пройти в Ледовом дворце спорта, в марте 1972 года.

Выбор песни для исполнения на этом конкурсе был неожиданным. Гуржий предложил исполнить замечательную, лирическую песню из репертуара ансамбля «Песняры», «Александрина» музыка – Владимира Мулявина, слова – Павла Бровка, на белорусском языке. Эту песню мы к тому времени достаточно хорошо освоили и часто исполняли на своих концертах. На сей раз, Гуржий решил не показывать наши авторские работы. Во всяком случае, выбранный для показа на заключительном концерте номер был полностью готов и не только в нашей редакции. Вокальное мастерство, инструментальные аранжировки авторов этой песни были превосходного качества. Вряд ли нам удалось сделать нечто подобное в авторстве, тем более что другие коллективы за авторством и не гнались, а спокойно показывали песни из репертуара знаменитостей - Эдиты Пьеха, Эдуарда Хиля, ансамблей «Пламя», «Самоцветы» и «Весёлые ребята».

Генеральная репетиция с оркестром Гостелерадио Казахстана состоялась накануне. Многие солисты, победители конкурсов, получили возможность показывать свои номера в таком драгоценном обрамлении, и для многих исполнителей это была единственная в жизни возможность выступить в таком составе. Помню, как Юрий Гуржий не смог удержаться, чтобы не открыть крышку огромного, парадно начищенного, солидногоконцертного рояля, кажется, это был «Blutner», а открыв, не поиграть на нём. Чистота и сила звука поразила и Юрку, и нас, но торжества были недолгими, и нас прогнали от рояля. Хотя Юрий импровизировал и в этот раз достойно.

Передача, в отличие от тех, что транслировались из студий, должна была пройти в живом эфире, и нам предстояло петь вживую. Ситуация и привычная, и непривычная. Поэтому поволноваться накануне и во время эфира нам пришлось порядком. На сей раз у нас был совершенно иной звук, потому что наши гитары были присоединены не к нашим допотопным «Электронам» и даже не к «Регентам» «Дос Мукасана». На сцене стояла мощнейшая, профессиональная аппаратура, отлаженная наилучшим образом. За балансом звучания инструментов и микрофона следили профессиональные операторы телевидения.

Да и гитары на концерте были вовсе не наши, а предоставлены нам Гостелерадио. Мне пришлось играть на великолепном «Джипсоне», но это был не мой инструмент, и руки не привыкли к её грифу, и возможно, я играл не столь бегло, как это следовало бы. На концертах, особенно если тебе выпало исполнять один только номер, понимаешь, насколько быстротечно время. Три минуты, что звучала песня в нашем исполнении, пролетели молниеносно. Один за другим были исполнены номера других участников концерта, но на сей раз, нас никто и ничто не задерживало в зале, и мы, по обыкновению, пошли в гости к Гуржему, который жил совсем рядом с Дворцом спорта. Никаких торжеств по окончанию концерта мы не видели, да и неинтересно было нам, потому что на сей раз лауреатство нам не светило, но в рамках официальных мероприятий техникума мы по-прежнему были востребованы. И, тем не менее, это не уберегло Юру Гуржего и Валеру Первова от конфликта, который стал причиной грандиозного скандала, Валериного отчисления из техникума и преждевременного распада нашего коллектива.

Инцидент произошёл во время концерта, в день выборов в местные Советы, в феврале 1972 года. Концерт с избирателями проводился в актовом зале АСТ, и нам предстояло исполнить свой официальный репертуар, и как всегда, выступление открывала наша верная песня «Криницы». Мы выстроились на сцене перед микрофоном, вдохнули и запели: «Льётся и льётся, словно года…». И вдруг Валера Первов и Юра Гуржий, глянув друг на друга, прыснули от смеха. Песню пришлось остановить. Мы успокоились, набрали воздуха в лёгкие – и тут же, даже не пропев и одной строки, Юра и Валера вновь прыснули его в микрофон взрывом смеха. Придя в себя, Гуржий скомандовал: «Всё-всё-всё! Успокоились! Начали!» Но очередная попытка начать песню и допеть её до конца закончилась столь же бесславно – мы так и не смогли перепрыгнуть через вторую строку первого куплета песни. В зале возникло какое-то движение, послышались недоумённые реплики. На сцену выскочил разъярённый секретарь комитета комсомола техникума, Рахат Нурпеисов и публично обвинил нас в срыве концерта и в аполитичности поведения. А это было уже серьёзно!

А дело было в том, что кто-то из нас присочинил непристойную рифму-продолжение к первой строке первого куплета, и эта рифма частенько слетала с языка Гуржего во время наших репетиций, веселя нас. Вполне возможно, что кто-то из нашего состава перед концертом слегка «принял на грудь» и находился в возбуждённом состоянии. Так или иначе, но совладеть с собой и с ситуацией нам не удалось, и нам грозили серьёзные разбирательства. Все копья гнева были нацелены на Гуржего и Первова, поскольку было замечено, что именно они первыми проявили несдержанность и взрывались смехом во время концерта. К тому же Гуржий, как руководитель отвечал и за репертуар, и за дисциплину в коллективе.

Тактика Юры Гуржего на всех этих разбирательствах была более гибкой, поэтому ему удалось избежать крайних мер. Возможно, сказалось личное участие его отца Михаила Александровича при решении этого вопроса. Но в результате Юрий пришёл к покаянию и мог заняться дипломным проектированием и спокойно защитится со всеми. Валера Первов оказался менее сговорчивым и более незащищённым, в результате, он был исключён из комсомола и из техникума за систематическое нарушение дисциплины и проявленную политическую незрелость.

Ему светила служба в армии. А без Первова существование «Мечты» становилось бессмысленным. Из неё как будто бы вынули душу, и заполнить эту пустоту не смог бы ни Мурат Хусаинов, ни сам Досым Сулеев[9]. Ансамбль «Мечта» прекратил своё существование, но у каждого из нас навсегда оставались о нём светлые и радостные воспоминания. Уходила в прошлое целая эпоха в жизни каждого участника нашего ансамбля. Хочется надеяться, что о нас и нашем ансамбле помнят наши бывшие почитатели – поклонники и поклонницы.

«ЛЕБЕДИНЫЙ» КОНЦЕРТ «МЕЧТЫ»

Говоря об истории ансамбля «Мечта» нельзя не рассказать о самом удавшемся и самом запомнившемся концерте ансамбля, который состоялся по программе «Голубого огонька» в актовом зале техникума 30 декабря 1971 года. Этому концерту предшествовала напряжённая и сосредоточенная работа над музыкальным материалом – это были бесконечные репетиции, но это было для нас обыденным, и мы с этой задачей мы, слава богу, справлялись. Кроме этого нам пришлось заняться подбором и выверкой инструментов – наш исполнительский уровень к этому времени вырос настолько, что инструменты, которые были приобретены для нас техникумом, перестали нас удовлетворять.

То же самое касалось и акустики самого зала. Не могли наши 10-ваттные усилители наполнить огромный объём зала плотным и громким звуком, который требовался для исполнения нашей программы. Пришлось заняться и подготовкой самого зала, который был оснащён киноустановкой, для которой были предусмотрены акустические установки достаточной мощности. Но подключиться к ним можно было только в кинопроекционной.

Хорошо, что завклубом, он же киномеханик, Валера (?), отнёсся к нашим проблемам с пониманием и помогал нам решать технические проблемы, связанные с подключением микрофонов к киноаппаратуре. Одна из основных проблем обнаружилась, когда мы попытались напрямую подключить микрофоны к усилителям «Кинапа». Купив соответствующее количество экранированного провода, Валера присоединил микрофоны к разъёмам входа усилителей звука.

Однако, при такой длине, даже экранированные провода, работают, как антенна детекторного радиоприёмника, и вместо своих голосов мы слышали в динамиках голоса дикторов радиостанции «Маяк». Для того, чтобы избавиться от помех, требовалось усиление сигнала микрофона, а предварительные усилители были размещены в блоке с усилителем мощности, от него же получали и электропитание.

Чтобы реализовать нашу схему требовалось вынести предуселители на сцену, непосредственно к микрофонам и подвести туда питание постоянным током. Для того, чтобы обеспечить такую схему подключения, потребовалось протягивать несколько групп проводов по чердаку – подстропильному пространству зала. В полной темноте (мы почти ночевали в техникуме в эти дни), я с Валерой несколько раз поднимался на чердак, чтобы опустить провода в артистические. От них предстояло протянуть провода на панель авансцены, и делать это пришлось, опустившись под саму сцену. Таким образом, я исследовал и пространство под сценой.

Так что я могу с уверенностью сказать, что с этого момента узнал актовый зал техникума до последнего уголка, мельчайшего гвоздика. И наши усилия были вознаграждены. Теперь звук у нас был подходящий – 100 ватт, не меньше. Валере Первову удалось достать для концерта не только прекрасную, полуакустическую бас-гитару, но и замечательный усилитель к ней. Он выдавал такие глубокие и сочные низы, что сердце заходилось!

Для моей лидер-гитары ребята также раздобыли мощный высокочастотный усилитель, и я мог обходиться без нашего вымученного усилителя «Электроника». Главное, эта предпраздничная суета создала у нас замечательный настрой на хороший концерт, и мы готовились к нему с огромной самоотдачей. При этом всё получалось и всё складывалось необыкновенно удачно. Технические детали концерта мы отрабатывали дома, а на репетицию приходили «с выученными уроками» и ни у кого не возникало никаких претензий друг к другу.

Я старательно готовил партию своей лидер-гитары, а этот концерт был необыкновенно технически сложным. В нём изобиловали вставки соло-гитары, и рассчитывать на то, что её не услышат в зале с новым усилителем, не приходилось. Надо сказать, что все преподаватели с пониманием относились к нашему отсутствию на лекциях и на практических занятиях. Хотя, конечно, в этот момент мы очень многое упустили. И вот, наконец, последний день перед концертом. В этот день нам предстояло подготовить зал для проведения «Голубого огонька», и эта обязанность также легла на нас, как на полновластных хозяев зала. Только к вечеру нам удалось вновь взять инструменты в руки и попробовать прогнать нашу программу от начала до конца. Звук наших новых инструментов и зала были волшебные. Я не узнавал самого себя и наш ансамбль.

Что-либо улучшить или усовершенствовать было уже невозможно, да и поздно было, даже если бы мы захотели это сделать. Поэтому решили свернуть шнуры и закончить репетицию, чтобы случайно не испортить настроя. Надо сказать, что плюсом ко всему, мы раздобыли и успели установить и оригинальную подсветку сцены прожектором-пушкой, и это было очень новое и серьёзное нововведение. На пушку оператором по свету мы поставили Колю Мезенцева.

Наконец, мы дождались начала мероприятия. Публика постепенно стала прибывать в украшенный и обставленный зал и занимать свои места за столиками. По заведённой давней традиции к «Голубому огоньку» кресла из зала выносились, а на их местах в амфитеатре устанавливали столы, на которых были расставлены лимонад, пирожные, печенье, вафли, конфеты. Перед каждым столом расставляли по четыре стула – всё, как на телестудии Шаболовка, в Москве. Как это принято на всех официальных мероприятиях, прозвучали поздравления администрации с Новым Годом и «Голубой огонёк начался».

Не стану перечислять все номера концерта, расскажу только о самом ярком и запомнившемся номере, песне Let it bee из репертуара ансамбля «Beatles» в исполнении Валеры Первова. Этот номер шёл под занавес концерта и составлял наш сюрприз. Это был несколько рискованная попытка включить в программу новогоднего концерта песню из гонимого в то время ансамбля «Beatles», но к тому времени оттепель разогрела сердца уполномоченных от культуры, что эту нашу дерзкую попытку, вроде бы как, и не заметили.

А может быть, и заметили и припомнили это Первову и Гуржему после февральского инцидента. Но на этом концерте в этой песне, он был неподражаем. Первов сумел воссоздать битловскую версию песни во всей красе. Мы тоже старались, как могли, выводя бэд-вокал, создавая достойный музыкальный фон для голоса Валерки-Пола.

Когда пошло соло Джорджа Хариссона для гитары – это был мой звёздный час. Я нота в ноту скопировал его интродукцию и выдал её вдохновенно и точно в соответствии с оригиналом. Как мне хотелось, чтобы в это время пучок света прожектора Мезенцев перевёл на меня и сделал акцент на соло-гитаре. Но он не научен был это сделать, и поэтому я остался в темноте сцены, и зрелищность этого момента была проиграна. Несмотря ни на что номер был принят очень тепло.

«МЕЧТА» И НЕ ТОЛЬКО

Что же представлял из себя наш ансамбль? Без преувеличения скажу, что любовь к музыке объединила шестерых совершенно разных юношей и сделала их друзьями. Мы повсеместно были вместе – и на репетициях, и после занятий, и в воскресные дни. Мы были вхожи и в семьи друг друга. Запомнилась первая встреча моей младшей сестры Натальи с Юркой Гуржим, когда я впервые привёл его к себе в гости. Мне не терпелось узнать, как оценит и как отнесётся к моему новому другу моя любимая, младшая сестрёнка.

Юрий сидел в большой комнате на диване, когда вошла Наталья. Она взглянула на Юрку, поздоровалась и торопливо вышла из комнаты. Мне не терпелось узнать мнение сестры об этом человеке, поэтому я выбрал момент, чтобы пойти за ней в комнату и там расспросить о её впечатлениях. Наталья сказала, что она чуть не прыснула со смеху, когда почувствовала на себе его испытывающий и пронзительный взгляд, потому что её показалось, что он косѝт.

Это впечатление возникло у неё из-за слишком близко посаженных к переносице глаз. Я стал убеждать её, что это не так. Когда же она вернулась в наше общество, то разглядела, что с глазами у Юрия всё в порядке. Позже они очень крепко подружились, но до любви у них не дошло, хотя моя сестра всегда очень нравилась Юрию. Он также пользовался её расположением и доверием. Однако, им обоим была уготована иная судьба.

Зато она безоговорочно и легко влюбилась в Валерку Первова, но её чувство не имело отклика, потому что за Валерку надо было бороться, а этого не сделал ни я, ни она. Вспоминается мне также, как в один из дней января 1970 года наш руководитель, Юра Гуржий пригласил весь наш коллектив от лица своей матери, Серафимы Алексеевны, на её сорокалетие, как он выразился, «на пироги». Сама идея показалась мне тогда очень странной и несколько абсурдной, поскольку нас, молодых ребят, пусть и успешных на музыкальном поприще, приглашали в общество незнакомых взрослых людей, родителей. Казалось бы, что могло бы быть общего в такой компании? Напряжённость и натянутость обстановки чувствовалась и на самом деле, но только на первых порах. Пока за столом не зазвучала песня! Её Величество Песня!

Вдруг оказалось, что и мы, молодые, дерзкие и неопытные люди, и наши умудрённые жизненным опытом родители поём одни и те же песни! При этом вокальная культура семьи Юрия была столь высока, что взрослые нисколько не выбивались из настроя нашего ансамбля. Тогда-то у меня впервые возникло понимание того, что именно песня, совместное пение, способно стать духовным, объединяющим началом поколений, что чувства и переживания, с которыми знакомились мы, были знакомы и нашим родителям.

Вечер прошёл замечательно и навсегда запомнился всем приглашённым. А понятия, которые я почерпнул из этого совместного общения, с той поры стали для меня фундаментальными. Поэтому во взрослой жизни я постоянно стремился приобщить своих детей к совместному, застольному пению и через него найти пути к духовному единению.

Возвращаясь в памяти к этому периоду своей жизни, я понимаю, что в то время песня стала смыслом нашей жизни. Вокальное общение стало объединяющим началом для столь разных по темпераменту и воспитанию людей. И объединились эти люди под гордым знаменем ансамбля «Мечта».

Я очень подробно и образно охарактеризовал каждого участника ансамбля, детально вырисовав портрет каждого из них. Стоит, наверное, дать оценку этому феномену, который возник с одной стороны, случайно, с другой, вполне закономерно, по инициативе неутомимого фантазёра и мечтателя, Юрия Гуржего.

МЕЧТА – «МЕЧТА»

Коллектив ансамбля «Мечта» изначально создавался в форме вокального квартета по образцу грузинского ансамбля «Ореро» и под влиянием замечательного белорусского коллектива под управлением Владимира Мулявина, «Песняры» – с упором на вокал. Кто знал эти музыкальные коллективы, согласится со мной, что для нас были выбраны не худшие образцы для подражания, и заимствование их исполнительской культуры и репертуара помогло нам на первоначальном этапе роста и завоевания популярности.

Со временем, когда в недрах коллектива стали появляться песни собственного сочинения, то и в них продолжали звучать те же фольклорные и лирические интонации, а тематику определял высокий гражданский пафос. В то же время нам не удалось избежать общей для молодёжных музыкальных коллективов той поры тенденции, и мы подспудно включали в свои концертные программы песни ансамбля «The Beatles», «The Rolling Stones», «shadows», «Christy».

И по сей день принято считать, что исполнение народных и патриотических песен несло на себе отпечаток коньюктурщины, заранее обеспечивая коллективу успех у публики и у официальных органов и является признаком чего-то постыдного и позорного. Но сейчас я всё больше убеждаюсь в том, что следование гражданским и фольклорным традициям требовало от исполнителей и большего гражданского мужества, и более высокого исполнительского мастерства, чтобы на этой основе сделать новые песни узнаваемыми и запоминающимися.

Самый яркий и выдающийся пример этим моим словам явили всемирно знаменитые «Песняры», которые полностью избежали репертуарного заимствования у западных групп, да и наших отечественных тоже, и в то же время смогли создать свой, ни с кем и ни с чем несравнимый стиль исполнения и творческое лицо коллектива. Их индивидуальный, неповторимый стиль и почерк сделали знаменитыми множество песен Александры Пахмутовой, Оскара Фельцмана, Владимира Мулявина, Игоря Лученка, Вениамина Баснера, Владимира Шаинского.

Их обработки белорусских народных песен стали совершенно новым явлением в музыкальном мире. Завистники и недруги окрестили «Песняров» «мужиками с гитарами». Но при этом в вокальном мастерстве ансамбля, виртуозном владении инструментами, хотя бы той же самой гитарой, они значительно превосходили возможности не только отечественных групп, но и ведущих западных коллективов.

Никто не разубедит меня в том, что безумное и бездушное перепевание популярных западных хитов и шлягеров как раз и является признаком самой заурядной коньюктурщины и свидетельствует об отсутствии творческого начала в деятельности коллектива. Общение в рамках нашего музыкального коллектива значительно обогатило каждого из нас. Никто участников ансамбля не сделал занятия музыкой делом своей жизни. Каждый в меру своих природных способностей создавал музыку в камне, занимаясь проектированием или строительством. Что было бы, если бы не тот печальный инцидент на официальном концерте, и Мурат Хусаинов продолжал руководить нашим коллективом и дальше. Могли ли мы выйти на новые орбиты? Думаю, что нет!

Во-первых, мы не были казахским национальным музыкальным коллективом, а это в условиях национальной республики было едва ли не определяющим. В нашем составе не было ни одного казаха. Это не могли не заметить представители власти в области культуры.

Во-вторых, мы не следовали принципам обязательного включения в свой репертуар казахских национальных песен, что лишало нас жизненных перспектив. Мы противились подобной ассимиляции и продолжали хранить верность русской традиции всвоём репертуаре. На этой волне мы могли ещё немного протянуть на симпатиях наших поклонников.

А потом? Потом обязательная для всех мужчин армия, после которой собрать то, что было до неё, невозможно. Рассчитывать на то, что нашим коллективом заинтересуется филармония и сделает из нас профессиональных певцов, было бы наивно. Около Казахской государственной филармонии всегда околачивалась масса профессиональных музыкантов с дипломами училищ и консерваторий, и эта сфера всегда отличалась тем, что там постоянно существовала конкуренция и безработица. Нельзя было рассчитывать и на то, что кто-то вдруг заинтересуется нами настолько, что захочет нажиться на нашей деятельности и станет нас продавать, став нашим менеджером. Тогда в стране это не было принято и даже недопустимо.

Поэтому «Мечта» наша была обречена. И распад её был закономерен и неизбежен. Другое дело, что произошло это, в результате шумного скандала и разбирательств. Но, встречаясь, спустя многие годы вновь, мы всегда радовались друг другу, начинали петь наши старые песни, прекрасно осознавая большую истину, что все мы вышли из «МЕЧТЫ».

И поминая добрым словом «Мечту» хочу с уверенностью сказать, что никогда в жизни после этого не испытывал в ансамблевом пении столь яркого наслаждения, которое возникало во мне от ощущения слияния моего голоса с голосами моих партнёров по пению, хотя пропел в академическом хоре в Новгороде в течение пятнадцати лет.

Не получал я подобного удовольствия и за два года репетиций и концертов в составе вокального квинтета «Откровение» под руководством Бориса Зорина, опять же в Новгороде и за три года пения, в созданном мной в 1999 году, вокальном трио «Надежда», который базировался на репертуаре, составленном, в основном, из песен моего сочинения. Итоговые, дифракционные вибрации совместного звука, получившегося в результате слияния тембров наших голосов, имели необыкновенные, благостные свойства, которые вызвали чувство, близкое к сексуальному наслаждению и у тех, кто рождал эти вибрации, и у тех, кто их слушал. Это парадоксальное открытие о возможности подобного психического состояния сделал не я, а психологи, исследовавшие феномен английского ансамбля «The Beatles».

УЧЁБА, УЧЁБА И УЧЁБА[10]

У того, кто не знаком с автором этих строк и вдруг начнёт читать первые главы этой книги, может создаться впечатление, что их автор несколько лукавит, рассказывая, что он поступал на учёбу в строительный техникум, а не в музыкальное училище, или консерваторию, где готовились кадры для эстрадно-сценической деятельности.

И на самом деле! Ведь до сих пор моё повествование идёт только о музыкальной деятельности. Невольно возникает подозрение, что музыкальные занятия, конкурсы, концерты являлись основным занятием и автора, и его ближайшего окружения. Наверное, так оно и было на самом деле, потому что творческая жизнь квартета была в это время основным, что волновало меня и составляло основной интерес к посещению этого заведения. Меня часто мучает вопрос, а что если бы я посвятил свою жизнь не избранному мной ремеслу, а пошёл по зову сердца и отдал себя служению музыке? Ведь музыка всегда привлекала и зачаровывала меня. Услышал же я однажды сердцем, звучавший в моей голове скрипичный концерт. Явление было столь явным и ярким, что я слышал партии оркестра и скрипки, причём в концерт была вставлена замечательная, виртуозная каденция.

Мелодии, темпы и ритмы этой музыки были оригинальными и не напоминали ни один из слышанных мной скрипичных концертов. Я шёл, упиваясь звуками этой музыки, мыслями следуя за её движениями, стараясь запомнить её настроение и чередование мелодий. Необыкновенное волнение захлестнуло меня, и я не просто шёл, а летел, безумно улыбающийся и возбуждённый.

Помню, произошло это со мной ранней весной в 1973 году, в то время, когда я всерьёз углубился в прослушивания музыки, покупал пластинки, ходил в зал музыкальных записей библиотеки имени Пушкина, чтобы послушать там ту музыку, которая мне была ещё неизвестна. Надо было только суметь записать эту музыку. Но я не умел. Не был обучен этому, не был воспитан с детства, как музыкант, как человек, подчинивший себе все другие интересы, кроме одного – служению музыке.

На свои карманные деньги я покупал билеты в оперный театр и филармонию и в одиночестве просиживал там, погружённый в музыку. Хотя даже нотной грамоте я не был обучен. Мог ли я состояться, как музыкант? Ведь известны феномены, когда известности и даже славы добивались люди, музыкально не образованные, и примеров этому множество. Самый яркий из них – музыканты группы «The Beatles».

Но случилось то, что случилось, и жизненный выбор был сделан, во многом, благодаря моей маме, и наверное, не слишком великодушно в таком возрасте сокрушаться о том, что жизнь прошла не так, как этого хотелось бы. Специальность, которой мне предстояло обучаться, была не столь уж плохой, а даже интересной и творческой. И вскоре начались регулярные занятия по программе отделения по специальности «Архитектура». Поэтому, чтобы создать более развёрнутую панораму событий, надо вернуться к началу и продолжить свой рассказ с момента моего зачисления в техникум на архитектурное отделение.

ТУФАН ЗАРА АЛЕКСАНДРОВНА

Итак, группа набора 1969 года, 100-А, на базе выпускников восьми классов средних школ города. Первое собрание группы состоялось опять же в кабинете истории, на втором этаже, напротив секретариата отделения, потому что, назначенная куратором нашей группы, Туфан Зара Александровна преподавала у нас историю. Везёт же мне на историчек!

Перед нами молодая, симпатичная женщина в очках. Чем-то она напоминала мне нашу Марью Николаевну – такие же выпуклые улыбчивые щёчки. Нос немножко картошкой, брови удивлённо поднятые. Очки с очень сильными линзами увеличивали и без того большие глаза. Короткая спортивная стрижка была ей очень к лицу, потому что она стройна и сухощава. Говорила она с раскатистым глоссированным «р», точнее сказать, картавила. При разговоре она активно жестикулировала руками, что говорило о ярком темпераменте этой женщины.

Кто-то обмолвился, что Заре Александровне было позволено подобрать себе группу на своё усмотрение по характеристикам в личных делах, и это было каким-то образом завязано на тему её диссертации в КазПИ, где она училась в заочной аспирантуре. Думается, что она смогла подобрать не худший состав. Куратор группы, это не одно и тоже, что классный руководитель в школе – это она нам сразу объяснила, но сказала, что мы будем регулярно с ней видеться, и она намерена внимательно следить за нашими успехами, и в случае необходимости, прибегать к помощи родителей.

– «Вы пока что только учащиеся, а не студенты, и по возрасту вам просто необходимы контроль и поддержка взрослых. И не удивляйтесь, и не обижайтесь, если какие-то ваши секреты учёбы станут известны вашим родителям» – с этим реверансом она начала знакомство с нами. И надо сказать, она это делала не в обиду нам. Родительских собраний, как в школе, она не устраивала, но находила способы ставить в известность наших родителей о нашей успеваемости. Моя мама очень скоро подружилась с ней, потому что такой подход был ей по душе.

Другое дело, что не у всех наших однокашников родители жили в Алма-Ате, а были в нашей группе и сироты, это Света Канн, которая бросила техникум на втором курсе, это и Костя (Куттыбай) Сегизбаев, которого Зара Александровна единолично назначила старостой группы, как самого старшего из нас. Он был намного старше любого из нас, никак, с сорок девятого года, в то время, как основной состав был 1953-1954 года. Сегизбаева отличала особенная внешность: он был очень высокого роста, при этом его огромная, круглая голова покоилась на очень тонкой и короткой шее, а его широкое азиатского типа лицо было усыпано болезненной угревой сыпью.

Кожа лица Куттыбая была такой, что само лицо казалось одной большой раной. Израненной угрями была и шея, и плечи, и спина, это было видно на уроках физкультуры, когда мы надевали физкультурную форму. Вид у Куттыбая (он просил, чтобы его звали на русский манер Костей), был достойным сострадания, и все мы ему молча сострадали, тем более, сто он не слишком донимал своим контролем и поучениями. К тому же в учёбе он звёзд с неба не хватал. Но как староста он нас вполне устраивал.

На одном из первых комсомольских собраний меня избрали секретарём комсомольской организации группы, так что могу с уверенность сказать, что был не «назначенцем», и в этой должности я пребывал до четвёртого курса. Секретарём профсоюзной организации группы избрали Лену Щедрину, серьёзную, даже слишком серьёзную девушку, которую настойчиво тянули в отличницы, несмотря на то, что она все годы, которые я учился с ней в одной группе, а это было девять лет – четыре в техникуме и пять в институте, говорила не «перспектива», а «преспектива». Многие всерьёз подозревали, что за неё работает тайный ресурс её матери, работавшей медсестрой в Больнице ЦК Казахстана.

И вообще, несмотря на пятёрки в зачётках, её знания не отличались глубиной, рисунок и графика мастерством и утончённостью, ответы, и решения содержательностью, а курсовые и дипломные работы оригинальностью замысла и новизной решений. Хотя в конце девяностых годов она устроилась в Госэкспертизу и рьяно принялась учить своих бывших сокурсников и более старших выпускников архитектурных ВУЗов, подчас, более талантливых, чем она, как надо правильно проектировать. Именно с этой Леной я, получив «красный диплом», поступил на первый курс архитектурного факультета Казахского политехнического института через четыре года и проучился ещё целых пять лет. Вот с таким триумвиратом Зара Александровна намеревалась настраивать свой воспитательный и образовательный процесс в нашей группе. Её общение с нами не заканчивались на уроках и на кураторских часах.

Мы были ей интересны, возможно, как материал для её диссертации, но и она была для нас тоже очень интересной. Мы с удовольствием отзывались на её предложения провести с нами свободный урок. На одном из таких уроков она устроила диспут «О рыцарстве, о дружбе и любви». Интригу диспута, конечно же, она выплетала сама, но и сумела вызвать кое-кого из нас на откровение. Тема-то была для всех нас актуальной и злободневной. Была у неё в этом диспуте и оппозиция, например, самый циничный и наиболее тупой из нас, не боюсь этого определения, Виктор Бессонов. Он поставил под сомнение само намерение публично поднимать эту тему. Но его никто не поддержал, и мы все выступили на стороне Зары Александровны. Позволю себе немного рассказать об этом нашем однокашнике, Викторе Бессонове.

ВИКТОР БЕССОНОВ

Итак, Виктор Бессонов. Его вполне можно было бы назвать «Недорослем», если бы он не был столь громадного роста – под два метра. Во всём остальном он явно отставал в развитии, и в его широком лице с грубоватыми чертами и очень широко расставленными глазами, никогда не отражалась затейливая игра мысли. В нашей группе он ни с кем не дружил и к учёбе не проявлял никакого интереса. Явки на занятия его были до уникального редкими, и всякий раз во время очередной сессии его матери приходилось подключать свой административный ресурс. Этот ресурс был незначительным, потому что она работала, всего-то, буфетчицей в буфете Управления КГБ при Совмине Каз ССР. Но каким-то образом Виктору всё-таки удалось дотянуть до третьего курса.

На третьем курсе Виктора вдруг осенило, и он понял, что специальность «Архитектор», это не для него. С этим открытием он поделился со своей мамой, которая воспитывала его в одиночестве, и очень обеспокоилась тем, что её сын останется недоучкой, и попросту загремит в Армию. Со своей обеспокоенностью она живо нарисовалась в коридорах и в кабинетах техникума, умоляла преподавателей поговорить с её сыном, наставить его на путь истины. А поскольку я был комсоргом группы, где учился её сын, то она обратилась и ко мне с просьбой надоумить Виктора, у которого я, по её словам, пользовался уважением и авторитетом.

Но он уже решил свою судьбу за всех, и к этому времени уже окончательно перестал появляться на занятиях в техникуме, поэтому по просьбе его матери мне пришлось наведать его дома и там поговорить с ним по душам о профессии и о целесообразности продолжить учёбу в техникуме. Бессоновы жили в блокированном, одноэтажном доме на улице Жарокова, выше улицы Тимирязева, ниже улицы Басеннова, занимая половину дома. Виктор был дома, когда я пришёл к нему и от разговора «по душам» не отказывался. Он выслушал мои аргументы по поводу необходимости продолжить учёбу, о привлекательности профессии архитектор и сказал:

– «Вот видишь. Ты прекрасно понимаешь, что представляет собой эта профессия и видишь своё место в ней. И у тебя всё прекрасно получается – и учёба, и курсовые. Я же вижу, ты – молодец! Я чувствую себя – случайным человеком в этой профессии. И совершенно очевидно, что у меня никогда ничего не получится ни в учёбе, ни в профессии. И поэтому я не понимаю, зачем я буду занимать место в техникуме и терять на ерунду время своей жизни. Я решил, что должен бросить техникум, и меня никому не переубедить!» – решительно сказал он. Я пустил в ход последний аргумент:

– «Витя, ты же загремишь в армию уже с осенним призывом. А после армии восстановиться и учиться тебе будет труднее!»

– «Это меня нисколько не пугает! Армии всё равно никому из нас не избежать. Поэтому рано или поздно, надо это пройти! Что ж, армия, так армия!» – заключил он. Трезвость его суждений и очевидность его доводов  были бесспорными, и не стал далее его переубеждать и спорить с ним. Он был, в принципе, прав. Архитектура была не для него.

Виктор пошёл в армию. И подробности его службы стали известны мне, когда, проучившись один год в институте, на втором курсе я встретил его в числе абитуриентов набора 1974 года. Он рассказал, что проходил службу в фельд-егерских войсках (а туда ещё нужно было ухитриться попасть!), изъездил за два года весь Союз с бронированным чемоданчиком, пристёгнутым наручником к запястью. Отдав долги Родине, он решил продолжить учёбу на архитектора, только уже для того, чтобы получить высшее образование. Это меня несколько удивило, и я задал вопрос:

– «Как же так, Виктор? Ведь для того, чтобы поступать в институт, необходим либо диплом об окончании техникума по специальности, либо аттестат об окончании средней школы. У тебя же нет ни того, ни другого?»

– «Как нет?» – изумился Виктор.

– « У меня есть аттестат! Я закончил вечернюю, среднюю школу, поэтому тут у меня всё в порядке!»

Я так и не понял, как он ухитрился совместить службу в армии с бесконечными переездами во все концы Союза, явки к секретарям ЦК республик и Обкомов и горкомов среди ночи со срочными депешами с учёбой в вечерней школе. Очевидно, опять сработал административный ресурс буфетчицы Управления КГБ. Институт, Виктор так и не закончил. Наверное, его опять озарила догадка, что профессия Архитектор – не для него и бросил учёбу в институте. Был он всё-таки «Недоросль», хоть и двухметрового роста.

Но я отвлёкся от описания портрета Туфан Зары Александровны. Как преподаватель, она была очень грамотной и интересной. Её уроки Новейшей истории были для нас интересны, содержательны, и давала она материал очень доступно. Более того, ей удалось разбудить во мне интерес к классикам марксизма-ленинизма, и я принялся читать различные труды по философии и политэкономии. Мне хотелось соответствовать нашей молодой преподавательнице и давать ей по возможности, как можно более глубокие и развёрнутые ответы по темам.

Тут помогала близость библиотеки имени Пушкина, которая располагалась в квартале от техникума. Там я часами просиживал в читальном зале. Я влюбился? Нет! Я осознавал безнадёжность этого чувства и удерживал себя от влюблённости. Просто мне всегда нравилось общение с умными людьми. После разговора с ними хотелось открыть книгу, почитать что-либо по теме разговора.

Другим человеком, подстёгивавшим меня на углубление в чтение книг, был Лёнька Сорокин, ЛИС, как он сам себя называл, и с этим не мог поспорить даже наш Сережа Пудовинников. ЛИС, это были его инициалы – Леонид Иванович Сорокин. Но о нём я расскажу в свой черёд, а сейчас закончу рассказ о Заре Александровне. В начале второго курса она изменила свои жизненные планы и оставила нас, передав кураторство опять же историчке, Бойко Людмиле Николаевне. Это был какой-то Рок! Почти тоже самое, что с Сергеем Георгиевичем Кадочниковым. А ведь мы только начали привыкать к ней! И опять её сменяла историчка!

Только в отличие от случая с Сергеем Георгиевичем Туфан не заболела, не умерла, а просто решила перейти на очную аспирантуру, и работу в техникуме ей пришлось оставить. Людмила Николаевна была тусклой, неинтересной женщиной, тоже в очках, но нестройной и несуразной. В её внешности не было ничего интригующего и интересного. Столь же неинтересно она давала и материал, к которому у нас постепенно пропал всякий интерес.

Никакой внеплановой работы она с нами не проводила, задушевных бесед и диспутов не затевала, и по всему чувствовалось, что мы для неё обуза, что мы ей неинтересны. Она откровенно тяготилась нами. Но всё было взаимно. Описывать её портрет я не буду, потому что получится тусклое, серое облако. А я не люблю серость, я люблю яркие краски и яркие личности и характеры.

ЛЕОНИД СОРОКИН

Былинный русский красавец, русоволосый, высокий, физически очень развитый, он моментально стал лидером группы, и не только для парней. Девушки в своей массе были без ума от него. Ну, ещё бы? Античное его лицо, практически лишённое скул с аккуратным классическим носом вырисовывалось правильным овалом, который внизу заканчивался выразительной точкой, ямочкой на подбородке. И это была не просто ямочка, у него просто было два подбородка, только не подвешенных один под другим, а в ряду.

Губы его можно узнать на гипсовых слепках с лица статуи «Давида» Микельанджелло. Волосы у него были прямые и русые. Его мощный торс имел гармоничные продолжения в столь же развитых руках и стройных ногах. При этом уроки физкультуры он не жаловал и либо прогуливал, либо опаздывал на занятия. Потому что физкультура, как правило, у нас была первой парой, а он был ужасным соней.

Ленька был наделён необыкновенно легким и тонким чувством юмора. Когда он юморил, а делал он это постоянно, то умел сохранять невозмутимое выражение лица, в то время, когда все вокруг заходились от смеха. Комичность ситуации от этого только усиливалась. В то же время он был необыкновенный интеллектуал. Стоило ему заговорить на какую-нибудь серьёзную тему, он демонстрировал глубокие познания, сыпал цитатами, любил употреблять научные и архаические термины.

Ко всем ребятам и девчонкам из нашей группы он относился одинаково дружелюбно ровно. Мне приятно было осознавать, что Леонид относится ко мне с уважением и с симпатией, устраивал со мной доверительные разговоры. При этом относился ко мне, немного свысока, но это не отличало меня от других. Других он потчевал тем же.

Бывало, он публично прикалывал меня, но его приколы были необидными и беззлобными, и могу с уверенность сказать, что любой мог только горько сожалеть о том, что Лёнька не прикалывался над ним. Это было, как «чёрная метка» для них.

Наши задушевные беседы подтолкнули меня на то, что я начал читать «Материализм и империокритицизм», сложнейшую философскую работу В.И.Ленина. Мне очень хотелось в мировоззренческих беседах с ним быть на уровне. Этим дело не закончилось, и я начал читать Людвига Фейербаха, Фридриха Энгельса, Канта, Гегеля, учебники и труды по философии.

От него я узнал о существовании книги Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес». Лёнька частенько цитировал стишки из этой книги:

Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.
О бойся Бармаглота, сын!
Он так свирлеп и дик,
А в глyще рымит исполин -
Злопастный Брандашмыг.
Но взял он меч, и взял он щит,
Высоких полон дyм.
В глyщобy пyть его лежит
Под дерево Тyмтyм.
Он стал под дерево и ждет,
И вдрyг граахнyл гром -
Летит yжасный Бармаглот
И пылкает огнем!
Раз-два, раз-два! Горит трава,
Взы-взы - стрижает меч,
Ува! Ува! И голова
Барабардает с плеч.
О светозарный мальчик мой!
Ты победил в бою!
О храброславленный герой,
Хвалy тебе пою!
Нашу «Мечту» Лёнька безоговорочно принял, и был безоговорочно принят всеми нами. Он был нашей самой маленькой и уважаемой аудиторией, потому что являлся на репетиции практически регулярно. Однако, не имея слуха, он был обречён сопутствовать нам «в обозе», хотя наизусть знал первую часть «Лунной сонаты» Л.В.Бетховена и вполне технично наигрывал её. С ним к нам на репетиции являлись его закадычные друзья, наши однокурсники, Саня Власов и Игорь Уливанов.

Его мнением мы очень дорожили и прислушивались к его замечаниям и пожеланиям. Вот ему бы стать нашим импресарио! Ведь он подсказывал нам разумные вещи, как, например, обязательное включение в репертуар казахских песен. В этом случае он предрекал нам выход на более широкую аудиторию, и это было очень дальновидное и верное политическое решение. Другое дело, он не слишком активно внедрялся в наши дела, не вмешивался в нашу жизнь, не стремился оказывать решающее влияние на наш репертуар. В учёбе Леонид был не очень силён, но тут его выручала природная смекалка и чувство юмора. Отвечая неправильно на вопрос, не зная материала, он мог таким образом построить свой ответ, что он превращался в диалог с преподавателем, который заканчивался тем, что преподаватель падал на стол от смеха, а Лёнька получал заслуженную тройку.

Хочу вспомнить один комичный эпизод, который произошёл на одном из уроков литературы где-то на втором курсе. Литературу у нас преподавала Баян Чулаковна (?), симпатичная, очень грамотная и дружелюбная казашка. Литературу и русскую, и казахскую она знала хорошо и умела доходчиво преподносить материал на уроках. В этот день литература у нас была первой парой. Баян Чулаковна сделала перекличку, отметила отсутствующих в журнале и начала урок. Мы уже достаточно погрузились в тему, потому что прошло больше половины первого урока, как неожиданно дверь открылась, и на пороге появился Лёнька Сорокин.

– «Что же Сорокин ты опаздываешь и настолько?» – справедливо и строго спросила наша преподавательница.

Ленька замялся на пороге и жалостливым тоном сказал:

– «Да, понимаете?» – он многозначительно выдержал паузу, – «В автобусе было так много народу, и я не смог протиснуться, чтобы выйти. Пришлось проехать лишнюю остановку».

Вся аудитория так и легла на парты от смеха, потому что каждый вдруг представил себе фантастическое зрелище: огромный бугай, Лёнька Сорокин робко топчется перед выходом из автобуса, не имея возможности пробиться к выходу. Да он способен был вынести за собой добрую половину пассажиров автобуса, чтобы выйти на своей остановке! Посмеялась от души вместе с нами и Баян Чулаковна.

Происходил Сорокин из весьма известного и знатного в Алма-Ате рода Сорокиных. Его бабушка активно помогала Н.Э Бауму, о котором я упоминал, в его работах по озеленению города, селекции самых различных зелёных насаждений. Она была лично знакома с Е. Редько, который много работал над селекцией и распространением знаменитого алмаатинского апорта[11], который в настоящее время практически изведён на всей территории Алма-Аты и вытеснен претенциозными особняками нуворишей. Когда мы познакомились, его мама была главным садовником Центрального парка культуры и отдыха имени Горького и красота клумб и газонов парка того времени – это было её заслугой. Поэтому и дом их находился совсем рядом с ЦПКиО, по улице Пастера (ныне Макатаева), 1-А. Их дом был очень уютным и гостеприимным, как всегда был гостеприимен сам Лёнька. Мы частенько устраивали у него вечеринки по случаю праздников, забегали по пути в парк, а то и просто приходили послушать музыку. У него был хороший магнитофон и большая коллекция Битлов.

Увы, четвёртый курс Сорокин с нами не закончил, и вместе с Первовым вынужден был отправиться в армию, но не по причине неуспеваемости или из-за нарушения дисциплины. Дело в том, что 31 декабря 1972 года ему исполнилось двадцать лет, он был старше нас, с 1952 года, и заканчивался его иммунитет от службы в армии. Когда он служил, мы с ним очень активно переписывались. Пристроился он в армии неплохо – штабным писарем, так что, думаю, не слишком пострадал от тягот армейской службы.

Я запомнил его доверительное письмо, в котором он описывал, как ему пришлось встретить новый год 1973-1974. Ему был дан приказ срочно оформить какой-то стенд или наглядное пособие. И он не успевал это сделать. Не было принято во внимание даже то, что именно 31 декабря у него день рождения. Новогодний праздник застал его в Ленинской комнате, в которой он работал над стендом. Радио было включено, и он рассказывает, что слышал, как бьют московские куранты. Как он живо представил себе, что все в этот момент поднимают бокалы с шампанским, поздравляют друг друга и пьют.

– «А у меня с собой ни вина, ни водки, ни чая, ни лимонада – ничего. Только вода, в которой я полоскал кисточки от краски. Тогда по двенадцатому удару курантов я поднял банку с красочной мутью и выпил её. Надо же что-то пить в этот момент!» – многозначительно заключил свой рассказ Лёнька.

В этот момент я представил серьёзное выражение лица Леонида, с которым он, по обыкновению, рассказывал свои байки, и, описываемая им, трагическая ситуация стала комической. Я улыбнулся в душе. Когда мы собирались компанией встречать новогодние праздники, я об этом обязательно расскажу, мы перед встречей Нового Года пили за здоровье новорожденного, потом за новый год, а затем, не прерываясь, за здоровье Серёжки Андреева, у которого день рождения был 1 января.

Я так много и так тепло сказал об этом Леониде Сорокине, но при этом хочу отметить, что никогда не чувствовал себя его другом. Я, как и все, ощущал его присутствие где-то рядом, превыше меня, но друзья у него были другие – Игорь Уливанов, Александр Власов, Володя Разумов.

После окончания техникума Лёнька стал тем магнитом, который притягивал всех наших однокашников, когда возникал очередной повод для встречи – то ли приезд одного из «заблудших сыновей», однокашников, заброшенных на чужбину. То ли это была очередная круглая дата по случаю поступления или окончания техникума, то ли чей-то юбилей. Стоило к этому делу подключиться Сорокину, явка была обеспечена.

Я очень огорчился, когда узнал, что в этом году, когда я решил в очередной раз приехать в Алма-Ату, чтобы отметить свой шестидесятилетний юбилей вместе с сестрой Натальей и мамой, с племянниками и с друзьями, оказалось, что Лёнька Сорокин, купив квартиру в Анапе, переехал жить туда. А ведь в этом году у нас был прекрасный повод вновь собраться, поскольку нынче как раз исполнилось сорок лет по окончанию нами техникума и нашего с Леной Щедриной поступления в институт.

Вот где пригодились бы Лёнькины магнетические свойства! Но, увы. Он сумел бы собрать и техникумовских, и институтских однокашников, поскольку эти два потока очень перемешались на профессиональном поприще, и на почве личного знакомства с нашим Леонидом Сорокиным.

Волею судеб, на этот раз мне предстояло делать самому, и сразу по приезду я стал отзванивать ключевым фигурам нашего сообщества, чтобы организовать встречи. Это, прежде всего Валера Иванов, который учился в параллельной группе 10, которая была собрана из выпускников средних школ. Несмотря на это Валера постоянно присутствовал на всех наших свиданиях выпускников, опять же во многом благодаря тому, что был другом Сорокина Лёньки.

Это и Графкина Татьяна, которая неоднократно бывала на наших встречах, и на неё замыкался большой куст наших выпускников. К несчастью, она оказалась на выезде, и разговаривала со мной из Саратова. Это и Сыртланова Галия, тихая симпатичная девушка, теперь столь же интересная и общительная женщина, которая также почти всегда являлась на зов на встречи выпускников. Очень хотелось увидеть на этот раз и Валеру Первова, с которым нам удалось встретиться во время моего последнего приезда в 2011 году. Но я разбил мобилку, с которой был в Алма-Ате, и на которой был записан номер его телефона.

Очень жалко, что до этого момента не дожил Юрий Гуржий, с которым мы в последний раз виделись в 2008 году, и с которым я считал обязательным встречаться во все мои приезды в Алма-Ату. Он умер в сентябре 2009 года, вскоре после нашей последней встречи, чем очень огорчил своих многочисленных друзей и поклонников, которые любили и помнили его, как создателя и руководителя нашего ансамбля «Мечта». Благо у него осталась связующая нить с нами и с нашим прошлым, его сестра, Татьяна, последняя истинная поклонница нашей «Мечты», преданно любящая своего брата и бережно хранящая память о нём и обо всём, что с ним связано.

Обидно, что и с ней в этот мой приезд в Алма-Ату мне не довелось встретиться! Конечно, можно было организовать всё и без Лёньки, но сразу по приезду случилось событие, которое сделала все наши встречи невозможными…

– умерла моя любимая, младшая сестрёнка, Наталья.

МОЯ СЕСТРА НАТАЛЬЯ

Я намеренно нарушаю хронологию событий в моих описаниях, потому что с этого момента, а точнее, с 6 августа 2013 года должен говорить о своей сестре только в прошедшем времени. Она скоропостижно умерла на второй день после празднования моего юбилея. Это был жестокий удар судьбы! Смириться с этим невозможно, потому умерла часть моей жизни. Никогда ещё в жизни я не видел перед собой более родного и близкого покойника, несмотря на то, что в Новгороде, в 1991 году похоронил родного отца.

Я ехал на праздник, а поспел на поминки. Совсем как в эпиграфе к одной из глав повести А.С. Пушкина «Дубровский», взятого из стихотворения Г.Р. Державина на смерть князя Мещерского – «Где стол бы яств, там гроб стоит».

Было горько ещё и потому, что на эту мою сестру замыкались очень многие события моей жизни, о которых я хотел рассказать, и очень многое хотелось бы уточнить. Именно в расчёте на её прочтение я начал писать воспоминания о нашем ансамбле «Мечта», ведь она была лично знакома со всеми участниками состава. Как-то раз я даже привёл её на прослушивание, намереваясь сделать её солисткой нашего коллектива, но у неё не хватило амбиций солистки, к тому же она трезво оценивала свои вокальные возможности, и моя задумка не состоялась.

Зато она очень подружилась со всеми ребятами, которые относились к ней с теплотой и с огромным уважением. Возможно, кто-то из ребят даже влюбился в эту замечательную, весёлую и красивую девочку, но продолжения у этих романов не было. Зато мои друзья и приятели всегда стремились заполучить её в свои компании, и я всерьёз предполагаю, что моё присутствие в них было обеспечено, благодаря тому, что у меня такая весёлая, компанейская и красивая сестра.

Почти все наши вечеринки не обходились без неё. Об одной из этих вечеринок мне хотелось бы рассказать подробнее, поскольку на ней присутствовал почти весь состав нашей «Мечты», кроме Генки Сокольникова, а также самые наши верные почитатели – Лёнька Сорокин, Таня Сахневич и Света Мироненко со старшего курса.

Это была встреча нового 1970-1971 года. С нами был и друг Сорокина, Игорь Уливанов, который имел для нашей компании особенную ценность, потому что у него была собрана замечательная и наиболее полная коллекция записей группы «Beatles». Во время вечеринки его и видно не было, потому что он очень быстро напился и уснул. Надо сказать, что это был единичный случай, когда в нашей компании кто-то напивался. Спиртного в наших компаниях всегда было столько, сколько необходимо для произнесения стандартных тостов, поздравлений, да и никто в то время особо этим делом не увлекался.

Квартиру для этой нашей вечеринки нам предоставила мама Сережи Андреева, которая ушла праздновать Новый год с друзьями, и «хата» оставалась свободной. И мы приглашены на празднование дня рождения Андреева. Основное развлечение для нашей компании было – посидеть и послушать песни в нашем исполнении. Отсутствие Сокольникова было малозаметно, потому что он был пока ещё в большей степени новичком в нашей компании и не успел, как следует, слиться с ней. Вторым номером нашей праздничной программы были танцы. Танцы под музыку «The Beatles». Тогда ещё диск 1969 года «Abbey Road» был с диковинку, и мы с удовольствием слушали и танцевали под песни этого диска.

Моя сестра пользовалась успехом, её постоянно приглашал кто-то из ребят, я же всё больше сидел за столом или на диване, слушая замечательную музыку «The Beatles», потому что на семерых парней в нашей компании было только три девушки.

Света Мироненко была слишком высокой для меня, коротыша, томная красавица, Таня Сахневич и без меня пользовалась огромным спросом, так что мне иногда приходилось выбирать себе в партнёрши по танцам мою сестру, с которой мы во время танца успевали обсудить наши мнения о самой вечеринке и достоинства ребят.

Никто из нас за всю ночь не сомкнул глаз. Кроме Уливанова и Серёжки Пудовинникова, который нашёл оригинальное место для уединения, заснув на унитазе. Под утро, когда уже неумолимо клонило в сон, кто-то предложил гусарскую игру «В бутылочку». Для тех, кто не знает, поясняю: все рассаживаются в стульях по кругу, и ведущий раскручивает на полу пустую бутылку. На кого указало горлышко бутылки, того ведущий обязан был поцеловать. После чего, помеченный поцелуем, сам становился ведущим, и игра продолжалась и могла продолжаться до бесконечности, потому что это был самый невинный повод поцеловать понравившуюся девушку.

Если горлышко бутылки предательски показывало на парня, и ведущий был парнем, то под дружный хохот компании он торопливо чмокал его в щёчку и пытал счастье на девушек. То-то наши девушки в этот раз нацеловались! Меня поначалу несколько смущало присутствие моей сестры, но она невозмутимо сказала мне «Успокойся!», и я успокоился.

Это было единственным сексуальным проявлением в нашей компании. И считаю, что оно было достаточно невинным, при том, что оно давало определённый жизненный навык в этом необходимом ремесле для такого увальня, каким был я. Сестра моя была активной участницей в моей судьбе, о многих эпизодах я вам уже рассказывал, и в очередной раз это проявилось осенью 1971 года, когда в техникуме состоялся наш очередной концерт по поводу дня посвящения в учащиеся техникума для первокурсников очередного набора.

Случилось это 15 октября. Как всегда, в актовом зале состоялась торжественная часть, на которой были произнесены поздравительные, назидательные и нравоучительные речи к первокурсникам. После официального, торжественного мероприятия должен был состояться наш концерт. Сестру я, как всегда, пригласил на этот концерт, но на этот раз с тайным умыслом – чтобы показать ей одну девочку из первокурсниц, которая мне очень понравилась. Никаких стратегических планов и сценариев я не разрабатывал. Мне впервые захотелось просто поделиться с сестрёнкой своей сердечной тайной. Наверное, к этому времени я уже достаточно созрел, чтобы общаться с девушками. Но представить, что для этого необходимо как-то завязать с ней знакомство, я не мог.

После официального концерта в вестибюле, который сейчас застроен, поделен и загромождён новой, демократической администрацией, в то счастливое время устраивались танцы, и мы должны были играть на этих танцах. После небольшого перерыва, во время которого мы перенесли и подключили свою аппаратуру в вестибюль, пошла музыка, и начались танцы. С высоты своего артистического «насеста» я нашёл среди танцующих понравившуюся мне девушку.

Я склонился к сестре, которая была рядом, на подиуме, и отказывала всем, кто приглашал её на танцы, и указал ей то место, где можно было увидеть объект моей симпатии. Наталья живо отреагировала. Она сказала:

– «Я знаю, что делать! Приглашай меня на танец. Пойдём!»

Я работал в это время не на гитаре, а на ударных установках, на барабанах, по команде сестры передал Генке Сокольникову палочки от барабанов, и мы спустились с сестрой в танцзал. Когда мы танцевали, то не я вёл в танце сестру, а она меня. При этом она настойчиво приближалась в турах к паре, в которой танцевала моя незнакомка. Когда мы поравнялись, то начался спектакль, достойный БДТ: сестра несла всякую околесицу, при этом весело смеялась этой чепухе, которую сама же придумывала, роняла свою головку мне на грудь, прижималась ко мне, и не заметить этого было невозможно.

Я заметил другое, как моя зазноба стала бросать гневные и ревностные взгляды в нашу сторону и почти не обращала внимания на своего партнёра. Когда танец закончился, и мы вернулись к оркестру, Наталья сказала мне:

– «Иди, приглашай её! Она готова!»

На следующий тур объект моего обожания безропотно перешёл в мои руки, и мы начали с ней медленный танец, который по Натальиному сценарию заиграли мои друзья. Таким образом, моя сестра достойно заслужила от меня отпускную, и тут же её стали без конца приглашать ребята. После этого весь вечер она уже не скучала.

ШАФРАНОВА ЛЮБОВЬ, ЛЮБАШКА

Я впервые держал в руках объект моего обожания, не верил своему счастью и очень волновался. Это была совсем ещё юная девушка, девочка с огромными, серыми глазами, роскошными ресницами. Правда, брови на её лице лежали горизонтальными чёрточками, а не были выгнуты дугой, над глазницами.

Кожа лица была чистой, гладкой и здоровой, носик, правда, был несколько широковатый, зато маленький, и изящный. На кончике носа красовалась маленькая родинка, которая показалась мне очень симпатичной. Овал лица был симметричный и правильный и заканчивался он заострённым, несколько выступающим вперёд подбородком.

Форма её головы была похожа на перевёрнутую, заострённую книзу капельку, благодаря короткой причёске из тёмных, густых волос в стиле «шестидесятых», которую она вспенивала начёсом и которая ей очень шла. Изящным приложением к её стильной причёске были маленькие, слегка завитые бакенбарды из волос на висках, «височки», которые она старательно приклеивала к вискам и закручивала пальцами в виде запятой, смочив их перед этим слюной.

Вкупе с модной, короткой чёлкой спереди и короткой стильной стрижкой сзади, контрастируя с фоном безупречно чистой кожи, её волосы выглядели красивым, элегантным шлемом амазонки. По всему было видно, что она это чувствует, знает, гордится и тщательно ухаживает за этим шедевром парикмахерского искусства.

Губы были очень маленькие, изящные, яркие, сочные и сладкие на вид и очень к себе притягивали. Эти губки стали потом моим любимым лакомством надолго, на те полтора года, которые мы с ней встречались. Роста она была очень маленького, наверное, из-за очень коротких, но очень стройных ног. Стопы ног были маленькими, с высоким подъёмом, что придавало ноге стройность, а стопе напряжённую приподнятость, алертность.

Шея Любашки была достаточно длинной, стройной и гибкой – в детстве она занималась гимнастикой. И вообще, всё её тело выглядело очень гибким, стройным и притягательным, зовущим к себе. Следующей весьма характерной приметой моей новой знакомой была её речь. Она и слегка картавила, плохо выговаривая звук «Р» и немного пришепётывала, не очень чисто произнося первую букву своей фамилии «Ш». Благодаря этому её фамилия прозвучала для меня, как «ФафГанова», хотя на самом деле её фамилия была Шафранова.

Но всё это я воспринимал, как милые прелести, считая это изящным добавлением к её изумительному облику, который меня совсем недавно заинтересовал и теперь очаровывал. Я начал стремительно влюбляться в эту девочку.

Оказалось, что в танце очень легко знакомиться. Мою новую знакомую звали Люба, Любаша, «Любафа», как она себя назвала. Она явно была довольна тем, что я пригласил её на танец, тем самым, выделив из толпы малолеток, поскольку в её глазах я был чуть ли не небожителем. К тому же этот танец был явным свидетельством моего предпочтения моей новой знакомой той вызывающей, наглой и распутной девице, которая висла у меня на руках перед этим.

Чтобы закрепить успех, я пригласил Любашку и на следующий танец. И вместо того, чтобы продолжать интригу, которую затеяла моя сестра, я во время второго танца полностью раскрыл все тайны нашей интриги, и сообщил ей, что это – моя сестра, Наталья.

По-моему, при этом признании вздох облегчения вырвался из стройной и красивой груди моей новой знакомой. Может быть, стало заметно некоторое её разочарование в низложении её женской победы, или мне это только показалось?

После этого танца я подвёл Любашку к сестре и познакомил их. Результатом моего знакомства стало то, что ни одного танца после этого я уже не играл, а неотступно следовал за своей новой знакомой, отшивая всех её ухажёров и претендентов на танец. Благо, желающих поиграть на наших инструментах и в нашем составе, было хоть отбавляй, и моего отсутствия в оркестре никто не заметил.

После танцев, когда надо было расходиться по домам, я назвался проводить её до дома, предварительно договорившись о том, чтобы ребята проводили мою сестру. Оказалось, что моя новая знакомая живёт в районе парка, рядом с домом Лёньки Сорокина, на Пастера, (ныне Макатаева), дом № 11. Я проводил её до самого дома и возвращался домой счастливый и окрылённый от сознания того, что у меня теперь есть МОЯ девушка, и с этой поры я – чей-то парень, а не просто так, сам по себе! С этой поры началось моё безумство любви, которое продолжалось почти полтора года. Но тогда мне было радостно находиться в моём новом состоянии.

Я был влюблён! И в скором времени сделал весьма радостное открытие, что и я любим, что моя любовь взаимна. Это выяснилось совсем неожиданным и оригинальным образом: однажды, получив в гардеробе своё пальто, я сунул руку в карман, чтобы отыскать мелочь на проезд и вдруг нащупал в нём клочок бумаги, которого я туда не клал, это уже точно.

В первый момент мне было очень неприятно от понимания того, что кто-то подкинул мне в карман этот клочок бумаги! Я хотел было скомкать его и выбросить в урну, но в последний момент решил всё-таки полюбопытствовать, что же это за листок? Развернул его и увидел написанные аккуратным, изящным женским почерком строки несколько наивного стихотворения:

Владимир, Вовчик, ангел мой!

Люблю тебя я всей душой!

Хочу надеяться и я,

Что любишь так и ты меня?

Подписи под этим стихотворением не было. Кем оно могло быть написано? Но я был уверен, что это было послание моей Любашки! Хотя позже, в 2008 году я выяснил, что это было не её рук дело. Это написала моя бывшая одноклассница, Грачёва Наташа, помните мою конкурентку по телевизионной передаче у Нелли Омаровой, которая вместо меня рассказала телезрителям о нашем несуществующем «Клубе Непримиримых»? Так вот, позже, когда уже появился Интернет, я отыскал эту Наташу в Канаде, которая скрывалась там от своих знакомых под фамилией Фролива, (Natalia Froliva), и мы продолжительное время переписывались с ней в мейле. Но об этом я уже рассказывал.

Улетучился даже нетленный образ Иры Бочаровой. Я понял, что это была последняя, отчаянная попытка Наташи, нацеленная на то, чтобы я обратил на неё внимание. Если бы она подписала тогда записку? В то время я был уверен, что это дело рук Любашки. И поэтому так и взлетел на седьмое небо от счастья! Вал моего безумства был похож на цунами! Он сметал все разумные опасения, страхи и ограничения. Придя домой, я записал, возникшее в автобусе стихотворение-ответ на это признание:

Твои надежды не напрасны:

Мне часто снится лик твой ясный,

Когда, презрев бытиё земное,

Я погружаюсь в царство снов,

И наяву ловлю с волненьем

Руки твоей прикосновенье,

А это всё и есть наверно –

Моя безумная любовь?

Мне дорого твоё признанье,

Как крыша – путнику в изгнанье,

Как долгожданное посланье –

Влюблённому юнцу;

В него я верю без сомненья,

Как верит вой[12] в пылу сраженья

В победу, зная, что лишенья

Свободу принесут!

Написав и подработав это стихотворение, я нашёл его очень изящным и образным, старательно записал его на листке бумаги, намереваясь передать его назавтра моей возлюбленной. На следующий день я отыскал Любашку в техникуме, и, подойдя к ней, в шутливой манере решил рассказать ей о случившемся со мной вчера.

– «Представляешь?», – словно ища у неё сочувствия, жалостным тоном начал разговор я.

– «Вчера, после занятий получаю я в гардеробе своё пальто, лезу в карман за деньгами, и вдруг обнаруживаю там какую-то странную записочку? И ты представляешь, что на ней было написано?» – с театральным пафосом спросил я, вынул свёрнутую записку и зачитал то, что было на ней написано. Не будь у меня моей заготовки с посвящением, возможно, у Любашки была бы возможность дать пояснение к создавшейся ситуации. Может быть, она призналась бы, что это сделала не она, но я принял её растерянность за смущение, достал свой опус, громко зачитал его и, гордый за себя, любимого, передал ей листок, сделав любовное посвящение. Женским чутьём она безошибочно почувствовала, что для неё же лучше принять правила этой игры вместе с моим любовным посланием, чем распутывать детектив и выяснить, кто на самом деле мог это сделать?

Ей стало ясно, что своим ошибочным посвящением я завязал наше любовное кольцо крепким узлом настолько прочно, что никому из её соперниц теперь его не развязать. Тактическая ошибка Наташи пошла на пользу Любаше. Мы виделись теперь ежедневно. Отныне мой маршрут домой лежал через улицу Пастера, а это был солидный крюк – часа два не меньше. После этого я стремглав пускался домой и, вдохновлённый, принимался готовить домашние задания. К тому времени я уже утвердился в техникуме в статусе отличника учёбы, и надо было его поддерживать, потому что мне светил «красный диплом». И это как-то удавалось. Каким образом, я и сам до сих пор объяснить не в состоянии. Наша преподавательница по архитектурному проектированию, Курган Наталья Александровна, на защите моего очередного курсового проекта жилого дома, который был и очень красиво и графично вычерчен, и отличался оригинальностью планировок и технических решений, поставила мне «Отл.» со словами: «Подозреваю, что в твоих сутках не двадцать четыре часа, а больше? Когда ты только всё успеваешь? И ансамбль, и любовь, и учёба, причём, на таком высоком уровне!»

МОИ КУРСОВЫЕ ПРОЕКТЫ

Хочу немного рассказать о наиболее интересных идеях своих курсовых проектов по архитектурному проектированию. Тема самого первого и самого простого из них – проекта автобусной остановки, заставила меня поискать нестандартные решения, и я задумал проект конечной, разворотной остановки с диспетчерской, которая размещалась в одноэтажном павильоне и ничего особенного не представляла.

Изюминкой проекта была консоль навеса над разворотной площадкой остановки, которая могла быть использована, как смотровая площадка и терраса для летнего кафе. Но и это не всё. Консоль была вынесена за пределы павильона метров на пятнадцать, и чтобы обеспечить её работу, я придумал для её опирания, по оси разворота, установить стеклянный столб-колонну из сверхпрочного стекла, который одновременно был бы и аквариумом, в котором плавали экзотические породы рыб.

Вода в этом аквариуме по моей задумке должна была быть океаническая, чтобы там могли жить морские животные. проектом предполагалось, что в зимнее время вода в аквариуме будет подогреваться до требуемой температуры. Это было прекрасно! Именно такой я и видел опору моей автобусной остановки в те далёкие времена.

Тему с аквариумом я повторно использовал при проектировании здания банка «Транскапиталбанк» для Ю.Ю. Куприянова в Новгороде. Бывшее, уникальное предприятие оборонной промышленности пускалось под фантики, под коммерческий банк. Не стану углубляться в неприятные эпизоды, связанные с этой работой, поделюсь только задумкой, которая вызвала одобрение у заказчика, но которая так и не была реализована:
Вода в этом аквариуме по моей задумке должна была быть океаническая, чтобы там могли жить морские животные. проектом предполагалось, что в зимнее время вода в аквариуме будет подогреваться до требуемой температуры. Это было прекрасно! Именно такой я и видел опору моей автобусной остановки в те далёкие времена.

Тему с аквариумом я повторно использовал при проектировании здания банка «Транскапиталбанк» для Ю.Ю. Куприянова в Новгороде. Бывшее, уникальное предприятие оборонной промышленности пускалось под фантики, под коммерческий банк. Не стану углубляться в неприятные эпизоды, связанные с этой работой, поделюсь только задумкой, которая вызвала одобрение у заказчика, но которая так и не была реализована:

В операционном зале, на втором этаже корпуса, посреди зала я предложил установить трёхтонный аквариум, и на дне этого аквариума сделать имитацию подводного клада из муляжей драгоценностей, надёжно сокрытого толщей воды. Оберегать сундуки и вазы с драгоценностями должны были экзотические породы рыб.
Этот образ должен был стать аллегорией банка, гарантировать покой, сохранность сбережений и полную тайну вкладов в хранилищах этого банка, и этот образ был принят моим заказчиком, тем более, что перекрытия здания, в котором размещались цеха оборонного завода, были рассчитаны на установку промышленных прессов и муфельных печей, и могли выдержать и не такую нагрузку.

Когда мы с дочерью Галей в 1996 году приехали в Санкт-Петербург и пошли в Апраксин двор, то в одном из зданий комплекса мы нашли зоологический магазин. В этом магазине, посреди торгового зала стоял огромный, тонны на три океанариум, в котором были и экзотические морские рыбки, и морские звёзды, и морские ежи, и морские коньки, и живые кораллы. Это было именно то решение, которое я замысливал в 1970 году. Я понял, что тогда не обманулся в своих намерениях – это было действительно очень красиво, образно и выразительно.

Другой проект, более сложный, на тему «Летнее Кафе», я увидел для конкретного места в городе, а именно на пешеходном перешейке между территорией парка отдыха имени Горького и городским зоопарком. Этот перешеек в те далёкие времена разделял два озера Верхнее, на котором отдыхающие катались на водных велосипедах и Нижнее, с двумя островами, на одном из которых размещалось, да и сейчас стоит кафе, и по этому озеру горожане любят кататься на лодках. По моей задумке, кафе должно было разместиться под пешеходным переходом со всеми подсобно-вспомогательными помещениями. Два спуска на разных берегах озёр обеспечивали вход в кафе по лестницам. Если вы помните, что разность отметок уровней озёр позволила бы, при желании, разместить под переходом и спортивный зал.

Но самой главной изюминкой проекта был световой проём зала, ориентированный на Нижнее озеро, «витражное остекление» которого я предполагал сделать в виде тонкой плёнки ниспадающей воды, стекающей из Верхнего озера в Нижнее. Я живо представлял этот интерьер и находил его очень живым и оригинальным. Падающая вода создавала бы чарующий «белый шум», который так подходит для задушевных бесед и для раздумий. Благодаря расщеплению молекул воды при падении на каскаде, должен был выделяться озон, который, как известно, очень благоприятно действует и на психику, и на здоровье. Это кафе я предполагал назвать «Каскад», и если бы Верхнее озеро по недоразумению не погубили новые хозяева жизни, разместив на его месте безумно дорогой Аквапарк, то и сейчас идея этого кафе могла быть реализована.

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Вот на какие оригинальные мысли натолкнуло меня частое посещение этого парка с Любашкой. Моя пылкая влюблённость к тому времени уже ни для кого не была тайной. За нами наблюдали и нам сочувствовали многие. Я замечал, что многие парни завидуют тому, что у меня такая красивая и стройная подруга. И это было для меня огромным стимулом к самосовершенствованию и повышению требовательности к себе. Хотя моя необыкновенная работоспособность в ту пору для меня самого до сих пор остаётся загадкой. Наверное, потому, что тогда я просто был влюблён, окрылён и вдохновлён!

В учёбе, в порочном хобби, участием в ансамбле «Мечта», отвлекавшем меня от основного, от учёбы я нашёл канал, через который происходил выброс огромного количества сексуальной энергии, вырабатывавшейся в моём молодом организме при виде и при контакте с этой милой девушкой. Ведь мы совсем не торопились начать жить с ней сексуальной жизнью. Мы только целовались. Причём, впервые мы поцеловались через три недели постоянных, ежедневных свиданий, вечером 7 ноября 1971 года в одном из скверов города.

Мы сидели с ней рядом на парковом диване. Был глубокий вечер после совместно проведённого праздничного дня. Любашка уже позволяла мне обнимать её за плечи. И мы сидели на лавочке, обнявшись. Вокруг не было никого, и я вдруг осмелился поцеловать её. Для меня было неожиданностью, что я не получил оплеухи или затрещины. Напротив, по всему было видно, что моя любимая давно ждёт от меня любовной ласки.

Губы её были мягкими, влажными и необыкновенно сладкими и, как мне показалось, очень маленькими, совсем, как леденцы Монпасье. Тут пригодился опыт нашей вечеринки с гусарской «бутылочкой», и у меня была возможность сравнить этот поцелуй с поцелуями «бутылочки». Только с Любашкой поцелуи были совсем другие! От слияния наших губ по телу разливался блаженный восторг, и я испытывал сладостное, мощное возбуждение.

С этого дня я нашёл для себя новое лакомство – губки моей Любашки. И я мог получить очередную порцию этого лакомства всякий раз, как этого пожелаю, лишь мы оказывались наедине. И я стал искать укромные уголки с лавочками, где я мог бы насладиться этим деликатесом. Так это наше взаимное увлечение привело нас в парк, благо, он был совсем недалеко от дома Любашки. Нам открылись самые потаённые и сокровенные уголки этого парка – лишь бы там была скамеечка. И даже после этого я не торопился завладеть ею. Помню, как была удивлена моя сокурсница, Графкина Татьяна, когда я признался ей, что мы с Любашкой не живём.

–«Как это так?» – недоумённо спросила она.

– «А чем же вы занимаетесь, когда бываете вместе?»

– «Как чем? Мы целуемся», – ответил я, и мне показалось, что я ответил на все вопросы и подвопросы.

– «Так ведь ЭТО в нашем возрасте просто необходимо и парню и девушке. А как же иначе?» – прозвучал очередной вопрос моей сокурсницы. Я не знал, что ей ответить. Но я был уверен, что поступаю правильно! Потому что был уверен в себе и в Любашке. Я был уверен, что люблю её и любим, и не собирался торопить события.

Я хранил её девственность для себя и не хотел обижать её раньше времени – вот такой мастодонт вырос из меня. А все мои не выплеснутые «хотелки» давали мне мощный выплеск творческой энергии. Как не вспомнить в этой связи эпизод из фильма «Неподдающийся» с Андриано Челентано, когда герой этого фильма, чтобы погасить мощный любовный импульс, с остервенением колол дрова.

Я же с остервенением грыз «гранит науки», вгрызался в новое для себя поприще – музыкальное творчество. И это море разливанное проявлялось в скрупулёзном изучении курсового материала, исключительных, продуманных проектных решениях, в одержимости, с которой я отдавался музыке. И всё это происходило на глазах моей возлюбленной, и это она ценила не менее, чем мои ласки, которыми я её также не обделял. Мне было этого вполне достаточно, и не потому, что Любашка была пока что несовершеннолетней, и я боялся исков и судебной кары. Нет!

И не потому, что я был какой-то вялый импотент, и в моём организме не хватало тотестерона. Напротив. Он бурлил, зашкаливал во мне! Он выплёскивался из меня через край. Но выплёскивался совсем в другом – в творчестве. Оказывается, такое тоже возможно. К тому же я просто уже видел наше будущее, где Любашка – моя жена.

Она тоже знала сценарий, по которому в 1973 году, когда ей исполнится восемнадцать лет, мы поженимся. В этой уверенности мы встречали с ней Новый, 1972 год. Я помню тот тревожный взгляд мамы Любашки, Веры Васильевны, когда я просил у неё разрешения на то, чтобы в эту новогоднюю ночь её дочь провела со мной. Мне кажется, её сговорчивость была объяснима тем, что она уже видела во мне зятя. Хотя обречённую тревогу в её взоре я всё-таки сумел различить.

НОВЫЙ ГОД 1971-1972

Вечеринка намечалась после нашего уникального новогоднего концерта, о котором я уже рассказывал. На этот раз моей сестры со мной не было. И почему-то из нашего коллектива был только Юрий Гуржий с хозяйкой дома, предоставленного нам, и Валера Первов с некоей сексуальной жрицей, Майей, которую я после него видел в руках пяти моих друзей и знакомых.

В этот год как раз поспела «новая» пластинка «Let It Be», 1970 года выпуска, любимого всеми нами ансамбля «The Beatles». Был с нами в компании Валера Иванов, но всё было совсем иначе, скучней и прозаичнее, чем в прошлом году. Наверное, потому, что все были парами. Прекрасным в этот раз было то, что мы слушали чудесную музыку, и рядом со мной была моя самая прекрасная Любашка. После встречи Нового года, когда мы подняли традиционные фужеры с шампанским, поздравили друг друга, немного поболтали. Потом начались танцы, и я заметил, что танцующие пары, немного покружив, удаляются в уединённую комнату.

Возвращались они оттуда какими-то встревоженными, испуганными и помятыми, их лица были отмечены печатью какой-то неизвестной вины. Следом за этой парой в чреве таинственной комнаты исчезала другая пара. Так дошла очередь до нас, и нам дали понять, что комната наша. Не ждите, мой читатель от меня покаянных признаний! Не будет вам ярких и красочных иллюстраций к «Кама Сутре». И на этот раз между нами ничего не произошло, кроме того, что впервые мы целовались, лёжа на кровати.

Сказалось, наверное, то, что накануне, (а это, как минимум неделя), я активно бодрствовал, готовясь к концерту, и настолько вымотался, что стоило мне только погрузиться в блаженство знакомого и любимого мной поцелуя, я крепко заснул. Когда мы проснулись, было утро. Меня удивило новое для меня ощущение, ощущение, которое осталось у меня после слияния двух тел. Мягкая и тёплая грудь моей Любашки как будто бы отпечаталась на моей груди, и я ощущал её также явственно, как свою, когда мы,проснувшись, разомкнули объятия и встали.

Многие к этому времени уже покинули наш гостеприимный ковчег. Пора было покидать его и нам. Мы простились с хозяйкой, при этом в её взгляде я увидел тот же стыдливый вопрос, с которым она выходила из комнаты с Юркой. Я проводил Любашку домой и передал дочь маме нетронутой. Стыдиться мне этого, или гордиться этим, я до сих пор не знаю. Но для моего счастья в то время большего не требовалось, и я был уверен, что Любашка также счастлива со мной. Тут, я думаю, следовало бы вернуться к моим жизненным установкам, которые я объявил в первой моей книге и тем самым продемонстрировать преемственность моих жизненных принципов:

Я убеждён, что в устремлениях и поступках мужчине надо, прежде всего, исходить, из того, что ему всегда, во всех ситуациях следует вести себя очень сдержано, в противном случае это – не взрослый мужчина, а очередной, «нагулянный» вне брака, ребёнок женщины. Эта сдержанность должна исходить из понимания той ответственности, которую несёт мужчина, осознавая, что женщина доверилась ему полностью, от него зависит теперь вся её жизнь.

Позже, когда я повзрослел, то нашёл ответ на тот немой стыдливый вопрос, который читал в глазах всех пар, вернувшихся из комнаты свиданий в ту ночь. И объясняется он самой физиологией сексуальных отношений. Дело в том, что бы там не говорили пошляки и циники, как бы наивно не приукрашали краснобаи степень удовольствия от слияния двух тел – мужчины и женщины, на самом деле «после этого[13]» одинаково, и у мужчины, и у женщины возникает неосознанное, тревожное чувство ожидания, беспокойства и страха.

Объективно оно зарождается само собой от понимания важности случившегося, от величия момента, после которого, по идее, должна зародиться новая жизнь и препятствовать, вмешиваться, нарушать и прерывать этот Божественный Замысел преступно. Подсознательное, интуитивное понимание этой истины, на мой взгляд, как раз и было той причиной, которая проявилась признаками того самого неосознанного, первородного, библейского стыда, который я увидел в глазах друзей.

И самое интересное, что это проявление происходит всякий раз «после этого». Особенный настрой моей души позволяет мне улавливать эти вибрации тонкого мира и попытаться объяснить их. Именно подсознательное понимание и причастия к Великой Тайне проявлялось на лицах моих друзей немым испугом. Попробуйте прислушаться к себе в такие моменты, возможно, вы почувствуете то же самое и согласитесь со мной! Так что, с точки зрения общечеловеческой нравственности, абсолютно я непогрешим, хотя буду до хрипоты спорить с тем, кто станет утверждать, что естественный путь к продолжению рода есть «грех». И моё поведение с Любашкой было, мне кажется, верным – сдержанным и ответственным.

Я до сих пор нахожу упоение от воспоминаний об этом периоде своей жизни и считаю, что наш роман был очень счастливым и интересным, при том, что его страницы лишены пикантных подробностей и иллюстраций. И без стыда делюсь воспоминаниями об этом периоде. В то время я, ещё не осознал этой истины, но поступал по наитию, по зову души. И считаю, что к душе своей надобно постоянно прислушиваться, потому что в этом кроется ключ к пониманию великого русского слова и понятия СОВЕСТЬ, то есть со-весть, обмен вестями, диалог, беседа с собственной душой. При этом я исхожу не из принципов ортодоксального национал шовинизма, что это слово и это понятие существует только у русских и создано оно только для русских. Просто в русском языке есть такое ВЕЛИКОЕ по значению и силе СЛОВО – СОВЕСТЬ.

«ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

В начале февраля 1972 года я решился пригласить мою подругу на серьёзное культурное мероприятие – сходить со мной в театр оперы и балета имени Абая, в тот самый театр, в хоре мальчиков которого я пел в школьные годы. Заодно окунуться в атмосферу воспоминаний об этом периоде моей жизни. Когда я пришёл в кассу театра, то на предварительно оговоренное число, выпадал балет «Лебединое озеро», а не опера. А мне так хотелось послушать вместе с ней оперу «Кармен» с хором мальчиком, о котором я Любашке, конечно же, поведал. Никогда до этого, кроме как по телевизору, я не смотрел балеты, тем более от начала до конца. Как оказалось, моя Любовь также не принадлежала к тайным любительницам балетного искусства. Это было совершенно новое для нас знакомство, оно было для нас интересно своей новизной.

День, вернее, вечер спектакля. Мы вошли в вестибюль этого замечательного храма искусства, освящённого моими воспоминаниями. Интерьеры были сентиментально знакомы и, безусловно, великолепны. Затем, поднявшись в фойе, прогуливаясь мимо массивных колонн, мы отдали дань почтения создателям этого замечательного по стилю и пропорциям интерьера. Второй, антресольный этаж вестибюля поразил величием капителей тех самых колонн, которые выглядели колоссами на уровне фойе. Увиденные в фойе картины настраивали на восторженное восприятие грядущих произведений искусства.

Мы вошли в зал. Из оркестровой ямы доносилось задумчиво-рассеянное ворчание оркестра. Это музыканты, заняв свои рабочие места, принялись каждый на свой лад проигрывать наиболее сложные пассажи из своих партий. Сложение этих звуков рождало особенную музыку, которая как нельзя лучше подходила к тому, чем занимались посетители театра, заняв свои кресла.

Перед началом спектакля все присутствовавшие, и мы с Любашкой, озирались по сторонам, изучая элементы убранства зала, под эту музыку оркестра. Ведь это и на самом деле так принято, потому что интерьер зала – тоже зрелище. Это, своего рода «спектакль в камне», заготовленный на века создателями театра, архитекторами по определённому сценарию. Билеты я взял неплохие, недешёвые, в центре партера, в пятом или шестом ряду. За нами сидела туристическая группа из Франции, и я узнал их по знакомой французской речи. В зале погас свет. Пошла интродукция, спектакль начался. И я сразу понял, что давно люблю эту гениальную музыку, эгоистически погрузился в море этой музыки, впав в транс. При этом не забывая, что на берегу меня ждёт моя Ассоль.

«Мелодии, одна другой пластичнее, певучее и увлекательнее, льются как из рога изобилия»[14]. Я ещё не знал тогда этого меткого отзыва великого музыкального критика об этом спектакле, но именно такие впечатления рождала во мне музыка оркестра. То, что творилось на сцене, было столь же магическим и завораживающим. Я не мог оторвать глаз от танцующих. Их совершенные, стройные, гибкие тела двигались и изгибались в такт и по велению звуков музыки, и при этом рождали свою, завораживающую музыку – музыку танца.

Но в то же время должен признаться, что мне отравляло восприятие присутствие сзади, замеченных мной, французов. Потому что я пытался смотреть на происходящее и оценивать спектакль их глазами. При этом я сожалел о том, что они вынуждены смотреть «Лебединое озеро» не в Москве, в Большом, не в Ленинграде, в Кировском, а в заброшенной, провинциальной Алма-Ате, с далеко не самыми талантливыми и техничными артистами. Это было проявление того самого, губительного и постыдного, мелко-провинциального самоедства.

Из-за этих французов я придирался к каждой мелкой детали спектакля. Мне почему-то казалось, что оценки этих французов должны быть более взыскательными, более требовательными и глубоко переживал незначительные промахи и ошибки артистов.

Так в великолепном «Па-де-труа» первого действия балета, партнёром была не совсем чисто выполнена поддержка балерины и, взлетев вверх на его высоко поднятых руках, и она едва не перелетела через его голову. При виде этого огреха, холодный ужас пронзил мою душу.

Во мне уже тогда зародился въедливый балетный критик, который сопровождал меня всё время, начиная с 1975 года, когда началось моё патологическое увлечение балетом. Оно же не даёт покоя в моём мирном существовании до сих пор. Всем этим наблюдениями и впечатлениями я обязательно делился с моей Любовью в антрактах в фойе. И это высоко поднимало мой авторитет в её глазах, причём, она призналась мне, что всё то, о чём я говорю, она совершенно не заметила.

Спектакль нам обоим очень понравился, и мы были полны благостными чувствами и впечатлениями. К сожалению, эти посещения не стали традиционными, не стали объединяющим началом для нашего духовного союза, а театр, балет, это прочнейший цементный гель, способный создавать союзы, объединённые общим интересом. И с этим гелем не может сравниться по прочности даже гранит. Это я говорю, как участник двойственного духовного союза с моей женой, Ириной, которая вот уже тридцать два года делит со мной пристрастие к театральным зрелищам и филармоническим концертам.

РАЗМОЛВКА

Но не всё было в нашем романе счастливым и безоблачным. Случались и размолвки. Одна из них произошла по моей инициативе, когда я вдруг почувствовал усталость от безумия постоянного, обязательного, ежедневного марафона свиданий. Случилось это где-то в конце лета 1972 года. Мне вдруг показалось, что я нахожу у себя признаки физической и моральной усталости от этой гонки, и однажды, обдумав предварительно формулировку, предложил своей возлюбленной:

– «Лапочка!» – именно так я звал её при обращении.

– «Не кажется ли тебе, что мы несколько стали привыкать друг к другу и начали уставать от обязательности встреч? Я предлагаю тебе на некоторое время выдержать паузу и воздержаться от встреч. Заодно мы испытаем наши чувства?»

Наверное, я и в самом деле сумел прочувствовать обоюдное охлаждение чувств, которое могло со временем перерасти в нечто разрушительное, поэтому, выслушав меня, она согласилась.

Первое время в новой, непривычной для себя ситуации, я не мог найти себе места, но в то же время, с удивлением вдруг обнаружил, что я жив, в то время, как до этого мне стало казаться, что без своей Любви я не смогу прожить и дня. Это меня очень заинтересовало и побудило во мне исследовательский интерес психолога. С этого дня я стал прислушиваться к своим чувствам и размышлениям и записывать их в тетрадь. Каждый день я вёл дневниковые записи хронологии нашей разлуки.

Я устроил из себя анатомический, психологический театр, изучая, исследуя, и записывая результаты этого психологического опыта. Таким образом, исписанной оказалась чуть ли не половина общей тетради. Не виделись мы с моей Любовью, дней, наверное, пятнадцать. Вплоть до начала нового учебного года в техникуме. После первого сентября, встретившись однажды, мы уже не смогли отойти друг от друга, и были готовы и рады излить друг на друга накопившиеся запасы любви и ласки. Это было жестоко и неосмотрительно с моей стороны, но однажды я всё же решил ознакомить мою возлюбленную с паталогоанатомическим заключением результатов моего эксперимента, принёс в техникум заветную тетрадь, и зачитал текст этого заключения. Что я натворил, и насколько был жесток, я понял только тогда, когда моя Любовь разразилась рыданиями и причитаниями.

– «Ты меня не любишь, и никогда не любил! Ты всё время лицемерил и обманывал меня, а я-то, дура, верила тебе!» – без остановки причитала она сквозь слёзы.

Я не на шутку испугался, принялся утешать и успокаивать её со словами: «Милая! Лапушка моя! Прости меня, дурака! Ты меня совсем не поняла! Просто мне было страшно от того, что я способен жить без тебя! Ну, успокойся! Извини меня, милая! Хочешь, я порву эту проклятую тетрадь?» – осыпая её лицо поцелуями, не на шутку испуганный, сбивчиво умолял я.

После того, как эта злосчастная тетрадь была разорвана в мелкие клочья, Любашка утихла, обмякла, прижалась ко мне, и я вновь почувствовал подкупающее, искреннее чувство доверия женщины, вверившей мужчине свою судьбу. Моя Любашка, во истину, обладала колдовской магической силой. Это я обнаружил сразу после знакомства, когда, комплексуя по поводу бородавок, появившихся на моих руках после работы летом в студенческом строительном отряде, решил во чтобы то ни стало избавиться от них. И пошёл на жестокие процедуры, раскалял добела на газовой горелке вилку и остриём вилки выжигал бородавки до корня. Мои раны мне не удалось скрыть от наблюдательных глаз женщины, которая была со мной теперь ежедневно.

– «Что это за раны у тебя на руке?» – заинтересованно спросила она меня как-то. Я признался в своих инквизиторских пытках над собой. Она назвала это глупостями и сказала, что бородавки выводятся гораздо проще.

– «Надо просто завязать узелком-удавкой над бородавкой хлопковую или льняную нить, закопать её в земле, и ты не заметишь, как она исчезнет сама собой».

Я сказал, что это суеверные глупости, что я в это совершенно не верю. Но она, не слушая меня, выдернула откуда-то короткую, хлопчатобумажную нить и принялась колдовать над моей рукой. Завязав узелки над каждой бородавкой, а их было на обеих руках не менее десяти, она озадачилась, где бы найти землю, чтобы закопать эту нить. Ведь был ноябрь.

Не долго думая, она подошла к цветочному горшку, выставленному на подоконнике фойе третьего этажа, закопала нить в земле цветка, что-то над ним пошептала и вернулась ко мне. Несерьёзность опыта была для меня очевидной.

Я вторично высказал своё недоверие к этому опыту, но она спокойно и уверенно сказала:

– «Вот увидишь!»

Увидеть результат я попытался уже на следующий день, но она меня успокоила и объяснила, что ничего не изменится, пока заговорённая нить не сгниёт в земле. Она оказалась права, и я не заметил, когда именно все бородавки исчезли с моих рук, и их корявые пни не раздражали и не ранили более нежную и бархатистую кожу моей возлюбленной, когда я ласкал её тело.

Несмотря на то, что моя Любашка сама была коротышкой, роста в ней было аж 155 сантиметров, она почему-то комплексовала по поводу моего невысокого роста, хотя я был на целых десять сантиметров выше её. Поэтому, когда мы шли с ней под руку, и по пути следования был поребрик, она настаивала на том, чтобы я взбирался на этот поребрик, и шёл по нему. От этого я казался ей выше ростом.

Как-то раз мы решили сыграть с ней в шахматы. Я – не гроссмейстер, но двигать и переставлять фигуры на шахматной доске был в состоянии. При этом позиционную панораму я угадывал каким-то необъяснимым чутьём, не зная тонкостей, дебютов, гамбитов, этюдов и эндшпилей.

Это было в начале июня, на зелёной лужайке, где-то в районе ГРЭС, куда мы забрели, отчаявшись найти адреса домов, пригласивших нас в гости, моих однонокашников Володи Курца и Игоря Рангнау, двух немцев, живших в этой слободе. Со мной почему-то оказалась шахматная доска с фигурами.

Мы расставили фигуры на доске и начали игру. Дебют я разыгрывал, посматривая на мою подругу несколько свысока, не придавая особенного значения её тактическим ходам, не веря в то, что в этой маленькой голове, с таким милым, невинным личиком могут поместиться какие-то серьёзные шахматные комбинации. И не заметил, как ситуация на шахматном поле изменилась, а когда смог оценить соотношение фигур, то стало очевидным, что игру уже не спасти. Мне светил мат, и Любашка в четыре-пять ходов закончила игру, объявив моё поражение.

Я был поражён! Вернее было поражено моё самолюбие, и этого я не смог скрыть от своей любимой. Она, вернувшись с поля боя шахматной доски в реальность ясного июньского дня, со всей очевидностью увидела, что моё поражение стало не только поражением на доске, но и моральным поражением, которое мне трудно было снести. Она тут же предложила мне вторую партию, очевидно, решив дать мне шанс на реванш, но я не принял её великодушного жеста, и не стал второй раз испытывать и своё самолюбие, и судьбу, поэтому с подавленным чувством отказался.

С той поры я дал себе зарок никогда не садиться за шахматную доску с женщинами, тем более, любимыми. Надо сказать, что выполнить этот зарок мне не составляет труда, потому что я по природе – не игрок, и спортивный азарт мне не присущ абсолютно. Его вытеснил артистический азарт. Тут, как говорит по меня моя жена: «на миру, и смерть красна».

Летом 1972 года у нас была геодезическая практика в долине реки Весновки, на пустыре, где сейчас расположена Художественная галерея имени Кастеева. Она занимала у нас целый месяц, июль по полдня. Мы носились по полигону с теодолитами, нивелирами, мерными рейками и рулетками, делая замеры.

Вторая половина дня должна была отдана камеральной обработке полигональной работе, но я посвящал её полностью моей Любашке. И мы проводили её в парке. И хотя территория парка значительна, мы не оставили ни одного не исследованного уголка, не превратили тенистые своды его деревьев в храм нашей любви. Тогда-то во мне и зародилось чувство пресыщения и усталости, которое едва не закончилось нашей окончательной размолвкой.

В последнее время вход в парк стал платным, на входе надобно выложить приличные деньги – 200 таньге (40 рублей). Если бы в то время вход был платным, я бы пустил по миру свою семью, разорив её. И поэтому мне искренне жаль поколение современной молодёжи, которая лишена естественной и законной возможности свободного входа в этот земной рай и проводить там лучшие часы своей жизни.

ГОЛОВА – В ПОДАРОК

На день рождения Любашки, 19 сентября, я решил подарить ей весьма странный подарок – собственную гипсовую голову. Навыки работы с пластилином и гипсом у меня были, и поэтому я начал готовить модель, едва мы возобновили встречи после летней размолвки.

Делать это приходилось уже ночами, потому что светлое время занимала учёба и наши свидания, а надо было успеть сделать все за полмесяца. Модель вскоре была готова. По величине она была чуть меньше натуральной. Портретное сходство мне удалось, ещё бы не знать своего лица? И вот, за два дня до её дня рождения, вечером 17 сентября, я начал гипсовую отливку. Гипс я купил на Протезно-ортопедическом заводе – целый мешок – 20 килограммов, и мне казалось, что мне этого будет достаточно и на форму, и на литьё.

Поначалу всё шло хорошо. Я разделил модель перегородкой, как меня научил Николай Степанович, чтобы сделать две съёмные половинки формы, а потом, сняв их с модели, в образовавшуюся полость залить гипс. Форма была сделана мной по правилам. Однако когда я стал снимать половинки формы с модели, гипс ещё не набрал требуемую прочность, и одна из половинок формы раскололась. Эта вечная моя стремительность, которая верно служила мне в черчении, здесь оказала медвежью услугу. Форма ушла в брак.

Пришлось подремонтировать модель от следов разделительной перегородки, что не проходит бесследно, затем я восстановил её и стал делать эту работу повторно. На сей раз, толщина новой формы оказалась недостаточной, оттого, что я побоялся, что гипса не хватит на литьё, и она вновь треснула, когда я её снимал с модели.

Ругнув себя как следует, я начал подготовку модели и литьё формы заново. Тем временем, гипса оставалось только на отливку формы. И слава богу, потому что покончив с формой, я пошёл спать – было уже глубоко за полночь. А форма, тем временем, за ночь преспокойно набрала требуемую прочность.

На следующий день я закупил ещё один мешок медицинского гипса, чтобы вечером заняться отливкой. Поужинав и дождавшись, когда мне освободят кухню, я принялся за дело, сделал замес и начал отливку. Мне бы спокойно пойти спать и выждать, когда гипс наберёт прочность! Но мне нужно было увидеть результат срочно, и я начал разопалубку тогда, когда гипс ещё не созрел.

Это я увидел, сняв половинки формы. Голова была без ушей, которые остались в углублениях формы. Поскольку форма, сделанная мной была не кусковой, многоразовой, а сегментной, состоящей из двух долей, то, вынимая отливку, мне пришлось расколоть форму на мелкие части. Теперь предстояло выполнять весь цикл заново, начиная с восстановления модели.

Не стану утомлять читателя подробностями моих мытарств, которые стали результатом спешки, но только к шести часам утра я закончил работу, благополучно сняв с отливки форму. Мне едва хватило закупленного мешка гипса. Ложиться спать не имело смысла, потому что пора было уже вставать на занятия.

Готовая скульптура после всех моих издевательств над моделью и над формами выглядела уставшей и измученной, чего не было в первоначальной модели, но изменить что-либо было уже невозможно.

Таким образом, Любашка стала обладательницей символического залога моей любви и верности – гипсовой головы. Она удивилась этому подношению и не знала, как к этому отнестись. Но подарок получился весьма оригинальный и символический – она владела теперь моей головой.

ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ ПРАКТИКА

С октября 1972 года у нас началась производственная практика в проектных институтах города. Мне выпало проходить её в институте «АлмаатаГипрогор», который располагается на углу Коммунистического проспекта, (ныне Абылай хана) и улицы Пастера, (ныне улица Макатаева), в восьмиэтажном здании. Помните, я рассказывал вам о посещении стройки в четвёртом классе начальной школы с нашей Марье Николаевной? Фортуна повторно привела меня на это место, чтобы вновь испытать меня. На этот раз испытание происходило на профессиональную состоятельность. Я попал в мастерскую №5 Кацева Владимира Зеликовича[15], в группу под руководством главного конструктора Виктора Иннокентьевича Слонова. В группе было два руководителя группы архитекторов. Одна под руководством Юрия Михайловича Антонова работала над проектом планировки и застройки участка по улице Гоголя и Панфилова.

Другая под руководством Владимира Николаевича Малышева, занималась разработкой рабочих чертежей административного здания КГБ КазССР по улице Дзержинского, (ныне Наурызбай батыра), И на одном и другом участке здания были пятиэтажными. Жребий уготовал мне в начальники Антонова, хотя по непонятной причине он сразу же отнёсся ко мне с пренебрежением, высокомерием и неприятием. Моя первая работа заключалась в том, что мне необходимо было исправить ошибку генпланиста и изменить посадку дома на тушевой кальке на четыре метра.

Проекты генеральных планов в то время готовились тушью на восковой, светопрозрачной кальке, чтобы потом их можно было размножать на светокопировальной технике. Юрий Николаевич показал мне, как отскабливается неправильный контур с кальки, взяв отточенное бритвенное лезвие, предупредив меня при этом, что по очищенному полю чертежа потом необходимо будет нанести новую посадку здания. И не дай бог, мне проскоблить кальку до дыр! Я склонился над первой своей «творческой» работой. Лёгкими, царапающими движениями я старательно счищал контур панельного дома, посаженного неправильно, и на первых порах мне удавалось выполнять эту работу очень аккуратно.

Но потом фактура кальки несколько изменилась, потому что в центре контура, залитого тушью, там, где перо процарапывает, ранит поверхность кальки или бумаги, оно оставляет царапину, по сути, задир, и тушь в этом месте пропитывает кальку почти насквозь. Это – закономерность. Так что калька фактически была обречена. К тому же я стал торопиться, не соблюдать силу нажима лезвия, и в результате на кальке появился первый задир, маленькая дырочка. Я заметил это, огорчился, но продолжил работу.

Мне хотелось закончить её как можно быстрее и избавиться от неё, потому что Володе Разумову из нашей же группы, который попал в мастерскую №4, его руководитель дал более приятную и интересную работу, связанную с черчением. Мне не терпелось также показать свои возможности в черчении, а не в скоблёжке кальки. Тем временем к моему нетерпению прибавилась усталость, и я продырявил кальку ещё в одном месте. Пришедший поинтересоваться тем, как выполняется его задание, Антонов, заметил мои огрехи и пришёл в ярость.

– «Откуда у тебя руки растут?» – гневно набросился на меня Юрий Михайлович.

– «Ты испортил чью-то работу, и теперь надобно будет полностью переделывать кальку! Ты понимаешь, что ты сделал? Какой из тебя, к чёрту архитектор? Знай, никакой характеристики я тебе не подпишу!» – заключил он, вылив на меня всю свою желчь. Практика начиналась для меня не слишком удачно, и похоже, она для меня тем и заканчивалась? Позже, уже работая архитектором, находясь на руководящих должностях, в случаях, когда мне давали в подчинение какого-либо практиканта, я невольно вспоминал свою встречу с Антоновым и старался строить свои отношения со студентом таким образом, чтобы они никогда не принимали остроты наших отношений с моим первым руководителем.

Безусловно, сам Антонов совершил грубейшую организационную ошибку, поручив мне, непроверенному, не испытанному, незнакомому сотруднику столь ответственную, как он выразился, работу. Спросить за испорченную работу требовалось, прежде всего, с него. Очевидно, Слонов правильно оценил ситуацию и рассудил иначе. Он передал меня Малышеву, который посадил меня на рабочие чертежи, а уж тут-то я мог проявиться во всей красе. Дело в том, что моим фирменным стилем была графика тушью. Я наскоро делал беглый эскиз чертежа тонкими линиями, карандашом, затем брал в руки перо (позже рапидограф), и обводил эскиз начисто, тушью.

Мой стиль пришёлся по нраву моему новому руководителю, Владимиру Николаевичу. Ещё бы, копии с таких чертежей получались чёткими и контрастными. Тем более что производительность моя к тому времени выработалась фантастическая. За два дня я ухитрялся выдавать на проверку и на подпись насыщенный лист формата А1.

После того, как у меня заладились отношения с руководителем группы, отношения ко мне у сотрудников потеплели. Они стали более доверительными и искренними. Доверительные разговоры случались всякий раз во время перекуров, которые в то время устраивались прямо в коридорах. Я не курил, но перекуры свято соблюдал, потому что во время перекуров затрагивались интересные мировоззренческие, социально-политические вопросы, и, как правило, оценки и комментарии в коридорах давались такие, которые диаметрально отличались от официальных.

Несмотря на то, что теоретически я был достаточно подготовлен к дискуссиям, после самостоятельно изучения трудов Карла Маркса, Скотта, Энгельса, Ленина, на самом деле я был «не в законе», а в оппозиции. Потому что мировоззренческая позиция, торжествовавшая в кругах интеллектуалов проектировщиков, была противоположной моей. Поэтому мне, на первых порах, приходилось защищать свою точку зрения, которая совпадала с официальной, но постепенно я стал сдавать позиции и переходить в лагерь диссидентсвующей интеллигенции. В глубине души мне было жалко, когда я видел, что рушится не просто остов моего мировоззрения, но и под устои существующего строя закладывается мощный, разрушительный заряд. Тогда это был своего рода интеллектуальный спорт. Но на самом деле этот заряд работал в августе 1991 года.

Самыми яркими, непримиримыми и убеждёнными диссидентами были, уважаемый мной Малышев Владимир Николаевич и Саня Росс, немец, инженер-конструктор. В дебатах с ними я проводил немало времени, обучаясь искусству беседы и спора. Это они умели делать достойно.

Саня Росс – красавец Элвисовского типа. С правильными, изящными чертами лица, он был роста выше среднего и худощав и строен. Яркой приметой его лица были мощные, тёмные, как и волосы его головы, бакенбарды, что делало сходство с Элвисом Пресли наиболее полным. Саня был не лишён и музыкальных талантов, и одно время мы даже попытались с ним создать инструментальный коллектив на базе музыкальных инструментов, которые были закуплены для какой-то другой группы в институте. Но дальше двух репетиций дело не пошло. На обеденных перерывах мы с моим однокашником и приятелем, Володей Разумовым, по обыкновению, ходили по ЦУМу, прогуливались, разглядывали, приценивались – попросту коротали время.

Во время одной из таких прогулок мы заглянули в отдел грамзаписи. Конечно же, вожделенных Битлов мы там не нашли, зато я увидел диск с записью Государственного симфоническогооркестра СССР под управлением Давида Ойстраха «Шестой (Патетической) симфонии П.И. Чайковского».

В памяти были ещё свежими воспоминания о том вечере, который мы блаженствовали с Любашкой на балете, слушая гениальную музыку к «Лебединому озеру», и хотя диск стоил рубль сорок пять копеек, а на обед мне выделялся только рубль, я решил купить этот диск. Казалось бы, подумаешь, купил пластинку. Разве может это быть событием, которое следует упоминать и обсуждать. И, тем не менее, именно с этой моей покупки началось моё углублённое, заинтересованное увлечение музыкой, изучение и исследование музыкального наследия.

ЧУРЛЯЕВА ТАТЬЯНА НИКОЛАЕВНА

Подтолкнула меня к этому Татьяна Николаевна Чурляева, которая работала инженером-конструктором в отделе и которую я до этого дня, если и приметил, то только в негативе. Татьяна Николаевна была маленькой, невзрачной, молодой женщиной, лет тридцати пяти. Она была худощава, медлительна, даже, как мне показалось, заторможена. Но когда я пригляделся к ней, то заметил, что она беременна, и это стало оправданием её медлительности.

Однако беременность нисколько её не красила, напротив, лицо было расцвечено пигментными пятнами, было какого-то землистого цвета, что делало его не только привлекательным, но даже отталкивающим. Я сидел напротив её и краем глаза, невольно наблюдал за ней. И то, что она постоянно что-нибудь жевала, меня просто выводило из себя. В её руках было то печенье, то яблоко, то сушка.

Иногда она впадала в задумчивость, в транс, замирала, положив ладонь на свой округлый живот, поглаживала его, при этом впадала в удивительное состояние, которое можно охарактеризовать, как нахождением на грани миров. Она словно переставала быть здесь и сейчас. Если бы не покупка этой пластинки, может быть, я так и продолжал бы относиться к ней со скрытой, брезгливой неприязнью? Но, когда она увидела у меня в руках этот диск, вдруг оживилась и стала давать оценки и дирижёру, оркестру, композитору, вспоминая, как учась в Ленинграде, в ЛИСИ, частенько ходила в Филармонию послушать концерты интересных исполнителей. Слышала она там и эту симфонию.

У нас в комнате стоял проигрыватель-моно «Мелодия», и я решил воспользоваться им, чтобы впервые послушать только что купленный диск. Зазвучала первая часть, Adagio. Allegro non troppo. Сладкая мелодичность первой темы совершенно подкупила меня своей небесной красотой и изяществом, заколдовала, загипнотизировала и расслабила.

Те, кто знаком с этой музыкой, конечно же, помнит ту неожиданную, эффектную взрывную атаку второй музыкальной темы, forte, которая следует за сошедшей на нет, на pianissimo первой темой расслабляющей лирической и паузой за ней. Я вздрогнул от неожиданности от неожиданно мощной силы звука полного состава оркестра и краем глаза увидел, что Татьяна Николаевна улыбнулась, заметив это. Такая её реакция подтверждала то, что она действительно знает и любит эту музыку. С этого момента я повернулся к ней и лицом, и душой. Общение с ней стало для меня предпочтительнее, чем времяпровождение в диссидентских кругах коллег мужчин. К тому же она не курила и не травила меня ни никотином сигарет, ни желчью негодования по поводу уродливости власти.

Татьяна Николаевна была превыше этого, на той высоте, где царили искусства, постоянно звучала прекрасная музыка, порхали музы. В моём восприятии её облика произошла удивительная трансформация. Теперь её вечные перекусы я воспринимал, как кормление ещё не появившегося младенца, с которым она поддерживала, невидимую, мистическую связь.

А глубокие погружения в себя я воспринимал, как проникновение в тот удивительный и загадочный мир, в котором пока находился её ребёнок. Её ласковые игры с ним в те минуты, когда она гладила себя по животу, вызывали теперь во мне священный трепет. В ней не было ничего такого, что могло бы побудить во мне мужской интерес или животную страсть. Но то мечтательное очарование, которое она излучала, было сравнимо со звучанием пастушьего рожка или флейты. Это была удивительно красивая, некрасивая женщина!

Она не была коренной ленинградкой, но культура этого города привилась к ней и прижилась. Она рассказывала, что, обучаясь в институте, вынуждена была снимать комнату у одной старой ленинградки, которая отличалась очень высокой культурой и интеллигентностью. Именно она повлияла на формирование эстетических взглядов и вкусов своей квартирантки, Татьяны, заинтересовав её таинствами театра и глубиной классической музыки.

Татьяна рассказывала, что зачастую её старая хозяйка доставала из шкафа огромную картонную коробку, раскрывала её и вынимала на свет божий пожелтевшие программки спектаклей, концертов самых разных театров и сцен и принималась вспоминать свои впечатления от увиденного и услышанного. Общаясь с этой женщиной, Татьяна почувствовала потребность во вхождении в тот мир, который открыла для неё старая блокадница, и старалась выкроить со стипендии хоть какие-то деньги, чтобы походы в театр и Филармонию были регулярными.

Влияние этой старой женщины, ленинградки оказалось заразным, потому что уже через Татьяну, именно с этого момента я, суммировав все впечатления, которые дарил мне театр и музыка, начиная с прослушивания радиопередач, участия в хоре мальчиков и почувствовал в себе потребность в погружении в этот волшебный мир. Именно с этой практики я взял себе за правило сохранять после спектакля или концерта программку, и на настоящий момент свидетельств моего посещения храмов искусств набралось пять коробок из-под обуви, причём, одна, большая из-под сапог.

После того, как я женился, это хобби и эту склонность к коллекционированию программок переняла от меня и моя жена, Ирочка. Делает она это уже в третьем поколении, с внучкой. Однажды, ещё в Новгороде, в 1999 году, общаясь со знакомой семейной парой Болоникных, (Володя служил вместе с моим старинным приятелем, Маркитановым Юрием в военно-транспортном полку, в Кречевицах, под Новгородом), я чуть было не попал впросак. Исповедуя священные принципы гостеприимства, я пренебрежительно отозвался о ресторанном сервисе, делая акцент на том, что там нас за наши же деньги и обсчитают, и подсунут тухлятинки, а потом ещё и нахамят и признался в том, что предпочитаю принимать гостей дома, а не ходить по ресторанам. Светлана, жена Володи, округлив свои милые, голубые глазки, с укоризной воскликнула:

– «Храбров! Да ты, оказывается – жмот? Неужели тебе не хотелось хоть иногда устроить своей жене праздник, сводив её в ресторан?»

Эта реплика заставила меня смутиться, замолкнуть и задуматься, а не права ли Болонкина? Может быть, я действительно такой монстр, что гноблю собственную, бедную жену в семейном гетто, лишая развлечений и удовольствий. Но, придя домой, я наткнулся на коробки с программками, и меня осенило. Я понял, что моей жене было не так уж плохо со мной все эти годы, и свидетельств этому было к тому времени три большие коробки.

Чтобы реабилитироваться после той неприятной для меня беседы, при следующей встрече я выбрал момент, чтобы вернуться к старой теме разговора и задал Светлане вопрос:

– «А много ли у вас осталось после посещений ресторанов меню тех ресторанов, в которые вы ходили с Володей?»

Она, как будто бы, не поняла моего вопроса.

–«А для чего нужно хранить меню ресторанов?» – недоумённо спросила она.

– «На память! Вот у нас с Ирой, например, на память о посещениях театров и концертов осталось более трёхсот программок с именами исполнителей и датой посещения, и мы любим иногда пересматривать эти программки и вспоминать впечатления об этих посещениях», – ответил я.

– «Должно же остаться хоть что-то в воспоминаниях, кроме изжоги?» – язвительно добавил я. Разговор на этом закончился.

Так вначале своего трудового пути, на практике, встретившись с Татьяной Николаевной, я приобрёл ещё одну сестру, духовную. На фоне утрат, которые навалились с началом 1973 года – разлукой с любимой девушкой и смертью бабушки, Ирины Григорьевны это знакомство было утешением для меня.

Заметив мою необыкновенную производительность, Татьяна стала привлекать для выполнения конструкторских рабочих чертежей, и я не возражал, потому что это давало мне возможность изучить конструкторские узлы и иметь более полное представление о том, как работает строительная конструкция. Малышев не без сожаления уступил меня Татьяне Николаевне, потому что он терял хорошего исполнителя, работавшего очень качественно и быстро. Именно, благодаря этой моей скорострельности, я ухитрялся быстро и качественно делать курсовые работы, и у меня высвобождалось время для подготовки предметов и на Любашку, с которой теперь мне приходилось видеться только после работы. Безумство предыдущего года несколько поутихло, и мы стали видеться реже. У неё тоже случалась занятость по вечерам, и они были свободны от наших свиданий. Остывание наших чувств от холодного веяния жизненной прозы было неизбежно и закономерно. Теперь мы полностью посвящали друг другу только выходные.

БОЛЬШОЕ АЛМА-АТИНСКОЕ ОЗЕРО

В один из выходных, в октябре, Любашка пригласила меня в поход в горы со своей учебной группой. Они намеревались подняться до Большого Алма-атинского озера, которое расположено в 15 километрах от Алма-Аты, на высоте 2510 м, для сравнения справка – каток «Медео» расположен на отметке 1691 метр над уровнем моря. К тому же городской автобус довозит пассажиров почти до самого катка, а до озера надо добираться от конечной остановки автобуса «ГЭС-2», пешком пять километров по горной дороге до плотины, (ледниковой морены[16]), плюс километра три по серпантину морены до самого горного озера. Но мало кто ходил этим путём, потому что, добравшись до трубы, питающей водопроводную систему Алма-Аты почти дистиллированной, водопроводной водой из Большого Алма-атинского озера, путники поднимались по ней. Дорога сокращалась при этом наполовину. Но что это была за дорога?

Крутизна склонов и уклоны участков трубы и тропы составляли 30-45 градусов. Местами можно было подниматься по склону рядом с трубой, местами тропа была проложена по самой трубе, что тоже не здорово, потому что труба через каждые 50 метров высоты перерезалась компенсаторами давления – бетонными редукторами, и их надо было обходить по скалам. Сейчас на это замечательное горное озеро, народ нехотя добирается на джипах. И это называется горным туризмом. В то время – туда добирались исключительно пешком, а оттуда – на пятой точке, как поётся в замечательной туристской песне. Мы договорились встретиться на остановке автобуса №28, который довёз нас до конечной остановки. Я забыл сказать, что Любашка училась на отделении ПГС в группе 101, когда мы с ней познакомились. Теперь это была группа 201, потому что училась она уже на втором курсе.

Оказавшись с Любашкой на людях, на виду, я всякий раз терялся. Хорошо я чувствовал себя с ней только наедине, в укромных, тихих местах. Можно было ещё допустить наше присутствие в компании моих друзей, где я имел вес и значение, но тут я оказался в окружении совершенно незнакомых людей, которые при этом очень хорошо знали друг друга. Таким образом, я изначально оказался в проигрышной ситуации и тут же стал набирать штрафные очки. Во-первых, мне следовало бы стать более раскованным, общительнее, веселее, в то время как я был насторожен, молчалив и мрачен. У меня не было настроения. В душе я ругал себя за то, что решился на этот поход.

В этой ситуации я не был королём сцены, не был и душой компании, и это меня очень угнетало. Будь в этой компании хотя бы гитара, тогда однокашники Любашки могли бы признать меня, но гитары в этой компании не было. Ведь я явился на остановку сразу после работы. В отличие от меня, дружные однокашники чувствовали себя прекрасно. Они шутили, смеялись, прикалывали друг друга и были, как говорится «в своей тарелке». Любашка также цвела, как лилия, на «удобренной грядке» своей родной группы, и это было немым укором мне. Я же был совершенно чужим и покинутым в этой компании и ничего не мог поделать, чтобы изменить ситуацию. Я становился всё более и более мрачным фоном моей прекрасной и весёлой подруги.

Доехав до последней остановки, мы взвалили на себя вещмешки и палатки и двинулись в путь по горной дороге. Она оказалась намного длиннее, чем предполагали наши инструкторы-проводники, а может быть, наши девушки шли очень медленно. Поэтому нам не удалось до захода солнца найти более менее пологую площадку, на которой можно было бы разбить палаточный городок, и, присмотрев в сумерках не самый крутой склон, мы принялись устраивать на нём палаточный городок.

Закат в горах сравним с командой «Отбой!» в пионерском лагере, когда воспитательница, проверив, все ли улеглись на места, уходя, выключает свет. Вот и сейчас, темнота наступила так, как будто бы кто-то выключил свет. Следствием этого оказалось то, что выбранный участок оказался совершенно непригодным для палаточного лагеря, и это мы почувствовали нашими спинами и боками, когда улеглись спать. Под нашими спальными мешками оказались не горошины «Нежной Принцессы», а горный щебень и булыжник.

Костровые, тем временем занялись костром. Он вскоре запылал, подогревая чай, котлы с тушёнкой и макаронами. Ребята шутили и веселились, а мне так захотелось оказаться одному, даже не наедине с Любашкой, а одному. Воспользовавшись темнотой, я пошёл к руслу горной речки, протекавшей неподалёку, сел на огромный валун. Мне хотелось затеряться, чтобы меня даже не искали. И меня действительно не искали, как мне показалось, очень долго. Наконец, Любашка спохватилась, обнаружив моё отсутствие. Я слышал, как она опрашивала всех: «Вы не видели Володю? Вы не видели моего Володю?» Никто, конечно, не мог меня видеть в кромешной темноте октябрьской ночи. Любашка принялась кликать меня. Кричала она довольно долго, но мне не хотелось покидать своё уединение и эту темноту, в которой я растворился и потерялся. Наконец, я понял, что дальше таиться невозможно, отозвался и вышел на свет костра. Моя Любовь набросилась на меня с упрёками и с вопросами, где я был? Я объяснил, что пошёл в туалет, что было неправдой, но похожим на правду, и моё объяснение было принято.

Спали мы на ложе из гранитного щебня. Бока после этой ночи болели у всех. Наутро приняли решение не разбирать лагерь, потому что желающих подниматься на озеро было меньше половины. Кто-то отсыпался, кто-то отходил от вчерашнего вечернего перепития, кто-то просто не хотел подниматься в горы. Так или иначе, желающих набралось не более восьми человек. Среди них оказались, конечно, мы с Любашкой.

Я-то именно за этим и пошёл в этот поход, и мне просто необходимо было хоть какое-то преодоление и бегство от сплочённого коллектива Любашкиных друзей. Тем более, она также вызвалась подниматься на озеро. Это было хорошо, хотя бы потому, что у нас опять было что-то общее – общие трудности и необходимость их преодолевать. Это опять нас сближало и делало шрамы наших размолвок незаметнее. Тем более что это было интересно, хоть и трудно. Эти полтора километра пути по горной тропе заняли у нас, казалось, целую вечность. Но как интересно было вокруг!

Вековые Тянь-Шанские ели чернели на фоне желтеющей травы склонов и серой массы неприступных скал. Внизу шумела и играла бурунами горная река. Вал щебнистой мурены висел впереди нас неприступной стеной, но мы его настойчиво преодолевали. Последние двести-триста метров пути были более пологими, и мы быстро преодолев их, вышли к перламутрово-салатовому зеркалу горного озера.

Я не ожидал увидеть его таким. Мне представлялось, что оно должно быть непременно прозрачным или небесно-голубым, как Озеро Рица. Но именно перламутрово-салатовым оно было на самом деле. Зеркало озера покоилось на каменистом ложе, пологого, просторного ущелья в низине между обступивших его склонов, покрытых высокими чёрными елями с одной стороны, на восточном склоне и карликовой, стелющейся хвойной растительностью с западной. На востоке гордо возвышался, весь в сверкающих, белоснежных доспехах многовековых ледников, четырёхтысячник, пик Советов. Весь правый склон представлял собой сыпуху из ничем не связанных между собой осколков скал, и из этого случайного нагромождения скал росли Тянь-Шанские ели.

Это было чудо! Ради этого стоило преодолевать эти трудности и взойти на это место. Мы стояли с Любашкой рядом, взявшись за руки. Мы взошли, мы преодолели и были вновь едины и в понимании, и в стремлении. Все, кто был рядом с нами, немного полюбовались ущельем, спокойной гладью озера, взглянули назад, в низину, где мы оставили город, постояли немного и пошли обратно. К декабрю 1973 года выяснилось главное несоответствие наших с Любашкой жизненных планов.

Дело в том, что она продолжала настаивать на исполнении её жизненного сценария: мы играем свадьбу, я заканчиваю техникум и иду в армию, а уж после этого – работа и всё остальное. Но мой «Красный диплом» ломал все её планы, потому что мне предстояло ещё пять лет быть студентом, и существовать и содержать семью на стипендию. Ведь у меня был шанс поступить даже в случае если я сдаю не весь набор конкурсных экзаменов, а только рисунок. Достаточно было и того, чтобы мою работу на вступительном экзамене оценили на пять, я становился студентом ВУЗа.

Это разногласие очень холодило наши отношения. Любашка, как видно, предвидя то, что моя мама не откажется от реализации намерения направить меня в институт для получения высшего образования, похоже, стала готовить иные варианты устройства собственной жизни. Кавалеров и воздыхателей вокруг неё я всегда видел немало, но я был серьёзной помехой в исполнении их намерений. И стоило мне проявить какую-то неуверенность, замешательство в определении жизненного пути, как мои соперники активизировались. И хотя фактически всё уже было решено, я всё равно сомневался и был в нерешительности. Мне было жалко терять Любашку, но я понимал, что теряю её.

РАССТАВАНИЕ С ЛЮБОВЬЮ

Приближался новый, 1973 год, год окончания мной техникума и Любашкиного совершеннолетия. Практика захватила учащихся нашего курса настолько, что нам, артистам «Мечты» некогда было собраться, чтобы организовать достойный концерт. Близилась новогодняя ночь, и необходимо было решить, где, в какой компании нам предстоит встречать Новый Год. То, что я буду встречать его с Любашкой, я даже не сомневался. Но поскольку связи с «мечтателями» были прерваны и их планы были мне неизвестны, то Любашка предложила на этот раз отпраздновать в компании её однокашников и друзей. Я не возражал, хотя опыт восхождения на Алма-атинское озеро меня не вдохновлял. В трудовой суете практики быстро приближалось тридцать первое число.

И вот я поехал за Любашкой к ней домой. Оказалось, что её друзья собираются чуть ли не рядом с моим домом, в Десятом микрорайоне. Наш дом находился в Восьмом микрорайоне. Таким образом, мне пришлось проделывать обратный путь чуть ли не до самого дома. Когда мы стали подъезжать к конечной цели, прямо перед моей остановкой, за остановку до того, как нам следовало бы выходить, моя возлюбленная обратилась ко мне с предложением:

– «Знаешь, Вовчик! У меня к тебе просьба. Пообещай мне, что ты её выполнишь?» – заискивающим и умоляющим тоном обратилась она. Мне всегда не по душе подобные ловушки с «черным котом в мешке», и я никогда не соглашаюсь на подобные торги, но она настолько настойчиво повторяла эту просьбу дать ей аванс, что я не выдержал и сдался.

– «Хорошо, обещаю!» – наконец, сказал я.

Тогда она озвучила мне саму просьбу:

– «Давай сегодня мы будем с тобой просто знакомыми? Я сама по себе, ты – сам по себе? Договорились?»

Я опешил.

– «Как это ты сама по себе? А зачем я вообще туда еду?»

– «Не знаю!» – уклончиво, не глядя мне в глаза, ответила Любашка. Раздумывать было некогда. Автобус поворачивал на мою остановку, поэтому я сказал: «С Новым Годом!», и впервые за последние полтора года, не поцеловав своей любимой на прощание, выскочил на своей остановке в уже закрывающуюся дверь. Оставшись один, я вдруг осознал, что это конец наших отношений. Что я больше никогда не подойду к этой женщине и не захочу, чтобы она была рядом со мной.

С другой стороны, я прекрасно понимал, что ей надо определяться, устраивать свою жизнь, что её планы никак не совпадают с моими планами. Но резать по живому было больно и страшно. Это было серьёзней, чем мой психологический эксперимент. Это была смерть нашей любви. Наш счастливый и красивый роман продлился четыреста десять дней. Это я скрупулезно подсчитал, когда мы с ней расстались, и родилось такое стихотворение:

Четыреста десять дней
Мы жили одним дыханьем,
И все кто нас видел, знали:
Как солнце нужна ты мне.

И только глаза открывал –
Меня окрыляло дыханье
Помчаться быстрее лани
Туда, где я вновь оживал.

Четыреста десять дней
Я верил в святую верность.
И не было во Вселенной
Кого-то меня верней.

И вот мы с тобой расстались.
Не нужно куда-то спешить.
Тоскливо на сердце стало,
И смысл потеряла жизнь.

Но оказалось, что это был не финал. Любашка сама нашла меня через неделю в техникуме и подошла ко мне. Как ни в чём не бывало, она спросила меня, как идут мои дела? Как я встретил Новый Год? Что я делаю после консультации?

– «Я подожду тебя после занятий» – сказала она, чем дала мне понять, что моё решение не окончательное.

После консультации она и на самом деле поджидала меня внизу. Мы пошли гулять, но это были уже не мы. Понимала ли она то, что наши отношения теперь, это – разбившаяся вдребезги и склеенная ваза, но для меня это было очевидно. Я проводил её до дома. Пыл и страсть куда-то улетучились, мы довольно-таки прохладно попрощались с ней, сухо поцеловались, как супруги, прожившие вместе не один десяток лет, и разошлись. Я отправился привычным маршрутом домой.

Продолжение у этой главы романа было недолгим. Работа над дипломом требовала от меня полной сосредоточенности и самоотдачи. Заявленная тема оказалась необыкновенно высоко поднятой планкой, и чтобы её преодолеть, нужны были неимоверные усилия. В конце февраля я решился объявить Любашке об окончательном разрыве наших отношений, о несовместимости наших ближайших планов. И ушёл. Я ушёл в диплом. Об этом будет отдельная глава повествований.

Появлялся я на жизненной поверхности ненадолго и опять нырял в бездну избранной мной темы. Время проектирования прошло очень быстро. Минул май, ознаменованный неожиданной и несколько скандальной свадьбой моей сестры, Натальи. Вот уже подоспела защита моего диплома. Как я его готовил и как защищал – это отдельный рассказ.

Был прекрасный, солнечный, июньский день, когда комиссия поздравила меня с блестящей защитой и поставила мне отличную оценку и за работу, и за защиту. Это означало для меня, прежде всего, пустоту, в которую я проваливался после того, как каждый день, каждый час моей жизни был наполнен сосредоточенным и обдуманным трудом. Теперь этот труд был оценен, но лично для меня он был обесценен, потому что перестал принадлежать мне.

На выходе из зала защиты я увидел среди слушателей свою Любашку. Она была необыкновенно красивой, солнечной, как этот июньский день и светилась счастьем и радостью за меня. В её руках были красные гвоздики, которые она протянула мне. При виде её я почувствовал испепеляющее, мартеновское, огненное жжение внизу живота. Импульс, который питал меня всё это время и был практически полностью растрачен и погас, вдруг взорвался с новой силой.

Мне кажется, я даже застонал в тот момент:

– «Любашка! Что ты со мной делаешь? Ну, не надо издеваться надо мной!» – промолвил я.

– «Я не издеваюсь над тобой. Я люблю тебя! Поздравляю тебя с защитой диплома!» – сказала она, протягивая мне букет.

Признаюсь, я почувствовал в этот момент, что былое наше счастье возможно вернуть. Образовавшуюся пустоту в моей душе срочно требовалось чем-то заполнить, и Любашка сумела сделать это вовремя. Мы опять стали встречаться. Но недолго. Развязка наступила очень скоро.

Как-то раз, когда я шёл к ней домой, мне навстречу вышли два рослых парня. В одном из них узнавался некто Лёша, о существовании которого вскользь проговорилась Любашка. Он был из её группы. Рядом с ним стоял его приятель, также их однокашник.

– «Слушай, приятель!» – дрожащим, хриплым голосом заговорил Лёша, глядя на меня.

– «Оставь мне Любашку! Я тебя по-хорошему прошу. Пока по-хорошему. Я люблю её! Оставь её мне!»

Это был не торг, это был не обмен. Это было решение наших трёх судеб. От меня зависело это решение.

Ввязываться с соперником в драку, отстаивать своё право на эту женщину с кулаками, понимая при этом, что наши планы на ближайшее будущее не совпадали, означало обмануть её. Не мог я обещать Любашке и свадьбы хотя бы потому, что только что сестра Наталья выпотрошила скромные закрома нашей семьи своей неожиданной свадьбой.

– «А что Любашка? Чего хочет она?» – спросил я у Алексея также хриплым, срывающимся голосом, понимая, что он больше, чем я в курсе её намерений

– «Она сказала, как ты решишь, так оно и будет»

– «Передай Любашке, что она – твоя…», – сказал я, отчасти сожалея, что мы разошлись с соперником так мирно, потому что драка в этой ситуации была бы, хотя бы для меня, просто громоотводом и утешителем. Но в принципе, она ничего не решала. Решение я огласил, и оно было верным.

И, тем не менее, я уходил с места нашей брани с гадостным чувством посрамлённого самца. Это было животное, скотское чувство, которое стремилось побороть и заглушить второе, гуманное, человеческое. Проанализировав «за» и «против», я понял правильность моих намерений и действий по отношению к этой женщине.

Успокаивало мою совесть то, что я не находил за собой главной вины мужчины перед женщиной. По отношению к Любашке я был честен, хотя бы потому, что не обесчестил её, не обидел тем, что поиграл, чтобы затем бросить. Я взял её девственной от матери и передал её будущему мужу такой же.

Позже, на нашей окончательной, последней встрече, она передала мне благодарность от своего мужа за то, что я сохранил её для него. Эта благодарность саданула по моему самолюбию, потому что я заподозрил в нём намёк на оскорбление моего мужского достоинства. Но это, мне кажется, было моим животным импульсом. По-человечески я Алексея вполне понимал.

Чем и кем была она для меня? Она была для меня всё это время, что мы были вместе – ВСЁ! Всё, кроме жены – подругой, музой, прекрасной доброй феей, неземным существом, благодаря которому я смог быть таким, каким был и смог сделать всё то, на что был способен.

МОЙ АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

С тех пор мы ни разу не встречались. Моя жизнь пошла по совсем иному сценарию. А по написанному Любашкой, потекла её жизнь с Алексеем. Они поженились, оба закончили техникум, Алексей пошёл в армию, а Люба стала ждать его возвращения.

По возвращению из армии, моего счастливого соперника ждал сын. Я видел Любашку как-то раз летом 1975 года на той остановке, которая спасла меня от позора новогодней ночи, на которой Любашка, конечно же, была с Алексеем, потому что он, наконец, дал ей то, что никак не решался дать я.

Упитанный, щекастый малыш сидел у неё на руках, и от этого она, хрупкая, похудевшая, как её мама, Вера Васильевна, казалась ещё более маленькой и хрупкой. Мы разговорились.

Я спросил, как зовут малыша?

– «Владимир, Володя», со знакомым раскатистым «р» ответила Любашка. И, словно, спохватившись, добавила:

– «В честь деда, Лёшиного папы», – добавила она, чтобы мне не вздумалось возомнить о себе невесть что.

Я понял всю неуместность моего дальнейшего присутствия рядом с ней и заторопился уйти, а уходя, расставаясь, теперь уже навеки, сказал:

– «Любашка! Знай, – я тебя всегда любил, люблю, и буду любить! Что бы не случилось в твоей жизни, знай, что я всегда буду ждать тебя и возвращайся ко мне!»

Прошли годы. Я поступил и закончил институт. Получив диплом о высшем образовании, я поехал жить и работать, в уже знакомый моему читателю, Новгород. Долгое, очень долгое время, почти десять лет у меня не было постоянной женщины.

Ровно через десять лет, как мы познакомились с Любашкой, я женился на моей единственной и любимой жене, Ирине. У нас уже был второй ребёнок, сын, когда моя мама, приехав в Новгород погостить, проговорилась, что меня по телефону настойчиво разыскивала Любашка. И мама рассказала мне, что узнавала её голос в телефонной трубке.

Однажды телефонную трубку взяла моя сестра, Наталья. Не узнать голос Любашки было невозможно, и она его узнала. Они разговорились. Оказалось, что Любашка оставила своего Алексея и теперь вспомнила о моём завещании.

О том, что я уехал жить в Новгород, она к тому времени от кого-то узнала и просила дать ей мой адрес или телефон.

– «Вот что Любаша!» – сказала моя сестрёнка.

– «Забудь то, о чём он тебе когда-то сказал! Он женат, и у него двое детей. У него прекрасная жена, которую я очень уважаю и люблю. Поэтому не ищи его и не звони! Забудь о нём!»

Моя сестра всегда была моим ангелом Хранителем.

Позже когда мы прожили в браке с Ириной уже лет пять, моя мама вдруг стала донимать меня по телефону своими допросами, как у нас с Ириной дела.

– «Как дела?», – отвечал я, –«Нормально!»

– «Ты мне что-то не договариваешь? Рассказывай всё, как есть на самом деле, не таись! Ведь я твоя мать, я всё вижу, что у тебя с Ирой что-то не так!»

И так из раза в раз!

Однажды я не выдержал и спросил:

– «Ты что хочешь услышать от меня? Что я живу скверно? Что я устал? Что мы мне не повезло с женой? Что мне всё это надоело? Да, это так! Если тебе приятно об этом слышать!» – раздражённо выпалил я. С этого момента в письмах ко мне, которые вдруг стали приходить мне на работу, мама стала готовить моё возвращение домой. Не принималось во внимание даже то, что у нас уже было двое детей. Я рассматривался, как пострадавшая сторона, которую нужно спасать. Слепая материнская любовь исподволь потачивала наш союз. Как я должен уволиться, куда приехать, где я буду жить – всё это раскладывала мне в двух своих письмах моя мама, рефреном повторяя: «Разводись и возвращайся!»

Одно из таких писем, тем, что оно было адресовано не домой, а на Комсомольскую, 10, заинтересовало мою жену, и она вопреки своим принципам не читать мою корреспонденцию, прочла его. Наверное, женское сердце подсказало.

Вечером меня ждал откровенный разговор:

– «Ты собираешься со мной разводиться? Почему я узнаю об этом последняя?» – спокойно, но с чувством огорчения в голосе спросила меня Ирина.

– «С чего ты взяла?» – не понимая пока, откуда ветер дует, спросил я.

– «Вот, почитай», – сказала моя Ирочка и протянула мне письмо моей мамы.

Я всё понял, и ответ был у меня готов. Я рассказал о её звонках, о её постоянных подозрениях и призывах быть с ней откровенным, о том, что мне это однажды надоело, и я сказал ей, что живу скверно, что устал, и всё это мне надоело, сознательно идя на гротеск, имея в виду прежде всего то, что в семейной жизни всякое бывает. Она же поняла эти мои слова, как признания в моём неудавшемся браке и в желании его расторгнуть.

– «И мысли у меня не было с тобой разводиться!» – закончил неприятный разговор я.

Кое-как мне удалось успокоить жену и объяснить, что у нас всё в порядке, но между моей женой и свекровью с того момента пробежала чёрная кошка.

Однажды меня пригласили к телефону на работе. Я узнал голос моей младшей сестры.

– «Ты что это, надумал разводиться?» – сходу спросила меня она.

– «Вот что, братик! Раз уж женился, так живи и не дури! И утри нюни! Ты – мужик или баба? Ишь, умник! А своих детей ты на кого решил оставить? И не вздумай! У тебя прекрасная жена!»

Я был уже готов к объяснениям в деталях, разговор с Ириной у нас уже состоялся и всё рассказал сестре – о психологических атаках нашей мамы о моём срыве и о том, что никаких мыслей о разводе у меня, на самом деле, не было.

Всё это промелькнуло у меня перед глазами в то время, когда я смотрел на безжизненное тело моей сестры. Она была очевидицей и свидетельницей многих событий, которые я описал в этой книге, и общение с ней помогало мне иногда вспомнить забывшиеся эпизоды, мелкие незначительные детали событий и этим обогатить свою память. Было горько осознавать, что эта замечательная девочка, девушка, женщина, участница моих детских игр, свидетельница юношеских влечений и серьёзных жизненных перипетий, моя сестрёнка умерла на следующий день после моего юбилея.

Я думаю, одним из последних её огорчений в жизни, кроме того, что она понимала, что оставляет в этом мире сиротами своих двоих детей, Александра и Лидию, любимых внуков, Саньку и Настеньку, старую и беспомощную нашу маму, которая осталась на её попечении, было то, что она прощалась в жизнью, омрачив этим мой личный праздник, юбилей.

Она всегда думала о других больше, чем о себе. Вот и на этот раз она самым основательным образом подготовила мой приезд. Ей хотелось сделать для меня этот праздник незабываемым, и мне думается, перестаралась.

Как она торопилась привести в лучший вид свой, недавно купленный дом, в который они с дочерью Лидией и внучкой Настей въехали лишь в декабре 2011 года.

Этот дом в пригороде Алма-Аты они приобрели, продав свою тесную полуторку в панельном доме и дачу в предгорье, по дороге на Иссык. Дача представляла собой образец садово-паркового искусства на шести сотках не слишком плодородных почв и была не только предметом её личной гордости, но и всего дачного массива.

Перед домом расстилался прекрасный, почти лондонский газон. На участке были посажены самые различные декоративные породы деревьев и кустарников, среди которых можно было найти даже лавровое дерево. Обилие цветов самых экзотических видов и наименований и их ухоженность поражала.

На площадке перед домом был устроен вместительный бассейн из сборных конструкций, в котором с удовольствием плескался и я, и её замечательные внуки. Сам дачный домик представлял собой предел возможного, что можно было бы сделать, из наспех сколоченного из подручных материалов, обыкновенного дачного домика.

В нём было уютно и тепло, даже в зимнюю пору. Из всех привычных дачных «прелестей» – грядок и теплиц была одна единственная, маленькая грядочка, на которой росли свежие овощи и зелень для стола, а также несколько плодовых яблонь и кустарников, которые мало умещались в привычное понятие «дачный сад».

Когда я узнал о намерении сестры и племянницы продать свою привычную, убогую недвижимость и купить свой собственный, загородный дом, то решительно поддержал их в этом стремлении. Жалко только, что это было всё, чем я мог им помочь в деле купли-продажи новой недвижимости.

НОВЫЙ ДОМ МОЕЙ СЕСТРЫ И МОЙ ЮБИЛЕЙ

Меня самого всегда прельщала возможность жить комфортно, как в городе, пользуясь при этом преимуществами сельской жизни. Всё это удалось в полной мере реализовать моей сестре, Наталье и племяннице, Лидии. И вот, за столь небольшой промежуток времени, за полтора года, они успели сделать из непрезентабельной, намеренно сделанной на продажу коробки на заброшенном участке, уютную обитель и райский уголок.

Местоположение участка было замечательным. Участок располагался рядом с тем местом, где находилась дача Колтаковых, но найти её сейчас, через сорок четыре года было невозможно. Зато без труда можно было узнать панораму гор, складки ущелий, великолепный вид на низину, в которой лежала красавица Алма-Ата.

Одноэтажный кирпичный домик, с непримечательными фасадами, оштукатуренный и покрашенный светло-бежевой краской, под зелёной крышей из металлочерепицы размещался в глубине небольшого двора, к которому вела достаточно широкая въездная дорога в виде горловины. Эта горловина въездной дороги вместе с неправильным четырёхугольником участка придавали ему сходство с созвездием Кассиопеи, больше известным под именем Большая Медведица. На въезде и на площадке перед домом могли бы без стеснения разместиться не менее шести автомашин, и при этом оставался бы проезд к воротам.

Думалось ли мне, когда я прикидывал этот расчёт, что проверить его нам придётся буквально через день после этого наблюдения. На этом въезде мы и обнялись с моей сестрой, приветствуя друг друга, когда Лида привезла нас с женой Ириной из Алма-атинского аэропорта. Наталья с гордостью проводила экскурсию по своему ухоженному участку и дому, показывая все достопримечательности.

Площадка перед домом была аккуратно вымощена симпатичной, двухцветной бетонной плиткой. На просторной площадке перед самим домом красовался круглый плескательный бассейн, тот самый, который доставлял мне удовольствие на даче Натальи в 2011 году. Невысокий металлический забор скрывала буйная зелень кустарника, декоративных деревьев и цветов. Цветов было море. При этом Наталья знала и латинские имена этих цветов.

Гибискус, представила она, когда мы подошли к кусту с роскошными, огромными и яркими цветами, как у мальвы, лепестками. Цветов на кусте было немного, но рядом с соцветиями набирали силу новые бутоны, и тут же висели безжизненные тряпицы уже отцветших соцветий. Растение это было замечательно тем, что цветы его способны сохранять силу и свежесть только один световой день. На другое утро они теряли силу, обвисали и портили вид куста. Их необходимо было снимать. Рядом с цветочной клумбой была крытая, отдельно стоящая веранда, защищённая от проникновения ос и мух с тюлевыми занавесками. В углу веранды лежал мягкий матрац, на котором можно было прилечь и отдохнуть.

– «Всё, Наталья, решено! Я буду спать только здесь!» – с шутливой интонацией заявил я.

– «Дело твоё! Спи, где хочешь!» – ответила сестра.

Показав свой роскошный газон, и более чем скромный огород, величиной с маленькую кухню в «хрущёвке», на которой была посажена зелень и кое-какие овощи, Наталья провела нас в дом. Все четыре комнаты были большие, светлые и прекрасно, со вкусом обставлены.

– «Вот эта комната равна по площади всей нашей бывшей квартире, здесь вы и будете спать, если захотите», – сказала сестра, проводя нас в уютную в два окна, гостиную.

На полу гостиной был брошен огромный ворсовый ковёр, стояли два мягких дивана, напротив одного из них стильная и удобная стенка, в которую был вставлен телевизор с большим экраном. Два кресла, журнальный столик – всё это было уместно, необходимо и удобно. Просторная кухня была организована и обставлена так, что выглядела давно обжитой, несмотря на то, что оборудована она была лишь год назад. Во всём чувствовалось присутствие разумной воли моей сестры и её врождённого безупречного вкуса.

Мы присели за столом, чтобы выпить за наш приезд прекрасного грузинского вина, которого на полках магазинов в России я не видел с незапамятных времён. Мой юбилей, который мы решили праздновать на следующий день, был устроен самым наилучшим образом. Накануне обсудив меню, мы закупили всё необходимое и, сделав заготовки, стали ждать гостей. Главной и самой желанной гостьей на моём юбилее была, конечно же, наша мамочка. Её Лидочка привезла из её городской квартиры, в субботу, 3 августа.

Какая же она стала старенькая и маленькая и беспомощная? Она с трудом, и только с посторонней помощью смогла выйти из Лидиной машины. В её сгорбленном теле исчезла не только жировая прослойка, куда-то делись и мышцы. Позвоночник и шея были очень сильно изогнуты, выдавая то неудобство и боль, которую испытывала она из-за неестественного изгиба постоянно.

Руки её сотрясала непроизвольная дрожь, которая мешала ей не то что готовить, но и принимать пищу. К ней после инсульта привязалась болезнь Паркинсона.

Мы обнялись. Было очень грустно видеть её такой. Но что я мог ожидать ещё? Ведь нашей маме исполнилось уже восемьдесят четыре года. Наталья не доверила мне даже приготовления шашлыка. Маринад она сделала по своему рецепту, поручив мне только жарку мяса на мангале, непременно на саксауле, и то, постоянно делая мне указания, давая советы. И в этом чувствовались её самостоятельность, независимость и волевой характер.

Стол был накрыт на веранде. Приборы расставлены, гости, из тех, кто планировал прибыть, собрались. Это был наилучший из возможных вариантов празднования моего дня рождения и юбилея в кругу самых близких мне людей, мамочки, моей любимой жены, сестры, моих племянников и внуков. Пошли тосты, здравицы в мою честь. Я был счастлив и доволен своим выбором места празднования юбилея.

В который раз мы слушали историю, которую мамочка рассказывала на все мои дни рождения, о той выпечке, которую мы с ней поставили в печь, но которую вытаскивала из печи уже сестра отца, тётя Мария. Но это не выглядело занудством и повтором. Это был традиционный мамин тост. Такой же традиционный тост-история, которую мы рассказываем каждый год в день рождения нашей дочери, Галинытом, как она родилась мальчиком, и уже потом стала девочкой, в результате хитроумной бюрократической операции. Кого эта история заинтересовала, отсылаю к страницам первой книги воспоминаний.

Спать в эту ночь я лёг, как намеревался, на веранде. Внучка Натальи, Настенька, выразила своё желание также спать на веранде, вместе со мной, но ей не разрешили. Когда все разошлись, и дом затих, я услышал такую знакомую и желанную музыку сверчков. Этот хор можно услышать только на юге.

У нас, на северо-западе, можно услышать лишь стрекотание кузнечиков, цикад, но не сверчков. А я так любил слушать сверчков, засыпая в детстве, сначала в беседке на Гастелло, потом на балконе, когда мы стали жить в микрорайоне. Уснуть долго не удавалось – Алма-атинское звёздное небо манило меня покинуть своды веранды. Я вышел, вытащил на газон деревянное кресло-качалку, укутался в тёплое одеяло, выданное мне накануне сестрой, и оказался в своём мире – мире сверчков и звёзд. Я вознёсся на это небо!

Потеряв счёт времени, утратив ощущение пространства, я, не мигая, смотрел на крупные, яркие звёзды над головой. Так, глядя на звёзды я полудремал, полубодрствовал не менее двух часов. Едва уснув, я был разбужен громкими призывами муэдзина на намаз. Оказалось, что рядом с домом сестры была построена мечеть. Ведь многие казахи, бывшие коммунисты и атеисты, обратились в мусульманство. Точно как наши партийные работники вдруг окрестились. Было уже позднее двух трёх ночи, когда я вернулся на веранду, лег на мягкий матрац, закутался в одеяло и заснул.

Проспал я в общей сложности не более трёх часов, потому что Наталья, по обыкновению, вставала в пять часов утра. Эта привычка была ей свойственна с детства. Как бы поздно она не ложилась, позже шести часов утра она в постели не залёживалась. Эта привычка очень верно служила ей теперь, в новой жизненной ситуации, когда они стали жить «на земле», потому что уход за домом и участком требовал колоссальных затрат труда и времени.

Она уже начала обход своего хозяйства, когда я проснулся от осторожного шума её шагов, открыл глаза, (сон у меня всегда был очень чуткий), и при этом почувствовал себя отдохнувшим и выспавшимся. Наталья самой первой поздравила меня с днём рождения и с юбилеем, хотя мы отпраздновали его накануне, в воскресение. Это был понедельник, 5 августа 2013 года. Вдвоём с сестрой мы пошли на кухню, заварили и выпили утренний кофе, несмотря на то, что она уже выпила свой кофе в одиночестве.

После этого она принялась хозяйничать – кормить своих животных, прибирать вытирать, готовиться к пробуждению других. Начинался её обычный трудовой день пенсионерки. На пенсию она вышла только в мае, когда ей исполнилось 58 лет, и успела получить три пособия. В этот день, 5 августа, у нас был запланирован переезд в город, к маме, в её однокомнатную квартиру. Мы планировали рабочую неделю таким образом, чтобы, когда Лида занята на работе, жить у мамы, а на выходные перебираться к Наталье. Городской транспорт, который был в Карагауылды, местечке, где располагался дом сестры, был труднодоступен, что не позволило бы мне осуществить всё то, что я задумал по поводу встреч с однокашниками.

Стали просыпаться домочадцы, дом постепенно оживал. Завертелась карусель завтраков. После завтрака мы сели в машину, попрощались с Натальей и поехали в город. Лидочке предстоял обыкновенный рабочий день. Для меня это был третий день моего отпуска с мамочкой. Оказалось, что это был последний день жизни моей младшей сестры, Натальи.

Мамина квартира не производила гнетущего впечатления, которые производят, обычно, жилища беспомощных и болезненных старушек. Квартира была чистенькой, аккуратно убранной, и в ней отсутствовал кислый запах старого, болезненного тела.

В этой квартире, как и все прежние годы, жил настоянный дух родного гнёздышка, маминого дома. Это несмотря на то, что после моего последнего посещения в 2011 году, обстановка её квартиры была полностью заменена. Наталья, переезжая в новый дом, отдала маме всю мебель из своей квартиры, далеко не самую старую. Но и эта обстановка была уже родной, потому что была знакома нам с Ириной по Натальиной квартире, когда мы приезжали вместе в 2008 году. Мама легла отдыхать, а мы с Ирочкой пошли по магазинам, закупаться. К тому же этот район, хотя жить мне в этом доме, кроме как в гостях, не довелось, всё равно он стал для меня родным и заветным. Вечером, когда жара спала, мы вышли погулять все втроём. Двигаться мамочке было очень тяжело. Ещё два года назад мы довольно быстро обходили её дом вокруг, теперь же для неё это была марафонская дистанция. Мы невероятно долго обходили её, не самый длинный дом, по кругу и вошли во двор. Но заходить в тесноту помещений не хотелось, и мы присели отдохнуть на лавочке во дворе.

Соседки, которые очень хорошо знали маму, дружелюбно приветствовали её и нас, поздравляя свою подружку с приездом сына. Вокруг нас возились ребятишки, и мне показалось, что двор их выглядит более обитаемым и наполнен детьми более, чем наш, питерский, который из-за немыслимого скопления авто, больше похож на склад готовой продукции автозавода, чем на двор жилого дома. Спать мы легли рано, потому что пребывание в одной комнате со старушкой, которая очень быстро уставала и привыкла ложиться рано спать, требовало от нас изменить своим привычкам, и подчиниться чужому уставу. На следующее утро мы сидели, завтракали, когда зазвонил телефон. Я взял трубку и услышал голос племянника Саньки.

– «Ты ещё не знаешь?» – спросил он меня.

Интонации его голоса и сам вопрос не предвещали ничего хорошего. Я спросил.

– «Что случилось? – и он дрожащим голосом ответил:

– «Мама умерла…»

Могло случиться что угодно, только не это. Рядом со мной, за столом сидела старая женщина, которую я не чаял застать в живых, прощаясь с ней в 2011 году. А накануне моего дня рождения, когда мы поехали в горное ущелье за мёдом, я томился страхами, что мы не застанем её живой – настолько очевидным было её состояние угасания. Но Наталья? Ведь только вчера вечером, в восемь часов мы разговаривали с ней по телефону, и вдруг такая страшная весть! Ведь ни симптома, ни намёка на такой исход не предвиделось. Наверное, мне не удалось скрыть выражения ужаса, сожаления и недоумения на моём лице, потому что обе женщины, сидевшие рядом со мной за столом, в один голос обратились ко мне с одним вопросом:

– «Что случилось?»

Нам довелось утаивать от нашей мамочки такие не слишком приятные новости, как срочные полостные операции у меня и у моих сестёр. Чтобы она не переживала и не томилась неизвестностью, мы сообщали ей о случившемся только после того, как было ясно, что всё закончилось благополучно. Но то событие, которое я только что узнал, было не из разряда тех, о которых можно было умолчать или схитрить. И поэтому я, положив трубку, сказал:

– «Наталья умерла…»

ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ МОЕЙ СЕСТРЫ

Я сидел над неподвижным телом моей сестры, рядом были, собравшиеся по тревоге родственники. Наталья как будто бы уснула, лёжа на полу. Рядом сидел её сын, Саша, не веря в случившееся, он тормошил её и пытался дозваться и разбудить ото сна.

– «Мамочка! Мамуля, очнись. Задыши, открой глаза. Вставай, мамочка!» – это без содрогания невозможно было слышать.

Он отказывался верить в то, что его мамочки больше не будет рядом с ним. Моё существо также отказывалось верить в случившееся. На память пришло предание о том, как в детстве брат нашей мамы, дядя Юра заснул летаргическим сном, и его чуть было, не похоронили.

Я рассказал об этом случае Сане и его жене, Зорине, которые находились рядом со мной, и это побудило у моего племянника новый импульс надежды, на то, что чудо возможно, и его маму ещё можно оживить. Мне и самому очень хотелось бы, чтобы с сестрой произошёл именно такой случай, и она очнулась ото сна, но чудо было невозможно. Последствия инсульта были непреодолимы.

Во мне проснулось чувство вины, что я своим приездом и праздничным застольем спровоцировал нарушение диеты, которой была вынуждена придерживаться сестра после не совсем удачной операции по удалению желчного пузыря. Эти шашлыки, эти соусы и тосты вызвали разбалансировку в её организме, который отреагировал повышением давлением и апокалиптическим ударом. Теперь о сестре нам осталась только память, одни воспоминания. Эту главу я пишу в день сороковин, отдавая дань памяти её земной жизни.

Жизненный путь моей сестры никогда не был извилистым. Он был прямым, как просека в лесу, наверное, поэтому был столь тернист и труден. Даже в день её похорон траурная процессия, двигавшаяся по узкой объездной дороге, чтобы не застрять в пробке на магистрали, попала в аварию, и катафалк с её гробом столкнулся с автомобилем какого-то горе-водителя.

Он не заметил мигания аварийных габариток в колонне автомобилей, двигавшихся вслед за катафалком, не слишком хорошо знал правила дорожного движения, в результате протаранил борт нашего микроавтобуса. Это было настолько символично и характерно для всего её жизненного пути.

Наталья была не самым первым и не самым лёгким ребёнком в семье. Конфликты с родителями стали проявляться и зачастили с ранней поры созревания. Необузданный нрав заносил сестру в самые неожиданные и, проклятые взрослыми, компании.

Так она, неожиданно для всех, она подружилась с Саней Ионовым, который по наследству достался их классу от нашего, после того, как этот Саня вместе с Федориным проучился год с моей старшей сестрой. Помните ту парочку трудных подростков, о которых я рассказывал, вспоминая школьные годы? Так вот, Наталья не только сошлась с этой парочкой, но даже стала сидеть с Ионовым за одной партой, став для него чуть ли не самым лучшим другом.

Когда мы переехали в микрорайоны, то она, утверждаясь в новом коллективе, увлеклась этим настолько, что не могла остановиться и стала законодательницей мод не только в классе и в своей сто шестнадцатой школе, но и во всём микрорайоне.

Её постоянное стремление гулять по улицам в шумных компаниях подростков вызывало у родителей протест и бурную реакцию, подчас, быть может, слишком резкую. В ответ на это в Наталье взрывался протест. Успокоить этот резонанс было сложно, и моя сестра всё дальше и дальше отстранялась от семьи.

Без ложной скромности замечу, что я был единственным связующим звеном, которое удерживало её от полного разрыва родственных отношений. Если бы я продолжал относиться к ней с той же братской заботой и проникновением во все её интересы и чувства, может быть, и жизнь её сложилась бы совсем иначе.

Если бы мы продолжали бывать с ней в одних компаниях, может быть, в них однажды и сложилась её партия с одним из моих приятелей? А ведь это были не самые плохие ребята. Но наступил период моего увлечения Любашкой, и других забот для меня в то время просто не существовало.

В результате Наталья оказалась, если не на дне, то близко к тому, потому как только там, на дне, можно было отыскать то сокровище, такого подонка, Валерку Гребенникова, который вскоре стал её мужем.

ВАЛЕРКА ГРЕБЕННИКОВ

Он был высокого роста и строен. Его скуластое, татарского типа лицо с прищуренными глазами было обрамлено гривой тёмных, не слишком ухоженных волос. Под широким, расплющенным носом он носил усы, которые придавали ему ещё больше признаков сходства с татарином. Интеллект у этого уличного боксёра, как он сам себя называл, был, что называется, ниже плинтуса. При этом он был надменен, высокомерен, вёл себя вызывающе и постоянно шёл на конфликты с окружающими.

В отношении его ко мне постоянно чувствовался надменно-высокомерный тон. Он позволял себе поучать меня, наставлять, стыдить, советовать, короче стремился стать моим советником, советчиком, занять место моей совести. Это меня очень раздражало и угнетало. Мои интересы он не принимал и позволял себе их осмеивать. Однако безумная любовь моей сестры к нему заставляла меня вести себя с ним весьма сдержано, осторожно, чтобы не порвать те хлипкие отношения, которые с таким трудом завязывала моя сестра. Ведь она его любила. Хоть в это трудно было поверить, ещё труднее допустить.

Наследственность у Валерки была дурная. Его отец, Борис Никодимович носил по жизни клеймо диагноза «злокачественная шизофрения» и закончил жизнь самоубийством, вскоре после свадьбы своего старшего сына. Мать Валерки, безвольная и затюканная невзгодами, скандалами и побоями женщина, Анна Павловна молча несла свой крест.

Был в семействе Гребенниковых ещё один сын, Володя. Но этот хотя бы выглядел нормальным, и поступки его не были агрессивно-вызывающими, как у Валерки. Он с большим сочувствием относился к Наталье, часто принимая в семейных скандалах её сторону. Как-то раз я рискнул предложить прослушать в компании Валерки «Шестую симфонию» П.И. Чайковского. У одного из его приятелей, Юрия, родители которого работали заграницей, в Болгарии, был прекрасный для того времени стереопроигрыватель-магнитола «Эстония». Я договорился с Юрой, что принесу этот диск, и мы его прослушаем.

Мы смогли прослушать едва половину первой части симфонии, потому что его комментарии глубоко обижали меня и не позволяли мне даже настроиться на прослушивание этой прекрасной музыки. Мне пришлось снять диск с проигрывателя и распрощаться с этой затеей. А мне так хотелось прослушать этот диск с хорошим качеством звука. Я ожидал потрясающего воздействия этой музыки на себя. К тому времени я уже несколько раз рыдал, слушая её на своём примитивном проигрывателе.

Наши с ним детекторы были настроены на абсолютно разные частоты восприятия, и мне не удалось получить для себя ещё одну родственную душу. Мы с ним жили в параллельных мирах, и его мир я глубоко презирал и брезговал им, и если бы не моя сестра, я бы с ним никогда не пересёкся бы.

Думаю, что он так же относился и к моим интересам и к моему жизненному пространству. Насколько разными были мы, мне пришлось испытать в первый год нашего знакомства, ещё до их свадьбы с Натальей. Это случилось 1 апреля 1973 года, в воскресение. Как сейчас помню, что в этот день официально праздновался столетний юбилей со дня рождения Сергея Васильевича Рахманинова, с творчеством которого я только что познакомился и начал восхождение к подножию его гения.

Я предложил Наталье и Валерке в этот весенний и солнечный день пройти по ностальгическим, памятным местам моей любви и подняться вместе на Большое Алма-атинское озеро. При этом мне хотелось побывать там непременно с гитарой, чтобы вдоволь вкусить туристской романтики.

Мою инициативу Валерка, конечно же, не принял. По его прагматическому расчёту, незачем было «переться так далеко», когда можно на автобусе цивилизованно и комфортно доехать почти до самого места назначения и предложил привычный маршрут, на «Медео». Сестра поддержала его, и мы, купив по дороге по бутылке пива «Казахстанское», сели в автобус №32, чтобы доехать до конечной остановки шестого маршрута, который курсировал между городом и урочищем «Медео».

Но, когда мы проезжали на автобусе по улице Тимирязева мимо выдающихся вперёд прилавков невысоких, наиболее древних гор, на одной из которых был построен прыжковый трамплин, Валерка вдруг сымпровизировал и внёс очередную корректировку в наши планы на этот день:

– «Посмотрите сюда! А чем вам это не горы? Ехать куда-то, потом идти, а тут мы уже приехали. Выходим! Пошли!» –скомандовал он нам, и я даже не успел возразить что-либо, как они с сестрой выскочили из автобуса. Мне пришлось выскакивать уже в закрывающуюся дверь.

Таким образом, вместо того, чтобы одолеть высоту 2500 метров, мы опустились до высоты 1000 метров, что была у подножия этих гор. Меня, что называется, опустили с небес на землю, и это было для меня, конечно же, разочарованием, но я старался не демонстрировать свои чувства.

Путь «до гор» лежал через фруктовый сад совхоза «Горный гигант», который рос у прилавков. Яблони ещё не проснулись от зимнего сна, и на их сучковатых стволах зрели полусонные почки. Сад был прозрачен и призрачен, как мистическое видение. Идти предстояло около полутора километров.

Мы уже почти подошли к подножию склона, когда впереди заметили стайку, человек десять, подростков, которые двигались нам навстречу и наперерез. Я не придал этому особенного значения, но Валерка, которому законы, вернее, произвол уличной шпаны были знакомы не понаслышке, предложил нам:

– «Давайте свернём в сторону, что-то мне эта банда не нравится!»

Я не понял ни его опасений, ни его маневра, поэтому нехотя подчинился очередной корректировке планов Валерки, отклонившись вместе с ними от прямого маршрута. Но как видно наша троица была намеченной целью этого патруля хулиганов. Они обступили нас полукольцом. Вид у них был такой, что ожидать чего-то приятного от этой встречи и знакомства с ними не приходилось.

– «Ну что, чувак, сбацай нам что-нибудь!» – сказал один из этой толпы, как видно, её авторитет, обращаясь в Валерке, потому что гитару держал в руках он.

– «А я не играю, это его гитара», – растерянно сказал он, указывая на меня.

– «А что ты её держишь? Для понта? Ну, тогда сыграй ты!» – нагнетал обстановку вожак стаи. По толпе прошла волна презрительного одобрения этой примитивной шутки. И даже тут мне не верилось в провокационные намерения этой толпы, и я решил использовать дипломатические средства разрядки ситуации. Обращаясь ко всем одновременно, я сказал:

– «Ребята! Вы же видите, что с нами девушка, что наши силы очень не равны. Вот если бы я встретился с каждым из вас по-честному, один на один, то без страха померился бы с каждым силами, и неизвестно, кто победил бы…»

Мне не дали договорить, и моя дипломатическая речь была грубейшим образом прервана кулаком в мою переносицу. Дипломатический канал был, таким образом, выключен. Причём, выключен, буквально.

Я получил нокаут. Мои мозги как будто бы отформатировали. Когда я пришёл в себя, в глазах у меня всё расплывалось. Мне с трудом удалось сфокусировать изображение в моих глазах. Если можно было бы представить себе ощущения новорожденного, то мне думается, что моё состояние было близким мироощущению первых минут жизни человека.

Откуда-то доносился противный, навязчивый запах конской мочи. Я заметил перед своими глазами какую-то тряпицу, которую подносила к моему носу какая-то незнакомая девушка.

– «Ты кто?» – приходя в себя, спросил я.

– «Ты что, Вовка? Это же я, твоя сестра, Наташа!»

– «А где мы?» – продолжал я, озираясь вокруг и не узнавая ничего.

– «Да ты что, рёхнулся, что ли?», – взрываясь нервным, истерическим хохотом, спросила меня сестра.

Запах конской мочи исходил от платка, смоченной пивом, которым Наталья промокала мой распухший нос, делая водяной компресс, чтобы по лицу после удара не разлился отёк и синяк.

Так шаг за шагом, с самого утра, она воссоздала в моей памяти картину этого дня и восстановила моё место в этом пространстве и во времени.

Молча сидевший всё это время рядом, Валерка, процедил сквозь зубы:

– «Всё, Храбров! В следующее воскресение я собираю банду со всего микрорайона, и мы вернёмся сюда, и камня на камне не оставим здесь. Мы замесим эту кодлу в бетономешалке!»

Я уже вполне пришёл в себя, чтобы соображать и высказал свои соображения, сообразные моим убеждениям:

– «Я не признаю эти уличные бои стенка на стенку. Вот если бы выйти с этим гадом один на один, я бы ему показал!»

– «Ну, ты, как знаешь! А я приду сюда. Я им покажу!» – глядя куда-то перед собой, сказал он.

Наталья рассказала мне, что произошло после того, как меня выключили. Валерке прописали несколько раз, попинали, благо сестру трогать не стали и пошли искать новых жертв.

Когда я узнал об этом, во мне вдруг проснулась жажда отмщения и я сказал:

– «Добро! Я иду с вами!»

В следующее воскресение по плану мобилизации Валерки собралось человек тридцать микрорайоновской шпаны. Жил, кстати, Валерка в том же микрорайоне, где и Любашкин Лёшка, но его самого в рекрутах не было.

Огромная толпа, подвыпивших и обкуренных подростков ввалилась в рейсовый автобус, галдя и задираясь, добралась до места мести. Выйдя из автобуса, отряд мстителей, мелкими перебежками, прячась за стволы яблонь, чтобы не быть замеченными передовым дозором неприятеля, добрался до подножия горы.

Думаю, не надо быть большого ума, чтобы догадаться, что никакого неприятеля на поле брани, не было и в помине. Каратели, наверняка орудовали в другом месте. Но то, что вытворяли дружки Валерки, было беспределом. Разбившись на маленькие группы, они натыкались на ничего не подозревавших, беспечно отдыхающих парней и девушек, таких же, какими были мы на прошлой неделе, лютовали и бесчинствовали, избивая парней на глазах у их подруг.

– «Валерка, останови их!» – потребовал я.

– «Неужели ты не видишь, что они творят здесь тоже самое, что эта банда сотворила с нами на прошлой неделе?»

– «Если я попытаюсь остановить их, то они уделают и меня. Ты что не понимаешь, что они пришли сюда драться и без этого отсюда не уйдут!» – заключил он.

Мы вернулись домой неотомщенными, а я ещё больше укрепился в своём отвращении к этим групповым, бандитским вылазкам и своей неприязни к этому уличному боксёру, Валерке.

У Валерки было одно интересное свойство: малейшего повода было достаточно для того, чтобы пришёл в раздражённое состояние, и с этого момента его действия совершенно неподвластны его рудиментарному интеллекту. Он терял контроль над собой, и для него было всё равно, сверстник ли перед ним, жена, пожилой человек или ребёнок. Вероятно, это было проявление признаков злокачественной шизофрении, унаследованной им от отца, который всю жизнь измывался над женой, докучал соседям, был невыносим со сватами, и мои родители сразу же после свадьбы прекратили родственные контакты с ними. Но, выйдя замуж, моя сестра была обречена жить в их доме, потому что Валерка наотрез отказался жить с тёщей, а дома ему «и стены помогали». Что такое грубая мужская любовь и непреодолимая сила его характера, Наталье пришлось узнать очень скоро. Валерка частенько колотил её, был груб. Однажды, накануне возвращения Натальи домой, я пришёл к ним в гости. Мораторий на общение родственников я не поддерживал, потому что старался поддерживать свою сестру в её нелёгкой, новой жизни. Когда я пришёл к ним, маленький Санька спал, и мы присели на кухне. Валерка вышел, и мы остались с сестрой наедине, а когда он вернулся, то с раздражением сказал Наталье:

«Ну, ты, тёлка! Доставай вымя, иди, корми сына! Он проснулся. Что не слышишь, орёт?»

Деликатность и изысканность оборотов его речи меня совершенно лишила желания общаться с ним, и я, воспользовавшись тем, что Наталья ушла кормить племянника, попрощался со всеми и пошёл домой. То, что моя сестра была нужна ему только в качестве кормилицы его сына, это он не скрывал, как не скрывал и своих походов «налево». Хорошо, хоть сына он признал и очень гордился тем, что у него родился сын. Однажды моей сестре надоело терпеть его хамство, жестокие побои, неадекватные выходки свёкора, который был уже на пенсии и оставался на целый день с глазу на глаз с Натальей, и она в марте 1974 года вернулась в семью. Саньке шёл в то время четвёртый месяц. Никаких погонь, никаких преследований не последовало, Валерка очень легко отделался от жены и сына и стал вести привычный образ жизни дворового хулигана и громилы. А в нашей жизни появился Санька.

МАЛЕНЬКИЙ САНЬКА

Оказалось, что мы не просто морально готовы к встрече с ним, но и рады были этой встрече. Наши родители стали вдруг заботливыми дедушкой и бабушкой, а мы со старшей сестрой в мгновение ока превратились в тётю и дядю.

Помню, как однажды Наталье необходимо было отлучиться из дома по процессуально-разводным делам. Я в это время работал над дипломом дома, и поэтому она попросила меня об одной услуге, подстраховать её на случай, если безмятежно спавший в своей кроватке Санька проснётся.

На этот случай у неё была запасена сухая молочная смесь «Малыш», которую надо было развести в прохладной, кипячёной воде, налить в бутылочку и покормить племянника из соски.

– «Не беспокойся!» успокаивала меня она, – «Дело у меня пустяковое. Может быть, я освобожусь в течение часа, и тогда тебе ничего не придётся делать. Но на всякий случай, имей в виду», – сказала она мне в назидание. Санька вёл себя превосходно. Он спокойно спал в своей кроватке не менее полутора часов, и я с минуты на минуты ожидал смены караула. Однако сестра не подходила. Санька стал проявлять первые признаки беспокойства – покряхтывал, изредка покрикивал, напоминая мне о себе.

Последовательность своих действий я усвоил на слух очень хорошо, и пока Санька не начал в полный голос заявлять о своих насущных требованиях, я приготовил смесь, влил её в бутылочку, надел соску на горлышко, взял младенца на руки и принялся кормить его. Лениво покрикивавший до этого Санька, стал выражать свои эмоции более настойчиво. Теперь он кричал в голос. Я запихивал ему сосок соски в рот, но оттуда неслось отчаянное рыдание голодного существа.

Я встал, взял его на руки, принялся покачивать его на руках, держа в это время соску у него во рту. Санька не ценил моей заботы о нём и рыдал уже взахлёб. Я не знал, что мне делать и желал только одного, чтобы сестра-кормилица как можно быстрее вернулась домой.

Но Натальи не было. Отчаявшись совладать с младенцем, я оставил его, плачущего, в комнате, и позвонил в соседнюю, сороковую квартиру. Соседка, тётя Валя, согласилась прийти мне на помощь, выслушала меня, взяла Саньку на руки, вставила ему в рот сосок соски, и, о чудо, младенец замолк в блаженной сосредоточенности вкушающего человека.

Я был поражён, что же такое случилось.

– «Объясните, тётя Валя, что я делал не так? Почему у меня он орал, а у вас спокойно кушает?» – не унимался я, желая получить урок на взрослую жизнь.

– «Просто, надобно держать бутылочку со смесью вертикально вверх, чтобы жидкость свободно стекала ему в рот. Ребёнок – не насос и не может насытиться воздухом», – поучительным тоном ответила она мне, передавая племянника в руки. Когда я стал выполнять кормление по правилам, Санька ни единым криком уже не напомнил о себе и спокойно проспал до следующего кормления, но через полчаса пришла моя сестра, и я передал ей караул. А уж со своей матерью Санька был, как шёлковый, просто идеальный ребёнок.

Что касается нашей Натальи, то она как будто бы давно, сознательно шла к этому финалу и из угловатого, конфликтного подростка превратилась в преданную, любящую маму, обеспокоенную только тем, чтобы её ребёнку было хорошо. Ради этого она готова была пойти на любые жертвы. Ждать жертвы долго не пришлось, и жертвовать ей пришлось через некоторое время своей участью матери одиночки. Она никогда не ощущала недостатка во внимании мужчин, а после того, как она стала свободной, старые её воздыхатели стали обивать пороги нашей квартиры, пытаясь получить её расположение. Она не отдавала предпочтения пока никому.

Но нашу маму это мало устраивало. Она не хотела, чтобы её внук рос без отца, и сделала свой собственный выбор, и перед этим выбором поставила свою дочь. Её симпатией был Сергей Антонов, еврей с очень маленькой и очень узкой в висках головой, поросшей жесткой, кучерявой растительностью.

У него были карие густо-чёрно-ресничнистые глаза, застывшие в грустном выражении, благодаря опущенным внешним уголкам. Нос был крупным, выдающимся и запоминающимся. Он был высок, строен, а главное, он закончил Ленинградское мореходное училище, и плавал по заграницам.

Сергей был внешне симпатичен, приятен в общении, обходителен, вежлив и старательно демонстрировал свою любовь к моей сестре и способность принять её сына, как своего родного.

– «Потерпи, доченька! Привыкнешь, слюбишься. Жизнь большая, к тому же он не надоест, потому что по полгода бывает в плавании. Он же тебя любит, и Саньку, кажется, тоже любит?» – убеждала мама Наталью, когда она отказывалась от этой партии, заявляя, что она просто не любит Сергея.

Как бы то не было, но сестра решила попробовать и месяцев девять носила фамилию Антонова, переехав вместе со своим новым мужем во Владивосток. Там она, действительно полгода ждала мужа на берегу, но когда он вернулся из плавания, она, не найдя в себе ожидаемого чувства, решила вернуться в Алма-Ату, где её в семье родителей ожидал её подросший сын.

Получив от Антонова развод, она стала перед проблемой, какую фамилию ей теперь брать? Храбровой она уже была и возвращаться туда не хотела; оставаться Антоновой не желала, скорее хотела от неё избавиться и поэтому, поразмыслив, она взяла себе фамилию самого любимого мужчины, сына Саньки. Как она сама шутила по этому поводу – я вышла замуж за собственного сына и взяла его фамилию.

Не такой была моя сестра, чтобы с молодых лет остаться матерью-одиночкой. Толпы вожделеющих поклонников, мечтающих составить ей счастье и заменить её сыну родного отца, осаждали нашу квартиру. Почти все они были приятные, симпатичные парни, и приходилось только диву даваться, какой такой дьявол попутал Наталью, принудив её, вопреки рассудку и здравому смыслу, выбрать в мужья этого демона, Валерку?

Но Наталья в третий раз боялась нажечься и очень осторожничала со своим выбором, а может быть, она чувствовала предназначение своей судьбы и терпеливо дожидалась своего счастливого часа.

Этот час, как сон, продлился десять лет, с 1976 по 1986 года, и этим волшебником оказался Игорёшка, с неблагозвучной фамилией Криворотов. Он появился рядом с моей сестрой и ожидаемо, и неожиданно и сразу занял своё законное место подле неё. Его портрет я описывал в первой моей книге и не считаю необходимым повторяться. Добавлю только, что Игорь сразу же, безоговорочно принят всеми членами нашей семьи, и его решение жениться на Наталье было для нас желаемым и радостным событием.

Свадьбы они не играли. Просто расписались хмурым мартовским утром 1977 года, и я был единственным свидетелем на их свадьбе. Игорёшка, неожиданно для всех, решил взять после регистрации фамилию приёмного сына, Саньки и жены, объясняя это тем, что ему легче будет привыкнуть к этой фамилии и поменять необходимые документы, чем делать это для двоих – для сына и для молодой жены. Если продолжать шутливую игру слов моей сестры по поводу того, что, взяв фамилию Гребенников, она вроде бы как вышла замуж за своего сына, то Игорь оказался в такой же ситуации.

Так его пасынок формально женился на своём отчиме. Я всю сознательную жизнь переживал, что у меня нет родного брата, с завистью наблюдая за сёстрами, хотя не всегда их отношения складывались ровно и мирно. Сказывалось несоответствие свободолюбивого и независимого характера младшей сестры, Натальи, и назидательно-менторского норова старшей, Светланы, и их характеры очень часто оказывались в конфликте.

И вот у меня, благодаря моей младшей сестре, появился родной брат, мой одногодка. Характером и темпераментом он очень напоминал меня, правда, но был высок, строен. Несмотря на то, что был по гороскопу Скорпион, он отличался спокойствием, доброжелательностью и рассудительностью. Круг его интересов был обширен и интересен для меня. Он, как и я, в юности играл в ВИА на ударных инструментах, увлекался горнолыжным спортом, горным туризмом и альпинизмом. Разбирался в механике и электронике.

Он неоднократно совершал водные походы на плотах по реке Или, пешие переходы через горный перевал в Киргизию, на озеро Иссык-Куль. Во время одного из таких переходов они и познакомились с Натальей, которой мама дала короткий отпуск от ежедневной заботы о малолетнем сыне.

Жить молодым было негде, и они начали свой длинный марафон по съёмным квартирам. И где бы они ни жили, гостей всегда ожидало у них доброжелательность, радушный приём, обильное застолье, однако без упора на спиртное. Позже, к восьмидесятым годам, упреждая антиалкогольный, горбачёвский закон, Игорь и вовсе отказался от спиртного. Наталья ещё могла пропустить стаканчик-другой, но Игорь спокойно обходился без этого стимулятора веселья. Когда в восьмидесятом году я связался в Новгороде с компанией Игоря Быкова, который даже в новогоднюю ночь не пил и шампанского, то понял, что выпивать за столом вовсе необязательно, и тоже отказался от этой жидкой премудрости.

Таким образом, встретившись семьями во время нашего свадебного путешествия в Алма-Ату, с моей молодой женой, Ириной в 1981 году, мы прекрасно обходились за столом лимонадом, компотом и чаем. Игорь не на словах, а на деле заменил Саньке родного отца, усыновив его и взяв на себя все заботы по его воспитанию и старался воспитать из него мужчину и настоящего человека. Наталье он подарил прекрасную и солнечную, как он сам дочку, которую в честь любимой тёщи, назвал Лидией.

Игорь скоропостижно скончался от рака поджелудочной железы в 1986 году, в возрасте 33 года, скупо отмерив моей сестре всего лишь десять лет счастья. Эти годы, по её признанию были самыми светлыми годами в её жизни и питали воспоминаниями всю оставшуюся жизнь. Свой жизненный путь она закончила на том же кладбище, где был похоронен Игорёшка, и их могилы теперь навеки рядом.

ДИПЛОМНЫЙ ПРОЕКТ ТЕАТРА ЮНОГО ЗРИТЕЛЯ

Над темой своего дипломного проекта я стал задумываться, ещё работая на производственной практике в институте «Алма-атаГипрогор». На выбор темы, безусловно, повлияло моё возродившееся с новой силой, увлечение театром, а также общение с этой замечательной женщиной, Татьяной Николаевной Чурляевой, бесконечно благодарен ей за это!

Так получалось, что для меня к этому времени иных интересных тем просто не существовало! Меня оскорбляла мысль, что я просто слепо перечерчу типовой проект. Мой проект должен был быть индивидуальным и отражать моё лицо. Вопрос заключался только в том, какой театр мне предстояло проектировать – оперный или драматический? Консультации с преподавателями ничего не прояснили для меня, потому что моя заявка на такую тему была неожиданной.

Для присвоения квалификации техник-архитектор, нужно было всего-то, найти типовой проект, аккуратно перечертить его на ватманские листы первого формата и суметь ответить на несложные вопросы членов комиссии по курсу техникума. Ведь по программе среднего образовательного учебного заведения для присвоения такой категории вовсе не предполагалась творческая, концептуальная разработка проекта. Я невольно разрушал образовательный стандарт для выпускников техникумов, но делал это сознательно, потому что чувствовал в себе неутолимую жажду творчества. Из меня, что называется, пёрло! Одна Курган Наталья Александровна поддержала мой дерзновенный замысел и посоветовала попробовать силы на авторском проектировании. Именно она взяла на себя руководство моим дипломным проектированием.

– «Только не надорвись! Ведь работа предстоит очень сложная и кропотливая!» – подбодрила она меня.

Наталья Александровна была симпатичной, немолодой женщиной, лет сорока-сорока пяти. Однако она казалась гораздо старше своих лет, потому что кожа её лица была жёлтой и недопустимо морщинистой для женщины такого возраста по причине того, что она постоянно курила. При этом в её лице угадывались черты её былой благородной красоты, о которой свидетельствовали изящные черты лица. Характерный, тонкийнос с лёгкой горбинкой, с прижатыми к основанию ноздрями; красивые, умные серые глаза, окрылённые длинными ресницами и очерченные дугообразными бровями; несколько жестковатый рот с опущенными вниз, в скорбном драматическом выражении уголками губ, которые она по обыкновению красила вызывающе яркой помадой; несколько выдающаяся вперёд нижняя челюсть – всё это и сейчас делало её привлекательной и интересной женщиной.

Если вы сможете вспомнить лицо знаменитой в семидесятые годы югославской певицы, Радмилы Караклаич, то сможете составить впечатление о внешности нашей Натальи Александровны Курган. Я считаю, что она была очень на неё похожа. Блондинка, она имела табачно-жёлтый цвет волос, который опять же выдавал в ней злостную курильщицу. Небольшая асимметрия лица в нижней её части предполагала в ней склочный и неуравновешенный характер, который она, возможно, оставляла дома и в работе с учащимися не показывала. Я – не Карл Брюллов, но мне кажется, что портрет Натальи Александровны мне удался?

Кстати, учась в институте, я познакомился с её дочерью, Оксаной, которая училась на архитектурном факультете курсом старше, и смог побывать в гостях у Натальи Александровны, правда, её самой при этом посещении дома не было.

Как я не пытался, но в закоулках их трёхкомнатной квартиры так и не нашёл следов какой-нибудь заначки, выдающий скверну её характера. Может быть, именно в этот день эта штучка срочно понадобилась ей по работе?

Её дочь унаследовала благородство черт своей матери, при этом её лицо было лишено этой коварной асимметрии, которая так портила лицо Натальи Александровны. Но переняла от неё злостную привычку курить. У нас с Натальей Александровной была взаимная симпатия.

Я чувствовал, что она относится ко мне не так, как к другим учащимся и не только с уважением, которого заслуживал мой статус отличника учёбы, но и с какой-то глубокой, материнской заботой и затаённой симпатией.

Импульсивно я порывался запроектировать свой театр оперы и балета, поскольку уже в то время эти два искусства стали для меня высшим проявлением человеческого искушения творчеством. Но при этом прекрасно осознавал, что попаду под влияние, пленившей меня архитектуры Казахского академического театра оперы и балета имени Абая и боялся повторений. Поэтому после долгих мытарств, я пришёл к мысли запроектировать Театр для детей и юношества ТЮЗ для Алма-Аты, поскольку существовавший в то время старый ТЮЗ, построенный в 40-е годы прошлого столетия[17], в котором во время войны работала Н.Н Сац, был деревянный и отличался не очень хорошим залом и не слишком удобной сценой. Здание театра создавало впечатление чего-тонеустойчивого временного, наверное, потому что его конструкции были из древесины. Это особенно ясно читалось в фасадах и интерьерах кинотеатра ТЮЗ, который авторы проекта разместили под одной крышей с драматическим театром.

Это здание было удачно ликвидировано в 1989 году. Первоначально его освободили от исторических хозяев, труппы ТЮЗа, передав здание кукольному театру, вскоре, под предлогом производства капитального ремонта, выселили и кукольников, и уже потом в заброшенном здании был устроен пожар, который дотла уничтожил постройку. В настоящее время на его месте построен помпезный жилой комплекс «Столичный».

Когда я глядел на фасады этого здания или заходил внутрь, у меня возникало желание что-то переделать, что-то изменить, перекроить, перестроить. И это было сознательным, логическим импульсом, оправдавшим выбор темы мной. Таким образом, определившись с темой проекта, я приступил к исследованию специфики этого типа театров, изучал опыт строительства сцен в различных городах союза, поскольку зарубежный опыт по строительству подобных театров практически отсутствовал.

Я прочёл очень много книг и журналов и монографий по проектированию театров и не только ТЮЗов. Мои вылазки на спектакли именно в ТЮЗ в это время участились, а поскольку в это время я был уже свободен, то и на спектакли я ходил в гордом одиночестве. Внешние наблюдения ничего не прибавляли к моим представлениям о ТЮЗах и требованиям к этому классу зданий, и поэтому я решил, что необходимо изучить требования людей, которые могли бы работать в запроектированном мной театре, будь он построен.

Так в один из дней я подошёл к служебному входу ТЮЗа и объяснил охраннику, что мне необходимо встретиться с главным режиссёром театра. Задав несколько вопросов, кто я и зачем, он пропустил меня внутрь. Вот он, Алма-атинский ТЮЗ. Внутри театр тоже не шёл ни в какое сравнение с моим любимым оперным театром. Той ясной, предельно чистой логики, технологической функциональности, которую отличали планировки оперного театра, здесь и в помине не было. Тёмные, извилистые коридоры, закутки, замысловатые проходы – всё это мне явно не нравилось, и с этим багажом я не хотел бы попасть в мой театр.

Встретившись с режиссёром-постановщиком театра, поскольку главный режиссёр в это время отсутствовал, я попытался вызвать его на откровения, расспрашивая, на какой сцене он хотел бы ставить свои спектакли, и каким бы он хотел видеть зал театра через портал сцены. Человек был явно не готов к такому разговору, потому что до этого попросту не задумывался над тем, что от него могла бы зависеть какая-то архитектура театра. К тому же с наскока, с налёта такие вопросы никогда не решаются.

Эта проблема решается во времени и во взаимодействии. Но у меня не было в запасе нескольких лет взаимодействия с постановщиками спектаклей, меня торопил график проектирования. К тому же этот режиссёр был явно не Наталья Николаевна Сац, которая руководила проектированием нового ТЮЗа в Москве в 60-е годы и сумела придумать и новую сцену, и зал. Поэтому мне пришлось замкнуться на авторитете бывшего главного режиссёра этого театра и исследовать её замыслы и требования по уже созданному образцу.

Заодно я изучил проект Брянцевского, Ленинградского ТЮЗа и нашёл в нём гораздо больше разумного и интересного, чем в экспериментаторских авангардистских поисках Натальи Сац. Особенно мне понравилось его расположение в парке с широкой эспланадой перед главным фасадом, прекрасно организованной площадью с фонтанами и клумбами. [18]С заимствованием образа я, кажется, определился. Теперь предстояло начинать проектировать помещения театра и делать это самостоятельно. Оказалось всё значительно проще, чем я думал. Весь исторический опыт и глубокие исследования по этому вопросу поместились в одну тонкую книжку, которая называлась «СНиП II-Л.20-69 Театры. Нормы проектирования». Был такой нужный и мудрый документ в конце шестидесятых, начале семидесятых годов, который впоследствии был заменён туманными, противоречащими друг другу сборниками СНиПов, СанПиНов и СП.

Я читал пункт за пунктом этого документа, и у меня постепенно вырисовывались сцена, которую я несколько видоизменял так, как если бы мной руководила Н.Сац; зрительный зал, сообразно с представлениями об удобствах зрителя, которые установились у А.Брянцева; фойе и вестибюль с учётом авангардистских постановок Ю.Любимова. Колосники и пространство под сценой, склады скатанных декораций – это уже была моя стихия. Я знал эти пространства изнутри, потому что излазил их вдоль и поперёк. Как знал и сцену, представляя её воочию. На формирование генерального плана моего театра большое влияние оказало решение генерального плана Ленинградского, Брянцевского ТЮЗа.

Оно мне показалось самым разумным и удобным. Но фасады этого здания мне показались слишком уж неинтересными и плоскими. Хотя некоторые приёмы я заимствовал и оттуда. Основным же объектом, который меня напрямую вдохновлял своим образом и который я откровенно цитировал, был Дворец имени Ленина, ныне Дворец Республики в Алма-Ате.

Посягнуть на ажурную пластику фасадов Театра оперы и балета я не рискнул, потому что это требовало бы стилистического единства в решении интерьеров вестибюля, фойе и зала. На это у меня не хватило бы ни навыка, ни времени, поэтому я остановился на стилистике функционального конструктивизма с элементами технологического брутализма, и этого, мне показалось, было достаточно. Таким образом, сектор моих поисков сузился, и образ моего театра стал вырисовываться.

ПОИСК ОБРАЗА

Функциональные и эвакуационные лестницы из фойе в вестибюль, композиционно были вынесены мной за плоскость главного фасада и размещены симметрично, что сразу же выдавало сходство с Дворцом Ленина Ю.Ратушного и Л.Ухоботова. Хотя такой приём был оправдан и обеспечивал наилучшую взаимосвязь вестибюля, гардероба и фойе. Эти вертикальные столбы лестниц просто необходимо было чем-то «остановить», уравновесить горизонталью.

Именно как это сделали создатели «Дворца», запроектировавшие, стилизованный под китайскую пагоду, козырёк, отделанный металлической чешуёй. Перенимая этот приём, я очень рисковал, потому что усугублял сходство моего театра с Дворцом имени Ленина, который был у всех на виду. Но это цитирование было сознательным и композиционно оправданным. Эти столбы лестничных клеток были «Вратами Рая» образа моего театра, циклопическим суперпорталом, этого здания.

Над горизонтальным, верхним поясом фасада моего театра возвышалась мощная доминанта – сценическая коробка, что вносило существенное отличие в силуэты и образы двух сравниваемых объектов – моего театра и «Дворца». Это исходило из того, что глубина зала моего театра была тридцать три метра, а у «Дворца» в четыре раза больше. И поэтому уклоном амфитеатра последние ряды ДК забирались на такую высоту, что коробка огромной, по сравнению с моим театром, сцены потонула в уровнях фойе и антресолей.

В график дипломного проектирования я спокойно укладывался. Не было ни спешки, ни нервотрёпки. Работа шла спокойно, методично и обдумано. Моя работоспособность позволила мне во время работы над проектом даже подзаработать немного, сделав несложную шабашку – дипломный проект для какого-то выпускника Политехнического института. Проект этот представлял собой восемь ватманских листов, на которые мне предстояло скопировать уже готовые разработки. Трудность работы заключалась в том, что требовалось соблюдать машиностроительные ГОСТы, в то время, как я уже привык работать по строительным. На эту работу я выговорил себе неделю и двадцать два рубля вознаграждения. Справился с этой работой я без труда и вовремя. Но когда заказчик приехал забирать «свой» проект на автомобиле «Волга – ГАЗ-21», я понял, что продешевил с гонораром, и что с этого паренька можно было, не стесняясь, взять за эту работу и сороковник, и даже полтинник.

Получив свой гонорар, я решил использовать его частично на себя и купил пакет фотобумаги «Бромпортрет» 15х24 см, 50 листов за четыре рубля, (в то время я уже купил себе фотоаппарат и начал заниматься фотографией). Вторым моим приобретением стал комплект виниловых пластинок в картонной коробке «32 сонаты для фортепиано Людвига Ван Бетховена» в исполнении Марии Гринберг, за восемь рублей, и считаю, что разумно распорядился своей личной долей. Оставшиеся после покупок несколько рублей, я отдал маме.

С той самой поры я открыл для себя бесценную кладовую музыкальных сокровищ – Бетховенские сонаты для фортепиано. Тогда-то было положено начало моей виниловой коллекции из двух сотен дисков, с которой я не расстаюсь даже в эпоху компьютерных CD. Мой собственный проект я решил подавать на шести планшетах – листах ватмана, наклеенных на картон, формата А1. Эскизы своих решений я согласовывал с Натальей Александровной Курган, и наша совместная работа ей и мне нравилась. Она была новой и необычной и для неё, как руководителя моего дипломного проекта.

Работал я, как обычно, тушью, раскрашивая поверхности фасадов, интерьеров и разрезов цветной акварельной отмывкой, которая в окончательном виде выглядела у меня уж очень радужной и радостной. В ходе проектирования пришлось организовать для меня консультации с преподавателем дисциплины «Строительные конструкции», чего по программе техникумовской подготовки не предусматривалось.

Но время шло. Проект всё больше и больше вырисовывался. Оставались отдельные штришки, и вот, наконец, я передал пояснительную записку и проект на рецензию. Своего рецензента в лицо я не видел, потому что он был инвалидом-колясочником и никуда не выходил из дома, к тому же он был мужем одной из преподавательниц техникума. Поэтому, соблюдая этикет, я ждал результата.

Результат я узнал довольно скоро. Рецензия была на «Отлично». Оставалось только защитить свой замысел и проект перед Госкомиссией. Защита была назначена на 29 июня 1973 года. Я записался на первый день защиты, потому что раньше других успел выполнить все формальности, все детали проекта были к тому времени проверены и согласованы. В день защиты я был первым номером, чтобы поскорей «отбомбиться – и на родной аэродром»! К тому же моя фамилия была – Храбров, и это постоянно напоминали мне, где бы я ни находился в моменты, когда необходимо было начинать что-то рискованное и неизвестное.

МОЯ ПЕРВАЯ ЗАЩИТА ДИПЛОМА

У меня, к сожалению, не осталось фотографий с защиты моего диплома и репродукций с самого проекта, поэтому можно доверять только моим рассказам и моей памяти. На защите я был спокоен, собран и сосредоточен. Доклад мой длился не более десяти минут. Начались вопросы. Вопросы были по противопожарным нормам, по истории театров, по функциональной и технологической взаимосвязи помещений.

Я знал проект изнутри, поэтому уверенно отвечал на эти вопросы. Самыми неудобными для меня вопросами были о заимствовании стилистики и принципов решения фасада «Дворца» на мои авторские решения и насколько они оправданы. Здесь мои ответы были самые неубедительные. Один вопрос об оформлении проекта мне особенно запомнился. Задал его председатель Госкомиссии, Гершберг Владимир Шулимович:

– «А почему вы использовали для оформления проекта такие яркие, радужные цвета?»

Я взглянул на свой проект ещё раз. И действительно – на лазурно-голубом фоне неба, переходящего к горизонту к желтоватым оттенкам, сделанном техникой отмывки, вырисовывалось белоснежное здание моего театра, с едва притенёнными серо-охристым тоном поверхностями стен, которые отличались интенсивностью тонировкой в зависимости от глубины плана поверхности. Разно плановость фасадов подчёркивалась, контрастно очерченными падающими тенями от выступающих частей фасадов и их фрагментов.

Зеркальные поверхности витражей вестибюля и проёмов фойе отражали лазурное небо, внося в образ здания дополнительную образную затейливость. Всё это было убрано яркой зеленью деревьев окрестного парка, на перспективном виде клумба была расцвечена яркими цветами. И весь проект напоминал картину, выполненную с традиционной китайской графике. Но разве это плохо?

Я немного задумался и ответил:

– «Наверное, потому, что настроение было хорошим, когда я работал?»

Этот ответ был с улыбками принят и председателем, и членами комиссии, и он был последним на моей защите. Моя защита была окончена. Я выслушал рецензию, отзыв моего руководителя, Натальи Александровны Курган, после этого было зачитано заключение Госкомиссии: «Отлично».

В результате мне была присвоена квалификация техника-архитектора, как и всем защитившимся в этот день по чертежам типовых проектов и всем выпускникам техникума, обучавшимся по этой программе. Я был рад этой оценке, и в тот момент я именно к этому и стремился. И только задним числом я понял, что по совокупности поставленных задач, принятых решений, использованных технических и технологических приёмов мой диплом попадал под категорию «Архитектор», которую я заслужил только, спустя пять лет, закончив архитектурный факультет Казахского политехнического института имени Ленина. В то время не существовало законных процедур, позволявших изменить квалификация специалиста, в соответствии с выполненной задачей и способностью защитить её. Может быть, такой процедуры не существует и до сих пор. Но главное было не в дипломе, не в бумажке! Главное было в том, что я на протяжении четырёх месяцев занимался самостоятельной, от начала до конца творческой, не зависящей от прихотей и причуд заказчика, работой. И такой работой мне не приходилось заниматься никогда в моей большой творческой биографии – ни на архитектурном факультете института, где мне была навязана и тема, и замысел моего руководителя дипломного проектирования, Цоя Эдуарда Иннокентьевича.

Тем более, это полностью исчезло в моей профессиональной карьере. Когда приходилось постоянно, с более угнетающей зависимостью заглядывать в рот заказчику, выполняя его «хотелки», завися от его финансовых и интеллектуальных возможностей и способностей. Этот театр был моей самой первой и последней от начала и до конца творческой, индивидуальной работой. Четыре года назад я поступал в это учебное заведение, старался наверстать упущенное в школе, волновался на экзаменах. И вот всё это теперь было позади.

Годы жизни в техникуме были интересными и насыщенными событиями. Все эти годы нам верно служили наши преподаватели, к которым в наших душах осталось чувство благодарности, а некоторые из них заслужили более искренних чувств. О многих преподавателях я уже успел рассказать, описывая хронологию событий техникумовской жизни, но далеко не обо всех мне удалось описать в последовательной логике рассказа.

Поэтому следует нарушить хронологию и вернуться к началу повествования и нашей техникумовской жизни. Тем более, в нашей благодарной памяти остались светлые образы наших преподавателей, которые необходимо высветить из тьмы забвения лампадой памяти и посвятить описанию их портретов и характеров немного времени. Это были интересные, самоотверженные и преданные своему делу люди и хочется вспомнить их поимённо.

ЖДАНОВА СВЕТЛАНА ВАСИЛЬЕВНА

Не запомнить эту женщину было бы невозможно, хотя внешне она была не очень яркой и привлекательной. Светлана Васильевна преподавала у нас Теормех и Сопромат. Фундаментальные теоретические дисциплины профессии архитектор.

Самым примечательным у «ЖСВ» были её глаза, необыкновенно голубые и прозрачные, даже какие-то светящиеся изнутри. Среди других черт лица сложно было выделить что-либо ещё – жестковатые губы, вполне заурядный, «типовой» нос, круглое лицо, увенчанное короткой причёской из льняных волос.

Вспомните лицо замечательной киноактрисы, Надежды Румянцевой. Мне кажется, наша Светлана Васильевна и внешне, и манерой говорить, и повадками, и темпераментом очень напоминала эту актрису. Необыкновенно маленького роста, наверное, ниже полутора метров, она была стремительной, подвижной и энергичной. Несмотря на то, что она была блондинкой, обладала она, во истину, жгучим южным темпераментом. Было ей в то время, наверное, лет сорок?

Знающие толк в женщинах парни из нашей группы, подчёркивали её чрезвычайную сексуальность и ненасытность. Парней она любила необыкновенно, особенно, если парень был замечен ею в незаурядных способностях, физических или умственных. Так, ничем не приметный, кроме необыкновенно длинного и тонкого носа, лысоватого черепа и любопытно растопырившихся больших ушей, Игорь Уливанов заслужил её уважение за то, что обладал незаурядными математическими способностями.

Свой предмет ЖСВ знала досконально, обладая уникальными природными данными. Так, например, она могла перемножать в уме трёхзначные цифры, заверяя, что нет ничего проще, научиться делать это любому, знакомила нас со своей методикой. При этом удивлялась, что не у всех это получалось. Единственный, кто усвоил эту методику, был Игорь Уливанов.

Её методика подачи материала была уникальной. Она ухитрялась дать новый материал, сделать опрос нескольких учащихся для проверки усвоения предыдущего материала, но на этом не успокаивалась и зачастую устраивала у нас дискуссии по поводу литературы, живописи, музыки. Особенно горячие диспуты она затевала по поводу музыкальных пристрастий молодёжи.

Будучи искренней поклонницей творчества Ф.И. Шаляпина, она зачитывала нам фрагменты его биографии, противопоставляя классическое направление в музыке, торжествовавшему тогда биту, наиболее ярким представителем которого, был ансамбль «The Beatles». В диспутах она использовала цитаты из прессы времён триумфа ансамбля, фрагменты воспоминаний самих битлов, приводила цитаты из авторизированной биографии «The Beatles», написанной Хантером Дэвисом.

Конечно же, основным катализатором для возникновения этих диспутов служило то, что в нашей группе училось четверо из шести участников ансамбля «Мечта», и популярность наша стремительно росла. По установленному ею самой правилу, последнюю пару каждого семестра она отдавала чтению литературы. Это могли быть стихи, могла быть и проза. Читала она мастерски, вживаясь в роли, соблюдая интонации, расставляя акценты.

Насколько не додала нам Светлана Васильевна основного материала, оценить не могу, но отстающих по её предмету было не больше двух человек, в числе которых, моя одноклассница по школе №102, Карасёва Наташа, которой любые дисциплины давались с большим трудом. На неё жалко было смотреть, если её вызывали к доске для проверки знаний. Она едва не падала в обморок, необычайно нервничала, подёргивалась, ломала пальцы, заикалась, при этом сам ответ услышать было почти невозможно. У меня осталось чувство огромной благодарности в Светлане Васильевне за курс, который она преподала нам и за те ответвления от официального курса, с которыми она, в силу своих пристрастий познакомила нас.

ПРЯНИКОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

Чрезвычайно худой, болезненного вида мужчина лет сорока пяти, Николай Николаевич Пряников вёл у нас технологию строительного производства, давая нам основы организации строительства. Предмет свой он знал, может быть, хорошо, но когда давал новый материал, то в руках у него были маленькие картонные карточки, на которых были сделаны конспекты даваемого материала.

Яркими и интересными его лекции назвать было трудно – слишком мало интриги можно отыскать в процессе организации работы на стройке, но он и не искал поэзии там, где её не было. Его манера читать лекции была отличительной. Он всегда сидел за столом, только изредка вставая, чтобы указать на плакат, стенд или макет, который находился в кабинете ОСП.

При этом его голова была слегка наклонена и повёрнута вполоборота к аудитории. Взгляд его был несколько исподлобья, но угрюмым этот взгляд назвать нельзя. В глазах его всегда искрилась смешинка. Иногда, эта смешинка прорывалась наружу его громким, взрывом смеха, обращая внимание отвлекшихся от слушания материала учащихся, как выстрел или взрыв заставляет замолчать и прислушаться к тишине.

Когда он смеялся, то показывал необыкновенно большие, жёлтые и редкие зубы, которые почти полностью обнажились из материка дёсен. Как я узнал впоследствии, это был верный признак ракового заболевания, поразившего организм. Эта болезнь в скором времени свела нашего Ник-Ника в могилу. Жалко, хороший был человек. Совсем ещё не старый.

Мне особенно запомнился экзамен по курсу ОСП, который был у нас на втором курсе, во втором семестре. Для ориентировки привожу приблизительную дату – июнь 1971 года. Эту справку я привёл для того, чтобы сориентировать вас, и вы вспомнили, чем я в то время был занят и чем озабочен? Это был пик популярности ансамбля «Мечта. Но кроме этого были ещё и курсовые по специальности, в том числе, и по архитектурному проектированию. А это – святое. В этот раз курсовой был по теме «Генеральный план микрорайона» в графике, с отмывкой на ватманском листе формата А1.

Так получилось, что в этом году мне необходимо было досрочно сдавать сессию в связи с началом работ в стройотряде, и произошло наложение защиты курсового и экзамена по ОСП. Но защита курсового была важней. Пришлось в последнюю ночь перед сдачей не спать. Это сейчас телевидение показывает программы всю ночь, а тогда, после полуночи наступала тишина, и кроме того, что «секса в СССР не было», в стране было принято чудовищное правило, что ночью все, или почти все, люди спали.

Борясь со сном, под утро, когда остались отдельные штрихи и надписи на чертеже, я решил взбодриться и выйти подышать свежим воздухом. Был пятый час ночи, или утра. Я вышел на балкон. Меня коснулась свежесть раннего, Алма-атинского утра. Небо ещё только начало светлеть. Звёзды одна за другой тонули в молоке рассвета.

В предрассветных сумерках послышались робкие, отрывистые трели, ещё не очнувшихся ото сна, птиц. Природа готовилась к встрече со светилом. Я почувствовал, что по ту сторону дома (моя комната выходила окном и балконом на север), на юге сейчас должна разыграться красочная мистерия рассвета. Поэтому я вышел на лестничную клетку, поднялся на четвёртый этаж, и по стремянке на последней этажной площадке, ведущей к люку, выбрался на чердак. Никаких замков на люках в то время ещё не придумали.

Поднявшись на крышу, я взгромоздился на конёк крыши и успел, как раз вовремя, потому что солнце уже стало золотить снежные вершины гор. Сначала зажглись наиболее высокие пики – Талгарский, Советов, пик Космомола. Ещё пять минут, и из-за горизонта показался сверкающий диск солнца. Великолепие картин и панорам поражало! Это невозможно было передать ни в красках, ни словами. Все художественные средства были бессильны и бесцветны перед этой красотой. Действие этой мистерии разворачивалось очень стремительно, и картины сменяли одна другую.

Но пора было спускаться вниз и заканчивать работу. И я с огорчением вспомнил, что сегодня мне предстояло сдавать экзамен по Технологии строительного производства, а я был совершенно к нему не готов.

Думать об этом и дальше означало будить в себе паническое чувство обречённой безысходности, и я запретил себе об этом думать, надеясь только на авось. Курсовой я сдал очень быстро и пошёл на экзамен. Перед кабинетом стояли однокурсники, которые заранее сдавали экзамены, чтобы также отравляться в стройотряды. Они судорожно листали конспекты и учебники. Чувствовалось, что никто из них не готовился к экзамену методично и систематично. Я полистал конспект, заглянул в учебник и почувствовал ничтожность этих попыток.

Поэтому, как только появилась возможность, я ринулся в пекло ада. Подойдя к столу Пряникова, я уповал только на то, что мне попадёт лёгкий билетик. Билет, и на самом деле, мне попался несложный. Первый вопрос касался организации рабочего места каменщика при производстве кладочных работ, второй, посложнее, требовал знания календарных планов и сетевых графиков, третий – не помню. Но первый вопрос давал мне уверенный разбег, и я рванул. Про леса, про поддоны с раствором, про марки раствора и кирпича и всё остальное я знал.

Но вот с календарными планами было хуже. Я сидел, что-то мямлил почти себе под нос, моля бога только на одном: только бы не тройка! Третий вопрос я так же отвечал туманно и расплывчато, ожидая, когда же это кончится?

Я ещё не закончил ответ на третий вопрос, когда Николай Николаевич взял мою зачётку в руки и вывел в графе оценки цифру «Пять» и «Отл.» Я едва не подпрыгнул от неожиданности. Сказал бы неправду, если бы сказал, что подпрыгнул от счастья, потому что мне было очень неловко и даже стыдно за свои ответы на билет. И ещё я впервые понял, что меня тянут в отличники. Это то, что называется, «зачётка стала работать на студента». И всё равно, перед Николаем Николаевичем Пряниковым я чувствовал себя виноватым и очень обязанным за это его щедрое подношение на экзамене.

ПАК ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ

Владимир Николаевич вёл у нас рисунок и живопись. Не будучи именитым художником, он был неплохим, методичным преподавателем. Последовательно усложняя задания, помогал нам изучать шрифты, давал теоретические основы композиции.

Владимир Николаевич умел заинтересовать нас своим предметом. Мы с удовольствием выполняли его задания, учились рисовать, но не на его примере, потому что ни одной его персональной выставки я ни за годы учёбы, ни после не припомню. Единственно, в чём он проявлял себя, как художник, это были оформительские работы по календарю событий и праздничное оформление колонны нашего учреждения на парадах перед Домом Правительства и здания техникума. К его заслугам можно отнести прекрасное художественное оформление вестибюля и фойе на этажах всех зданий. Плакаты, стенды, стенгазеты, поздравительные адреса – всё это он делал быстро и красиво.

Он преподал многим из нас ценные уроки мастерства художника-оформителя, которые пригодились нам и в армии, и на гражданке. Везде требовалось написать объявление, транспарант, оформить стенд или рекламный щит. Мне запомнилась подготовка техникума к празднованию Нового года 1969-1970, когда мы ещё учились на первом курсе, и уроки рисунка и живописи у нас были в программе. Владимир Николаевич устроил нам некоторое подобие курсовой практики, привлекая нас к оформительским работам вестибюля, зала и сцены к Голубому огоньку.

Не знаю, как было в предыдущие годы, но на этот год он добился того, чтобы были сделаны деревянные подрамники, которые обтянули разноцветным ситцем, и каждому из его «подмастерьев» был выдан такой подрамник и, на его выбор, новогодний сюжет для переноса на этот подрамник. Это могла быть новогодняя открытка, иллюстрация к новогодней сказке или обыкновенный зимний пейзаж. Трудились мы не только во время урока рисования, но и оставались для окончания работ на подрамнике после уроков. Надо сказать, что работа подмастерьев была организована Паком блестяще. Были закуплены десятки килограммов цветной гуаши, выданы кисти разных калибров.

В результате наших внеклассных занятий живописью, в костюмерной актового зала остались для грядущих лет прекрасные, живописные задники и кулисы для сцены, красочные панно, украшавшие вестибюль, простенки и колонны зала и много других забавных и необходимых панно. Главное, что стало результатом этого предновогоднего ремесленнического штурма – мы впервые работали артелью, в тесном взаимодействии, общаясь и перенимая друг у друга навыки рисования и приобретая необходимый опыт совместного, коллективного труда.

МИРОНЕНКО БОРИС ФЁДОРОВИЧ

Можно было бы вообще не упоминать имени этого преподавателя, столь незначительна была дисциплина, которую он преподавал. А преподавал он физическую культуру. Урок, который не любилии старательно избегали очень многие.

Доходило до анекдотических ситуаций, когда молодые и здоровые парни и девушки, старательно добивавшиеся перед поступлением в техникум медицинской справки по форме №6, поступив на первый курс, находили в себе столь постыдные хвори и немочи, что невольно можно было подумать, а безопасно ли подавать при встрече руку или нет?

На какие шаги не шли хитрецы, чтобы получить справку, при наличии которой на вступительном конкурсе никто и никогда не принял бы их в учебное заведение. По сути, мои сокурсники стремились к самооклеветанию, к сознательному юродствованию только ради того, чтобы не ходить на занятия физкультурой.

Подчиняясь инерции наших с Сережей Колтаковым занятий, я продолжал любить физические упражнения, и уж, коль скоро, у меня не оставалось времени для занятий в спортивной секции, то хотя бы спортивный минимум я стремился соблюдать и с удовольствием ходил на занятия физкультуры. В конце концов, я всегда считал, что физкультура одна из составляющих общей культуры человека.

Борис Фёдорович методично придерживался программы для уроков физкультуры, но, собственно говоря, именно этого от преподавателя физкультуры и требовалось. Я бы никогда не стал рассказывать про преподавателя физкультуры, если бы не один факт – Борис Фёдорович был отцом одной из самых рьяных и последовательных почитательниц «Мечты», участницы почти всех наших вечеринок и посиделок, Светы Мироненко.

Светка была классной девчонкой, компанейской и весёлой. Первое наше знакомство произошло на новогоднем Голубом огоньке 1969-1970 года, когда она участвовала в концерте, исполняя две песни в сопровождении существовавшего тогда инструментального ансамбля. Я о нём рассказывал. Сами ребята не пели, но вполне сносно играли и аккомпанировали самодеятельным исполнителям. Света была не худшей из них, хотя обладала очень маленьким голосом и не очень сценической внешностью.

Личико у неё было миленьким, свежим, с пушистыми, карими, огромными глазами, но и все другие черты были у неё столь же большими, что делало её лицо несколько грубоватым. Фигура у Светы была также лишена изящества и стройности, но она не очень зацикливалась по этому поводу и не стеснялась предлагать свою компанию, тем более что с ней всегда было необыкновенно весело… и её лучшая подружка, писаная красавица Таня Сахневич. А это было втройне интересно! Они с Таней учились курсом раньше нас на базе десятилетки, и обе с отличием закончили техникум, проторяя нам с Леной Щедриной дорогу на архитектурный факультет института. Обучаясь в институте, я поддерживал с ними старые связи, хотя и не столь тесно, как в техникуме. У меня не было «Мечты», хотя мечтателем я так и остался. А что Борис Фёдорович, скажете вы? Ведь рассказ-то я начал о нём.

Да ничего! Хороший, незлобивый, дружелюбный и весёлый был человек. За глаза учащиеся называли его «БФ» по аналогии с только что вошедшим в употребление универсальным клеем. Был он высокого роста, очень крупной комплекции, но разъезжал на стареньком «Запорожце» первой модели, который выглядел рядом с ним смехотворно маленьким. Этот автомобиль был настолько старым, что однажды проржавевшее днище этого «Запорожца» проломилось на полном ходу, и наш учитель физкультуры вынужден был тормозить ногами, что не могло не сказаться на состоянии ног. И долгое время, чуть ли не год, «БФ» ходил на костылях, а потом, опираясь на палочку. Это было у всех нас на виду, потому что квартира Мироненко была в одном дворе с главным корпусом АСТ. Но его беда вызвала у нас сочувствие, что говорит о том, что Бориса Фёдоровича мы, в большинстве своём, всё-таки уважали.

Когда в 1989 году мы семьёй ездили в Алма-Ату, я по обыкновению, решил сходить в Альма-матер, чтобы поклониться её стенам, и в этот раз со мной был мой старший сын, Коля. С завоеваниями демократии в то время было значительно хуже, и нас беспрепятственно пропустили внутрь здания. Так я смог показать сыну вестибюль, коридоры, фойе и некоторые аудитории техникума, которые были в тот момент открыты. Когда мы стояли в коридоре второго этажа у кабинета зав отделением, на этаж поднялся Борис Фёдорович. Он узнал меня и с нескрываемым удовольствием отозвался на общение.

Внимательно выслушал новости о моей взрослой жизни, познакомился с моим сыном, Колей, поговорил с ним. У меня осталось очень приятное чувство от этого общения. Когда я предпринял попытку войти в здание техникума в 2013 году, то встретил непроходимый заслон из охранников и администраторов, которым было абсолютно всё равно, что перед ними выпускник этого техникума, что он пришёл с благодарными чувствами к этой обители. Что для кого-то это заведение было священной обителью и с ним могли быть связаны какие-то воспоминания. Меня не впускали дальше тамбура. Мои объяснения и уговоры никто и слышать не желал. Это было тоже самое, если бы я попытался вызвать человеческие чувства у сторожевых псов. На меня в упор смотрели стеклянные глаза нескольких камер видеонаблюдения и такие же стеклянные глаза администраторов.

Гадкое чувство оставалось после этого посещения. А ведь я хотел попытаться добыть недостающие факты для этой книги. Трагедия сегодняшнего времени, это то, что наши святыни, места воспоминаний о нашей юности превращены в объекты охраны.

КАИРБЕКОВ НУРЛАН НУРМАХАНОВИЧ

Нурлан Нумаханович вёл у нас в техникуме высшую математику. Трудно мне оценить, насколько хорошо он знал свой предмет, потому что любой, кто безошибочно мог составить уравнение второго порядка, решить замысловатую математическую задачу, является для меня едва ли не богом.

Мне сложно сравнить Каирбекова с Марком Исаковичем Розенбергом, который преподавал основы высшей математики в нашем классе в девятом и десятом классах, которого так хвалила Тамара Ананьева при нашей встрече в 1975 году.

Но я так и не освоился, благодаря ему в среде абстрактных математических понятий, не осознал их логическую взаимосвязь с законами физической природы, а эта связь, хоть и очень тонкая, но вполне очевидная.

Но для меня было бы намного проще составлять замысловатые уравнения, если бы я, обладая конкретным, образным мышлением, мог представить, как в процессе решения математической задачи рождается конкретная физическая форма или утверждается незыблемый закон физического мира. Очень жаль, что я так и не переступил порог их понимания, в результате, решение задач и составление уравнений сводилось мной к механическому повторению заученных до автоматизма примеров.

А при такой методике освоения материала для менявозникала известная сложность в оценке знаний, потому что, следовавшие за теоретическим материалом, практические задания по мере увеличения номера в задачнике, усложнялись. А у Нурлана Нурмахановича Каирбекова было странное правило: он начинал проверку знаний учащихся по алфавиту. И если Ванюшиной Ольге, Гуржему Юрию, Гусевой Светлане или Графкиной Татьяне выпадали задачки попроще, то на мою таинственную и загадочную букву «Х» приходились уже такие задания, что требовалось подумать.

Другое неприятное следствие такого неблагоприятного географического положения моей фамилии в журналах групп, было то, что часто случалось, что Каирбеков попросту не успевал в течение полутора часов занятий довести опрос до моей буквы, и мои теоретические знания оказывались незакреплёнными решением задачи. Тем более что почему-то, по чьему-то злому умыслу, фамилия Лены Щедриной стояла в журнале перед моей, несмотря на то, что в русском алфавите перед буковой «Щ» после «Х» следуют ещё три буквы «Ц, Ч и Ш». Надеюсь, вы поняли, что у меня остались некоторые претензии к этому преподавателю, а его дисциплина так и осталась для меня не исследованной, не прочувствованной и не понятой.

Что дало бы мне в моей профессии вхождение в тайны математики, не знаю, но потребность в логическом усвоении математики у меня всегда присутствовала. Хочу вспомнить один эпизод, связанный с предметом Каирбекова, который произошёл во время зимней сессии на первом курсе. У нас должен был быть экзамен по математике, и как всегда времени на подготовку не хватало. Я со старанием учил материал по теме, но растекался мыслью по древу и всё больше терял уверенность, что знаю материал и готов к экзаменам. Отчаявшись, я лёг спать, потому что было уже поздно. Проснулся я под утро от подсказки, ниспосланной мне во сне. Это было конкретное указание – «Вектор». Я проснулся и открыл учебник на этой теме и понял, что именно эту тему я так и не успел повторить, поэтому пробежался по параграфам, мысленно повторил мой ответ, как если бы мне выпал билет на эту тему и пошёл на экзамен, потому что уже было пора. Каково же было моё удивление, когда, вытащив билет, я, прочитал вопрос и увидел, что от меня требовалось ответить«Вектор. Понятие, действия с векторами». Спасибо тебе, боже, за подсказку. Я подготовил ответ, быстро решил пару задач и через пятнадцать минут был свободен с пятёркой в зачётке.

БЕЗВЕРХНИЙ

Я привожу только фамилию нашего преподавателя, который вёл у нас, обязательный в те времена предмет, «Основы гражданской обороны и начальной военной подготовки». Этот предмет был обязательным и для юношей, и для девушек, говорю это потому, что в институте занятия на Военной кафедре были обязательными только для юношей. Девушки в четверг отдыхали. Не помню ни имени, ни отчества этого преподавателя, но фамилия его запомнилась потому, что кто-то из острословов назвал его «Беспалым» и эта кличка была очень подходящей для него, потому что у него на правой руке не было одного пальца, как у нашего незабвенного, во веки веков, первого президента России Ельцина Бориса Николаевича.

Помню, этот преподаватель любил на занятиях намеренно оговариваться, клянясь знанием какого-то факта, как своих пяти пальцев. При этом он выбрасывал свою беспалую руку. Шуточки нашего Безверхнего были безобидными, хоть и плоскими. Но что можно было ожидать от бывшего военного? Ведь этот предмет вели непременно бывшие офицеры, званием не ниже подполковника. Этот предмет был у нас один раз в неделю. Безверхний рассказывал нам о поражающих факторах различных средств массового уничтожения, используемых в условиях современных войн. Перечислял меры защиты, в том числе индивидуальные, обучал навыкам пользования ими. И это было в объёме практики.

На практике мы на время разбирали-собирали автомат АКМ, пистолеты, учились чистить их и смазывать – короче, проходили теорию и практику курса молодого бойца. Но что касалось теории, то на его лекциях невозможно было побороть сонливость, и мы откровенно засыпали, особенно, когда на день НВП выпадала защита курсового проекта, и мы в большинстве своём, накануне не спали всю ночь. Чтобы хоть как-то развеять сонливость, я именно на этих лекциях упражнялся «зеркальному письму», заимствованному у Леонардо да Винчи. Я где-то прочитал, что этот гениальный художник и изобретатель, чтобы зашифровать свои записи, делал их зеркальным письмом.

Причём эти письма можно было прочесть только, подставив к рукописи зеркало. Мало того, что строку нужно было писать справа налево, но и сами буквы при этом зеркалились. Это помогало мне выдерживать полтора часа занятий. Надо сказать, что я достаточно преуспел в этом тайном письме, и одно время даже моя личная подпись была зеркальным росчерком. Когда от дрёмы было совсем невмоготу, я делал опыты ведения записей лекций с закрытыми глазами. Секрет заключался в том, что я, слушая лектора, прикрывал глаза ладонью, выводил слова в полусне. Когда открывал глаза, то оказывалось, что строки то падали вниз, то налезали на верхние. Читать такие лекции было сложнее, чем моё зеркальное письмо. Благо, зачёт по этой дисциплине выставлялся автоматом по совокупности посещений лекций и практических занятий.

Был ли необходим этот предмет? Думаю, что да и устранение этой дисциплины из программы школ и ВУЗов сделало население беззащитным перед угрозами поражающих факторов современной войны, которые никуда, к сожалению, не делись.

ГУЛЯЕВА ТАИСИЯ ФЁДОРОВНА

Таисия Федоровна, немолодая, скажу прямо, не слишком красивая женщина, облик которой чрезвычайно портили, косящие в разные стороны, глаза. При первом знакомстве она не вызвала у меня симпатии, потому что такая врождённая способность людей, как их неумение смотреть в глаза собеседника, меня, обычно, настораживала и отталкивала. Изначально я поддался первому импульсу антипатии и старался избегать с ней встреч.

Но это моя тактика оказалось невозможной, потому что меня избрали секретарём комсомольской организации группы, и по общественным делам мне приходилось часто общаться с Таисией Фёдоровной. Она была секретарём партийной организации техникума. Такая должность обязательно присутствовала в каждом коллективе, насчитывавшем более трёх человек, где по уставу КПСС автоматически создавалась партийная ячейка.

Эта должность, формально, была выборной. И Таисию Федоровну, действительно, всякий раз переизбирали на должность секретаря парторганизации на отчётно-перевыборных партийных собраниях коллектива преподавателей техникума.

Наверное, это происходило потому, что она была, пожалуй, единственной из всех преподавателей, кто был способен заниматься вопросами партийной дисциплины и организационно-партийной работой в коллективе вполне профессионально. Должность эта была весьма специфической, и не всякий взялся бы исполнять обязанности секретаря партийной организации. Но Таисия Федоровна несла груз этих обязанностей, делала это, соблюдая, прежде всего, интересы партийной организации, интересы членов партии, и свои личные интересы, не вступая в конфликт с директивами партии и со своей совестью. Как оказалось в дальнейшем, Таисия Федоровна была умной, тактичной и задушевной женщиной. Она могла вникнуть в суть личных проблем партийцев, выслушать и посоветовать, как поступить в данной ситуации, если конфликт не выходил за границы уставных отношений и программных установок партии.

Она руководила работой парторганизации в вопросах по поддержанию связей с комсомольской организацией учащихся, подготовкой кадров молодых коммунистов из числа учащихся комсомольцев, постигших «партийного возраста», то есть восемнадцати лет. Поэтому, когда мне в 1971 году исполнилось восемнадцать лет, она предложила мне вступить в партию, пообещав, что сама даст мне рекомендацию в кандидаты в члены партии.

Почему это так и не произошло, не понимаю, но в то время я морально был, как никогда после, готов к этому. Я не просил её об этом, а она больше не напомнила мне о своём намерении. В то время мои идейные устои ещё не были поедены ржавчиной диссидентства, которая начала разъедать умы творческой интеллигенции страны в начале семидесятых годов.

Да, тогда я готов был стать коммунистом по убеждению. Такая карьера была логическим продолжением постепенного включения человека в структуру общества, и считать себя коммунистом было так же естественно, как теперь принято считать себя православным христианином.

Таисия Фёдоровна относилась ко мне в нескрываемой симпатией, весьма благоволила мне, поддерживала, советовала в тактике комсомольской работы в группе, часто присутствовала лично на наших комсомольских собраниях. Она была настоящим красным комиссаром и была на своём месте. По сути, эта должность вполне сравнима с должностью священника, которую внедряют сейчас повсюду. За малым исключением – эта работа была общественным поручением, и Таисия Фёдоровна преподавала в техникуме Новейшую историю и Обществоведение.

Другой несопоставимый признак отличия этих двух институтов состоял в том, что если женщину-священника представить себе невозможно, то в партийных организациях соотношение руководителей мужчин и женщин было близким к 50%, особенно в низовых организациях. Принцип равноправия в партийной иерархии и в стране присутствовал и торжествовал не на словах, а на деле, и равноправие женщин было гарантировано и защищено. В этом мне видится основная заслуга существовавшей в стране идеологии и государственного устройства.

Я был активистом, и это произошло как-то само собой. Залогом этого была, наверное, моя школьная характеристика. Поэтому, когда в октябре 1969 года проходило торжественное собрание посвящения нас, первокурсников, в учащиеся техникума, Таисия Федоровна Гуляева предложила мне выступить на этом собрании с речью от имени всех первокурсников.

До моего выступления прозвучало много речей, начиная от Завуча по учебной работе Мурата Мусина, секретаря партийной организации техникума Таисии Гуляевой, до секретаря комитета комсомола, Рахата Нурпеисова. Аудитория к моменту, когда я поднялся на трибуну, уже значительно утомилась, и в зале было довольно шумно.

Я был необыкновенно спокоен, несмотря на то, что специально, загодя не готовил своего выступления. Начал я очень тихо, настолько тихо, что для того, чтобы услышать, о чём я говорю, необходимо было замолчать, прислушаться и сосредоточиться. Гудевший до этого, как пчелиный улей, зал притих. Я стал говорить всё более громко и уверенно. О чём я говорил?

О том, что мы, выпускники восьмых-десятых классов средних школ собрались со всего города под сводами этого учебного заведения, в котором нам предстояло учиться, кому три, кому четыре года. Собрались мы по зову сердца, чтобы получить хорошую строительную профессию.

У каждого из нас был свой опыт общественной работы в своих школах, и, сложившись в единое целое, этот опыт может быть преумножен многократно. В результате, наша жизнь в этом учебном заведении станет интересной для каждого из нас.

Говорил я недолго, минут пять, и не успел утомить своих слушателей. Всё это время в зале торжествовала тишина, и когда я закончил своё выступление, то был встречен в зале бурными аплодисментами. Собственно говоря, я и не рассчитывал на такую реакцию зала и не ожидал такого приёма. Но всё равно мне было очень приятно вернуться в зал и сидеть в своём ряду именинником.

После окончания техникума, на втором курсе института я встретил как-то Таисию Фёдоровну и получил от неё приглашение побывать у неё в гостях. Я поблагодарил и пообещал, что непременно приду. Ждать себя долго я не заставил, и однажды ноябрьским вечером, после занятий пошёл по указанному адресу.

Таисия Фёдоровна сама открыла мне дверь. Не стану детально описывать убранство стандартной советской квартиры в панельном доме, скажу только, что принят я был радушно. Меня ждал сюрприз: Таисия Фёдоровна представила мне свою дочь. Имени её я не запомнил, как и внешность тоже. Одно могу сказать, что внешность у девочки была невзрачной и не запоминающейся. Она была несколько, на год-два моложе меня и попадала под категорию моих невест. Тогда-то я подсознательно объяснил для себя причину столь заботливого и нежного отношения ко мне Гуляевой, которое определялось «инстинктом тёщи», пробуждающемуся у каждой женщины, у которой подросла и начинала невеститься дочь. Но наладить связи, закрепить интерес к этому знакомству Таисии Фёдоровне не удалось, потому что через некоторое время в прихожей раздался звонок, и в дверь ввалились два шумных, чрезвычайно говорливых армянина, выпускников техникума, которые лично знали Таисию Фёдоровну. Ими был принесён чудесный армянский коньяк, и они принялись угощать Таисию Фёдоровну, заодно и меня. При этом их цветистые, витиеватые тосты имели продолжение в воспоминаниях и комментариях, которые переплетались шутками. Застолье обрело новое дыхание, и это дыхание было лишено той томности и сдержанности, которые отличали его лишь каких-нибудь полчаса назад. Темперамент этих кавказцев сделал их главными гостями в этот вечер, и всё было бы хорошо, если бы речь не зашла о футболе.

Я никогда не принадлежал к ярым поклонникам футбола и хоккея, но моё присутствие перед телевизором во время матчей было, скорее дежурным. Помню, в шестом классе, это даже стало причиной моего смущения при общении с одноклассниками, потому что одна из девчонок класса, Моисеенко Валя очень темпераментно и со знанием вопроса комментировала итоги хоккейных матчей чемпионата мира. Советская сборная тогда, в 1967 году, ещё только начинала своё триумфальное восхождение к Олимпу Славы, и матчи, действительно, отличались зрелищностью и слаженностью игры наших ребят. Тогда-то я и принудил себя сидеть до глубокой ночи перед телевизором, чтобы на следующий день включаться в бурные разговоры в классе о хоккее. Футбол, который я однажды решил посмотреть после того, как достаточно втянулся в хоккей, показался мне каким-то замороженным и неинтересным. Я позволил себе публично высказать это своё впечатление. Конечно же, с таким мнением о футболе я сразу же оказался в оппозиции, и в мою сторону эти двое, даже перестали поворачиваться, демонстрируя, таким образом, своё презрение мне. Таисия Фёдоровна, мне думается, была нормальной женщиной, у которой, кроме футбола было множество других интересов и обязанностей, поэтому она попыталась взять меня под защиту. И поэтому очень скоро сама оказалась под перекрёстным огнём преданных фанатов ереванского «Арарата». Застолье закончилось тем, что эти нежданные гости, бурно, как на цветочном рынке, разругавшись с хозяйкой и своей бывшей преподавательницей, громко хлопнули дверью, и, продолжая браниться на лестнице, ушли прочь. Такая развязка заставила меня забыть своё смущение от своей забитости и неактивности во время нашей встречи и иначе отнестись к пасторальному настроению начала нашей встречи и. Но восстанавливать, тем более, продолжать её было уже поздно, поэтому я попрощался с Таисией Фёдоровной и с её дочерью и пошёл домой. Больше наши жизненные пути не пересекались.

НУРПЕИСОВ РАХАТ

В то время всем казалось, что так будет всегда, ведь заведённый в государстве порядок устраивал всех, потому что он обеспечивал неуклонный рост жизненного уровня населения страны и благосостояния советского народа, что отмечалось в отчётных докладах Генерального секретаря ЦК КПСС, Л.И. Брежнева на партийных съездах.

Но не надо было громких слов с высокой трибуны Кремлёвского дворца, потому что это были не просто слова. На примере хотя бы нашей семьи было очевидно, что мы с каждым годом живём всё лучше, что можем позволить себе то, что ещё недавно казалось нам недостижимым.

Никита Хрущёв не обманул ни свой народ, ни своих однопартийцев, пообещав с трибуны XXII съезда ЦК КПСС, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»[19]. Оглядываясь назад, я берусь смело утверждать, что к восьмидесятому году мы, советские люди, действительно жили при коммунизме! И лучшего времени в истории России не было ни до, ни после никогда уже не будет.

За окном были семидесятые годы двадцатого столетия. Это время назвали идеологи «перестройки» назвали «застоем».

Одним из ярких признаков того времени было существование в стране комсомольской организации, объединявшей в своих рядах шестнадцать миллионов юношей и девушек на принципах признания коммунистической идеологии, на основе чувства патриотизма и верного служения Родине (было такое понятие в то время и обозначалось оно с большой буквы).

Я был комсомольцем с 1968 года, а поступив в техникум, стал не просто комсомольцем. Меня избрали секретарём комсомольской организации нашей группы, где, по-моему, не комсомольцев не было. Это налагало на меня дополнительные обязанности и дополнительную ответственность. От лица группы я должен был общаться с освобождённым секретарём комитета комсомола техникума, Рахатом Нурпеисовым. Что это был за человек?

Очень маленького роста, очень щуплого сложения, но чрезвычайно подвижный и активный, Рахат был мастером международного класса спорта по боксу в наилегчайшем весе. О нём можно было сказать, что он – миниатюрный мужчина. Другого такого в заявленной весовой категории трудно было бы найти. Может быть, поэтому его взлёт в спортивной карьере стал возможным. Кроме боевых побед на ринге, за ним числился титул «Судья международной категории», и он часто проводил в качестве судьи международные турниры по боксу.

С круглой, аккуратно постриженной головой, с любопытством выдающимися вперёд верхней и нижней челюстями, покрытыми иссиня-чёрной щетиной, Рахат, при своём маленьком не более 150 сантиметров, росте, ухитрялся смотреть свысока на значительно более высоких, чем он сам, собеседников. Как ему это удавалось, не понимаю. Но он иногда бывал высокомерен и даже надменен. Хотя в простых человеческих качествах ему тоже отказать было нельзя. Это нашло своё отражение, прежде всего, в его отношении к нашему ансамблю «Мечта». Он честно курировал наш коллектив, поддерживал наши инициативы и не вмешивался в наш репертуар.

Однажды ему на деле пришлось продемонстрировать персональную заинтересованность в соблюдении порядка и дисциплины в нашем коллективе. Это случилось в 1972 году, весной, после очередного нашего концерта по случаю праздника Восьмое марта. Зал уже освобождался от зрителей, занавес был закрыт, и ребята были заняты тем, что выставляли аппаратуру и ударную установку в фойе для игры на танцах.

Тем временем Гуржий и Сокольников, от избытка чувств и возбуждения, оставшегося после нашего удачного выступления, решили разыграть пластический этюд «Мордобой в Голливуде». Эта сценка разыгрывалась вдвоём или втроём, причём, смысл сценки был в имитации драки. Нападавший бросал кулак в лицо жертвы, но рассчитывал траекторию таким образом, чтобы удар был бесконтактным. В это время «жертва» хлопал у себя под носом в ладошки, хватался за нижнюю челюсть, отскакивал, сгибался в три погибели, имитируя последствия удара.

Ударов могло быть несколько, а нападавших и «жертв» тоже. Всё это выглядело, как натуральная уличная потасовка. Ребята мастерски поднаторели в изображении этой сцены. Издали удары и хлопки выглядели настолько натурально, что вызывали чувство беспокойства и даже паники у тех, кто не знал секретов этого мастерства, и искреннего смеха у тех, кто о них знал. Но Рахат-то не знал о наших богатырских игрищах. В самый разгар «побоища» он, придя на шум, не долго думая, (а где вы видели думающего боксёра?), подлетел к Сокольникову и техничным ударом уложил его в нокаут. Мы подлетели к нему с объяснениями, но было поздно. Генка корчился в судорогах, хватая воздух ртом, как карась на песке. Нам стоило большого труда убедить Рахата, что ничего страшного не произошло, и ничего предпринимать не следовало.

Он подошёл к Генке, помог ему встать на ноги и извинился перед ним. И даже после этого сцена выглядела комичной, благодаря тому, что все действия и эмоции были натуральными. Его человечность в очередной раз была продемонстрирована в начале третьего курса, когда две девушки из нашей группы, Светлана Гусева и Татьяна Графкина, работая в студенческом строительном отряде (ССО), из-за конфликта с начальством чуть было не вылетели из комсомола и из техникума.

Конфликт разгорелся из-за того, что они написали в ЦК ВЛКСМ, в его печатный орган «Комсомольскую правду» письмо, ища защиты от произвола командира отряда ССО и командира районного штаба ССО. Эти двое зарвавшихся «начальников» выгнали этих девочек из отряда за то, что они отказались в два часа ночи, по случаю их ночного застолья, готовить бешбармак по их указанию, когда комиссия из районного штаба приехала на проверку. При этом они лишили их причитавшейся доли вознаграждения за месяц работы поварами на кухне.

Мотивация отказа наших однокашниц была следующая: «отряд мы вовремя накормили, и вставать нам предстояло в пять часов утра, чтобы вновь готовить ребятам завтрак». Из ЦК в адрес Ленинского райкома партии Алма-Аты пришло официальное письмо-запрос с требованием разобраться на месте и наказать виновных в случившемся. Ну, понятно, что виновных стали усиленно отыскивать. Как известно, в такие моменты, раздаётся громкий клич «Держите вора!»

В комитет комсомола техникума из райкома пришла резолюция с требованием «За грубейшее нарушение положений Устава Комсомола, комсомольцев С. Гусеву и Т. Графкину исключить из рядов ВЛКСМ», со всеми вытекающими из этой директивы последствиями. Это означало только одно, что их следующим ходом должны были исключить из техникума на третьем курсе и за неуспеваемость, а в качестве дисциплинарного взыскания.

Им вменялось в вину то, что вопреки требованиям Устава ВЛКСМ, они обратились не в вышестоящий орган, в собственную комсомольскую организацию, которая в случае надобности, могла принять коллективное решение искать защиты у Комитета комсомола техникума, который, в свою очередь имел право обратиться в райком комсомола с ходатайством разобраться в этом деле и наказать виновных. Они же написали письмо сразу в ЦК.

Прослеживаете эту бюрократическую цепочку? Мне тоже предстояло, согласно директиве, получить дисциплинарное взыскание за потерю контакта с членами первичной организации, игнорирование их законных интересов и допущение нарушения ими требований Устава.

Говоря русским языком, они, в первую очередь, должны были пожаловаться мне, я – доложить Нурпеисову, Нурпеисов мог обратиться в райком, оттуда сигнал должен был поступить в Горком, и уже потом, через ЦК ЛКСМ Казахстана попасть на стол Главного комсомольца страны. И неизвестно, где бы этот сигнал погас или был бы погашен. Комсомольское собрание проходило в присутствии представителя райкома, и уж конечно, весь генералитет техникума присутствовал на нём.

Комсомольцы группы сразу же заняли круговую оборону. Директива райкома была отметена, и, будучи поставлена на голосование, даже под давлением «органов», была провалена. Никто не проголосовал за резолюцию райкома. Надо сказать, что и Гуляева, и Нурпеисов проявили на этом собрании сдержанность и не давили на нас с грубой силой. Наверное, ещё и потому, что доказательство невиновности девочек было в их интересах. Ведь им тоже грозило взыскание за потерю связи с низовыми, первичными организациями. Дело было благополучно замято. Никто не был наказан. Правда, компенсацию девочкам так и не выплатили, но угроза их отчисления из комсомола была снята, и мы благополучно доучились с ними до четвёртого курса.

У Рахата была одна очень приметная слабость – он был очень неравнодушен к женщинам, к девушкам. Я уважаю и приветствую такие пристрастия у мужчин. Но неравнодушие Рахата было весьма избирательно, потому что его привлекали исключительно славянки и блондинки. Так Лена Щедрина с трудом сдерживала его жениховский натиск, стремясь превратить его ухаживания в шутку. Не была обделена его вниманием и моя сестра, Наталья, которая, как я уже говорил, была частой гостьей в техникуме. Следствием этого стало то, что Рахат стал частым гостем у нас дома.

Его знаки внимания были трогательны, и он с такие моменты обретал своё естество, которое он старательно скрывал за своим апломбом и важничанием. Последний раз мы виделись с Рахатом в 2011 году, когда поехали с племянницей, Лидией закупаться в супермаркет «Ашан». Я сразу же узнал его и даже сразу вспомнил его имя. Рахат нисколько не изменился, хотя ему в то время было не менее шестидесяти лет. Он, как видно, не слишком хорошо помнил меня, поэтому я напомнил ему о «Мечте», о стройотрядах. Мы разговорились, когда он вспомнил меня вполне. Я рассказал ему о себе, он – о себе. Оказалось, что он – генерал в отставке МВД, на пенсии, но работает – преподаёт. Когда к машине подошла моя племянница, я заметил в его глазах знакомых чёртиков, и порадовался за него, что он остался тем же, вечно юным поклонником дам. Вечно юным, вечно молодым комсомольцем.

– «Кто эта девушка, твоя знакомая?» – заинтересованно спросил он меня. Я засмеялся и сказал ему, что это – дочь той самой девочки, моей сестры, Натальи, которая ему очень нравилась тридцать пять лет назад. Лидия получилась почти точной копией моей сестры, и было понятно, почему Рахат обратил на неё внимание. Мы обменялись с ним номерами телефонам. Я пообещал ему позвонить, чтобы мы встретились, но так и не позвонил. А жалко. С ним было о чём поговорить по душам, и можно было оченьмногое вспомнить.

ССО – 1971, МЕДЕО

Весеннюю сессию 1971 года мне предстояло сдавать досрочно, потому что этим летом мне предстояло работать в элитном студенческом строительном отряде ССО-Медео, на строительстве ледового стадиона в одноимённом горном урочище, в десяти километрах от Алма-Аты.

Строительство этого объекта было под контролем самого Первого секретаря ЦК компартии Казахстана Димаша Ахмедовича Кунаева[20]. На финансирование этого объекта средств не жалели, и чтобы ускорить сроки строительства, строительству был присвоен статус «Ударная комсомольская стройка республиканского значения».

И, тем не менее, попасть в этот отряд можно было только, заручившись характеристикой члена партии и пройдя конкурсный отбор штаба стройки. Из нашего потока архитекторов и знакомых мне ребят по техникуму, как ни странно, в отряд попал только я один. То ли другие не дерзнули попытать счастья на этом престижном, близком к городу и цивилизации объекте, то ли не смогли пройти конкурсный отбор, но это было так. Я был в гордом одиночестве в этом отряде. Благополучно сдав весеннюю сессию, я был одет в единую для всех бойцов отряда форму цвета хаки с шевронами «ССО-МЕДЕО» и прибыл в палаточный лагерь, разбитый на специально заготовленной для этого заасфальтированной площадке на берегу реки Малая Алма-атинка.

В солдатской брезентовой палатке в четыре ряда были расставлены, застеленные байковыми одеялами, раскладушки. Через маленькие квадратные отверстия в стенах палатки, «окна» проникал солнечный свет. Днём от солнца палатка нестерпимо нагревалась, так что находиться внутри было невозможно. Но не для этого она была поставлена здесь. В ней нам предстояло только спать.

Основное же время, весь световой день мы должны были возводить комплекс зданий всемирно известного катка, который нашими трудами должен был стать катком с искусственным ледовым покрытием. Наш отряд был не единственным в урочище Медео. Наверху, у самого катка, в коробках, построенных перед самым взрывом горной породы склонов двух гор ущелья, которые образовали искусственную селезащитную плотину в октябре 1966 года, размещались штабы и службы стройки.

Одним из, испытанных в момент взрыва на сейсмическую устойчивость объектов, был железобетонный, каркасный, четырёхэтажный корпус, в котором жили бойцы других отрядов. Он прекрасно перенёс сейсмическую нагрузку. В нём же на втором этаже располагалась просторная столовая, вместимостью не менее, чем самый большой в городе ресторан «Алма-Ата»[21].

Рядом с этим корпусом стояло панельное, четырёхэтажное здание, в котором размещалась дирекция СМУ и штаб отряда. Оно также выстояло при семибальном землетрясении. В каменном пятиэтажном здании, в котором после взрыва образовались трещины и состояние которого вполне могло быть признано аварийным, были размещены бытовки, медсанчасть и склады. После окончания строительства комплекса все эти корпуса были снесены, и сейчас ничто не напоминает об их существовании и о той роли, которую они сыграли на этом сейсмическом полигоне во время взрыва. Нашему отряду предстояло возводить здание для холодильного агрегата комплекса и трансформаторную подстанцию, предназначенную для электроснабжения стадиона. Объект был запроектирован у подножия горы Мохнатки на специально отрытой для этого горизонтальной площадке.

В первый же день, после того, как нам выдали робу, краги и лопаты, мы принялись вручную, под нивелир, тщательно разравнивать основание под бетонную подготовку фундамента трансформаторной подстанции. Через день пошёл бетон. Первый бетон мы залили в бетонную подготовку под мощный фундамент этой самой трансформаторной подстанции. После того, как глаза привыкли к тусклой охре супеси основания, которое ещё недавно было горным склоном, привезённый на самосвале бетон показался неестественно зелёного, травянистого цвета.

В то время как подготовка затвердевала, мы вязали арматурные сетки и устанавливать каркасы фундаментной плиты. На это ушло не менее трёх дней. После этого опять пошёл бетон, уже более высокой марки. Лавина была такой мощной, что мы отливали плиту также не менее трёх дней в три смены.

После этого необходимо было армировать и заливать контрфорсы и щит бетонной, подпорной стенки. Категория сложности работы росла с каждым днём, как росло и сечение арматуры, используемой в конструкциях. Каркасы в железобетонном щите стенки имели стержни не менее 20 мм, а рабочая арматура контрфорсов была сороковка.

Четыре стержня толстой, как батон копчёной колбасы, арматуры длиной шесть метров, были скреплены между собой, как частоколом забора, стержнями конструктивной арматуры не менее, чем десятого сечения с шагом десять сантиметров. И эту железную массу предстояло похоронить в бетоне.

Я сидел на опалубочном щите и с интересом разглядывал чертежи армирования контрфорсов, поражаясь той силе, которую предстояло сдерживать этой конструкции. В это время ко мне обратился крановщик колёсного крана РДК, работавшего на нашей стройплощадке. Вернее, не работавшего в данный момент по причине аварийного отключения электроэнергии.

– «Браток! Отполз бы ты немного в сторонку, не то, не ровен час, оборвётся…», – сказал он мне, показывая наверх.

Я глянул вверх. Над головой, на крюке обесточенного крана, висели шесть каркасов, которые предстояло установить, в приготовленной для бетонирования, опалубке контрфорсов.

Я не заставил себя долго упрашивать, оставил чертежи и отошёл в сторону. Не успел я отойти и пяти метров, как сзади раздался какой-то шум и треск. Обернувшись, увидел, что один из каркасов сорвался с крюка и упал на чертёж, который только что меня так заинтересовал. Разбитую опалубку контрфорса пришлось заново восстанавливать.

Второй критический случай произошёл со мной, когда велись работы по засыпке пазух машинного помещения, ориентированных на склон. Их предстояло засыпать бульдозером, и грунт бульдозер сгребал со склона. А в этой аморфной массе чего только не было. В тот день я работал в ночную смену и с утра был занят своим новым хобби. Отыскав красивый гранитный камень, я решил возобновить свои занятия скульптурой и вырубить из гранита женскую голову. Придя в свою мастерскую, которая находилась как раз ниже по склону от фронта работ бульдозера, я некоторое время понаблюдал за его работой.

Потом принялся за свою работу. Заготовив набор зубил и скарпелей, я старался каждую минуту свободного времени просиживать у этого камня, чтобы рубить абстрактный портрет. Гранит был настолько прочен, что мои зубила постоянно тупились, и мне приходилось их без конца затачивать. В этот раз я сидел и мерно постукивал молотком по зубилу, как вдруг раздался крик, – «Посторонись!»

Я не сразу понял, что это кричат мне, а когда сориентировался, огляделся и увидел, что потревоженный ножом бульдозера огромный круглый валун, почти правильной, сферической формы и весом не менее полтонны, стремительно катится на меня.

Я вскочил и стремглав бросился прочь из своей «мастерской». И опять вовремя. Огромный валун навеки похоронил мой незаконченный шедевр, накрыв его своим телом, как солдат амбразуру вражеского ДОТа. Не всё на стройке заканчивалось так благополучно. однажды мне не удалось избежать увечья, хотя оно было больше косметическим. Мне было поручено выполнять обмазку расплавленным битумом диафрагмы подпорной стены перед обратной засыпкой грунтом.

Для этой цели внизу был разведён костёр, и на треноге в котле плавился и кипел битум. Я спускался вниз, отливал новую порцию смолы, и стоя на ступеньке лестницы, обмазывал четырёхметровую по высоте диафрагму мочальной кистью. Ведро со смолой стояло на одной из перекладин лестницы и продолжало недовольно ворчать и булькать.

Вдруг хилая перекладина лестницы, не выдержав тяжести моего тела и веса ведра с битумом, треснула и надломилась. Ведро первым полетело вниз. В руках у меня была кисть, которую я только что обмакнул в смолу, но я успел перехватить руками за стойки лестницы и не полетел следом за ведром, а приземлился на нижней перекладине.

Но резкое движение руки, которую спонтанно я выбросил, чтобы ухватиться за стойку лестницы, привело к тому, что с мочальной кисти мне на лицо брызнула горячая струйка смолы и улеглась обоймой от очков под моими глазами. Хорошо ещё, что в глаза не попала!

Эту косметическую маску мне пришлось снимать с лица вместе с обожжённой кожей, и долго после этого у меня под глазами был виден ожоговый шрам. Правда, к октябрю, к моменту знакомства с Любашкой, этот шрам вполне зарубцевался. Несмотря на монотонный ритм работы, жизнь в лагере была значительнее интереснее, чем в подобных отрядах ССО на выезде, в сельской местности, хотя бы потому, что рабочий день у нас начинался в половине девятого и заканчивался в шесть часов вечера, и после ужина у нас был законный отдых, если не предстояло выходить работать во вторую или в третью смену. случалось и такое. Кормили нас превосходно! Житие на чистом, горном воздухе с соблюдением воскресного выходного дня не было курортом или санаторием только потому, что надо было работать, но это была даже не работа, а трудотерапия, не требовавшая никакого перенапряжения сил.

В свободное время, наиболее озабоченные молодые парни, ходили на танцплощадку санатория «ХХ Казахстана», на месте которого потом была построена гостиница «Медео». Там всегда можно было познакомиться со свободной женщиной для интимных встреч. Но я тогда ещё не созрел до этого. Кроме того, нас через неделю отпускали в город по увольнительному разрешению, потому что режим в лагере был полувоенный, казарменный, и чтобы поехать в город, требовалось соблюдать такую формальность.

Но провести воскресный день в горах, было также здорово, особенно, если привлекаемые горным отдыхом, нас приезжали проведывать знакомые или родственники. А это не возбранялось. Так у меня в гостях побывали Света Мироненко, Таня Сахневич, моя сестра, Наталья, мой одноклассник Валерка Данилов учившийся тогда в лётном училище.

У нас в палатке перед моей раскладушкой был чей-то катушечный магнитофон и почти полная коллекция записей ансамбля «The Beatles». Поэтому, когда мы не работали, я включал магнитофон на полную мощность и крутил эти записи. Вскоре обнаружилась возможность подключить магнитофон к системе наружного радиовещания «Байкал» и с этого момента по воскресеньям на всё ущелье раздавались песни из альбомов «Rubber Soul», «Revolver», «Help!» или «Abbey Road». Отдыхающие, находившегося рядом с нашим лагерем санатория, по вечерам танцевали на танцплощадке под наши записи.

Моя раскладушка стояла у «окна» между двух раскладушек, на которых спали два Сани, один, через проход между раскладушками, командир нашего сводного отряда, фамилию, к сожалению, не помню. Он был внешне чем-то похож на Антонова Сергея, но был гораздо выше ростом и более сухощав и носил аккуратные чёрные усики. С другой стороны, рядом с моей раскладушкой, коротал лагерные ночи Саня Кульчицкий.

Высокий, русоволосый весельчак, балагур и красавец. Оба Сани почему-то решили взять надо мной шефство и наперебой старались опекать и покровительствовать мне. Наверное, потому что я был младше их обоих. Оба они учились на Энергетическом факультете Политехнического института, и были уже на третьем курсе. Наш комиссар, комсорг, Булат, учился в торговом техникуме. И из этого техникума было очень много ребят.

Некоторые детали жизни и быта в этом лагере я уже описывал, добавлю только, что именно в этом лагере я отметил своё совершеннолетие – мне исполнилось восемнадцать лет. По этому поводу в день моего рождения, который в тот год пришёлся на среду, в лагерь приезжала проведать меня моя сестра Наталья.

Утром на построении меня поставили перед строем и зачитали приказ по лагерю, в котором, по случаю дня рождения, мне была объявлена благодарность. В добавление к приказу мне вручили электрическую бритву «Харьков-5м». Когда я подошёл для того, чтобы получить подарок, то услышал, как награждавшие шептались меж собой:

– «Да о ещё и не бреется, кажется? И зачем ему бритва?»

Второй с уверенностью сказал:

– «Ничего, подрастёт, начнёт бриться! Пригодится!»

Я действительно начал бриться только года через два, и электробритва эта служила мне долгое время.

В ближайшее воскресенье, 8 августа, я получил увольнительную, и поехал отмечать свой день рождения с семёй, в город. Зато через неделю был День Строителя, и почти все взяли увольнительные, чтобы праздновать свой профессиональный праздник в городе, (в лагере был «сухой закон»), а поскольку я был в городе накануне, то мне пришлось остаться в лагере. Таких, как я было не более десяти человек, и как назло в этот день заладил дождь. Он лил, не переставая, с утра, навевая тоску и грусть. Из-за дождя даже было невозможно сделать восхождение на вершины. Я накануне планировал посвятить этому выходной. Поэтому, как только дождь утих, я, переправившись через бурную, горную речку, стал подниматься на Мохнатку.

Не успел я подняться чуть выше второй дороги серпантина, ведущего на селезащитную плотину, как с города в ущелье нахлынула свежая волна грозовых туч. Стал моросить мелкий, промозглый дождь. Я лениво, нехотя развернулся и стал медленно спускаться вниз, в лагерь.

Но тут же был изгнан со склона сотнями молний, замелькавших вокруг меня, там и сям. Маленькие, извивающиеся жгутики молний, подобно ядовитым змейкам, с треском и шипением вонзались в склон горы сбоку, сзади и спереди. Я был наслышан о смертельных случаях в горах от удара молний и понял, что и мне ничего не остаётся делать, как сесть на пятую точку и по скользкому от дождя склону, поросшему травой, как на эскалаторе спешно спуститься вниз.

Спуск занял не более трёх минут, и я был у реки. Вновь вошёл в палатку, лёг на раскладушку и загрустил, слушая барабанные дроби капель дождя, падающего на брезент палатки. День тянулся невыносимо долго. Под дробь дождя торжественным парадным расчётом прошёл обед, отмаршировал скудным строем из десяти человек, ужин.

День заканчивался. Стали прибывать из города ребята. Я возвращался из столовой, когда заметил, что дождь прекратился, тучи разбежались И тогда я решил начать новое восхождение на Мохнатку, не заходя в палатку. Взяв от нижней дороги круто вверх, я через полчаса достиг верхней дороги серпантина и, не останавливаясь, стал подниматься выше.

Воздух был чист и свеж. Дышалось необыкновенно легко, несмотря на одышку. Душа стремилась вверх, и я едва поспевал за ней. Очистившееся от туч и облаков небо, уже занялось закатным заревом. Панорама горизонта раскрылась так широко и далеко, что каких панорам я ещё никогда не видел. Чтобы отдышаться, я остановился на склоне и стал разглядывать панорамы. Пики снежных вершин за спиной пылали багровым заревом. Длинные, холодные тени от Тянь-Шанских елей безмолвно падали вниз, в ущелье, которое уже остыло и погрузилось во мрак ночи. А наверху и на западе вечер ещё торжествовал.

Заходящее солнце вскользь коснулось зеркальных поверхностей озёр, расположенных вокруг Алма-Аты. А на северной стороне горизонта матовым, фосфористым светом, словно полярная шапка арктических льдов, сверкала зеркальная гладь Капчагая. Это было первое моё восхождение в горы на столь значительную высоту. В этот раз я покорил высоту около двух тысяч двухсот метров. С уходом солнца за горизонт, ночь стремительно завоёвывала пространство, и мне следовало как можно быстрее спускаться в лагерь. В палатку я вернулся, когда было совсем темно. Перед палаткой горел прожектор, ребята готовились ко сну, умывались и чистили зубы. Пора было идти спать и мне.

Незадолго до праздника День строителя, который традиционно празднуется у нас в стране[22] во второе воскресение августа, в городском эфире должна была выйти передача, посвящённая жизни нашего элитного, комсомольского строительного отряда. Об этом я узнал, когда меня вызвал в штаб отряда наш комсорг, Булат и представил мне корреспондента программы «Вечерняя Алма-Ата», которая как раз и готовила эту передачу-репортаж. Света, так звали молоденькую, очень симпатичную, стройную девушку, произвела на меня очень приятное впечатление. Между нами возникло нечто вроде симпатии, так что общаться и работать с ней, мне было очень приятно. Я с удовольствием взялся помочь Свете в подготовке этого репортажа, тем более что от меня требовалось вовсе даже не интервью, а песня «у костра» в сопровождении гитары, как звуковой фон её репортажа. Ей было известно, что в стройотряде я был неразлучен со своей гитарой и очень часто вечерами устраивал импровизированные концерты, чем отвоёвывал у мастера разговорного жанра, Генки Калюжного часть аудитории.

В соответствии со своим замыслом, Света решила включить в свой репортаж в разделе «Отдых» мою «песню у костра». Я честно предупредил её, что сольное исполнение у меня получится не очень хорошо, поскольку я – певец ансамблевый, и предложил ей взамен записать собственное переложение для классической гитары знаменитой песни Пола Маккартни «Yesterday».

Света прослушала мою версию знаменитой песни битлов и согласилась со мной, отметив, что такой вариант будет звучать значительно лучше, поскольку слова песни невольно мешали бы воспринимать текст репортажа. А инструментал звучал нейтральным фоном. Мы начали с ней работу. Терпеливо, раз за разом, писали и переписывали с ней моё переложение, добиваясь наиболее чистого и выразительного исполнения, и конечный вариант нам удалось записать только с шестого дубля. Я здорово помучил свою невольную сотрудницу, но сам получил от общения с ней огромное удовольствие.

Прощаясь со Светой, я поинтересовался, когда передача выйдет в эфир. Она сказала, что это будет в пятницу, в предпраздничном выпуске программы, поскольку передача «Вечерняя Алма-Ата» выходила лишь по будням. Но, к сожалению, я на этой неделе работал во вторую смену и смог бы послушать и оценить нашу совместную работу, если только специально отлучился для этого в лагерь в это время. Но, заработавшись, я забыл о своём намерении и упустил время начала передачи, поэтому, как звучал репортаж в конечном варианте, я так и не узнал. Больших денег, как если бы я работал на возведении свинарника или кошары в каком-нибудь совхозе, за свою работу на этой стройке я не получил. Да и работать приходилось не от зари и до зари, стабильно отдыхая по воскресениям, имея пакет социальных гарантий от государства. За вычетом расходов на парадную форму и трёхразовое питание за три месяца работы мне начислили более шестисот рублей. И это было неплохо.

Перед самым окончанием нашего пребывания в ССО произошёл конфликт бойцов с руководством стройки, который едва не стоил многим участникам отряда студенческого благополучия и трудовой карьеры. Как ни сладка была наша жизнь на этом полукурорте, но домой, в город всё-таки тянуло. К тому же начинался новый учебный год, и к нему следовало начинать подготовку. Но накануне первого сентября в отряде был оглашён приказ начальника штаба стройки:

«В связи с острой производственной необходимостью завершения работ на строительстве Высокогорного комплекса «Медео» ПРИКАЗЫВАЮ: продолжить работы на объектах строительства силами бойцов ССО до 15 сентября…», и т.д.

Наши командиры были морально и идейно проработаны в штабе отряда и пытались достучаться до нашей сознательности и унять возникшее недовольство. Вы понимаете, что на объекте, который лично курировался Д.А. Кунаевым, такие приказы не могли быть необдуманной случайностью. Тем не менее, приказ был принят в штыки. В отряде началось роптание, подстрекание неформальными лидерами, особенно, известным читателю, Генкой Калюжным. Он открыто выступил в оппозицию намерению руководства стройки задержать нас ещё на две недели, и призывал всех сматывать удочки.

Не знаю, всегда ли он так стремился к знаниям, но в этот раз он демонстративно собрал свои вещи и отправился на остановку городского автобуса. Благо, город был рядом. Его примеру последовали очень многие из наших бойцов. Ситуация, описанная Н. Островским в романе «Как закалялась сталь» очень была похожа на ситуацию, которая возникла в отряде после этого приказа – тот же приказ остаться работать, то же недовольство, те же призывы к неподчинению.

Не солгу, если скажу, что наряду с нашими командирами и комиссарами отрядов, в палатке осталось три-четыре человека. Я оказался в толпе жаждущих знаний, и, собрав свой вещмешок, и пошёл вместе со всеми на остановку автобуса. Как говорил в подобной ситуации герой знаменитого фильма «Джентльмены удачи», Василий Алибабаевич, «Все побежали, и я побежал».

Всю эту армаду невозможно было поместить в один рейсовый автобус, и ожидаючи ещё можно было одуматься и вернуться. Но как на грех, в это время в город ехал бортовой солдатский «Урал». Мы покидали ему в кузов свои вещмешки, спешно забрались в него и через полчаса были в городе. Через день начались занятия в техникуме. Когда я пришёл туда, все уже знали о случившемся инциденте в отряде. Меня вызвали в комитет комсомола, прописочили, сделали внушение и заставили вернуться в отряд, чтобы исполнять приказ руководства штаба.

Собственно говоря, я и сам прекрасно осознавал бессмысленность и ненужность пены протеста, но поддался стихийному натиску толпы и поступил, как все. Никаких взысканий за это не последовало. Мы доработали две недели «после приказа», вернулись в город и приступили к занятиям. Стройотряд дал мне очень много в представлении о том, как организуется технологический процесс на стройке. Как ведётся подготовка и организация строительства. Всё это было проделано штабом ССО очень грамотно и профессионально. Создавая строительные конструкции на объекте по чертежам, я постиг премудрости профессиональной грамотности, способности читать чертежи, составил представление о том, как работает строительная конструкция.

Таким образом, кроме того, что я неплохо заработал за летнее время, отлично отдохнул на территории бывшего санатория «ХХ Казахстана», у меня ещё и получилась хорошая строительная практика, которая весьма помогла мне в профессиональной деятельности.

ВПЕРЁД, В ИНСТИТУТ!

Защитой диплома заканчивались годы учёбы в Алма-атинском строительном техникуме, АСТ. Наш курс выпускали в жизнь, посвящали в профессию техник-архитектор, вручив наряду с дипломом направление на работу в какой-либо проектный институт города. Немногие из выпускников уезжали из Алма-Аты по прежнему месту жительства. Основное большинство пустило корни в столице. Исключение составили мы с Леной Щедриной, получив привилегию, практически без конкурса, поступить в ВУЗ. Причём, наш выбор не ограничился только архитектурным факультетом Казахского политехнического института.

Нам была представлена возможность попробовать свои силы на вступительных экзаменах в МАРХИ, только там необходимо было сдавать не только рисунок, но и композицию. Мои амбиции распростёрлись на Москву. Мне захотелось попробовать поступить в МАРХИ, причём, в случае провала на вступительном конкурсе, оставалась возможность успеть поступить и в Алма-атинский «политех» (как его презрительно называли в кругах проектировщиков «полутех».

Думаю, что мои родители также вполне искренне стремились помочь мне в этом дерзновенном порыве, но майская свадьба Натальи опустошила бюджет семьи, и сбиться на билет в Москву мы были не в состоянии. Поэтому я даже не смог попробовать это сделать.

Начиная ещё с января, мы с Щедриной начали ходить на бесплатные подготовительные курсы рисунка, которые давал по линии Союза архитекторов, уже известный читателю по гравюре «В.И. Ленин слушает «Сонату Бетховена, Аппассионату», тот самый В.И. Антощенко-Оленев, видный казахстанский художник-график. Автор гравюры, которая была подарена нам за участие в конкурсе «Алло! Алма-Ата». Валентину Иосифовичу в то время было уже за семьдесят лет. Лысоватый, с длинной, но тощей седой бородой активный, жизнерадостный, высокого роста старичок, был в то время молодожёном. Да, действительно, он только что женился, и его восемнадцатилетняя жена готовилась рожать ему младенца. При этом, он нисколько не сомневался, что это – его ребёнок.

Уроки ничем не отличались от занятий у других преподавателей, потому что, учась рисовать, курсант рисует самостоятельно, выслушивая комментарии и замечания наставника. Всякий раз к нашему приходу на столе стояла постановки, которые мы рисовали уже много раз.

Это были розетки. Затем нас ожидала голова «Гудона», также знакомый гипс. Закончили мы курс Антиноем-Дионисом. И это была именно та работа, которая ожидала нас на вступительных экзаменах на архитектурном факультете.

Однажды он пригласил нас в свою мастерскую. Мастерская его представляла собой обыкновенную однокомнатную квартиру на первом этаже панельной четырёхэтажки в Седьмом микрорайоне, недалеко от нашего дома. В мастерской был настоян терпкий запах типографской краски. Посреди комнаты стоял типографский пресс-станок. На стенах развешаны готовые листы гравюр. По углам стояли рулоны бумаги и линолеума.

Множество книг в старинных кожаных переплётах красовались своими корешками с золотым теснением стоя на полках двух высоких книжных шкафов. Валентин Иосифович показал нам свой инструмент, давая комментарий, откуда привезён этот набор, кем подарен тот. При нас он сделал один оттиск с линогравюры и подарил одной из наших курсанток с дарственной надписью. Эти подготовительные курсы, кроме совершенствования навыков рисования дали нам с Леной новых знакомых. Это были три девушки, Нелли Сидоренко, Света Пуха и Наташа Ким. Они нашли эти курсы по своим каналам и рекомендациям и были выпускниками средних школ.

Правда, Наташа Ким в этом, 1973 году, предпринимала повторную попытку поступления на факультет. Годом раньше она пыталась поступить в ЛИСИ, в Ленинграде, но не поступила. Она была с 55-го года, а её соседка по дому, Света Пуха, только в этом году заканчивала школу, и за компанию со своей соседкой пошла на эти курсы, чтобы поступать на архитектурный. Нелли Сидоренко пришла на эти курсы самостоятельно, независимо от всех, но у неё ожидался такой же статус, как и у нас с Щедриной – она была золотой медалисткой и могла поступить по льготным условиям, как и мы с Щедриной.

Эта девочка мне сразу же понравилась. Вы помните лицо Мадонны Литты с картины Леонардо да Винчи? Красивое лицо? Лицо у Нелли было очень правильной формы. Черты лица можно было бы назвать античными, настолько они были соразмерными. При этом она почти не пользовалась косметикой и демонстрировала природную красоту форм лица. Кожа лица была здорового цвета и чистой. Правда, маленькая головка сидела на несколько короткой шее. Вы, наверное, подумали, что я опять влюбился? Да, это было так. Несмотря на то, что стройной и изящной Нелли назвать было нельзя. В её теле не было чарующей стройности и изысканной пропорциональности, но лицо! Оно было одухотворённо-красивым и выглядело очень благородным. Явных предпочтений я ей не демонстрировал, она мне, кстати, тоже, но это было бы бестактным проявлением в нашей новой группе, состоящей из четырёх девушек и одного парня. Мы с Нелли вполне дружили, и наша дружба укладывалась в стандарт отношений, сложившихся в пятёрке курсантов. Как-то раз мы почти полным составом пошли к Нелли в гости. Этот визит запомнился мне тем, что она играла нам на пианино, и её исполнение вальсов Шопена, №2 и №7 меня очень впечатлило. Техника у Нелли была довольно уверенная, и она могла позволить себе при такой технике выражать в музыке художественные образы.

Я привычно загнал свои чувства вглубь, и скрывать их, не выставлять напоказ, было для меня привычным состоянием. Тем более что экзамены могли преподнести любую неожиданность. Из нас троих, меня, Щедриной, она одна попыталась поехать в Москву, чтобы поступать в МАРХИ. Правда, с ней вместе поехал ещё один медалист с нашего абитуриентского потока, выпускник одной из Алма-атинских школ, Сергей Рощупкин.

Этот факт стал поводом для сердечных переживаний и затаённой ревности, ведь понравившаяся мне девочка была в незнакомом городе с кем-то другим, а не со мной. А ведь я вполне мог бы быть с ней рядом. Втайне я желал, чтобы она провалилась на экзаменах. Видать, я слишком искренне этого желал, потому что через две недели Нелли вернулась, не сдав экзамены на уровне, и не стала испытывать судьбу сдачей полного набора вступительных экзаменов, и решила попытать счастья в родном городе.

И хотя я мучительно ждал и жаждал её возвращения, когда она появилась среди абитуриентов, у меня внутри что-то сломалось, и я стал пренебрежительно относиться к ней. Нет, она, по-прежнему была хороша и добра со мной. Но я, наверное, приготовившись ждать и любить её, мучительно страдая на расстоянии, был не готов к роскоши постоянного общения с ней и был внутренне глубоко разочарован таким поворотом событий, поэтому ничего не мог с собой поделать.

Любовь куда-то делась, улетучилась, как Сильфида. Начались вступительные экзамены. Но для нашей троицы они никаких трудностей не представляли, и через несколько дней после начала экзаменов, мы были зачислены на первый курс архитектурного факультета. Только через две недели нас нагнал основной поток, в середине августа 1973 года все студенты-первокурсники были собраны на первое, организационное собрание в аудитории №7.

Преподавателям Кенбаеву М. С., Мендекулову М. М., Цою Э. И. и декану архитектурного факультета Круглову Ю. В. предстояло из бесформенной массы вчерашних абитуриентов сформировать учебные группы. Сложность предстоящей работы заключалась в том, что с этого года по всей стране повсеместно вводился новый образовательный стандарт для архитектурных ВУЗов.

Смысл этого нововведения состоял в том, что теперь предусматривалась специализация образовательных программ по двум потокам – «Градостроительство» и «Архитектурное проектирование».

Что такое «Градостроительство», мы представляли очень туманно, хотя все преподаватели в один голос заверяли нас, что это очень интересная и перспективная специализация, и именно туда следует идти. Зато все очень хорошо уже знали насколько интересно обучаться по программе «Архитектура и Архитектурное проектирование», благодаря тому, что я развернул активную вербовку своих новых знакомых, убеждая, что это и есть конкретная, живая архитектура, связанная с архитектурными традициями, тысячелетним опытом проектирования и возведения дворцов, храмов, жилых построек, спортивных комплексов.

Если вам интересно переставлять на планшете кубики, не будучи заинтересованными, как будут выглядеть их фасады, и как они будут формировать облик городов, воздействовать на людей, пояснял я, идите на «Градостроительство»! Одну из таких тайных сходок застукал декан факультета, Круглов Ю.В., и, услышав, за какую власть я агитирую, обобщил моё пылкое выступление, вполне конкретно и доброжелательно выразившись, что с таким настроем я едва ли дотяну при нём до пятого курса.

Когда, проведя сеанс профориентации с первокурсниками, преподаватели решили подытожить результат своей деятельности и предложили: Те, кто хочет обучаться по специальности «Градостроительство», садятся на эти три ряда парт у окна, а те, кто хочет на «Архитектуру», пересаживайтесь на эти три ряда парт у стены.

У окна остались считанные единицы. Мощная волна студентов снялась с мест и ринулась «к стене», так, что даже присесть на трёх рядах парт было негде. Видя такое положение, преподаватели взяли списки и произвольно поделили студентов на два потока. Резали по живому, благо, нашего квинтета это не коснулось, и все мы оказались в группе АС-73-1.

НАША АЛЬМА-МАТЕР

Было очень символично и показательно, что наша Альма-Матер, архитектурный факультет Казахского политехнического института им. В.И. Ленина, размещался на окраине Алма-Аты, в микрорайоне «Орбита», зато это было совсем недалеко от нашего дома, что, в принципе, для меня было неплохо.

Под нужды двух факультетов – инженерно-строительного и архитектурного было отдано двухэтажное, типовое, панельное здание общеобразовательной школы микрорайона. Таким образом, храм и обитель будущих архитекторов оказался в эпицентре типового строительства и представлял собой серое, непрезентабельное здание, как и вся окружающая застройка микрорайона.

Аудитории, в том числе и поточные, были двумя обыкновенными школьными классами, объединёнными в одно помещение. В такой аудитории нас и собрали на наше первое организационное собрание. После того, как нас поделили на два потока, перед нами выступил с напутственной речью декан факультета Ю.В. Круглов. Говорил он долго и цветисто, но одна мысль в его выступлении мне запомнилась на всю жизнь. Он много раз подчёркивал сложности, выбранной нами профессии, заверяя нас, что стать настоящим архитектором способен далеко не каждый. Своё выступление он закончил словами:

– «Вот в этой аудитории сидит сотня человек, и только двое, в лучшем случае, трое из вас со временем смогут стать настоящими архитекторами. Остальные смогут быть неплохими чертёжниками, исполнителями – и это хорошо. Многие вообще изменят специальности, на обучение которой придётся потратить пять лет своей жизни».

Я сидел и понимал, насколько справедливо его высказывания, потому что имел уже определённое представление о профессии архитектор. Искоса, боковым зрением, я смотрел на бедолаг, собравшихся в этой аудитории, стараясь угадать, кто же из них станет вторым? То, что первым номером в этом раскладе буду я, у меня никакого сомнения не возникало.

Я ожидал от пяти лет обучения в этих стенах погружения в тайны профессии, прорывов в творчестве, дерзновенных поисков и находок. Мог ли я представить себе в тот момент, что основные навыки по профессии мной уже получены в техникуме, и к моим представлениям о специальности уже никто и ничего добавить не сможет. И хотя техникум был первым, более низким, уровнем на пути к освоению специальности, но на самом деле оказалось, что уровень преподавания по специальностям был там значительно выше, чем на архитектурном факультете Политехнического института.

Было бы во всех отношениях более честным попытаться изменить аттестацию моего техникумовского диплома и на основании защищённой мной темы добиться присвоения мне квалификации «Архитектор» с правом заниматься творческой деятельностью. Этой ценой, я не потерял бы, практически бесцельно, пять лет своей жизни.

Конечно же, необходимо было, во что бы то ни стало, ехать в Москву и стремиться поступить в МАРХИ, чтобы иметь возможность слушать лекции тех преподавателей, по учебникам которым нам читали лекции здешние преподаватели, и чьи теории нам предстояло усваивать все эти годы. Там, конечно же, возможен был качественный прорыв в овладении профессией. Но шанс был упущен.

В политехе меня ожидали пять лет прозябания и ничегонеделания. Многие дисциплины институтской программы были мне просто перезачтены по курсу техникума. Те же дисциплины, экзамены по которым считались обязательными, давались такими преподавателями, уровень преподавания которых не шёл ни в какое сравнение с техникумовскими.

Разве мог сравниться преподаватель Теормеха Виктор Петрович Погорелов, невзрачный неинтересный человек и преподаватель с нашей Ждановой Светланой Васильевной? При том, что никаких отступлений от программы ни для себя, ни для студентов он не допускал. Имея представление об этой дисциплине, я смог попутно составить оценить, насколько субъективны были и уровень знаний этого преподавателя, и уровень его требований к знаниям студентов.

Ничего нового о принципах работы конструкций я от него не узнал, потому что это не зависит от программ и от курсов. Ничем не отличались техникумовские и ВУЗовские методики построения эпюр усилий от изгибающих моментов и от сосредоточенных сил. Узнав и усвоив эти принципы однажды, ты получаешь фундаментальные знания.

Имея достаточный багаж знаний и навыков выполнения расчётов, мы с Леной Щедриной очень быстро завоевали иммунитет на зачётах и экзаменах, и к нам зачастую обращались за помощью вчерашние десятиклассники, которые осваивали базовые понятия по лекциям Погорелова. Но были среди наших однокурсников и самородки, которые схватывали все понятия налету и в нашей помощи не нуждались.

Это, конечно же, Колька Шуляковский, паренёк, который стал в студенческие годы моим лучшим другом, с которым мы испытали многие перипетии студенческой жизни. Обладая аналитическим складом ума, он без усилий схватывал суть дисциплин, особенно точных и становился в них чуть ли не корифеем. Первое знакомство с ним мне запомнилось очень чётко. В ту пору он был совсем ещё мальчишкой, хотя второго августа 1973 года ему исполнилось семнадцать лет. Он выглядел самым юным из всех.

Высокого роста, белокурый, сероглазый, очень щуплого телосложения, с несоразмерно маленькой головой, он вёл себя, как мне показалось так же, как я, когда стремился «пометить углы и отвоевать пространство» на новом месте, в новом классе, перейдя в среднюю школу №102 из Пятой.

Он шутил, язвил, всячески старался обратить на себя всеобщее внимание, при этом намеревался выглядеть старше своих лет. Ничего настораживающего и отталкивающего в его поведении не было, и я отнёсся к нему очень сочувственно и доброжелательно, хотя и несколько снисходительно. Его дружелюбие и общительность очень скоро привлекла моё внимание, и он перестал казаться мне вертлявым и пустым.

Шуляковский весьма преуспевал в теормехе, прекрасно рассчитывал и строил эпюры, неплохо разбирался в теории дисциплины, но у Виктора Петровича, у которого он почему-то был в немилости, и у которого был особенный талант таким образом придираться к его работам, что Колька непременно получал их обратно на переделку. Выглядело смешно, когда ты знал, что ничего не мыслящие в расчётах студенты, за которых Колька выполнил курсовые, сдавали и теорию и курсовые на пять, а Колька с большим трудом выцарапывал свою троечку. Колькиным проклятием было то, что курсом раньше учился его старший брат, Володя, студент также весьма успешный и талантливый. Так вот этот самый Погорелов постоянно ставил Кольке в вину, что он пользуется помощью и эксплуатирует авторитет своего старшего брата, а сам ничего не смыслит в теормехе и по сути ничего не стоит.

Не лучше обстояли дела с сопроматом, который вёл у нас другой преподаватель, казах по национальности. Фамилию его я не запомнил. Из курса его преподавания я запомнил лишь одно, что он давал нам материал с сильным акцентом, так что понять его лекции на слух, тем более, разобраться в теории было очень трудно. Например, он произносил «силя пе», там, где должно звучать «сила пэ». Таким образом, то, что в техникуме давала нам одна ЖСВ, было поделено между двух преподавателей на пять семестров, но объединив их обоих, одной Светланы Васильевны с её четырьмя семестрами из нихне получалось даже в теории.

Ещё хуже обстояли дела и с общеобразовательными предметами. Так высшую математику у нас читал Исхаков, которого даже близко нельзя было поставить с нашим техникумовским Каирбековым. Неряшливый, необыкновенно тучный, небрежный в подаче материала, он к тому же оказался жутким пьяницей, и однажды мне пришлось по направлению из деканата отрабатывать в Ленинской комнате райотдела милиции на оформлении стендов по случаю его очередного залёта в вытрезвитель. На это пошло руководство факультета, чтобы замять скандал.

Репутацию преподавателя я всё-таки спас. Не меньшие неприятности у меня возникли с преподавателем марксистско-ленинской философии, Бочковым, извините, смогу приводить лишь фамилии некоторых преподавателей, потому что большего следа в наших душах и в нашей памяти они не оставили. На весенней сессии второго курса нам предстояло сдавать экзамен по философии. Я был спокоен относительно знания этого предмета, имея пристрастие к философии, как науке, изучив немало философских трудов и имея определённый опыт ведения философских диспутов. В то же время у меня уже сложилось устойчивое представление о сути официальной интерпретации фактов недавней истории страны, и диссидентских версиях видения проблем мироздания и социального устройства.

Каково же было моё недоумение, когда за мой ответ по вопросам билета Бочков поставил мне «два». Это была не оценка, а месть какая-то, урок, но за что, я так и не понял. Субъективность и предвзятость этой оценки была очевидной. Но оспаривать и доказывать что-либо, было бессмысленно! Очевидным было то, что мне предстояла пересдача экзамена.

Пересдача была назначена на субботу, через два дня после того, как я завалился на экзамене. Не скажу, что я с головой погрузился в изучение предмета, готовясь ответить на любой каверзный вопрос преподавателя. Если честно, то я и учебника за всё это время в руки так и не взял. С тем и явился на экзамен. В аудиторию я вошёл, наверное, с тем же чувством, с каким кролик попадает в клетку удава. Благ и милостей я не ожидал.

Каково же было моё удивление, когда, выслушав мои ответы на три вопроса билета,Бочков поставил мне в зачётку «четыре», даже не «три», как это принято на пересдаче, а «четыре». А у меня появилась лишняя возможность убедиться в субъективности и в предвзятости оценок знаний.

Наш Бочков был по профессии офицер-лётчик, и об основательности его теоретической подготовки и фундаментальности его философских познаний и глубины мировоззрения мы могли судить по трём офицерским звёздочкам в его погонах, которые он на гражданке, опять-таки, не носил. У него была неприятная особенность – общаясь с человеком, он никогда не смотрел ему в глаза, а смотрел куда-то в сторону и вверх, совсем почти, как наш Ник-Ник Пряников.

Но если у Ника-Ника бывали всплески безудержного веселья, которые подкупали своей искренностью и простодушием, то у Бочкова всё и вне, и внутри было высушено и бесчувственно. И это несмотря на то, что он был полноват, даже тучен. Не припомню, чтобы у кого-либо из студентов к этому преподавателю возникла хоть тень симпатии. И уж, конечно, никакого желания углублённо заниматься вопросами философии у меня общение с этим преподавателем не вызвало.

ПРИВИВКА ЦИНИЗМА

Перечитываю я только что написанные страницы, и невольно сокрушаюсь оттого, что не нахожу в этой полосе моей жизни прежней, светлой наивности и трогательной романтики, мечтательной влюблённости, которые присутствовали в описании более ранних периодов моей жизни. Я ставлю себя на место моего читателя, и отмечаю его мысленным взором, что читать эти фрагменты моих воспоминаний гораздо менее интересно, чем написанные ранее. Что же случилось в этот период со мной?

Надо полагать, что это произошло оттого, что нечто в моей жизни невольно и существенно изменилось? Может быть, я стал более прагматичным и циничным? Пожалуй, да! Что повлияло на такие метаморфозы в моём характере и мировоззрении? Почему в портретах, описываемых людей, исчезла доброжелательная живописность, которая присутствовала в прежних описаниях. Изменились ли на самом деле люди моего окружения, или мои наблюдения стали настороженно-избирательными?

Да! Изменилось! Это факт. Что я действительно очень остро прочувствовал, попав в новый коллектив преподавателей, и это на самом деле было моим противоестественным состоянием – я впервые не чувствовал себя чьим-то любимчиком. И вообще, относиться с любовью к студентам, у преподавателей института было не принято. И это было в новой ситуации для меня новым. Хотя, с другой стороны, это было нормальным и естественным для чисто мужского коллектива преподавателей?

Но мне так не хватало нравоучительной мудрости Сергея Георгиевича Кадочникова, снисходительной, материнской доброжелательности Марии Николаевны Костенко, собственнического женского инстинкта Анны Игнатьевны Колмогоровой…

Я не встречал ни в одном из преподавателей института той необъективной, предвзятой расположенности, с которой относилась ко мне Заведующая архитектурного отделения техникума Анна Пантелеевна Парамонова. Мне очень не хватало в новой жизни положительного не безразличия к моим успехам и промахам, Ждановой Светланы Васильевны. Никто из новых преподавателей не демонстрировал по отношению ко мне той теплоты, которую невольно изливала на меня Курган Наталья Александровна. А как я жаждал проявлений доброжелательного покровительства, которым одаривала каждое моё действие Гуляева Таисия Фёдоровна. Из моей новой жизни, как будто бы, вынули остов, стержень, и этот стержень был – любовь.

И, слава богу, что никто из моих новых преподавателей не пытался демонстрировать в отношении ко мне своих исключительных предпочтений! Ведь как я уже подметил, что преподавательский коллектив был чисто мужским. Но оказаться в атмосфере безлюбовья было для меня и непривычно и неинтересно. Моя новая жизнь была лишена прельстительных, ярких красок, из моей новой жизни исчезла Любовь.

Не исчезла, поправите вы меня! Это я сам уступил свою Любовь сопернику Алексею во имя стремления устроить сомнительную карьеру студента института. Стоила ли новая моя жизнь такой жертвы? Думаю, что нет! Новая любовь не торопилась привязывать меня к себе в обличии милой, желанной спутницы-однокашницы, а материнских её проявлений ждать от чисто мужского окружения педагогов было неестественным и превратным. Я и не стремился к этому.

Первую прививку мужского прагматизма и недоброжелательности я получил от Круглова Юрия Васильевича, и я об этом уже рассказывал. И было мне поделом, потому что я сознательно пошёл на конфронтацию с политикой факультета. Что, однако, не помешало Круглову назначить меня старостой группы АС-73-1 и по всей строгости спрашивать с меня за неуспехи по всем показателям успеваемости и дисциплины в нашей группе. А группа собралась очень сложная и неровная. Эта группа никак не могла быть результатом избирательной научной селекции Туфан Зары Александровны, которая изначально запрограммировала свою группу на успех и взаимопонимание. Её стараниями мы были просто обречены на уютное существование.

И когда я огляделся, что увидел, что в группе, наряду с нашим стартовым квинтетом, состоявшим, наряду со мной из Лены Щедриной, Натальи Ким, Светы Пуха, Нелли Сидоренко, который можно было расширить за счёт дружелюбного, общительного и весёлого Кольки Шуляковского были и другие, очень одиозные и весьма конфликтные личности.

Прежде всего, это вполне ощутимое дыхание в спину Мальцева Александра, который очень ревновал меня к должности старосты. И это я понял очень скоро. Ведь статус старосты, приближенность этого статуса к деканату и коллективу преподавателей обеспечивал некоторые преференции при оценке знаний у всех преподавателей, что было для, не слишком успешного в учёбе Сани Мальцева, очень важным. Меня же держала наплаву толстая «подкожная жировая прослойка» отличника учёбы техникума и солидный запас знаний основных специальных и вспомогательных, технических дисциплин, полученных за четыре года учёбы там.

К тому же меня очень настораживала необходимость тесного контакта с деканом факультета, который доброжелательно предрёк мне на самом старте, что до пятого курса я у него не дотяну, а дотянуть до диплома мне по изначальным устремлениям очень даже хотелось. Поэтому я решил инициировать перед деканатом процедуру замены меня на посту старосты более опытным, (он был с пятидесятого года, на три года старше меня), отслужившим в армии, и что самое главное, сознательно стремившимся к этой должности, Александром Мальцевым, и деканат удовлетворил это моё ходатайство.

ПРИМАК (Володя Примаков)

В результате, я стал таким, как все. Простым студентом. Однако то, что я не такой, как все, очень скоро мне и всему моему окружению дал понять величайший циник и нахал всех времён и народов, Владимир Примаков. Ему подпевал и создавал с ним мощную наступательную коалицию его верный оруженосец и безликий сателлит, бывший его одноклассник по школе №116, Лящ Александр. Пожалуй, пришла пора населить моё окружение и страницы романа яркими отрицательными персонажами, как этого требует закон жанра, а законы надобно соблюдать и исполнять. Мыслите ли вы окружение Давида Копперфильда без демонических фигур отчима, мистера Мордстон и его мужеподобной сестры, миссис Мордстон? А Урри Гипп? Возможно ли представить роман Чарльза Диккенса без этого персонажа?

Проанализируем гипсовый слепок с этого романа, роман Вениамина Каверина «Два капитана». Что станет с романтическим образом Сани Григорьева, если взять и намеренно высветлить, забелить негативный фон главного героя – Ромашова, Ромашки, как его уменьшительно-пренебрежитально называет автор романа и его главный герой.

Эти двое, Примак и Лящ, стали в моей новой биографии и родственным дуэтом Мордстон, и омерзительным слизняком Урри Гиппом, и отталкивающе подлым Ромашовым – двое в четырёх лицах. Чем же они так отличились в моей судьбе? Я прекрасно понимаю, что их появление в моей судьбе было жизненно необходимо, чтобы я получил прививку цинизма и пошлости, и тем самым смог выработать в себе иммунитет к этим проявлениям человеческого гения. Припоминаю, что я стал, опосредовано, знаком с ними задолго до того, как поступил в институт, потому что они были одноклассниками моей младшей сестры, Натальи. С Примаковым я познакомился, ещё учась в техникуме, когда по наводке Натальи он однажды пришёл к нам домой, чтобы посмотреть гитару, которую я сделал собственноручно. Не помню, возможно, он тоже хотел сделать гитару самостоятельно, но я избавил его от этой необходимости, потому что попросту подарил ему свою гитару. Хотя перед этим я добросовестно дал ему мастер-класс, и в подробностях описал все секреты и сложности процесса изготовления этого инструмента.

Но потом на меня что-то нашло, и я взял и отдал свою уникальную гитару, просто так. Кстати, оказалось, что на гитаре Примак ни тогда, ни позже не играл, и для чего ему нужен был инструмент, непонятно. Потом я выяснил, что он попросту продал мою гитару кому-то по выгодной цене. И вот наше знакомство состоялось уже в институте, в первых числах сентября. Хотя я обратил на них внимание ещё раньше приватного знакомства, на вступительных экзаменах – уж очень они были вызывающе шумными, особенно Примаков.

– «Так ты что, родной брат Наташки Храбровой?» – спросил у меня Примак, когда мы впервые заговорили с ним.

– «Мы с ней учились в одном классе в школе. Вот нормальная девчонка! Не то, что ты! Никогда бы не подумал, что у такой разбитной и клёвой девицы может быть такой ненормальный, «идейно-правильный» брат!» – заключил он.

Оказалось, что, встретив мою сестру, он задал ей аналогичный вопрос, который звучал со слов моей сестры, Натальи так:

– «И это что, вот этот убогий заморыш, этот приторно-идейный комсомолец, Храбров Вовка – твой брат?» – стали выпытывать у моей сестры эти двое.

– «Да, мой родной брат!» – ответила моя сестра.

– «И если хотите знать, я очень горжусь им!» – в очередной раз с вызовом заступилась за меня моя сестра.

– «Ну, ты Наташка, как хочешь, только мы из него будем делать нормального человека! А то ж ведь не человек, а дрёма какая-то! Клянёмся, что мы его перевоспитаем! Таким его в жизнь выпускать никак нельзя!» – поклялись сестре мои новые покровители. И они принялись меня перевоспитывать. Об их намерениях и клятве я узнал от Натальи несколько позже, но сначала почувствовал к себе с их стороны настойчивый, неотступный и навязчивый интерес.

По учёбе оба, и Примаков, и Лящ были ярко выраженными лентяями, бездельниками и бездарями, что касается архитектурных наклонностей, но присутствие их обоих на факультете объясняется тем, что отец, Примака, Эдуард Васильевич был архитектором и занимал довольно-таки значительный пост в ГлавАПУ Алма-атинской области.

У него просто не было выбора в выборе своей специальности, потому что успех в учёбе и продвижение его по карьерной лестнице гарантировала ему должность отца. Лящ оказался на факультете так же вопреки отсутствию самых способностей и наклонностей к архитектуре, опять же благодаря протекции всесильного Эдуарда Васильевича.

У Примака было несколько, весьма характерных, уникальных особенностей – его шумная общительность, его бесстыдная навязчивость и очень яркий, вызывающий раскатистый и необыкновенно заразительный смех. Внешность у него была не слишком приятной, но и не сильно отталкивающей. Ростом он был несколько выше меня, но этим могли похвастать очень многие ребята. Волосы на голове у него были очень жесткие и вьющиеся. И хотя у меня от природы тоже очень жёсткие волосы, но по сравнению с моими волосами, у него на голове был просто пучок колючей проволоки. Кожа на его лице была ноздреватой, неровной, как губка. Рот его был практически лишён губ, изогнутый в причудливом изгибе. Хотя в спокойном состоянии этот рот можно было увидеть только на фотографии в паспорте.

Всё остальное время его рот изрыгал гогот, илиже был растянут в чарующей улыбке. Его призывный гогот можно было услышать за версту. Нос у него был широкий, тоже ноздреватый, что делало этот нос весьма похожим на картофелину. Он был обладателем необыкновенно маленьких глаз серого цвета, но по иронии судьбы, он носил на носу сильные увеличительные лупы очков, которые увеличивали его глаза. Примак был от природы очень близорук. Шея и ноги у него были достаточно длинными и стройными, за счёт чего он и перегнал меня в росте. При всём при этом, внешность у него была не отталкивающей, хотя и призывного в ней также ничего не было, и Вовка об этом знал, и притягательность своёго облика он создавал при помощи смеха и шума, который сопровождал его любое появление. Его верный оруженосец, Саня Лящ был намного выше Примака. Его можно было бы счесть красавцем, если бы не типично еврейский, крючковатый нос. В отличие от Примакова, у Ляща была привлекательная внешность, и он пользовался успехом у девушек. Быть может, это заставляло Примака вести себя столь вызывающе, чтобы привлекать к себе внимание женщин.

Благодаря Примаку, я понял, что человеческий смех может быть очень ярким проявлением сексуальности и делать его обладателя очень привлекательным и успешным у лиц противоположного пола. Это одинаково относится и к мужчинам, и к женщинам, и я заметил, что женский, рассыпчатый смех воздействует на меня ничуть не меньше, чем стройные ноги, красивое лицо, роскошные волосы и грациозная походка.

Смех, подобен вокальному дару, пению, а задача этой человеческой способности состоит в том, чтобы привлечь внимание, добиться понимания и сочувствия и через это побудить к себе устойчивый интерес, привязанность и любовь. Пение, в первоначальном виде, это эмоционально окрашенные, преломленные через человеческое сознание и интеллект, зазывные, трубные возгласы животного существа, которые оно использует во время брачных танцев.

Смех – это как раз и есть то изначальное, рудиментарное свойство человека, животного, которое выделяет его из массы, и счастлив тот, у кого это природное свойство имеет столь яркие проявления. Примак был в это отношении необыкновенным счастливчиком. Его смех был его визитной карточкой и самой привлекательной частицей его существа. Что за ним стояло, иногда было не важно. Главное, что он привлекал к себе внимание своим смехом и заражал окружающих хотя бы тем, что, вызывая ответную улыбку.

ДВОЕ НА МОЁМ ПУТИ

Был ли на самом деле так ужасен Примак, как я его описываю? Наверное, нет. Хоть он был и пустой, но, в общем-то, безобидный, безвредный человек. И наши образы поведения в институте совпадали, потому что для меня учебный материал по программе института представлял повторение пройденного, и то, как он подавался, не могло вызвать к нему особенного интереса.

У Примака же интерес к учёбе отсутствовал полностью и не проявлялся на протяжении всех трёх лет, что он продержался на курсе. Поэтому ему было достаточно легко подбить меня уйти с лекции, пропустить очередное практическое занятие, и всё это, конечно же, не шло мне на пользу, потому что, как известно, повторение – мать учения.

После второго курса Примак ушёл в академический отпуск по неуспеваемости, а через год и вовсе бросил институт. Не помогла даже протекция Эдуарда Васильевича, бывшего в хороших отношениях со всем генералитетом института. Такой исход стал возможен, наверное, потому, что он так и не нашёл в новой группе раба, который помогал бы ему делать курсовые по проектированию, донора, который отдавал бы ему свои самые интересные графические работы и акварели, чтобы Примак получал зачёты по рисунку и графике. Так из-за своего нового приятеля я утратил лучшие свои акварели и этюды, а в то время я очень много рисовал, следуя заповеди Кенбаева М.С.: «Рисовать нужно каждый день! Это как дышать для художника и архитектора. Если вы не порисовали хоть один день, значит, вы начинаете утрачивать свои навыки рисования. Значит, вы перестаёте быть художником и архитектором».

Следует сказать, что я был очень приветливо принят в семье Примаковых и с симпатией ко мне относился даже сам Эдуард Васильевич, не говоря о матери Володи и его бабушки, которую, на манер отца, он называл тёщей.

На меня возлагались большие надежды, что я смогу оказать положительное влияние на сложного и единственного ребёнка в семье, которого, как я заметил, воспитывали в строгости. Отец даже порол ремнём своего двадцатидвухлетнего сына. Лящ расценивался, как тяжёлое наследие его бесшабашного школьного прошлого, с которым следовало бы окончательно порвать и начать нормальную институтскую работу. Но Лящ был неотступен, как неотступен был Примаков по отношению ко мне. Могу совершенно честно заверить своего читателя, что я не испытывал в общении с ними абсолютно никакой потребности, но они неуклонно следовали своему обещанию сделать из меня «нормального человека».

Так всё началось к приобщения к их безалаберному образу жизни, это прежде всего, к необязательному посещению занятий. Второе, это требовалось продолжать общение с ними и после учёбы, хотя, опять-таки лично я такой потребности не испытывал. Но мои «друзья» увлекали меня на вечер в свою компанию, и все мы шли в бар кафе или ресторана.

Уже тогда, по справедливому замечанию С. Болонкиной, во мне чувствовался «жмот». Но мне было непонятно, ради чего я должен сорить деньгами там, где мне это не хочется, в то время, как мне хотелось вовлечь своё новое общество в музыкальный зал или в театр, но это было невозможно. Один раз я попытался вывести свою буйную компанию на балет «Лебединое озеро» в театр Оперы и балета, и спектакль они превратили в фарс, и я постарался увести эту публику к третьему акту балета.

Зато бесцельное просиживание часами в барах ресторанов и кафе считалось в их компании признаком хорошего тона. Это входило в программу моего «перевоспитания». По той же программе было предусмотрено, что я должен научиться курить. Сестра-то у меня была нормальная, как и они, потому что курила. А я не курил и очень долго противодействовал не то что настойчивой, даже робкой попытке засунуть мне сигарету в рот. Но тогда меня стали обучать не курить, а просто пускать изо рта дым колечками. Лящ, с достоинством светского льва, маясь от великосветского безделья, выдавал своими губами, чуть ли не восьмёрки, а не колечки и чуть ли не звёзды Соломона, загоняя одно кольцо в другое.

При этом делал это с необыкновенным изяществом и очень артистично. Так по-обезьяньи, я начал постигать это искусство, пока, не затягиваясь. Но как не затянешься, если в результате систематического проникновения дыма в организм, происходит постепенное привыкание к табаку. Медленно, но верно притуплялась естественная реакция здорового организма по отторжению табачного дыма. И я начал курить.

Сначала мои друзья наперебой и настойчиво предлагали мне перекурить на переменке или в кафе. Потом я стал сам сшибать сигареты у курильщиков, и вскоре начал покупать свои сигареты. Меня поразила реакция мамы на то, что я начал курить – она стала попросту давать мне деньги на табак. Ни скандалов, ни упрёков, ни уговоров я от неё не слышал, хотя если бы она оказала в то время противодействие этому вероломному вторжению в мои привычки и образ жизни, может быть, курить я так и не начал бы.

Как-то раз субботним утром Примак позвонил в дверь нашей квартиры. Наталья открыла и сказала, что это ко мне. Я вышел с ними покурить, и мои воспитатели сообщили мне, что они собрались ехать на «Барахолку», на которой я ни разу не был. Этому факту они были крайне удивлены, потому что по их словам, там можно было купить всё, что угодно. И они принялись уговаривать меня поехать вместе с ними. У меня не было ни малейшего желания, но именно с моими желаниями они меньше всего хотели считаться. Они очень долго, до неприличия долго уговаривали меня, и я сдался, и как вышел во двор, погрузился на только что купленную Лящём «Яву», и мы поехали.

Тут-то я и осознал опрометчивость своего согласия, потому что время было где-то середина октября и было уже достаточно прохладно. А я вышел в лёгкой курточке и чуть ли не в домашних туфлях. Сидящий за рулём мотоцикла Лящ был одет в меховой тулуп, на ногах были стёганые шаровары да ещё с кальсонами. Не хуже был утеплён и Примак. И понять им меня было невозможно. Я настаивал, чтобы они остановились и вернули меня домой, но положение моё было слишком зависимым.

Я промёрз буквально насквозь. Когда мои колени прикасались к металлу бардачка «Явы», не согретого выхлопными газами, мне казалось, что металл теплее моей кожи. Это была пытка холодом. И возможно соответствовала учебному плану моего воспитания. Конечно никакой радости открытие этой «барахолки» мне не доставило, и я мечтал только о том, чтобы вернуться домой, в тепло.

Таких проявлений агрессивного вторжения в мою жизнь, в мои планы было предостаточно, и отступать они не желали. Надо признать, что мама с первой встречи невзлюбила и Ляща, и Примака и всячески старалась оттереть меня от них. И когда они, после того, как сами купили себе по мотороллеру «Электрон», не согласовав со мной, купили мне со стоянки мотоцикл «Восход», её негодованию не было предела.

Я и сам был обескуражен этим их поступком, потому что иметь мотоцикл не то, чтобы не мечтал, но и не желал. А тут меня поставили перед фактом, что мне купили мотоцикл. Я поинтересовался, за какие такие деньги, и кто тот меценат, которого я должен был благодарить. На что мне было сказано, что мотоцикл был куплен в счёт моей стипендии, и деньги я должен вернуть в течение недели. И хотя я недоумевал по поводу того, что я их не просил об этом, но они сказали мне, зато я теперь смогу ездить с ними вместе на своём мотоцикле. Но у меня даже не было прав.

Мотоцикл они прикатили мне на следующий день, ночь он простоял в гараже у Примаковых. Куда было его девать, никто не знал, и мои доброжелатели не нашли ничего лучшего, как закатить его в соседний подъезд, в котором был сквозной проход и устроен тамбур. Так, между двумя дверьми простоял мой мотоцикл следующий день. Маме я всё ещё не решался рассказать об этой неслыханной афере. Потому что стипендия должна была быть только через неделю, и мне казалось, что всё со временем должно рассосаться само собой.

Меня от этой необходимости избавил бдительный сосед из того самого подъезда, который хорошо знал нашу маму и пришёл на следующий день нашей парковки и поинтересовался, чей мотоцикл стоит между дверей в их подъезде? Он сказал, что слышал от соседей, что это мотоцикл вашего сына, Володи.

Мама была удивлена и принялась, по незнанию, отводить от меня все подозрения, но я понял, что отмалчиваться дальше нельзя и признался во всём. Сосед был удивлён не меньше мамы, поинтересовался, не краденый ли это мотоцикл. А когда я сказал, что мне его купили мои друзья, мама справедливо поинтересовалась, на чьи деньги? Я признался, что они приговорили меня этой сделкой в счёт моей же стипендии. Радости от этого признания у мамы не заметил. Скорее, она настойчиво потребовала, чтобы я вернул им этот мотоцикл, и пусть они делают с ним, что хотят. И что она не допустит, чтобы её сын был «смертником[23]».

И хотя на самом деле я понимал безумство этого предприятия, тут мне вздумалось заартачиться и начать качать свои права, чтобы доказать, что я не мамсик. По сути, я уже становился «нормальным человеком» по примаковскому определению. По справедливому требованию соседа, который был выбран старшим по дому, мне пришлось убрать мотоцикл из подъезда и временно, до решения его окончательной судьбы, затащить мотоцикл на наш балкон, на второй этаж.Со скандалом, с большим трудом, мне удалось отстоять своё право быть «нормальным человеком» и оставить у себя мотоцикл. Мама не без сожаления рассталась с моей очередной стипендией, на которую у неё были другие виды.

Так началась моя бесславная карьера мотоциклиста. Месяц мотоцикл простоял на балконе, и это счастье, что никто из соседей не заявил пожарным о грубейшем нарушении правил пожарной безопасности. Но в те времена беспредел чиновников от пожарных не достиг сегодняшнего состояния. К апрелю я договорился с одной из студенток факультета, у отца которой был автомобиль «Жигули», чтобы я мог поставить мой мотоцикл в их гараже, который располагался прямо у нас во дворе. Это должно было обходиться мне червонец в месяц.

Не знаю, чего Лене Припадчевой, студентке младшего курса, стоило уговорить отца, но моя колымага стояла теперь в гараже, под замком. Для того, чтобы привести мотоцикл в рабочее состояние, требовался некоторый ремонт и регулировки. Мне пришлось становиться механиком и осваивать премудрости настроек карбюратора, сцепления и прерывателя. Но прав-то у меня по-прежнему не было и не предвиделось. Это ограничивало мои маршруты передвижения исключительно территорией микрорайона, хотя мои друзья-приятели во всю гоняли по горам, по долам, по дорогам.

Однажды, когда в моём бензобаке закончился бензин, я рискнул выехать на заправку, а ехать до неё необходимо было километров шесть. Туда я доехал совершенно беспрепятственно. Залил на заправке полный бак бензина с автолом. Хочу, чтобы в этом месте современные автомобилисты поперхнулись от зависти, но всё же скажу, что литр бензина А-72 стоил в 1974 году шесть копеек! Таким образом, полная заправка бака мотоцикла бензином с автолом обошлась мне в рубль.

И я счастливый и безнаказанный поехал обратно. Но, проезжая мимо «Плодоовощного комбината», на Тимирязева заметил притаившегося на перекрёстке инспектора ГАИ. Он не мог оставить мотоциклиста без внимания. Я смиренно остановился по его указке жезлом. Подошёл к нему, и он, как полагается, потребовал от меня права и техпаспорт на мотоцикл. Ничего этого у меня с собой, конечно, не было. Он справедливо указал на необходимость отправить мой мотоцикл на штрафную стоянку и возвращать его оттуда уже ценой уплаты штрафа и по предъявлению всех документов.

Я напустил на себя жалкий вид, взмолился перед ним, и поведал о том, что вот, занимался в гараже ремонтом и регулировкой и решил поехать на заправку, не заходя домой. Но права-то у меня дома, и это точно, и я сейчас же вернусь и покажу ему эти права. При этом я показал на свои чёрные от мазута руки, чтобы история выглядела правдоподобней. Моё счастье, что рядом с молодым ещё инспектором стояла молоденькая девушка, и общение её знакомого со мной не входило в её планы, и она нетерпеливо обратилась к своему другу:

«Да что ты привязался к нему? Отпусти ты его! Пускай едет себе за правами!»

Спасибо этой милой девушке! Мой инспектор переключился на неё, я завёл свой мотоцикл и поехал «домой за правами». Вы, конечно же, понимаете, что больше я на этом месте не показался и с той поры продолжал свои перемещения исключительно в границах квадрата нашего микрорайона. Но и в этой ситуации я ухитрился врезаться в огромный камень, который торчал из тротуара в одном из дворов. Я ехал по тротуару, а впереди шла стайка молоденьких девочек. Я приосанился, сместился чуть ли не на самый бензобак и, проезжая мимо них, как это принято, с интересом и внимательно заглянул в их лица, и подмигнул им, вместо того, чтобы смотреть на дорогу.

И как раз в этом самом месте мой мотоцикл передним колесом налетел на этот камень. Скорость была не слишком большой, но достаточной для того, чтобы я перелетел через руль и растянулся прямо перед ногами этих девиц. Одна из них, не без гордой иронии заметила: зато как он летел? И эти милые создания продолжили свой путь

Я посмотрел на своего коня. От удара вилка переднего колеса погнулась настолько, что колесо заклинило под двигателем. Теперь требовалось менять ещё и вилку. И я понял, что делать это у меня нет ни малейшего желания. Я наездился на всю оставшуюся жизнь! И решил непременно избавиться от этой дурацкой игрушки, с которой было связано столько неприятностей и скандалов. Радости мамочки не было предела, когда я сообщил ей об этом.

Друзья-приятели погоготали, посмеялись надо мной, но оспаривать моё решение не стали, потому что я так и не влился в их сплочённые ряды, которые меня изначально отпугивали и вызывали откровенную неприязнь. И до сих пор вызывают.

От мотоцикла я с радостью избавился за двадцать пять рублей против сорока, за которые его приобрёл. В очередной раз Лящ с Примаком приговорили другого своего приятеля и друга детства Примакова и приятелей его родителей, Эдика, фамилии, к сожалению, не помню. Я был избавлен от этого чуждого мне и скандального элемента и чувствовал необыкновенное облегчение от этого избавления. Примечательно, что мой преемник, бедняга, Эдик, разбился насмерть, гоняя с ними по дорогам, оставив в безутешном горе свою мать, у которой был единственным ребёнком, и которого она воспитывала без отца.

Так бесславно, но благополучно закончилась моя мотоциклетная эпопея, и к своему счастью, я так и не заразился страшной и неизлечимой болезнью, автомобилизмом. И остаюсь с иммунитетом против неё до своих шестидесяти. Если бы мозги Примакова хоть на какую-то толику были заняты учёбой, возможно, он до чего-то путного и додумался. Но он был мастером эпатажа и приколов, и чего только не придумывал, чтобы развеселить себя самого.

Однажды он достал откуда-то обёртку от импортной жевательной резинки. Мои современники помнят счастливые времена, когда это «гастрономическое чудо» было недоступно, и наиболее продвинутые диссиденты продавали за блок жвачной резинки государственные секреты. Благо, в то время таковые в стране ещё водились. Съели ли он эту жвачку сам, или ему досталась одна только обертка, но он решил вдохнуть в это изделие вторую жизнь. Аккуратно снял с бруска хозяйственного мыла стружку, придал ей форму жвачной пластинки и, принеся в институт на занятия, предлагал всем подряд пожевать импортной жвачки. Предложил он пожевать её и мне.

Старательно и аккуратно развернул у меня на глазах свою «пластинку», чтобы угостить меня. Я хотел было взять резинку у него из рук, но он не дал мне это сделать, и заученным движением фокусника-манипулятора поднёс свою «жвачку» к моему рту. Я сразу же, по запаху мыла почувствовал подвох. Но когда он сказал мне, кусай, я, действительно, машинально надкусил пластинку. Но, почуяв подвох, ринулся за ним вдогонку, потому что он, словно ожидая этого, кинулся наутёк. Бегал (убегал), он хорошо, но и догонять его у меня не было особенного желания, потому что я прекрасно понял, что это была его до мельчайших деталей продуманная игра, и играть в эту игру означало подыгрывать ему.

Самое интересное, что у него заранее уже были подготовлены комментарии по эффекту, который произвела на каждого, в том числе и на меня, эта самая «жвачка». Он утверждал, что откусив пластинку, я очень долго и сосредоточенно пережёвывал мыло во рту до тех пор, пока изо рта не пошла обильная пена, и я не стал пускать радужные пузыри. И только тогда я понял подвох, и бросился его наказывать. При этом он весело гоготал над придуманным им розыгрышем, высмеивая мою доверчивость и даже тупость. Но в целом его шутки и розыгрыши были беззлобными и безобидными, потому что он, будучи очень трусливым, прекрасно чувствовал опасный предел и никогда не переходил этот предел, чтобы не быть битым.

ПРИМАКОВЩИНА

Примаков был Девой по гороскопу, а к тому времени у меня уже скопилась достаточно обширная статистика о крайне неблагоприятном воздействии мужчин этого знака на меня. Девой, например, был Валерка Гребенников, и его возмутительном менторстве я уже говорил.

Дева по гороскопу и наш бывший однокашник по техникуму Разумов Володя, превосходство которого над собой ни в учёбе, ни в знаниях, ни в профессионализме я так же не признавал и никогда не признаю, но, тем не менее, он постоянно являлся предо мной в обличии гуру и начинал наставлять и поучать меня. Не лучше обстояли дела, если коллега по службе также оказывался Девой. Взаимную неприязнь нам было невозможно скрыть.

С женщинами Девами у меня было всё в порядке, Любашка, например, была Девой – и какой! Но мужчины-Девы утомляли меня, и я старался избегать их общества. Таким образом, Примаков старательно выполнял данное моей сестре обязательство, и подобно господу-богу, творил из меня человека по своему образу и подобию. Но это подобие было мне противно. Всё моё существо противилось этой трансформации, и я находился постоянно в состоянии угнетённого и порабощённого интеллекта, и стремился высвободиться из этой зависимости. Благо, иногда это удавалось, благодаря Кольке Шуляковскому. Так во время поездок в колхозы, которые случались ежегодно осенью, Примак отходил на второй план и место моего друга занимал симпатичный, уютный и наделённый изумительным интеллектом и тонким чувством юмора Колька.

На практиках Примак, как и Лящ также, по обыкновению, куда-то исчезали, несмотря на то, что они проходили практики вместе с нами. Возможно, их старательно оттирали от нашей компании наши берегини-девушки, Света Пуха, Наташа Ким и Нелли Сидоренко. В колхозах и на практиках я имел возможность наблюдать за Примаком и за Лящём со стороны, трезво оценивая их реальные достижения, к которым они так стремились своими средствами, это, прежде всего, популярность и умение быть душой компании.

Тут я видел, что в своей массе ребята, да и девушки относятся к ним, как к клоунам, шутам, как к явлению недостойному и постыдному. Припоминается один эпизод, после второго курса, когда нас послали на работы в совхоз «Субтай», под Панфиловым (ныне Джеркенд) на плантации сортовой кукурузы. Таму нашего факультетского пиита, Сергея Зайцева родилась сатирическая песня о нелёгком бытии студентов в колхозе, в которой были очень приметные строки:

Для колхоза важно очень,

Чтоб был гибкий позвоночник,

Выражаясь по науке – «примаковщина»

По законам чести прошлых веков, Примаков обязан был вызвать Зайцева на дуэль, как это в своё время сделал В. Кюхельбекер, отреагировав на злополучное стихотворение А.С. Пушкина по поводу ироничного высказывания своего друга[24].

Но Примаков прогоготал над песней вместе со всеми, а может быть, и громче всех, сочтя эту песню фактом признания его популярности, и свёл конфликт в фарс. В колхозах и на практиках я отдыхал от Ляща и Примакова, обретая настоящую духовную свободу и привычную, уютную среду обитания. Почему так случалось? Не знаю, но это было естественно и само собой. Стоило только оказаться в ситуации, когда рядом со мной оказывался Колька и мои старые подружки, этим двоим, места не находилось.

ИНСТИТУТ И ЖИЗНЕННЫЕ УНИВЕРСИТЕТЫ

Как ни силюсь, не могу припомнить что-либо интересное и яркое из нашей студенческой жизни в институте. Является ли это лишним свидетельством того, что, учебный процесс и на самом деле был организован очень слабо, и дерзновения институтских преподавателей так и не достигли того уровня, которые был отмерен в техникуме. Но очевидно было одно, что студенческая жизнь в институте была тусклой и неинтересной. Для меня, во всяком случае.

Моя трагедия заключалась в том, что у меня здесь не было моей «Мечты»! Не было Юрки Гуржего, не было Валерки Первова, Серёжки Пудовинникова, Генки Сокольникова. Здесь у меня не было моей Любашки, как не было и источника любви и вдохновенья, предмета обожания, ради которого я мог бы творить. Творить в условиях института как-то не получалось.

Эти двое меня слишком уж приземляли, и поэтому я не ощущал дерзновенного полёта, не испытывал потребности в творческом поиске. Хотя, казалось бы, программой подготовки инженера-архитектора это предусматривалось. Благодаря моим приятелям, я оказался вместе с ними за бортом учебной программы. Они по недоумению, я по недоразумению и отсутствию твёрдой воли и характера и их планомерной инициативе. К тому же мои новые друзья-приятели старательно оттирали от меня от моего прежнего, техникумовского окружения, что было несложно сделать, потому что ребята первые два курса института отбывали свою воинскую повинность. Когда же они один за другим стали возвращаться из Армии, я был уже настолько «усовершенствован» моими «творцами», что не заметить разницы мои старые друзья не могли и выступили широким фронтом против этих двоих. Так Лёнька Сорокин, иначе, как «Примак-дурак» Примакова не называл, и, вторя унисоном моей маме, призывал меня навсегда порвать с этой дурацкой компанией.

Самое смешное в данной ситуации было то, что я этой компанией нисколько не дорожил, и был готов в любой момент отказаться от общения с ними, но они вновь оказывались тут как тут. Они настойчиво продолжали свой акт «творения». По тайным планам моей индивидуальной учебно-воспитательной программы предусматривалось вытеснение из моего окружения всех девушек, которые могли бы оставить мне тихую и уютную партию. Это принципиально не входило «в планы их творения». Их лозунг был – «Бесконтрольный, безудержный секс во имя секса без каких-либо обязательств!»

Так резким осмеяниям и гонениям подверглась, знакомая моему читателю, чудесная девушка, Нелли Сидоренко, к которой у меня тогда ещё теплилось нежное чувство. Но моя нерешительность и неспособность разобраться в своих чувствах к этой девушке была им явно на руку, и они сделали всё, чтобы я никак не смог оказаться с ней в одной компании. Интересная и запоминающаяся жизнь начиналась для меня только на наших учебных практиках и на ежегодных, обязательных отработках в колхозах. Потому что там, как я уже отмечал, радиус воздействия моих приятелей ограничивался обстоятельствами, которые от этой святой парочки никак не зависели.

Там я оказывался в окружении Кольки Шуляковского, Газиза Беспаева, Сани Быкова, Володи Федотова, парней талантливых и целеустремлённых, наделённых здоровым чувством юмора и сносными характерами. В конце концов, там меня окружали мои знакомые девушки первого призыва, и от влияния Ляща и Примака в этой среде я был полностью изолирован.

Может создаться впечатление, что я был безвольной, жалкой игрушкой в руках этих игроков-шулеров с полностью парализованным «Я», заглушенным или вовсе истреблённым самосознанием и, подобно парализованному старцу, обречённо созерцал за действиями моих «учителей-совратителей», заранее обречённо смирившись с результатом их воздействия. Нет! Я прекрасно понимал, что эти двое представляют собой вульгарно-циничную, превратную сторону бытия, и общение с ними является необходимой профилактической прививкой, способствующей развитию иммунитета и жизненной стойкости к этим явлениям. Было тошно, приторно, противно, но кто сказал, что после прививки от туберкулёза или оспы организм ведёт себя так, как будто бы ничего не произошло?

В мою жизнь грубо вмешались два инородных, агрессивных тела с явно выраженной патологией развития. Я не меньше их был заинтересован результатом их эксперимента, хотя, будь на то моя воля, я бы ничего с собой не делал, а продолжал развитие по пути самосовершенствования. Как оказалось, пути развития и самосовершенствования могут не совпадать. Но это уже философская категория.

Если найти в себе силы признать, с точки зрения становления меня, как профессионального архитектора, что годы, проведённые в институте мне ничего, или почти ничего не дали, то бесспорным был факт, что, благодаря этим двум моим демонам, Примакову и Лящу, я получил полный курс обучения в жизненном университете. И они, отчасти, выполнили своё обещание, данное ими моей сестре.

С другой стороны нельзя не учитывать того, что и я оказывал на этих двоих какое-то морально-нравственное и педагогическое воздействие. Ведь не зря ко мне с таким уважением относились родители и бабушки этих ребят и дорожили их дружбой со мной. В наших разговорах они иногда откровенно выражали мне симпатии и задавали направление воспитательной работы с моими друзьями. И они до встречи со мной и после, это – совершенно разные люди. Наше взаимодействие происходило незаметно, подспудно, ежедневно. Ведь наши дискуссии иногда проходили в заданном мной ключе, в спорах с ними я бывало, выходил и победителем, даже если они не познавали этого. А воздействие на их предпочтения походами в театр, на концерты, в балет.

К тому же у них было чему поучиться. Примаков был очень начитан, и многие книги я прочитал, благодаря его рекомендациям, и мы не просто читали книги, но и делали литературные разборки текстов и оценки сюжетов и персонажей. Как бы то ни было, все вместе мы прошли полный курс жизненных университетов.

Не знаю, может быть, в полном курсе их учебной программы было моё окончательное сексуальное совращение, может быть, даже в сторону патологий и извращений, но курс этот был решительно прерван отчислением Примакова с третьего курса, и я получил вольную от их навязчивой опеки, так и оставшись недоучкой.

Кстати, что касается их сексуальных лозунгов и деклараций, то они так и остались лозунгами и декларациями, и видеть Примака с Лящом в деле мне ни разу не довелось. Даже мой первый сексуальный опыт я обрёл вне их компании. Но розовые очки им удалось с меня снять. После первого курса, в июле, нам предстояло проходить обмерно-реставрационную практику на уникальном архитектурном и историческом объекте, занесённом в реестры ЮНЕСКО, мавзолее Ходжи Ахмеда Ясави в Туркестане.

ПРАКТИКА В ТУРКЕСТАНЕ

В те былинные времена, с точки зрения сегодняшних апологетов демократии и демократических ценностей, недостоверные, а потому и сказочные времена, потому что сказывать о том, как обстояли дела тогда с образованием в стране, это, по их понятиям, это говорить неправду. Так вот, в те былинные, сказочные времена студентам выплачивалась довольно приличная стипендия, позволявшая учиться, питаться, оплачивая ещё и проживание в общежитии. При этом, студент мог и не работать. Кроме этого из средств бюджета на образование оплачивался проезд в общем вагоне до места прохождения учебной практики.

На сей раз, наш путь лежал в жаркий Туркестан, Чимкентской области Казахстана. Путь был недалёкий, каких-нибудь двадцать пять часов, поэтому многие решили сэкономить и поехали в общем вагоне по общему тарифу. Тем не менее, преподаватели решили добираться в вагонах-купе, а иные студенты, и наша группа в том числе, доплатив разницу в стоимости общего и плацкартного билетов, поехали в плацкартных вагонах. В общих вагонах мы уже успели наездиться, ежегодно выезжая в колхозы, ночуя на третьих полках, или сидя друг у друга на диванах, на коленях. Через сутки с небольшим наш поезд подъехал к железнодорожной станции «Туркестан». Ещё на подъездах к станции мы увидели объект нашего исследования – мавзолей, медресе и мечеть Ходжи Ахмеда Ясави.

Великолепная, древняя постройка стояла вдалеке от жилой застройки привокзального района города. Да и сам город оказался очень маленьким, включавшим в себя один только привокзальный район. Мы были заблаговременно предупреждены, что советскую власть в Туркестане так и не успели установить за шестьдесят лет, и здесь действуют особые законы, законы шариата. Из этого сообщения мы, во всяком случае, наши девушки, не сделали никаких выводов, и вышли из вагонов на вокзал в привычных, удобной для переезда и для работы форме, соответствующей жаркому летнему периоду, то есть в коротких юбочках и в шортиках.

Признаться, что ни одной женщины в парандже и хеджабе мы в городе так ни разу и не увидели, поэтому сочли окружение вполне светским и цивилизованным. Нас разместили невдалеке от объекта нашего исследования, в общежитии педагогического училища, а это означало, что располагалось оно вдалеке (по понятиям этого захолустного города), от центра.Разделившись по этажам – девушки были поселены на третьем этаже, а парни – на втором, мы стали расселяться по комнатам. Я оказался «сокамерником» Кольки Шуляковского, Газиза Беспаева и Примака – все они были из нашей группы АС-73-1.

Закусив в местном кафе, мы пошли на объект. Мавзолей представлял собой грандиозное сооружение, самое крупное в советской Средней Азии исламское культовое сооружение, которое неофициально называлось среднеазиатской Меккой.

Мавзолей Ходжи Ахмеда Ясави[25]мавзолей на могиле поэта и проповедника Ходжи Ахмеда Ясави, расположенный в городе Туркестане в Южно-Казахстанской области Казахстана. Является центральным объектом на территории историко-культурного музея-заповедника «Азрет-султан».

Мавзолей был построен на месте погребения суфийского поэта Ходжи Ахмеда Ясави имевшего большой авторитет среди мусульман региона и оказавшего значительное влияние на ислам в Средней Азии. Он умер в 1166 (67) и был похоронен с большой честью в маленьком мавзолее. Ныне существующий мавзолей был возведен спустя 233 года после его смерти по приказу Тамерлана. В 1395 году Тамерлан нанес поражение хану Тохтамышу, правителю Золотой Орды и cжёг столицу орды Сарай-Берке. В честь этой победы полководец решил построить новый, грандиозный мемориальный комплекс на месте старого мавзолея Ходжи Ахмеда Ясави, который к тому времени стал очень ветхим. В этом решении Тамерлан руководствовался как религиозными убеждениями, так и политическими целями.

Возводя мавзолей на могиле уважаемого человека, он утверждал свою власть и укреплял свой авторитет среди кочевников степи. Некоторые историки считают, что Тамерлан сам принял личное участие в составлении проекта для будущего мавзолея и давал инструкции его строителям. Тамерлан сам определил основные размеры здания, в частности, диаметр большого купола должен был равняться 30 гязам (единица меры длины, равная 60,6 см). Этим модулем (гязом) определялись размеры всех остальных частей сооружения. В указе Тамерлана содержались также рекомендации относительно некоторых декоративных деталей здания и его внутреннего убранства. Ещё в 1385 году по приказу Тамерлана на месте могилы Ясави было заложен монастырь суфиев, последователей Ясави, но завершение строительства мечети прекратилось сразу после его смерти в 1405 году. После смерти Тамерлана недостроенным остался лишь входной портал. При сооружении этого здания персидские зодчие применяли ряд новаторских архитектурных и строительных решений, которые были использованы при возведении Самарканда, столицы империи Тимуридов. Сегодня мавзолей является одним из самых значительных и хорошо сохранившихся сооружений той эпохи. Во времена Казахского ханства, мавзолей был резиденцией казахских ханов.Во время российского похода в 1864 году в Туркестанские земли, российский генерал Николай Веревкин приказал стрелять из пушек по куполам мавзолея, вследствие чего монумент был частично разрушен.

Мавзолей Ясави состоит из огромного, прямоугольного здания (46,5x65,5 метров) с порталами и куполами. Высота арочного портала 37,5 метров, высота главного купола 44 метра, диаметр 22 метра. Толщина внешних стен – почти 2 метра, стены центрального зала – 3 метра толщиной. Здание имеет огромный входной портал и множество куполов.

Вокруг центрального зала расположено более чем 35 помещений. Дверь усыпальницы украшена прекрасной резьбой по слоновой кости и дереву. Мавзолей имеет один из самых больших кирпичных куполов в Центральной Азии. Купол для мусульман был символом единства и гостеприимства. Именно поэтому было уделено особое внимание размеру и внешности купола.

Комплекс дворцов и храмов является одним из самых больших, возведённых в эпоху Тимуридов. Над входом в здание хорошо сохранилась надпись, которая гласит: «Это святое место сооружено по велению властелина, любимого Аллахом, Эмира Тимура гурагана… – да продлит Аллах его повеления на века!»

Нас поразили циклопические размеры здания. Стрела арки центрального портала своим острием упиралась в безоблачное, южное небо. По обе стороны от арки были устроены две огромные башни с винтовыми лестницами внутри.

Размеры подкупольного пространства мечети поражали. Внутренний, декоративный купол мечети был сделан из гипса в технике ганча, представляющего собой стилизованное нагромождение сталактитов. Этот, декоративный купол помещался внутри внешнего, конструктивного купола, выложенного из плинфы[26], облицован он был глазурованным кирпичом, которым были выложены арабески[27].

Арабески, выдержки из Корана, создавали затейливые, декоративные пояса на северном, южном и западном фасадах комплекса. На восток выходила арка главного портала, который до сих пор был не достроен, и в кладке оставались консольные выпуски брёвен строительных лесов. Всё это нам предстояло замерять, зарисовывать, описывать.

Впечатление от памятника у нас осталось потрясающее, и мы постарались в первый же день побывать во всех доступных помещениях, а также на крыше. Категорически запрещались посещения медресе и мавзолей.

Двери этих помещений были перекрыты. Мы были не совсем в курсе, что у местного населения наше присутствие в этой мусульманской святыне расценивалось местными ортодоксами, как святотатство, осквернение памятника. Мало того, что по мусульманским законам женщина не имеет права посещать мечеть, так наши женщины умудрились быть не только не правоверными, но гуляли по мечети с голыми ногами и непокрытыми головами.

Вечером нас ожидало наказание за это святотатство. Когда мы подошли после обмеров к общежитию, то увидели, что оно было окружено и блокировано толпой, обкуренных марихуаной, местных жителей молодого возраста. Наш куратор практики, Цой Эдуард Иннокентьевич был в профилактических целях просто избит.

Тем самым было продемонстрировано, что подобная участь ждёт каждого из нас, мужчин, если мы не выдадим им на утеху наших девушек. А наши девушки явно оплошали, в течение дня завязывая сомнительные знакомства с местными ребятами, и теперь их знакомые пришли к ним в гости. Возможно, толпа собралась, повинуясь не столько наущению и наставлениям исламских ортодоксов из местного населения, а по годами выработавшейся привычке пастись возле женского общежития в поисках сладостных утех. И благословение стариков придавало им силы и уверенности в том, что их дело правое. Мы молча прошли сквозь строй враждебно настроенной толпы, вооруженной ножами и кинжалами, прекрасно понимая, что являемся главным препятствием на пути к их любовным утехам.

После того, как последний из нас вошёл в здание, дверь была наглухо закрыта изнутри, и преподаватели собрали нас в спортивном зале общежития на первом этаже. Эдуард Иннокентьевич, как старший преподаватель и руководитель нашей практики провёл с парнями оперативное совещание. Он начал словами:

«Все вы являетесь мужчинами, к тому же, военнообязанными, защитниками Родины, и вот вам представляется случай показать себя на деле, в реальных боевых условиях. Милиции в этих краях нет, вернее, она есть, но никто не станет защищать нас от этих подонков. А как они настроены, вы видели. Поэтому, как руководитель практики, я приказываю, что все парни нашего протока, вооружившись подручными средствами, это могут быть ножи, вилки, спортивный инвентарь, будут в течение всей ночи, на протяжении всех дней нашего пребывания здесь, вести неусыпное, боевое дежурство, сменяя караулы через каждые два часа. График дежурства по группам я составил. Так что попрошу всех ознакомиться и приступить к исполнению своих боевых обязанностей!»

И дежурили, сменяя караул каждые два часа. На девчонок эта повинность не распространялась, но даже тут они вели себя неразумно. Голодная толпа туземцев продолжала патрулировать снаружи, выкликая своих знакомых по именам, и, вопреки запретам высовываться и отзываться, некоторые выглядывали в окна, причём, старались делать это не из своих комнат. После этого стекло этой комнаты выбивалось кирпичом отрядом штурмовиков. Обстановка, действительно была близкой к боевой. Правда с наступлением утра, осада противника была снята и дорога к мавзолею была открыта для нас. Но опять же только до вечера. Потому что вечером повторялось то же самое.

Интересно, что на жаргоне аборигенов наши девушки были для них «мясо». С чем это связано, непонятно, но они требовали от наших мужчин – «Отдайте нам мясо!»

Во всём и по всему чувствовалось враждебное окружение и нетерпимое отношение к нашему пребыванию в этом городе. В этой ситуации всем нам следовало вести себя как можно более осторожно, тактично и разумно. Но не все это понимали. Наряду с некоторыми нашими девушками, опасность ситуации не осознали наши незабвенные Примак и Лящ. То, что вытворяли они, к задачам практики совсем не относилось. Они решали свои идиотские задачи и реализовывали свои преступные планы.

Как хорошо, что у меня хватило ума не примкнуть к компании Примака, потому что этому одержимому некрофилу непременно захотелось отыскать зиндан[28], тюрьму с пыточной, где по подсказке его больного, воспалённого воображения, должно было быть множество скелетов и черепов. Какие там замеры, какие зарисовки?!

Примак метался от лестницы к лестнице в надежде отыскать это страшное помещение. Всюду его сопровождал верный оруженосец – Лящ. Вечером они устраивали перед нами отчёты о своих поисках. Человеческие черепа – была параноидальная, паталогическая страсть Примака, потому что он считал высшим «цинусом», как он сам выражался, сделать из черепа пепельницу и стряхивать во вместилище мозга и интеллекта пепел своей сигареты.

Я не раз высказывал ему своё недоумение по этому поводу, взывал к его разуму, ставил ультиматумы, но отзыва в вакууме его сознания ничто из того, что я хотел ему внушить, так и не находило. Зиндан они с Лящём так и не отыскали. Но этого им показалось мало, и они принялись отыскивать подземный ход, который по какой-то легенде соединял Туркестан с Бухарой. Там им тоже мерещились скелеты и черепа.

В то время, когда мы замеряли проёмы, простенки, зарисовывали фризы, орнамент, они и на самом деле отыскали рядом с мавзолеем какое-то заглубление, которое было ими принято за начало подземного хода. Благо, вскоре выяснилось, что это следы раскопок древней бани, которая располагалась рядом с комплексом. Что было бы с нами, если бы местные жители вдруг узнали о намерениях этих двух идиотов надругаться над прахом их предков?

Практика наша по учебной программе предусматривалась продолжительностью семь дней. Но когда на четвёртую ночь в коридорах, заблокированного снаружи здания, словно призраки в средневековом замке, стали появляться местные жители, мы поняли, что до резни недалеко. Нам насилу удалось без резких выпадов выставить этих лазутчиков за дверь, но после этого Цой вновь собрал оперативное совещание, теперь уже всего потока – и парней и девушек, и объявил собранию:

«Назавтра объявляю план срочной эвакуации нашего контингента из этого здания и из всего города. Добирается кто как может, и кто на чём может. Это не возвращение в практики, это срочная эвакуация. Следующая ночь может оказаться последней для многих. Мы пообщались сегодня с милицейским начальством и нам дали понять, что эта ночь – решающая и переломная. Назавтра они ни за что не ручаются».

Трудно верилось, после этих слов, что это был пятьдесят седьмой год Великой Октябрьской социалистической революции. Чтобы вы не путались в исчислениях, поясню, что это была середина июля 1975 года. Казахстан, Туркестан. Кто-то поехал поездом, кто-то сумел купить билет на самолёт. Мы же – я с Коляном Шуляковским, и Газизом Беспаевым, взяв под своё крыло троих девушек, Наташу Ким, Свету Пуха, Лену Щедрину рванули на автовокзал, где смогли купить билеты только на автобус до Чимкента.

Но и это был вариант, потому что в следующую ночь мы были не в Туркестане, а в пути. Таким образом, без человеческих потерь нам удалось выбраться из этого злополучного, но такого интересного города, Туркестана с его замечательным мавзолеем – Ходжи Ахмеда Ясави.

КОМСОМОЛЬСКИЙ СЛЁТ

Следующим летом, 1975 года у нас в институте предстояла геодезическая практика, но поскольку в конструкции нивелира и теодолита, в устройстве мерной ленты и в технологии выполнения геодезических работ за три года ничего не изменилось, то нам с Леной Щедриной просто перезачли и экзамен по предмету, и полигональную практику.

Таким образом, лето у нас было свободным. Не знаю, как распорядилась этой свободой Лена, но мне предложили поработать художником-оформителем в приёмной комиссии. Работа нехитрая, негрязная – вовремя подготовить информационные стенды со статистикой вступительных экзаменов, срочно написать текущие объявления приёмной комиссии, к тому же эта работа дополнительно оплачивалась в размере стипендии. Напомню, хотя бы самому себе, что стипендия в ВУЗах в ту пору составляла сорок рублей.

Хочу поделиться своими самыми сокровенными воспоминаниями о том, что этим летом случился у меня первый сексуальный опыт с женщиной. Произошло это в ночь с 30 на 31 июля во время комсомольско-молодёжного слёта «По местам боевой славы советского народа», который проводился, согласно установившейся традиции, ежегодно в целях улучшения работы по патриотическому воспитанию молодого поколения.

Спасибо родному Комсомолу за такую бесценную воспитательную работу! Было мне в ту пору почти двадцать два года, и я стремительно приближался к последнему рубежу комсомольского возраста. Эти слёты проходили повсеместно, и, несмотря на то, что Талды-Курган, в котором намечено было проводить очередной республиканский слёт, находился далеко от линий фронтов Великой отечественной и Гражданской войн, но именно там было намечено проводить слёт 1975 года.

Мою первую женщину звали Ольгой. Это была немка из Актюбинского отряда. Миловидная, я бы сказал очень красивая, голубоглазая, пухленькая, но стройная, весёлая блондинка, навсегда запомнилась мне, как моя первая и поэтому, самая незабываемая женщина. Я навеки благодарен ей за этот опыт и то блаженство, которое она мне подарила. В лагере на первом же построении был оглашён приказ, в котором был объявлен «сухой закон», и нарушение приказа строго каралось. Казус ситуации заключался в том, что за пределы лагеря действие всех приказов и законов штаба слёта не распространялось. Поэтому мы поступили, как поступали все – взяв с собой боевые припасы шампанское, коньяк, водку и вино, (в составе нашего отряда был представитель Алма-Атинского завода «Шампанских вин»), мы покинули территорию лагеря и разбили на берегу стремительной речки свой бивак с костром.

Ольгу я приметил ещё днём и своевольно пригласил на вечеринку у костра в столичный отряд, хотя Актюбинцы гуляли в другом месте. Моя гитара была, конечно же, со мной, и я был в ударе, завлекая свою новую знакомую в свои коварные сети. Я играл и пел, не переставая. Вдруг я почувствовал у себя за спиной чьё-то горячее и взволнованное дыхание. Я оглянулся и увидел, что, воспользовавшись тенью от костра, ко мне прижимался какой-то парень из нашего отряда. Он был самой обыкновенной наружности, ничего дурного о нём ранее я не мог бы подумать. А тут этот тип старательно тёрся об мою спину, взволнованно дышал мне в ухо. Помню, что я почувствовал в этот момент такое отвращение и к нему, и к ситуации, которую он создавал, что был готов двинуть ему по морде!

Но понимая, что это выходило за пределы уставных отношений и грозило мне и отряду скандалом, я просто передал свою гитару в чужие руки, благо в любой компании найдётся человек, который способен подменить уставшего музыканта. Тем более, пора было уделить внимание своей гостье, Ольге. После передачи эстафеты я пересел к своей избраннице, и через некоторое время мы были с ней одни в темноте июльской, звёздной ночи…

Что дал мне этот первый опыт? Что нашёл я в этой новой стороне отношений между мужчиной и женщиной? Вспоминая повесть А.П. Чехова «Володя» и не могу понять той истерики, которую зародила в этом неуравновешенном юноше встреча с первой в его жизни женщиной, которая стала причиной его самоубийства… Ничего подобного в своей душе, заглядывая в неё и прислушиваясь к ней, я не находил. Напротив, я узнал в ласках Ольги заботливую теплоту, жертвенность и любовь моей матери, манящую прелесть и бесконечную загадочность Симахиной Танечки и Бочаровой Иры, доверие и готовность ко всем неожиданным проявлениям моего характера Шафтановой Любашки. И это была любовь, с моей стороны, это точно. И я готов был любить её дальше и дальше, но наступило утро, солнце поднялось, и от моих новых ласк Ольга отказалась, потому что надо было возвращаться в лагерь.

Я долго раздумывал, а стоит ли вспоминать об этом, тем более делиться этими воспоминаниями? Не слишком ли это интимно? Но потом решил, что эта ночь и события этой ночи имели для меня судьбоносное значение, потому что у костра ситуация представила мне выбор для определения жизненных ориентиров и предпочтений. Вся предшествующая жизнь готовила меня к тому, чтобы я выбрал Ольгу и искал любви исключительно женщин. Ведь не случайно в этой компании у костра оказался ЭТОТ, имени которого я не знаю и знать не хочу. В ту ночь я сделал выбор, и за свой выбор мне не стыдно ни перед собой, ни перед детьми, ни перед богом. Слёт проводился в пятницу-воскресение на территории пионерского лагеря «Дружба» как раз в пересмену, между вторым и третьим заездом. С первого августа начинался новый сезон в лагере, амне после бессонной ночи предстояло опять целый день работать в приёмной комиссии. Близились вступительные экзамены.

После окончания работы в приёмной комиссии мне было предложено по профсоюзной линии отдохнуть от непосильных трудов в доме отдыха «Отрадное» в Саратовской области. При этом мне давали путёвку сразу на два сезона по весьма символической цене, никак двадцать рублей за сезон. Таким образом, моё вознаграждение сгорело, но зато исполнялась моя заветная мечта – побывать в России. Замечу, что я на законных основаниях освобождался от обязательной отработки на сельхозработах, поскольку путёвка выдавалась на сентябрь, а сентябрь традиционно был для нас, студентов, крестьянским месяцем.

Продолжительность отдыха по одной путёвке составляла двенадцать дней, с учётом дороги, как раз получался месяц. Я ошибочно связал место своего предстоящего отдыха с именем Ивана Сергеевича Тургенева, из курса литературы получив связку, Тургенев-Отрадное. Хотя на самом деле Тургеневское Отрадное всегда находилось под Москвой, в Красногорском районе. Этот дом отдыха «Отрадное» находился в Саратовской области, в двадцати километрах вниз по течению Волги. Но всё равно, это была моя Россия, Земля Обетованная, с её лесами и полями. Я с радостным волнением готовился к этой поездке. Билеты я купил в плацкартном вагоне. В то время амбиции на вагоны первого класса, типа «купе», у меня не распространялись.

ПОЕЗДКА В «ОТРАДНОЕ»

Попутчицей моей оказалась приятная молодая женщина, которую звали Марией. Она много путешествовала железной дорогой, поэтому законы вагонного этикета были ей известны не понаслышке, и она сразу же завязала со мной разговор, лишая меня необходимости подстраиваться под настроение и интеллект попутчика. Стандартный набор вопросов – «как зовут? куда еду? цель поездки? надолго ли?» – всё это завязало наше общение крепким узлом, и после этого наш бесконечный дорожный разговор затихал только после того, как в купе выключался на ночь свет, и соседи засыпали.

Мария рассказала мне историю гибели своего отца, который работал машинистом тепловоза на Турксибе и, бывало, даже поводил поезда с Кунаевым, Брежневым, советскими космонавтами на перегоне Байконур. Его опыт ведения локомотивов и послужная характеристика позволяли останавливать выбор начальства на нём, если была необходимость проводить ответственные и секретные составы.

История эта была пересказом очевидцев этой катастрофы, а также свидетелей следственного разбирательства. Накануне своей гибели, рассказывала Мария, отец очень плохо спал, почти не выспавшийся вышел на работу. Ему предстояло проводить в этот день обыкновенный пассажирский состав – случай вполне штатный и заурядный.

Он вёл свой состав в соответствии с графиком по знакомому перегону. Приближаясь к разъезду, он вдруг заметил, несущийся навстречу по основному пути, локомотив. Это была ошибка диспетчера, и столкновение было неизбежно. Оба машиниста использовали экстренное торможение, но остановить мгновенно два, несущиеся на хорошей скорости состава от столкновения, не удалось. Отец моей попутчицы, как она сказала, смог даже пустить свой состав на реверс.

Но локомотивы столкнулись, и дизтопливо в их баках взорвалось. Машинист встречного товарного состава успел в последний момент выпрыгнуть из кабины. Оба локомотива превратились в груды искорёженного, обгорелого металла. Несколько первых вагонов из обоих составов сошли с рельс и завалились под откос. Из пассажирского поезда никто всерьёз не пострадал. Отец Марии и его помощник сгорели заживо. В товарном составе первые вагоны были с электроникой, которая пришла в негодность при опрокидывании вагонов. Вот к чему приводят ошибки диспетчеров.

Эта дорожная история произвела на меня впечатление и запомнилась навсегда. Теперь, проезжая переезды и станции, я стал замечать на вечных стоянках обгоревшие и изуродованные при столкновении локомотивы, всякий раз вспоминая этот рассказ и отдавая дань памяти героически погибшему экипажу пассажирского состава, который проводил отец моей попутчицы, Марии.

Мария вышла из вагона где-то за Чимкентом. Её место заняла молодая пара из Челябинска, которая в сопровождении родственников, ехала в свадебное путешествие, и их общение сводилось к нежным контактам друг с другом. До окружающих им дела не было. После разговорчивой и общительной Марии возник вакуум общения, и я зачастил в тамбур вагона, потому что в то время уже был подвержен пагубной привычке курить. Общение мужчин, собиравшихся на перекуры в тамбур, сводилось к пересказам анекдотов, и за всё время пути было пересказано огромное количество образцов устного народного творчества.

Мы приближались к Саратову. Мужчины, как обычно, гнали впереди поезда неиссякаемый поток анекдотов, когда я выглянул в форточку окна тамбура, и впервые за два дня пути не почувствовал изнуряющего сухого жара пустыни Кара-Кум. Воздух был насыщен прохладной влагой и свежестью. Я пригляделся, и сквозь сумерки увидел отражение почти полной луны в зеркалах бесчисленных озёр, которые мы проезжали. Но свежесть эта была отравлена запахом затхлой, стоялой воды и тины.

– «Что это за болота?» – поинтересовался я у попутчиков, указывая на озёра.

– «Ты что? Это же Волга!» – ответили мне знатоки. Волга! Как я мечтал о встрече с ней, и как я был разочарован первым впечатлением о ней! Этот затхлый, навязчивый запах сырого подземелья преследовал меня в Саратове повсюду. Я слышал его сквозь аромат местного кваса, газировки, чая и даже кофе. От него невозможно было избавиться. Природу этого запаха я объяснил для себя назавтра, когда при солнечном свете увидел Саратовское водохранилище, поверхность которого была покрыта ковром зелёной ряски. Острова ряски, казалось, должны были мешать и судам, которые плыли по Волге или же стояли пришвартованными у причалов. Ещё один топографический феномен полностью спутал мои ориентиры и исказил представление о пространстве и о сторонах света. Дело в том, что Желтая Гора, давшая имя городу (по-казахски Сары – жёлтый, Тау – гора, Саратов), располагалась на юге от железнодорожных путей и от вокзала.

Но железнодорожный путь в этом месте изгибался таким образом, что гора зрительно оказывалась на севере, там же оказывалась и луна. А для меня существовала жёсткая привязка рельефа местности к странам света, и я привык, к тому, что там, где горы, там и юг, как у нас в Алма-Ате. В результате, для меня получалось, что луна в Саратовепочему-то оказалась на севере, а Волга, вопреки постулату героя Чеховского рассказа «Учитель словесности» Ипполита Ипполитыча и вовсе не впадала в Каспийское море, а вытекала из него.

При этом она текла с юга на север, а не наоборот. Это географическое открытие было мне очень неприятно, но его не смогло опровергнуть даже, взошедшее утром солнце. Связка гора и юг оказалась прочнее моих познаний в области географии и литературы, и я не мог избавиться от этого географического парадокса и позже, когда, работая на Новгородском ДСК, бессчётное количество раз, приезжал в Саратов в командировки.

Я пытался объяснить для себя этот географический феномен всю оставшуюся ночь, (поезд прибыл в Саратов в первом часу ночи, поэтому я не стал брать номер в гостинице), и беспечно прогулял по городу, покуда не наступил день. Взошедшее солнце, как я уже говорил, не изменило моих представлений о городе и Волге. Как бы я не пытался привязать стороны света и согласовать его с течением реки, это у меня не получалось.

В конце концов, я устал сам себя пытать и распутывать и воспринял все парадоксы как данность. Дождавшись первого рейса теплохода на «Отрадное», я взял билет в третий класс и стал дожидаться отправления. Каков же был мой восторг, когда к речному вокзалу в указанное время, причалил маленький, колёсный пароходик!

Это было прелесть что такое! Единственное его гребное колесо находилось на корме, там же было определено моё пассажирское место в третьем классе. Это для меня было лучше всяких люксов, потому что я стоял у кормы, и зачарованно смотрел, как колесо весело взбивает пену бурунов и разгоняет по Волге волны к её берегам. На берегах, вопреки моим ожиданиям, я не заметил лесов. Мало того, что я перепутал страны света, так ещё и забыл, что Саратов расположен в зоне лесостепи.

И в нижнем течении Волги за Саратовом степь преобладала. Я не видел кучерявых и таинственных дубрав и рощ на берегах, и не мог от самого себя скрыть это разочарование. Наш пароходик причалил у деревеньки «Отрадное», распрощался со мной гудком, и, подсадив новых пассажиров, поплыл дальше, вниз по реке, к городу Камышин. Небольшая деревенька Отрадное лежала недалеко от берега, и от причала к ней вела грунтовая дорога. Дом отдыха располагался за ней.

БЕЗОТРАДНАЯ ЖИЗНЬ В «ОТРАДНОМ»

Меня поселили в мужском корпусе на окраине дома отдыха. Ввиду «несезона», корпус был недоселён и из шести комнат были заняты только три. Одну из комнат, двухместный номер, занимал я. В другом двухместном номере жили два парня, выпускника Саратовского вертолётного училища, Лёша и Вадик. В третьем номере коротал свой срок в одиночестве Валера.

Я впервые оказался в подобных условиях, в незнакомой местности с незнакомыми людьми, беспризорным и скучающим. Обстоятельства были очень общими для всех моих соседей, и мы моментально перезнакомились, и вечером нас ожидала тёплая кают-компания в одной из свободных комнат.

Водка – это образ жизни в подобных заведениях, и мы именно с этого начали наше пребывание на нашем ковчеге. Посидев за гусарским столом после обильного и вкусного ужина часа два, мы пошли на танцы. Это было единственным спасением от скуки и единственная возможность завязать знакомство с женщинами или мужчинами, в зависимости от потребностей. С мужчинами мне знакомиться не надо было, мы были уже знакомы с моими соседями, а вот женщины меня очень интересовали, и в этот же вечер я познакомился с очень миловидной, стройной блондинкой.

Её имя было Харьковская Александра, и она скрашивала мне бесприютные дни и ночи в этом заведении. Я так же старался делать для неё время пребывания в этом заведении, как можно приятнее, в меру моих сил, а разбуженных сил во мне оказалось достаточно. Александра, Сашенька, Шурочка была весьма хороша собой и обладала спокойным нравом и покладистым характером. Она была замужем. Но я не углублялся в подробности её семейной жизни.

Нас устраивало наше временное совместное пребывание, и каждый находил в нём то, что искал. Но пребывать постоянно в этом полуживотном состоянии ни мне, ни ей было не интересно, поэтому, когда появилось объявление о готовящейся поездке и экскурсии в Волгоград, на Мамаев Курган[29], мы оба записались в эту поездку. Я оплатил за свою подругу стоимость этой путёвки, и мы поехали. Нам был подан допотопный «ПАЗ»ик, и места наши оказались на диване, в последнем ряду у самой двери.

Начало сентября не самое тёплое время даже для Саратова, наш автобус не отапливался, а в деформированную дверь страшно поддувало. Поэтому мы с Шурой очень промёрзли в эту ночь, пока наш автобус ехал до Волгограда. Утром пред нами предстал город-Герой Волгоград.

Не стану с дотошностью экскурсовода перечислять всё то, что мы увидели, и что потрясло нас. Память о минувшей войне бережно охранялась в руинах некоторых домов, но конечной целью нашего путешествия был, конечно же, Мамаев курган. Сценарий восприятия этого великолепного объекта был продуман и реализован архитекторами и скульптором Вучетичем в мельчайших деталях. Дерзновение конструкторского замысла поражала.

Махина Родины-Матери одновременно и подавляла, и возвышала, являя собою мощь русского оружия, и напоминая о беспримерном подвиге защитников города на Волге. Весь комплекс производил неизгладимое впечатление, и посещение этого великого памятника мужеству советских воинов и всего советского народа в Великой отечественной войне стало главным событием всего моего пребывания в доме отдыха «Отрадное».

На обратном пути мы решили с Шурочкой сесть в глубине салона, чтобы сквозняки от двери не испытывали нас более. Поужинав, мы двинулись в обратный путь, но если в Волгоград мы добрались спокойно, без приключений, то на обратном пути нас ожидали сплошные неприятности. Началось с того, что на выезде из города дорогу автобусу перебежал заяц.

«Ерунда всё это, пустое суеверие!» - подумали все, кто ехал в автобусе, как, наверное, подумали и вы? Но не успели мы отъехать от Волгограда и сорока километров, как под колёсной нишей, над которой были наши с Александрой места, что-то хлопнуло. После этого автобус забила дрожь, и водитель затормозил, съехав на обочину. Оказалось, что, наваренная после ремонта колеса, протекторная часть шины, отклеилась от корда, порвалась, и стукнув о колёсную нишу на прощание, осталась лежать на шоссе Саратов Волгоград. Наш шофёр, специально торопивший нас, чтобы пораньше выехать из Волгограда, с тем, чтобы до ночи вернуться в дом отдыха, принялся менять «обувку» нашего автобуса. Часа три он менял колесо.

И вот мы поехали дальше. Но, подобно знаменитому персонажу комедии Г. Гайдая «Кавказская пленница», санитарной машине Алика, наш автобус стал глохнуть через каждые десять километров пути. Наконец, загорелся бензонасос, и мы были срочно эвакуированы из автобуса. Пожар был оперативно потушен огнетушителем, но до Камышина мы вынуждены были добираться на попутном автобусе. К сожалению, этот автобус шёл только до Камышина, и в Камышине нам надо было принимать решение, как добираться дальше? Мы пошли на речной вокзал, но парохода на Отрадное в ближайшее время не предвиделось.

Пришлось идти на автовокзал и пытаться купить билеты на автобус. Это нам удалось, но автобус до Отрадного не доходил, а сворачивал по трассе за шесть километров до Отрадного. Нам не оставалось ничего другого, как покупать билеты на этот рейс. Тем более что нашлось ровно тринадцать билетов для всех пассажиров нашего злополучного автобуса.

Было уже достаточно поздно и темно. В надёжности «Икаруса» мы не сомневались и мирно заснули, утомлённые экскурсией, а ещё больше, этой поездкой. Вдруг, раздался громкий хлопок. Водитель резко затормозил и, прижавшись к обочине, остановил автобус. Оказалось, что лопнул баллон левого переднего колеса. Если бы лопнуло правое колесо, автобус залетел бы на полной скорости в кювет.

Пока водитель возился с колесом, ночь закончилась. Когда мы подъехали к повороту на Отрадное, где автобус высадил нас на остановке, было уже достаточно светло. До конечной цели нашей поездки оставалось каких-то шесть километров. Всего какой-то час пешего пути. Я стал агитировать всех дойти до дома отдыха пешком, но народ, получив сомнительное обещание, что из дома отдыха за нами выслан другой автобус, но когда он будет, никто не знал.

Отчаявшись сагитировать всех, я стал упрашивать свою подругу прогуляться по утреннему воздуху до дома отдыха. Она наотрез отказалась, несмотря на то, что я привёл ей всю статистику злоключений, которые испытали мы во время этой поездки. Неопределённость нашей ситуации на фоне этой статистики меня угнетала, и я решительно двинул в дорогу один. На второй половине пути мне навстречу проехал другой служебный автобус дома отдыха «Отрадное». Через некоторое время, забрав моих попутчиков с остановки, он нагнал меня.

До конца пути было не более километра, но когда автобус, поравнявшись со мной, гостеприимно открыл входную дверь, я вошёл в салон. Шура сидела одна возле окна. Я сел рядом с ней и попытался объяснить очевидные выгоды такой утренней пешеходной прогулки и её пользу для здоровья. Но она демонстративно игнорировала моё присутствие и даже не глядела в мою сторону. Шурочка обиделась на меня. Я понял это, как понял и то, что наши отношения закончились, и не слишком огорчился, потому что продолжительность подобных знакомств измеряется продолжительностью жизни ночных бабочек. А наше знакомство затянулось на две недели. К тому же я обнаружил в своих карманах пугающую пустоту, а ведь мне предстояло пребывать в доме отдыха ещё один заезд, целых две недели. Осознав совокупность всех этих фактов, я пришёл к заключению, что меня ничто более не сдерживало в этом месте, и я решил прервать свой отдых в доме отдыха «Отрадное».

Завтракал я в это день в одиночестве. Пароход на Саратов должен был проходить после четырёх часов вечера. Поэтому по разработанному мной плану в этот день мне предстоял ещё один обед. Во время обеда, заметив то, что я одинок, ко мне за столик подсела незнакомая молодая женщина. Мы разговорились. Это была москвичка, Вика Селезнёва. Она давно наблюдала за мной, но я постоянно был с Александрой. Теперь же подступы ко мне были свободны. За разговором я не стал таить от неё своих намерений прервать свой отдых и план реализовать это намерение сегодня же. Я был несколько раздражён её настойчивой инициативой и вовсе не желал продолжения знакомства. Хотя бы потому, что в настоящее время для неё я не мог представлять никакого интереса. Ведь денег у меня оставалось только-только на обратную дорогу, и содержать ещё одну женщину я не смог бы. Она, наверное, не догадывалась об этом.

Чтобы задержать меня, Вика пошла на женскую хитрость, рассказав мне, что они с подружкой написали заявление в местное отделение милиции жалобу на ежедневные бесчинства местных парней по вечерам после танцев, и местные громилы обещали ей отомстить за это. Это отчасти было правдой, потому что каждый вечер, после танцев, местная шпана отлавливала отдыхающих мужчин и мстила им за то, что приезжие женщины обделяли их вниманием. Так был очень хорошо побит наш сосед по корпусу, Лёша.

Меня также слегка побили местные в первый же вечер по приезду, но после установления знакомства с Шурочкой ежедневно ходить на танцы было уже необязательно и поводов для того, чтобы быть битым стало меньше. Вика искала моей защиты и покровительства. Разве мог я ей в это отказать, хотя в правдивости её доводов сомневался. Пришлось идти в сельпо и на деньги, оставшиеся на питание в пути, была закуплена очередная порция зелья. В свой домик я уже не пошёл, выполняя свои охранные функции подле Вики.

Само собой разумеется, что никакого нападения на неё в этот вечер и за всю ночь никто не предпринял, и мы благополучно переночевали с ней в одной комнате. Наутро она объявила мне, что также собирается выезжать из дома отдыха в Москву досрочно, и решила сопровождать меня до Саратова. В Саратове мы расстались с ней. Она полюбопытствовала, есть ли у меня деньги на дорогу. Я сказал, что у меня осталось денег ровно на обратный билет. И это была истинная правда. Она посочувствовала мне и выдала мне от своих щедрот рубль. Я поблагодарил её, и мы расстались, обменявшись адресами.

В результате этого обмена адресами, у меня завязалась с ней очень долгая и интересная переписка, которая продолжалась даже после того, как я, закончив институт, переехал жить в Новгород. Это был не роман в письмах, но что-то наподобие. Мне отчасти жаль, что однажды я уничтожил все её письма, которых скопилось у меня не менее сотни. Интересно было бы перечитать их сейчас, спустя столько лет, после нашего знакомства в «Отрадном».

ВИКТОРИЯ СЕЛЕЗНЁВА

Когда я жил в Новгороде, Виктория позвонила мне и поведала, что была бы не прочь продолжить знакомство и наведать меня. Я не возражал. Поэтому она пообещала приехать ко мне на майские праздники в 1979 году. Я первый год жил самостоятельно, и перспектива испытать себя на гостеприимство показалась мне очень даже привлекательной. Но, как назло, в общежитии как раз в это время затеяли ремонт помещений, и мне, не то что принимать у себя гостей, самому необходимо было убраться в неизвестном направлении. Куда? Это никого не интересовало. Поэтому я обратился к Гене Бойченко, молодому архитектору из Первой мастерской, у которого была мастерская в келье Юрьева монастыря, под Новгородом, с просьбой разрешить мне принять у него гостей.

Генка вошёл в моё положение и дал мне ключи от своей кельи на все праздничные дни. У него, кроме этого, в городе была комната в общежитии. Об этом экзотическом варианте проведения наших первомайских праздников я Вике по телефону не сказал, решив придержать эту новость для встречи на вокзале. Каково же было моё удивление, когда я увидел Вику в сопровождении незнакомого парня с гитарой. Её попутчика звали Мишей. Его фамилия была Евдокимов. Он оказался Лев по гороскопу, и у нас сразу же завязались приятельские отношения.

Вика представила его, как своего постоянного спутника по фестивалям бардовской песни, туристическим походам. Оказалось, что Мишка был лично знаком с Владимиром Семеновичем Высоцким, и даже пивал с ним за одним столом. В то время, в 1979 году, Высоцкий был ещё жив. Но основные достоинства Лёшки обнаружились после того, как мы приехали в Юрьев монастырь, оказались в келье. Конечно же, и Вика, и Лёша пришли в неописуемый восторг от такого варианта проведения праздничных дней в монастыре, на берегу Ильмень озера.

Но продолжу сказ о достоинствах Евдокимова. С того момента, как он расчехлил гитару, заиграл и запел, я понял, что могу не брать в руки инструмент и не предлагать свой репертуар – настолько его песни, и его манера исполнения были уместны для этого места и для ситуации. Высоцкий, Визбор, Окуджава еврейский фольклор – всё это лилось из него нескончаемой рекой, и он готов был играть и петь, не переставая. Я пригласил из города в монастырскую келью аудиторию слушателей, девушек, сотрудниц по институту. И все они были от него в восторге.

Я не стал делать проблему из факта присутствия рядом с Викой незнакомого мужчины, и для равновесия демонстративно составлял партию одной из сотрудниц по институту, Лены. Таким образом, мы с Викой оказались квиты. Не понимаю, зачем она предприняла такой шаг. Ведь её намерения к сближению были очевидны, а после того, как в Новгород перебралась моя мама и получила квартиру, на смотрины приехала даже мать Вики. Но оказалось, что моя скрытая реакция на этот её тактический ход была не столь уж нейтральная, и я не смог простить Вике этого шага. Тем более что в Новгороде у меня к тому времени складывалась благоприятная партия с моей будущей женой, Ириной Бояринцевой.

Но вернёмся в Саратов, в год 1975. Сложность отправления от Саратова во все времена заключалась в том, что поезд рейсом №8, Москва-Алма-Ата проходит этот город транзитом, и о наличии билетов можно узнать только за полчаса до прибытия поезда. На сегодняшний рейс, прибытием теплоходом в Саратов в 18 часов, я уже опоздал, и надо было ждать следующего дня и следующего поезда. А желающих купить билет на вокзале скопилось без счёта.

Это была вторая ночь, которую мне предстояло провести на вокзале Саратова. Первая была ночью прибытия. В этот раз к огромной неприятности, на вокзале был разбит цыганский табор – человек пятьдесят, мужчин женщин, стариков и детей цыган.

Такое соседство не очень вдохновляло, потому что заинтересованных поучаствовать в моей судьбе гадалок среди этого сброда было предостаточно. Но я не верил в гадание этих шарлатанок и поэтому не стал гадать на счастье на кофейной гуще, а пошёл в город. Пристроиться на ночь в гостиницу с рублём в кармане было нереально.

Все подвалы и чердаки привокзальных домов были на запоре. И, приглядев маленький, но уютный лоток мороженицы, я забрался внутрь и заснул крепким сном.

Утром мне предстояла битва за билет, и в половине одиннадцатого стало известно о наличии билетов. Перед кассами выстроились шумные и бесконечные очереди, и каким образом мне удалось заполучить свой желанный билет, я приписываю только чуду и везению. Теперь предстояло не опоздать к отправлению поезда, который стоял, отнюдь, не на первом пути.

И вот, наконец, я в вагоне. Огляделся. Моим попутчиком на этот раз оказался Павел, солдатик, который возвращался из отпуска в родные места, из Запорожья на место прохождения службы. А служил он на стартовом комплексе Байконур.

То, что он мог рассказать о пусках ракет, о трудностях службы было очень интересно. Как бы между прочим, он поведал, что служит в той самой части, в которой незадолго до этого служил известный эстрадный певец, Сергей Захаров, который делал частые концерты в части.

Заметив, что я ничего не ем, Паша поинтересовался, не разделю ли я с ним трапезу. Объяснив причину безденежьем, я всё-таки категорически отказался от его угощений, но не надолго, потому что он настоял на моём угощении хотя бы потому, что все его яйца, сало, отварные куры через день в такой жаре непременно протухли бы, и я помог ему в уничтожении его стратегических припасов.

На самом деле, утром следующего дня одна из его отварных домашних куриц вдруг оперилась и вылетела в окно поезда, приземлившись на обочине дороги. Но того, что оставалось у него хватило на остаток дня. Таким образом, я был поддержан моим добрым попутчиком до следующего дня. Следующий день предстояло провести голодным.

Вечером третьего дня пути я проезжал свою историческую родину, разъезд Луговой. Стоянка там была значительно более длительной, чем в Саратове, и поэтому возникшая спонтанно мысль сойти на этой станции и посетить родные места успела созреть, и узнав подробности о компостировании билета, я сошёл на родную землю. Конечно же, я ничего не помнил о том, как добираться от станции до села, но, как известно, «язык до Киева доведёт». В селе оставалась жить самая младшая сестра отца, тётя Валя. И жила она там с мужем, дядей Витей Рубаном, тремя сыновьями, Андреем, Вадиком и Олегом.

С незапамятных времён они проживали на территории МТС, в служебном жилье, которое давно перешло в их собственность. Я был принят с огромной радостью и тепло. Выслушав мою историю, тётя Валя принялась меня усиленно откармливать. В мою утробу полетело всё – и куры, и утки, и арбузы, и виноград, и яблоки, которые в изобилие росли на участке Рубанов.

Яблони были знаменитого сорта Апорт, и его плоды были величиной с голову новорожденного младенца. Сладкие, с пикантной кислецой, необыкновенно ароматные, они так и просились в рот. Помню, как под конец, совсем обленившись, всякий раз, когда мне вновь хотелось яблочка, я срывал свежий плод с ветки, отжимал его на соковыжималке и выпивал свежайший, чистейший яблочный сок. Вместе с двоюродными братьями, Андреем, Вадиком и Олегом, мы проведали всех родных, которые пока ещё жили в Луговом, это была сестра отца, тётя Мария и её дочь, Алла со своим семейством.

Сходили мы с ними и на мою родную улицу. Я нашёл, но не узнал наш дом, на улице Садовой №10. Всё вокруг было настолько неузнаваемо, что никак не проецировалось на размытое изображение, которое отпечаталось на слайде памяти. Дорога была заасфальтирована, и теперь ребятишкам было невозможно, поднимая за собой клубы дорожной пыли мчаться по дорожной колее под палящим, летним солнцем. Я обожал это делать, и не понимал, почему это может не нравиться взрослым.

Школа, детский сад – всё это было чужое, незнакомое, потому что в те времена не успело стать моим, как школы в Алма-Ате. Только реактивные самолёты всё так же рассекали воздух над Луговым. Но это теперь были не МИГ-15 и МИГ-17, а МИГ-21 и МИГ-25. И казалось, что грохота от их двигателей стало побольше. Горы на юге были низкими, приземистыми и практически лишёнными ледяных шапок.

Моя родина. Я тебя не узнавал. Узнала ли ты меня? Провожая меня в Алма-Ату, тётя Валя выдала мне на дорожные расходы зелёную трёшницу. Я был богат. До вокзала меня сопровождали все трое братьев. Мы трогательно попрощались, и я поехал домой, в Алма-Ату.

ОБЪЕКТЫ ПРАКТИКИ – ЛЕНИНГРАД, РИГА, ТАЛЛИНН

И снова учебный год пронёсся, так, что вспомнить было нечего. Единственное, что надо отметить, в конце года стало ясно, что Примак с нами больше учиться не будет. Я вздохнул с облегчением, хотя он некоторое время продолжал навязывать мне своё общество. По учебному плану после третьего курса, летом 1976 года у нас должна быть живописная практика в Ленинграде и Риге. Проезд, опять же, оплачивался из госбюджета по стоимости проезда в общем вагоне поезда. Но дорога до Ленинграда заняла бы пять дней, поэтому никто не решился ехать поездом. Все ринулись покупать билеты на самолёты. Добраться до места можно было через Москву, а можно было лететь сразу в Ленинград рейсом 4257. до Москвы билет стоил 68 рублей, прямой до Ленинграда – 72 рубля.

Лето 1976 года было весьма аномальным по погодным и климатическим условиям в конце прошлого века. На территории Средней Азии и Казахстана засуха выжгла урожаи зерна и травостои. Животные остались на зиму без корма. Скот спешно пускался под нож. В магазинах мяса было – завались. А в европейской части страны всё буквально вымокло. Лето на западе и северо-западе было сырым и холодным. Картофель и сено погнили на полях. Зонами стихийных бедствий были признаны самые урожайные области страны. Это был мой первый полёт на самолёте. Только в двадцать три года мне впервые удалось реализовать свою детскую мечту, летать по воздуху. И должен сказать, что это было связано с некоторой долей разочарования от полёта.

Наверное, это было связано с излишним комфортом салона и прекрасными лётными характеристиками самолёта ИЛ-62, но острых ощущений и волнения от полёта я не почувствовал. До этого я тысячи раз летал во сне, ощущая упругость скоростного напора встречного воздуха и то острое ощущение высоты, когда рассекал пространство по воздуху. В кресле лайнера я сидел спокойно, как на диване в парке или в зале кинотеатра, правда экран этого кинотеатра был уж очень маленьким.

Когда наш комфортабельный ИЛ-62 приземлился в аэропорту Внуково, стюардесса по внутреннему вещанию объявила, что температура воздуха за бортом +6 градусов. А ведь это было летом, 9 июля. Мы гуляли по Москве по, обязательным для всех приезжих, маршрутам – Московское метро, Красная площадь, Кремль, Новый Арбат, ВДНХ. Пожалуй, для одного дня всего этого было более, чем достаточно?

Под вечер Саня Мальцев заманил нас в пивной ресторан на Новом Арбате, где мы приятно пообщались и основательно перекусили экзотическими блюдами ресторана. Правда, стоило это каждому из нас не менее червонца. Ночевали мы в гостинице при воинской части, в которой проходил срочную службу родственник нашего сокурсника Лёши Кигая.

По надуманной легенде мы, якобы, приехали в столицу проведать родственника и знакомого. Командование части долго не верило нам, но в результате Лёве всё-таки удалось поселить в гостиницу всех бедных родственников солдата, которого мы так и не увидели. Однако, по сумме всех впечатлений в конце дня я мог заключить только одно – Москва мне не понравилась.

Что-то было в ней громоздкое, несоразмерное, неуютное и показное. Конечно же, мы за весь день не сделали ни одного этюда, хотя именно в этом заключалась цель нашей практики. Тешило то, что Москва и не была целью и объектом нашей практики, нам надо было ночным поездом перебираться в Ленинград, в котором с завтрашнего дня начиналась наша практика.

Все, кто оказался в этот день в Москве, прилетев туда разными рейсами, а их было не менее десяти в день, вечером собрались на Ленинградском вокзале, чтобы в Ленинград прибыть уже одним рейсом. Билеты были куплены нами в общем вагоне, да и что там ехать – одна ночь, которую мы провели за игрой в карты, практически без сна. Под самое утро мне удалось оторваться от игры и ненадолго заснуть. Я проснулся, когда поезд прибыл в Ленинград. Собрав свои вещи, я вышел из вагона на вокзал, а потом на Площадь Восстания, на Невский проспект. И был поражён в самое сердце.

ОТКРОВЕНИЕ ЛЕНИНГРАДА

Нас встретило буйство красок ленинградских белых ночей, и, несмотря на то, что поезд прибыл в половине пятого утра, утро уже наступило. Движения транспорта по Невскому и Лиговскому почти не было, и было непривычно безлюдно, для столь светлого времени суток. Если не смотреть на часы, конечно!

По Лиговскому проспекту беспечно звеня, медленно двигался одинокий, маленький, деревянный, двухосный трамвайчик, времён войны. Эта сцена показалась мне такой бутафорской, театральной, просто из какого-то спектакля послевоенной поры. В воздухе чувствовалась непривычная влажная свежесть, приморского города, несмотря на то, что утро первого дня пребывания в Ленинграде задавалось солнечным.

Да и весь последующий день радовал нас солнцем, но тёплым он нам не показался, как и всё последующие, солнечные дни, что стояли всё время нашего пребывания в Ленинграде. Лето 1976 года в Ленинграде было необыкновенно ветреным и холодным. Мы спали в своих комнатах под тёплыми, ватными одеялами, закрыв наглухо окна, и жарко нам не было.

Температура воздуха в районе вокзала, когда мы прибыли, была +12 градусов. И это 12 июля? На площади Восстания мы увидели кусты цветущей сирени, а по улицам города напористый и холодный ветер гнал тополиный пух.Автобусы и метро ещё не ходили, и нам предстояло пешком добираться до Октябрьской набережной, на которой, мы знали, был Институт Усовершенствования врачей, где нам предстояло поселиться, чтобы коротать белые ночи нашей практики.

Место нашего пребывания на практике было выбрано нашими преподавателями потрясающее. Спасибо им за это! На берегу Невы, перед мостом Александра Невского, а на противоположном берегу – купола собора святого Александра Невского.

Можно было, не ложась спать, всё время только рисовать и рисовать – такая красота была представлена перед нами. Благо, в белые ночи можно было прекрасно различать и объекты города, и контуры рисунка на листе бумаги. Но мы, конечно же, этого не делали. Кое-как перекусив, мы ринулись в метро и расползлись по городу, исследуя его улицы, дворцы, парки, соборы. Мы только фотографировали, намереваясь после проявки делать с фотографий зарисовки, которые предстояло прилагать к отчёту по практике.

А вечером, после экскурсионных походов, мы собирались в рекреации на своём этаже и обменивались впечатлениями. Преподаватели видели, что никто из нас не делал никаких зарисовок. Как будто бы у нас не было таких целей на этой практике. Однако, я понимаю, что они видели, что и такая практика была не столь уж порочной, хотя перед нами стояла задача – совершенствовать навыки рисования, то есть, зарисовок объектов архитектуры – улиц, дворцов, парков, соборов, что является особым видом архитектурной, художественной графики.

Очевидным был другой результат нашего пребывания здесь – мы получили дополнительный навык, пространственного измерения городских уникальных объектов и определения их взаимного расположения в структуре городского пространства.

А уж этого добра в Ленинграде было предостаточно. А без этого навыка трудно составить себе представления о городе, о его пространственной структуре, планировочной организации. Я считаю, что умение увязать все разрозненные объекты в комплексы, разгадать задумку творцов любого города, является задачей не менее важной и не менее сложной, чем умение рисовать. И не менее необходимой для образования архитектора.

Мы начинали «чувствовать» Ленинград, составлять о нём пространственное представление, благодаря нашим бесконечным перемещениям и исследованиям потаённых уголков города, о которых нам вечером на посиделках рассказывали «дозорные».

Наши исследования постепенно переместились в пригороды Ленинграда – в Пушкин и Павловск, Петергоф. До Стрельни мы не добрались, но в то время она не представляла собой особого интереса, и возрождение этого дворцового комплекса началось только в начале XXI столетия. А какое благо даровало нам столь выгодное расположение нашей базы на берегу Невы, перед мостом Александра Невского!

У нас была уникальная возможность наблюдать разведение этого моста чуть ли не каждую ночь. Надо было только не спать. И мы не спали. Некоторые, ночи напролёт проводя за карточной игрой в «Храп» на интерес. И, бывало, иные студенты проигрывали достаточно крупные суммы денег – едва ли не всю стипендию. Я так же отдавал дань этому повальному увлечению, хотя и очень сдержано, не слишком рискуя и не зарываясь.

К тому же сидеть всю ночь напролёт, как это делали некоторые, наиболее азартные игроки, я не желал, потому что днём необходимо было продолжать исследовать полюбившийся мне город.

Разбившись на «штурмовые отряды», мобильные группы, весь наш поток четвёртого курса, по четверо, пятеро человек сновали по Ленинграду в разные концы. Эти группы представляли собой достаточно защищённую в условиях незнакомого города и независимую исследовательскую структуру, которая изучала, анализировала увиденное, готовя собственную формулу отчёта по практике.

В нашем отряде, кроме меня, был Колька Шуляковский, Наташа Ким, наш комсорг и Света Пуха. Как видите, лица все знакомые. Эта группа стихийно сложилась в начале курса, и это сообщество, оказалось жизнеспособным и сплоченным. Наташа Ким стала потом женой Кольки Шуляковского. Между нами со Светой романа так и не получилось. Но какая это была замечательная, очень умная и спокойная, и что немаловажно, очень симпатичная девушка, правда, несколько полноватая.

Мы ходили, фотографировали, обменивались мнениями, впечатлениями, предлагали свои варианты развития и изменения маршрутов, и всё обходилось без скандалов и обид. Свидетельством нашего сплочённого творческого союза стало множество фотографий, сделанных в Ленинграде, Пушкине, Павловске, Петергофе.

Я стал повинен в том, что этот союз к концу нашего пребывания в Ленинграде распался: я стал проявлять мужской настойчивый интерес по отношению к Свете Пуха, считая, что наше непосредственное общение, в течение столь длительного времени, даёт мне право на близость с ней. Но встретил с её стороны сдержанный, целомудренный отпор, и вздумал обидеться по этому поводу. Дурак и пацан, всё-таки, я был в то время, несмотря на свои двадцать три года!

Так или иначе, но в Ригу мы поехали рознь. Нет, с Коляном мы, конечно, были неразлучны. Теперь никакие Примаки и Лящи не мешали нашему общению, даже после того, как была снята «защитная блокада» наших девочек, Светы, Пуха, Наташи Ким, Лены Щедриной и Нелли Сидоренко. В Ригу мы отправлялись опять же в ночь, с Балтийского вокзала. Билеты были куплены в общем вагоне, потому что предстояла картёжная ночь – это стало манией и бедой для некоторых наших однокурсников. Помню, когда наш поезд в три часа ночи проезжал Псков, Колян выдал полушутливую идею выйти в Пскове, денёк побродить по этому городу, который достаточно хорошо изучил его брат, Володя на подобной практике годом раньше, и который Володе очень понравился.

Но решать и действовать надо было мгновенно, потому что поезд стоял в Пскове не более пяти минут, и, слава богу, мы ночевали не на вокзале, в незнакомом городе, а в вагоне поезда, среди своих ребят. Карточная игра меня не слишком привлекла, Колян вообще не был подвержен азарту карточной игры, поэтому мы спокойно проспали остаток ночи на своих вторых полках. А утром, в шесть часов была Рига.

РИГА

Рига мне не понравилась ни с первого раза, ни в последующие мои приезды в этот город. А был я там раза четыре. Я так и не научился с первого раза добираться от вокзала и универмага до Домского собора, или собора святого Петра, хотя эти ориентиры были видны из любой точки города.

Этот город путал меня, кружил, никак не раскрывая мне свои тайны и логические задумки создателей этого города, отстраняясь и чуждаясь меня. Жители этого города также подчёркнуто делали тоже самое, и эта негостеприимность очень обижала и меня, и всех, с кем мне обмениваться впечатлениями от города.

Поселили нас в общежитии полиграфического техникума, прямо напротив входа в Домский собор. Это, на первый взгляд, показалось нам очень даже привлекательным, но когда нам были предложены для ночлега не комнаты общежития, а спортзал, на полу которого просто были брошены матрацы, это показалось мне после Ленинграда несколько обидным и даже оскорбительным для человеческого достоинства. Когда же я стал раскручивать свой матрац, то из него посыпались клопы. Спать на этом матраце мне сразу же как-то расхотелось. Кольке тоже, и мы стали подумывать, а не снять ли нам номер в гостинице? Но это потом, пока же мы, воспользовавшись близостью Домского собора, решили попытаться купить билет на концерт органной музыки, которые с незапамятных времён проводились в этом соборе.

Дождавшись, когда откроется касса филармонии, располагавшаяся напротив собора, мы с Коляном пошли покупать билеты, потому что по афишам уже знали, что вечером, в 20-00 начнётся концерт органной музыки в исполнении Ларисы Булава. В концерте должна была прозвучать также вокальная и виолончельная музыка в исполнении Луизы Андрушевич, сопрано, Илги Тикнусе, меццо-сопрано. На виолончели должен был играть в этот вечер Эрнестс Бертковкис.

Как полезно, всё-таки, собирать программки. Эти данные я взял из программы концерта на вторник, 20 июля 1976 года. Именно в этот день намечался концерт, на который мы решили купить билеты. Однако, когда мы с Коляном подошли к стойке кассы и попросили продать нам билеты на этот концерт, кассирша ответила, что на сегодняшний вечер в кассе билетов нет.

Нет и нет. Что поделаешь? Мы отошли с ним в сторонку, к афише, чтобы изучить варианты проведения сегодняшнего вечера, и в это время к кассе подошли две наши студентки-казашки, Раузе Алписова и Шахадат Нурманова. Они также заинтересовались этим концертом и попросили продать им билеты на сегодняшний вечер. Стоя в стороне, мы не успели предупредить их о том, что билетов на этот концерт нет, но оказалось, что это была неправда. Потому что билеты им были выданы по первому требованию. Такое лживое лицемерие пришлось нам с Коляном не по душам, и мы вырисовались за спинами наших однокурсниц, исполненные решимости закатить скандал по поводу явной дискриминации русских в Латвии.

– «Это что же получается? Для кого-то билеты есть, а для кого-то билетов нет?» – прозвучал мой провокационный вопрос. Кассирша не стала упорствовать и спорить, молча и гневно швырнула нам два билета на вечерний концерт. Заход в первую же гостиницу очень напомнил нам ситуацию в билетной кассе.Номера в гостинице, возможно и были, но не для наших славянских рож. Оставалось одно – сдаваться на пожирание клопам. Весь день до вечернего концерта мы гуляли по Риге.

Это был не Ленинград, и хотя музей парковой скульптуры, интерьер собора святого Петра и вид с его башни нам очень понравился, но исправить неприятного впечатления от Риги этим зрелищам так и не удалось. К восьми часам мы сидели в зале, ожидая начала концерта. Странность ситуации для этого концертного зала заключалась в том, что сидеть приходилось непривычно, спиной к инструменту, лицом к алтарю.

Заиграл, потрясающий глубиной и разнообразием своих обертонов всемирно знаменитый орган Домского собора. Этим звукам удалось вызвать огромное резонансное волнение в моей душе, но странность ситуации после этого мало изменилась. Не видели мы перед собой и солистов концерта, но с удовольствием прослушали весь концерт. Можно сказать, что этот органный концерт составил первое и, пожалуй, единственное приятное впечатление, которое оставило у нас Рига.

После концерта Колька спросил меня:

– «Вовка, ты хочешь возвращаться в этот клоповник?»

Я сказал, что нет, нисколько. Тогда он выдал очень оригинальное и заманчивое предложение, как нам избежать участи донорства этим прожорливым насекомым.

– «Я предлагаю купить билеты на Таллинн, отправление, я посмотрел, в одиннадцать. Ночь мы спим в мягком кресле автобуса, утром, в пять часов – в Таллинне, целый день гуляем по городу, вечером опять готовим ночлег в автобусе – и наша практика заканчивается 22 июля. Годится?»

Надо сказать, что Колян всегда был неистощимым источником самых разнообразных идей и выдумок, и его иногда необходимо было просто сдерживать в целях его же безопасности, но то, что он предлагал сейчас, было настолько разумным, что я с радостью согласился. Мы пошли на автовокзал.

ТАЛЛИНН

В пять часов утра нас встретил туманный и по-осеннему холодный Таллинн. Но что удивительно, по всему чувствовалось, что город нас принял. Он доверил нам свои тайны, причудливую логику своих улиц. А когда мы по Нарвскому проспекту дошли до древнего города, Вышгорода (Ванна Таллинн), нашему восторгу не было предела. Вид старинных крепостных стен с башнями и доминирующими над городом шпилями многочисленных соборов был уникален и неповторим.

И что самое приятное, Таллинн не кружил нас, не увлекал в сторону от намеченного маршрута, и мы легко и с удовольствием гуляли по его кривым и затейливым улочкам, забирались на смотровые площадки и сверху взирали на панорамы города. Город был великолепен! В душе я был благодарен Коляну за эту прекрасную авантюру.

Единственно, было очень холодно и голодно. Хотелось поскорее что-либо перекусить и запить чем-то горячительным. Проходя мимо крепостной стены, мы увидели рекламную вывеску, сделанную затейливым готическим письмом по-эстонски – «Каролина». По внешнему виду входа в это заведение, мы поняли, что это – кафе, причём кафе с очень экзотическими интерьерами.

Но «Каролина» открывалась только после девяти часов утра, и у нас в запасе было не менее трёх часов. Уж очень рано мы приехали в Таллинн! Мы взяли экскурсию по городу, прогуляли по улочкам в сопровождении экскурсовода. Причём в комментариях русскоязычного экскурсовода постоянно подчёркивался оккупационный характер присутствия русских на эстонской земле и приводились примеры героической национально-освободительной борьбы свободолюбивого эстонского народа за свою независимость.

Это было неприятно, но терпимо. Тем более смешно вспоминать об этой мышиной возне сейчас, когда СССР распался, и, получив независимость от русских, эстонцы, латыши, литовцы, по сути, сдали свои земли под военные базы НАТО, попав навеки в новую, добровольную оккупацию.

Коренное население, кичившееся на всех углах тем, что не может говорить по-русски, спешно изучив английский язык, покинуло, в своей массе, земли обетованные и ринулись на заработки в поисках лучшей доли в Европу. Наконец, проходя вожделенное кафе, мы увидели, что двери его открыты.

Мы с Коляном зашли вглубь. Таинственных, сводчатых, перетекающих одно в другое, пространств и хитроумных интерьеров, мы здесь не наши. Интерьер кафе представлял собой сводчатый грот, уходящий в тело склона холма длиной метров на шесть. В глубине грота была массивная дубовая стойка и приставные стулья.

Мы спросили пива, торопясь избавиться от одолевающего изнутри озноба. Но нам сказали, что в этом заведении пива не дают и предложили фирменный напиток «Хогвейн «Каролина». Делать было нечего, мы заказали по кружке хогвейна. Когда же нам принесли заказ, мы поняли, что это было именно то, в чём мы нуждались с пяти часов утра. Это был прекрасный глинтвейн с пряностями и специями, на поверхности которого плавала долька лимона. Этот напиток ласково согревал нас изнутри, доставляя при этом и вкусовые удовольствия.

Мы тут же заказали по второй кружке. Уходя, мы спросили секрет этого чудесного напитка. Бармен ответил, что рецептура является фирменным секретом, но по сути, это, обыкновенный глинтвейн – разогретое на огне сухое вино, в которое добавлены сахар, корица и гвоздика. Так бармен сдал нам один из государственных секретов своей родины. Мы ушли из этого кафе очень довольные, и в который раз принялись нарезать круги по Вышгороду. До нашего вечернего автобуса было ещё более полусуток.

ПРАКТИКА В НОВГОРОДЕ

На четвёртом курсе архитектурного факультета Политехнического института, в котором я учился с 1973 по 1978 годы, мы с моим приятелем Николаем Шуляковским решили внести разнообразие в нашу жизнь и пройти производственную практику не в проектных институтах города Алма-Аты, а на выезде, за пределами Казахстана. Весьма кстати, в тот момент в секретариат факультета нашего института пришло приглашение для прохождения производственной практики в Новгороде из местного института «Новгородгражданпроект», для студентов нашего факультета в ответ на запрос каких-то двух студенток, которые решили поискать счастья «на стороне».

Эти особы предусмотрительно послали сразу несколько запросов в различные города Союза и получили в ответ несколько вызовов и воспользовались по своему усмотрению вызовом в Киев. Кто были эти студентки, мы так и не узнали, но их интрига круто изменила мою судьбу, потому что это связало моё будущее с этим городом. Полякова Галина, работавшая тогда в секретариате, по секрету предложила нам с Коляном воспользоваться этим приглашением и отработать практику в Новгороде, на что мы с радостью и согласились.

Мы тут же позвонили по межгороду в Новгород и поинтересовались, не возьмут ли они взамен двух девушек архитекторов, двух парней того же достоинства для прохождения практики в этом проектном институте. Мы почувствовали, что радости по этому поводу на другом конце провода не было предела. И эту радость я понял, когда стал жить в городе, в котором ощущался острый дефицит мужчин, особенно в том проектном институте, где нас приняли, как родных, обеспечили интересной работой и сделали нам приглашение на работу. Но это позже, а пока предстояло сдать курсовые проекты и сессию, договориться обо всём с родителями и ринуться в будущее.

Никогда не забуду то удручающе, гнетущее впечатление, которое произвёл на меня Новгород, когда мы с Коляном впервые приехали на «Икарусе» на новгородский городской автовокзал из Ленинграда, миновав по пути цыганские хутора, расположенные на въезде в город, неказистые одноэтажные деревянные домики пригородов, безликие корпуса промышленных зданий, разместившихся на окраине. Всё это было настолько непохожим на божественный облик Ленинграда и нашу красавицу, Алма-Ату, что от уныния просто хотелось плакать!

Впечатление не мог исправить даже вид замечательного памятника современной советской архитектуры, городского железнодорожного вокзала, который был намеренно стилизован под новгородскую архитектуру, академиком А.В. Щусевым[30]. Этот вокзал был запроектирован и построен в послевоенные годы в ходе послевоенной реконструкции города. Окончательно убил все наши надежды на цивильность предстоящей жизни вид привокзального новгородского жителя, в среде которого преобладал типаж холынского огуречного промысловика и ильменского рыбака, подъехавших в эту пору к автовокзалу на торг. Вид у публики был отнюдь не интеллектуальный и далеко не изысканный. Этот типаж я научился безошибочно различать, живя в Новгороде. Но тогда это было, как ушат холодной воды после парилки, после всего того, что мы увидели и полюбили в Ленинграде.

Унынию моему, заглянув в его колодец, я не увидел дна. Положение казалось безвыходным, хоть бери билет обратно и возвращайся в Алма-Ату, пока можно было успеть с практикой там! Но, взглянув на Кольку, заметил у него на лице то же настроение угрюмой печали. Моральной поддержки ждать было неоткуда, поэтому мне пришлось вспомнить, что я на три года старше Кольки и просто обязан мобилизоваться, хотя бы как старший по возрасту. В это время из проезжающего мимо автомобиля прозвучала песня Давида Тухманова, в исполнении Софии Ротару, которой были весьма оптимистичные слова: «Я, ты, он, она! Вместе целая страна! Вместе дружная семья. В хоре – мы, сто тысяч я!»

Я расправил плечи, вздохнул полной грудью и вдруг ясно услышал в душе звучание песни– Спасибо тебе, о, София! – вы понимаете, что я имею в виду Ротару?

– Осанна тебе о, Давид! – вы поняли о ком это я?

Мы были спасены! Я сказал Коляну что-то шутливое и бодрящее и заметил, что он воспрянул. Как-то вдруг сразу с лазурных небес брызнуло яркое июньское солнце, лица прохожих неожиданно стали улыбчивыми и симпатичными, а встретившаяся нам, пожилая новгородка очень любезно и доходчиво объяснила, как нам лучше добраться до проектного института, где нам предстояло пройти первое профессиональное испытание. Это был незабываемый день 19 июня 1977 года.

Маршрут городского автобуса №4, на котором мы добирались до указанного места, лежал по улице Карла Маркса. Мы с интересом разглядывали застройку улицы, которая в этом районе не отличается уникальностью и оригинальностью. У перекрёстка с улицей Псковской мы увидели в окно автобуса руины пятиэтажного жилого дома. Эти руины были, как живое напоминание о войне, свидетелем которой стал Новгород в 1941-1943 годах.

Наблюдая это, я сделал ошибочное предположение о происхождении этих руин. При этом вслух многозначительно высказал восторг по поводу того, что новгородцы бережно хранят память о минувшей войне, оставив в назидательных целях нетронутой руину жилого дома, разрушенного фашистами, подобно тому, как волгоградцы до сих пор сохранили невосстановленными руины городской мельницы в центре города.

Как оказалось позже, этот дом был разрушен в результате падения пассажирского самолета «ЯК-40», летевшего рейсом из Риги в октябре 1976 года. Посадочная полоса городского аэродрома располагалась непосредственно в черте города, в местечке, которое называется Юрьево, за Петровским кладбищем и маневр посадки и взлёта самолёты выполняли прямо над жилыми домами. А в тот осенний день над городом был сильный туман и очень низкая облачность. Как видно, лётчик не справился с управлением, слишком поздно вынырнув из облаков, и принял огни улицы Псковской за посадочные огни аэродрома.

Об этом мы узнали, добравшись до места прохождения практики, а пока наш путь лежал далее по улице Льва Толстого на улицу Горького, где нам предстояло выходить. И вот, сделав поворот налево с улицы Толстого, наш автобус выехал на Софийскую площадь, и то, что я увидел, было просто оптическим взрывом!

Сквозь зелёные облака Кремлёвского парка вспыхнула ярким красным пламенем величественная стена Новгородского кремля, а над этим кумачовым заревом ослепительно сиял золотой купол Новгородской Софии, покоившийся на белоснежных стенах Новгородской Святыни! Рядом с ним возвышалась белоснежная, восьмигранная башня Софийской Часозвони, увенчанная, словно свинцовым наконечником, шлемом, с золоченым крестом на нём. И всё это вырисовывалось на фоне девственно-лазурного июньского неба.

Это была стрела Амура! Она пронзила меня насквозь, и я моментально влюбился в этот вид и в этот город, в котором стало возможным такое чудо! То, что происходило за этим, лишь распаляло это умилительно сентиментальное настроение, в которое я погрузился – и застроенная добротными кирпичными домами послевоенной постройки с уникальными, богато декорированными лепниной фасадами домов на улицах Горького и Комсомольская, и ослепительная изумрудная зелень аллеи по обеим сторонам улиц, и дружелюбные улыбающиеся лица новгородцев.

Торжественным финальным аккордом этого величественного гимна русской истории, запечатанного музыкой в камне, был вид проектного института, в котором нам предстояло работать. Невзрачное на вид, трёхэтажное здание дугой изогнулось от линии застройки улицы Комсомольской вглубь квартала, тактично открывая пространство зелёного сквера, который венчала величественная церковь «Андрея Стратилата на Ширкове улице».

Эта церковь была возведена в XIII веке, а в XIX веке к её западному фасаду была пристроена несколько нелепая и чуждая по стилистке колокольня. Но всё равно, это был великолепный памятник древней истории и архитектуры, дефицит которой так ощущался в нашем родном городе, Алма-Ате. И этой красотой нам предстояло наслаждаться на протяжении ближайших двух месяцев!

Встретили нас почти радостно и провели в кабинет Смирновой Валентины Васильевны, бывшей в то время главным инженером института. Директор, Бурыгин Авенир Иванович был в это время в отпуске, и поэтому распределением нас для прохождения практики и обустройством нашего быта занялась она.

Миловидная, с лучезарными глазами, женщина отнеслась к нам обоим с огромной симпатией и по ходу практики часто интересовалась деталями нашей курсантской карьеры. Её доброжелательность, очевидно, и стала основной причиной, по которой мы оба получили приглашение на работу в институт после окончания института.

Очень жалко, что в ходе реорганизации института путём слияния с институтом «Новгородсельстрой» в 1978 году её безупречные человеческие качества не послужили для неё иммунитетом, и она была подмята вероломным, бездушным и бесчеловечным, отвратительным во многих физических и нравственных отношениях, Моториным Василием Васильевичем.

Поселили нас с Коляном в десяти минутах ходьбы от института, на улице Советской, 3, в мужском общежитии строительного треста №43, в самом центре города. Комната №55 на втором этаже выходила окном на юг с видом на просторный, зелёный двор, в углу которого красовалось здание кинотеатра «Россия», а напротив кинотеатра располагалась центральная городская гостиница «Волхов».

В комнате, которой нас поселили, было три койки, и очень любезная и симпатичная женщина-комендант объяснила нам, что постоянно проживающий в этой комнате, некто, Володя, в настоящее время в отпуске, и наше проживание не будет стеснено никем в течение двух недель. В сопровождении комендантши мы вошли в комнату и огляделись. Единственное окно, как я уже заметил, выходило на юг, на зелёный, не слишком благоустроенный, но, судя по всему, очень тихий двор. Вдоль стен три кровати. Одна из них, в левом углу комнаты, принадлежала Володе. Между этой кроватью и свободной стоял стол с тремя стульями.Рядом с ним, у входа – громоздкий бельевой шкаф.

У входа в комнату стояла двухпудовая чугунная гиря, увидев которую, мы с Коляном как-то сразу приуныли, мысленно нарисовав в своём воображении фигуру былинного новгородского богатыря Володи, который ловко упражняется этой гирей по утрам. Вид этой гири и воображаемого Володи заставил нас внутренне содрогнуться. Мы распределили свободные кровати между собой – мне, как старейшему досталась вторая кровать у окна, с правой стороны, Кольке – с левой стороны, в глубине комнаты.

В принципе всё было мило и уютно. И здесь нам предстояло жить в течение двух месяцев. А пока нам надо было заняться укладкой чемоданов и вещей в шкаф, стоявший у входа. Мы открыли дверцу шкафа, чтобы уложить там свои чемоданы и вещи, и оттуда на нас посыпалась лавина пустых бутылок из-под пива, вина и водки. На нижней полке шкафа устрашающе красовалась пара стоптанных мужских туфель размера не менее сорок пятого.

Не знаю, как у Коляна, но у меня при сопоставлении всех этих устрашающих свидетельств присутствия мифического «хозяина» комнаты, холодок пробежал по телу. Моё воображение живо нарисовало, по меньшей мере, гигантского, вечно пьяного, свирепого упыря. Я посмотрел на друга. Судя по его внешнему виду, Колян тоже не был настроен оптимистично.

Чтобы не травмировать психику глубже, мы решили закусить в буфете на первом этаже и после этого пошли прогуляться по городу, исследовать в Кремль. И тут все наши страдания и волнения были вознаграждены. Ходу до Кремля от места нашего проживания было не более пяти минут, и, пройдя по тенистой аллее улицы Советской, мы оказались в зелёном кремлёвском парке.

Кто хоть раз бывал в Новгородском кремле, не мог не поддаться очарованию и величию этого места, гармоничности и совершенству этого архитектурного ансамбля. Времени для ознакомительного путешествия у нас было предостаточно. На работу нас ждали только назавтра, с утра, и мы принялись кружить по кремлю, по парку, испытывая просто наркотическое опьянение от открывающихся видов и панорам.

Покружив по кремлю и изумившись виду собора, кремлёвской стены и башен, мы вышли на набережную Волхова. Пешеходного моста в то время ещё не было, (он был построен в 1986 году), а грузовой, транзитный был разрушен во время войны. Выходы из кремля с одной стороны и Ярославова Дворища с другой запирались балюстрадами парапетов. Великолепная панорама Ярославова Дворища с его многообразием церквей, интересных и разнообразных по архитектуре зданий манила к себе, но удовольствие оказаться там пришлось отложить на потом. Пока с этого наблюдательного поста мы изучали незнакомую, но такую очаровательную местность.

Интриг для исследования было предостаточно, ибо вниз по течению выглядывали купола Рождественского собора Антониева монастыря, а выше по течению красовались купола соборов Юрьева монастыря. Одновременно хотелось и туда и туда. На сей раз мы решили лечь в дрейф и пойти вниз по течению Волхова, к Антониеву монастырю и церкви Бориса и Глеба. Для этого мы прошли парком, мимо «Весёлой горки», на которой в то время была танцплощадка, и взошли на мост Александра Невского.

Никогда не забуду ту живую, животную, трепетную дрожь, которую я ощутил ногами, едва ступив на пролёты моста. Потом, оглядевшись, понял, что это было связано с прохождением тяжёлого грузовика по мосту, который въехал на мост со спины и изначально не мог выдать причину этой дрожи. Но первая реакция моста на наше восхождение на него вызвала в моей душе такую же дрожь и священный трепет. Дойдя до перекрёстка проспекта Ленина и улицы Гагарина, мы поддались интриге пройти вперёд, по тенистой аллее улицы Гагарина, решив для начала ознакомиться правобережной частью города.

Многие новгородцы оспаривают моё наблюдение, сделанное в этот мой первый приезд в Новгород. Оно касается моего утверждения, что в 1977 году в городе был один единственный светофор, и установлен он был на перекрёстке улиц Гагарина и проспекта Ленина. Это было настолько архаично и умилительно, что не заметить этого я мне мог. Когда я приехал в город в 1978 году, три новых светофора поставили на улице Горького – два на Софийской площади у здания Обкома партии и один возле универмага и бани на Дмитриевской, перед въездом на мост. Кстати, на этом же месте в 1980 году, к Московской Олимпиаде в городе был построен первый и пока единственный в городе подземный пешеходный путепровод.

В тот день, миновав перекрёсток, озираясь на роскошное ожерелье церквей, среди которых особенным изяществом выделялась церковь Андрея Стратилата на Ручью, мы пошли по аллее. Каково же было наше разочарование, когда, пройдя буквально метров пятьсот по улице Гагарина, мы оказались на окраине города, ограниченной валом Окольного города, за которым простирались изумрудные поля заливных лугов и траурная зелень вековых деревьев над могилами Рождественского кладбища.

Новгород поразил нас своей миниатюрностью и камерностью, в которой мне пришлось убедиться вскоре ещё раз. Так однажды, сев в автобус маршрута №4 с единственной целью добраться до конечной остановки и посмотреть Завокзальный район города я приготовился к продолжительному путешествию и к массе разнообразных впечатлений. Каково же было моё удивление и разочарование, когда проехав не более пятнадцати минут, доехав до конечной остановки на улице Ломоносова, автобус высадил всех пассажиров.

Я вышел, огляделся и понял, что поднявшись на крышу девятиэтажки, построенной рядом с остановкой, можно без труда увидеть кремль и купола Софии. В противоположной стороне просматривались зелёные массивы пригородного села Григорово. Вернувшись, я поделился своим наблюдением с другом. К подобным масштабам современных городов он также был непривычен, упрекнув меня в самоходе и в отсутствии солидарности, пообещал отомстить мне и исследовать этот район также самостоятельно.

А в этот день, 19 июня мы решили продолжить своё путешествие до Антониева монастыря и повернули направо по направлению движения к городу. Вскоре мы оказались в тенистом парке Антониева монастыря с его древним Рождественским собором, как после выяснилось, построенном в XXI веке зодчим Петром, зданием Педагогического института, в котором ранее размещалась Духовная семинария и мемориальным кладбищем. Впечатлений, не подкреплённых пока краеведческими познаниями, было предостаточно для первого раза, и мы направились обратно в общежитие, поскольку было уже достаточно поздно. На выходе из парка «ХХХ-летия Октября» мы задержались возле Церкви Иоанна Богослова на Витке, осмотрели и пофотографировали её и пошли к церкви Бориса и Глеба, которые открывали уютную и благоустроенную набережную Александра Невского.

Над Волховом, над мостоми над Новгородским кремлём восходила огромная, полная луна. Близилось полнолуние, но было необыкновенно светло, несмотря на десятый час ночи. В Новгороде был разгар белых ночей. Для нас, привыкших к тёмным южным ночам, такое состояние природы было непривычно. В воздухе над Волховом кружили чайки, щебеча, проносились ласточки, сам воздух был настроен запахом трав и скошенного сена и цветущего жасмина. В дополнение к контрастному городскому пейзажу рядом с полной луной показался «Кукурузник», АН-2», летящий на очень небольшой высоте, как шутливо заметил Колян, буквально задевая кресты церквей колёсами шасси.

По Волхову с натужным рёвом сновали моторные лодки, на которых нередко было подвешено по два мотора «Нептун», посередине реки плыли тяжёлые баржи, толкаемые буксирами, и речные трамвайчики. И вообще, движение по Волхову было значительно более оживлённым и плотным, чем на городских улицах. Спать в этот вечер нам предстояло ложиться впроголодь, потому что к моменту, когда мы подошли к общежитию и решили закупиться в магазинчике на улице Советская, который находился напротив, оказалось, что он был уже закрыт. Приходилось довольствоваться духовной пищей и обильными соками впечатлений прошедшего дня.

Это обстоятельство принудило нас лечь пораньше, тем более что назавтра предстоял первый рабочий день. Настежь открыв створки окон, чтобы вдоволь надышаться, пахнущим травами, свежим воздухом, мы устроились на своих местах и приготовились ко сну. Но уснуть нам не удалось, потому что очень скоро мы убедились в ошибочности нашего решения спать с открытыми окнами. Мы не могли предвидеть того что, в отличие от Алма-Аты, в Новгороде к вечеру со всех окрестных лугов, полей и лесов к домам слетались полчища комаров, способных просачиваться в самые узкие щели. А тут им предоставили распростёртые объятия. Конечно же, уснуть в таких условиях было немыслимо!

Меня одолевали, как минимум, десятка два злющих комаров. Я отбивался, как мог, и слышал, что Колян ведёт такую же ожесточённую войну в своём углу. Ничего не оставалось делать, как во втором часу ночи включить в комнате свет, наглухо закрыть окна и заняться истреблением незваных гостей. Их оказалось намного больше, чем мы могли себе предположить.

Проведя зачистку на нижнем, досягаемом уровне, мы увидели, что резервные силы неприятеля спокойно разместились на потолке, а потолок в этой комнате был выше трёх метров. Никакой стремянки в комнате не было, поэтому пришлось посадить Коляна со свёрнутой в трубочку газетой в руках себе на плечи и целый час бродить по комнате таким тандемом.

Конечно же, устранить все последствия нашего столь неразумного решения – спать с открытыми окнами нам не удалось, но, окончательно вымотавшись, укутавшись с носом каждый в своё одеяло, мы заснули, задыхаясь смрадом собственных выделений. После этого случая мы таких подвигов с окном уже не повторяли.

На следующий день нас ожидало знакомство с коллективами, в которых нам предстояло работать на практике. Надо сказать, что нам утвердили по окладу техника-архитектора в размере 89 рублей, и если принять во внимание, что авиаперелёт рейсом 4257 Ленинград-Алма-Ата стоил в то время 72 рубля, то можно без труда подсчитать, что на обратную дорогу мы сами себе зарабатывали, и кое-что оставалось на безбедное, самостоятельное проживание. Без кутежей и загулов, конечно.

Я попал в мастерскую №2 в группу ГАПа Зандера Владимира Ивановича. С первых дней работы я почувствовал с его стороны доверие и огромную симпатию, которая легко объяснялась тем, что по Казахстану мы с ним были земляками. Выяснилось также, что он был выходцем из древнего немецкого рода немцев-переселенцев времён Екатерины, так называемых, поволжских немцев, которые с началом Великой отечественной войны были эвакуированы в Караганду.

Высокого роста, черноволосый, с чёрной бородой и довольно длинными волосами на голове, кареглазый он вызывал симпатию своей простодушной внешностью, манерами, которые подкреплялись дружелюбием, обходительностью. Коллектив, который в обиходе в шутку называли «Зандер-команда», у него подобрался дружный и работоспособный.

Сам Владимир Иванович отличался просто фантастической работоспособностью и редко уходил домой с окончанием работы. Казалось, что именно в это время у него только и начинался чисто творческий процесс, который в рабочее время неизбежно прерывается руководством группой, совещаниями, согласованиями, консультациями и прочей суетой.

В этом я убедился, когда нам с Коляном поручили шабашку – разработку оформить две стелы в сквере перед кинотеатром «Россия», за которую на двоих мы получили с института ещё сотню рублей. Для выполнения этой работы мне пришлось оставаться в группе и после работы. При этом я ощущал дискомфорт оттого, что как мне казалось, я нарушил творческий настрой Зандера, мешаю ему своим присутствием, навязывая ему своё общество. Потому что пообщаться он всегда был не прочь.

Его доверие ко мне проявилось в том, что он поручил мне, практиканту, самостоятельную, творческую работу – «Разработку проекта планировки парка Западного жилого района», который предполагалось разбить сразу за полотном железной дороги, путями и платформами Новгородского железнодорожного вокзала. В то время на этом месте размещался дачный массив с грядками, садами и домиками. Как это принято у архитекторов, я поехал обследовать и изучать место предполагаемого строительства. Направился на объект со своим фотоаппаратом и принялся фотографировать застройку. Жалко, что этих фотографий у меня не осталось. Это было бы замечательное свидетельство того, как выглядел городской район совсем недавно. Вскоре я понял, что для того, чтобы оформить иллюстративный материал для техсовета, необходимо сделать снимок местности с высоты птичьего полёта. Но, увы, летать я не мог. Зато заметил, что за дачным массивом на улице Ломоносова возвышалось девятиэтажное здание жилого дома, и я решил рискнуть проникнуть на его крышу. А поскольку народ тогда не был запуган террористами, то мне это без труда удалось, и панорамные снимки я сделал.

Кроме того, такая точка зрения позволила мне увидеть то, что при пешеходном восприятии было недоступно. В результате этого наблюдения зародилась концепция парка, согласно ко торой ось основной аллеи парка должна быть ориентирована на Софийский собор, от этой аллеи к углам парка радиусами разбегались два вспомогательных луча, две пешеходные аллеи, подобно тому, как разбегаются новгородские улочки от башен Новгородского кремля.

На площадке в центре парка, символизирующей Детинец, я предполагал разместить аттракционы, павильоны, игровые площадки. Именно здесь основная аллея неизбежно и логично раздваивалась, и одна из ветвей направлялась к переходу по железнодорожным путям вокзала, вторая – в противоположную сторону участка, на выход к улицам Октябрьская и Германа.

Вся территория парка увязывалась «радиальным поясом», ажурным кружевом пешеходных дорожек с интимными площадками для уединённого отдыха на парковых диванах. Пространство между дорожками, как я предполагал, будет засажено сиренью, жасмином, одиноко стоящими елями, соснами, живописными группами берёз и лип. Конечно, это был не Гонзаго, но влияние Павловского парка на концепцию чувствовалось. Эту концепцию мне пришлось самому защищать на техсовете института, который состоялся в середине июля, потому что сам Зандер был в это время в отпуске. Мне удалось убедить членов техсовета в жизненности своей концепции и разумности заложенных решений. Тем более что для техсовета руками институтского макетчика Богдана, был изготовлен замечательный макет с пластмассовыми павильонами и миниатюрными ажурными конструкциями вышек и «Чёртова колеса».

Колян тем временем в первой мастерской, в группе В.Н. Липакова вместе с Геннадием Бойченко занимался разработкой рабочего проекта привязки Дворца культуры ПО «Азот», который был построен не раньше 1983 года. Что касается моего парка, то его концепция была вероломно попрана новым главным инженером института, Моториным В.В. при разработке рабочего проекта в 1981-1982 годы руками другого архитектора, Павла Чернобая.

Ничто из задуманного мной реализовано не было. Из парка просто сделали транзитную пешеходную аллею между жилой застройкой и вокзалом. Сейчас территория парка Завокзального района переведена из рекреационных территорий в категорию, предназначенную под жилую и общественную застройку. На ней ведётся интенсивное гражданское строительство, и горожане лишились зелёного массива на въезде в город со стороны Ленинграда (Санкт-Петербурга).

Наша жизнь вне работы была захватывающей и интересной, потому что интерес к старине и архитектурным памятникам Новгорода не давал нам покоя, и мы постоянно исследовали и изучали город и его пригороды. Сев на речном причале у кремля на речной трамвайчик, мы через полчаса оказывались у церкви Спаса на Нередице. От Сельца – так называлась пристань и деревня, в которой была построена знаменитая на весь мир церковь, можно было продолжить путешествие до Юрьева монастыря, и при желании доплыть далее до Перынского скита.

Все эти удовольствия были для нас доступны, потому что были необыкновенно дёшевы. В комнате общежития мы не томились и не скучали, тем более что через две недели нам пришлось познакомиться с хозяином комнаты, Володей, который вернулся из отпуска. Предупреждённые заранее, мы ожидали встречи с ним, как Страшного Суда. И вот он приехал.

Приехал он, продав отцовский дом в деревне где-то под Мурманском после смерти своей матери. Денег от выручки отцовского дома у него была – куча! На самом деле Володя соответствовал портрету, нарисованному в нашем воображении только размерам своих туфель – роста он был повыше Кольки. Во всём остальном нас ожидало разочарование и успокоение: тощий, тщедушный, сутуловатый, туповатый, но добродушный, он признался, что сам с трудом передвигает эту гирю с места на место, когда делает уборку.

Одно наше опасение оказалось не напрасным – Володя был окончательно спившимся и опустившимся человеком. А поскольку денег у него после продажи дома было несколько тысяч, то он не просыхал очень долго. Я помню, как он развернул перед нашими носами веер из двадцатипятирублёвых купюр в то время, когда у нас до получки на двоих оставалось не менее червонца.

Однажды вечером, придя в общежитие в очень хорошем подпитии довольно поздно, когда мы уже собирались ложиться спать, он страстно возжелал выпить ещё. При этом сам он еле-еле стоял на ногах. Его просто не выпустили бы на улицу, если бы он решился это сделать сам. Тем более что все магазины к тому времени были уже закрыты. Вовка принялся приставать то ко мне, то к Коляну, чтобы мы налили ему выпить, при этом ему было не понять, почему это у нас, у мужиков, не было запасов водки и вина. Непонятно ему было и то, почему нам это было совершенно ни к чему. Но сдаваться он не собирался и продолжал канючить и выпрашивать выпить.

Мои попытки уговорить его и успокоить, увещевания по поводу позднего часа и закрытых магазинов на него не никак действовали, и он предложил мне сходить в ресторан гостиницы «Волхов», которая была совсем рядом, выдав из своих кровных целый четвертак. В одиннадцатом часу ночи, я вынужден был идти в ресторан, и купил в уже закрывающемся буфете ресторана «Волхов» бутылку коньяка за пятнадцать рублей! – неслыханные деньги! Как мне хотелось сказать Вовке, что эта бутылка досталась мне за четвертак и назначить сдачу, и Вовка поверил бы, и никто не проверил бы. Но от этой мысли за самого себя становилось стыдно.

Вовка пил горько и беспробудно до самого нашего отъезда. Как нам жалко было его тающего состояния, но уразуметь его было невозможно. Контраст нашего сожительства состоял в том, что он сорил деньгами и шиковал, а мы буквально голодали и были вынуждены опуститься до того, что однажды нам пришлось проредить батарею пустых бутылок, которые хранились в шкафу. Иначе нам было не дотянуть до получки,

Слава богу, мы с Коляном устояли перед соблазном лёгкой наживы, не сговариваясь, презирали и Вовкины деньги, и образ жизни несчастного. Своё совместное хозяйство мы вели очень расчётливо и планомерно, стараясь не допускать излишних трат. Я, как старший по возрасту, был за завхоза, и один раз, перед самой получкой, мы едва не повздорили с Коляном из-за бутылки кефира, которую он приготовился купить в «Вечевом» магазине, а в наши расчёты она не входила.

Я сказал об этом другу, он вспылил, и я почувствовал, насколько в душе он презирал мою жадность и расчётливость, как следует, как он от души отматерил меня про себя, и успокоился. Этому эпизоду предшествовал наш финансовый крах, на который нас обрекли две контролёрши в автобусе маршрута №7, который следовал от вокзала до Юрьева.

Надо оговориться, что для нас была непривычной новгородская ситуация, когда в автобусах за проезд необходимо было рассчитываться исключительно талонами. В Алма-Ате в то время также вводились талоны, но кроме этого можно было купить и билет в кассе автобуса, в том числе и за талон, опустив его в кассу. А в Новгороде в ходу были исключительно талоны и компостеры в салоне.

А поскольку мы в основном перемещались по городу и пригородам либо пешком, либо на речных трамвайчиках, то не покупали талоны впрок. А в тот день, а было это в воскресение, 31 июля, мы прибыли в Юрьево из Сельца на трамвайчике, очень долго ходили по Юрьево. Когда же засобирались в город, то оказалось, что последний речной трамвай ушёл полчаса назад.

Ничуть не огорчившись, мы погуляли по монастырю и окрестностям ещё некоторое время, и пошли на остановку. Автобус подошёл по расписанию и очень скоро. Я пошёл к рабочему окошку водителя, потому что у него можно было купить талоны на проезд. Но он отказался продавать мне их, сославшись на то, что у него талонов нет. Я вернулся в салон и сел рядом с Коляном с чувством исполненного долга. На следующей остановке, Витославлицы, в салон вошли две женщины, как оказалось, контролёрши и принялись проверять оплату за проезд. Понятно, что это была заранее подготовленная засада, и мы в неё попались. Я пытался объяснить честным служакам ситуацию, что мы никакие не «зайцы», что я хотел купить талоны у водителя, которые у него должны быть, но они не захотели нас слушать.

– «Платите штраф!», – был их жестокий вердикт.

Ладно бы штраф составлял 50 копеек, как у нас в Алма-Ате, а тут за каждого из нас эти две живодёрки требовали по рублю. А у нас до получки, которая должна быть только на следующей неделе, оставалась одна трёшница. И всё! Алчные и жестокие крохоборки, которые работали по накатанному сценарию, ограбили нас по закону, унизив при этом наше достоинство.

Рубль на три дня на двоих – это было ниже уровня бедности, но в то время таких понятий не существовало. Получка должна была быть только в четверг, 5 августа, а 2 августа предстояло отмечать день рождения Коляна. Вот в этой ситуации нам и пришлось притронуться к неприкосновенному стратегическому запасу нашего Володи. И это происходило на фоне его беспробудного пьянства.

Общество Коляна меня очень устраивало. Необыкновенно дружелюбный, остроумный, изобретательный, и абсолютно неконфликтный, он был мне за брата. Я для него тоже, тем более что его родного брата звали также, как и меня, Володя. Так что ему даже не было надобности привыкать. Колька постоянно рождал какие-либо идеи, обязательно имеющие юмористический подтекст.

Однажды он предложил мне взять напрокат кинокамеру и снять фильм с видами города и о нашем пребывании в нём. Идея более чем тривиальная и малоинтересная, что я первоначально её проигнорировал, но тот сценарий, который он мне выдал, заставил меня буквально покатиться со смеху, когда я слушал его. В сценарии его фильма было много комических эпизодов, но один мне запомнился особенно. Он предлагал отснять на плёнку то, как мы делаем широкими флейцевыми кистями крупную белую памятную надпись на кремлёвской стене – «Вова и Коля здесь были». Я, как всякий культурный и воспитанный человек сразу же возмутился и отверг эту дикую, вандалистскую идею. На что Колька спокойно ответил:

– «Вот и все так подумают. И даже пригласят милиционера. А мы с тобой преспокойненько подойдём к стене и свернём в рулон транспарант с нарисованной на нём кирпичной кладкой кремлёвской стены и нашей надписью и удалимся. Милиционера для съёмок нам, конечно, придётся нанимать. Дадим ему трёшницу. Думаю, любой согласится», – заключил он.

Я от души похохотал над его выдумками, но остудил его пыл расчётами, чего это всё будет стоить. Думаю, это он соображал не хуже моего, но это не мешало ему фантазировать. Не все его фантазии были беспредметными. Однажды, прочитав в газете «Труд» заметку о том, как один моряк, потерпев крушение, оказался на необитаемом острове. Положение его было отчаянным – связи с материком никакой. Провизии и оружия с ним никакого, поэтому жизнь на этом острове грозила верной погибелью.

Однажды, гуляя по берегу, он нашёл, выброшенную на берег бутылку с вином. Вино он употребил по назначению, а бутылку решил использовать в качестве почтового ящика, поскольку голубей на острове не было. Он написал на лоскутке материи сообщение о своём бедственном положении и о своём местонахождении. Он забросил бутылку далеко в море, осознавая, что шансы его ничтожны. И, тем не менее, однажды к острову причалил корабль, от него отделилась шлюпка, и несколько человек сошли на берег.

Искать бедолагу долго не пришлось, потому что он с радостью бросился к ним навстречу и был спасён, благодаря себя за свою выдумку и ту благодатную бутылку. Каково же было его удивление, когда однажды, спустя много лет, он, гуляя по берегу моря, нашёл в песке бутылку, удивительно напоминавшую его почтовую посылку. Он поднял бутылку и убедился в том, что это была именно та самая бутылка – и стекло, пробка в горлышке. Когда он откупорил пробку, то нашёл в ней лоскут материи с его каракулями и отчаянными просьбами о помощи.

Глаза у Коляна заискрились, загорели, и он предложил:

– «Давай мы тоже напишем такое же послание с просьбой о помощи, тем более что наше положение тоже почти безнадёжное. И закинем бутылку в Волхов. И представляешь, приезжаем мы с тобой в Ленинград, приходим на набережную Невы, и вылавливаем свою бутылку».

Положение наше в то время было, действительно, незавидное – свои, домашние деньги к тому времени были у нас уже на исходе, а до получки, которая должна была быть только 5 июля, было ещё несколько дней. Дело было вечером, 30 июня. Делать было нечего, и мы принялись сочинять письмо для себя, описывая своё бедственное, отчаянное положение. Врать самим себе не имело смысла, и мы писали начистоту, не привирая и не преувеличивая.

Бутылок в шкафу было предостаточно, и мы выбрали самую экзотическую. Затем, свернув заготовленный манускрипт трубочкой, запихали его внутрь. Нашлась даже стеариновая свеча, воском которой мы залили горлышко бутылки для герметичности. Десант предполагалось сделать в субботу, 2 июля. Проснувшись утром, Колян был одержим новой идеей.

– «А на кой нам полагаться на случай?! А вдруг мы не поедем в Ленинград или же, поехав, разминёмся с бутылкой. Нет! Я передумал. Надо закопать эту бутылку в земле, как клад. А потом, через много-много лет, когда мы когда-нибудь вдруг приедем в Новгород, или кто-то из нас, мы откопаем эту бутылку и прочитаем это послание». И эта идея мне также понравилась, тем более что она не обязывала нас быть в Ленинграде невесть когда и невесть в каком месте.

– «Пошли, закопаем бутылку в сквере, под окнами общаги или в парке», – развил идею я.

– «Да ты что!» – возмутился Колян с видом человека, который знает о кладах если не всё, то хотя бы почти всё.

– «Надо закапывать под деревом, желательно очень старым и желательно, возле памятного места типа церкви!» – пояснил он тоном пиратского боцмана.

Ну, с церквями и с деревьями в Новгороде, вроде бы, было не так уж и плохо, поэтому я предложил свои варианты.

– «Нет, ты ничего не понимаешь в кладокопательстве и в кладоискательстве!» – отрубил Колька. Едем на Нередицуи закопаем бутылку возле Спаса.

Пришлось отрезвить Кольку тем, что даже на такую трату, как на поездку на трамвайчике до Сельца у нас с ним денег не было.

– «Тогда пошли пешком! Заодно изучим местность», – развивал свою идею он. День ещё только начинался, я согласился, и мы пошли, предполагая, что по правому берегу реки мы без препятствий доберёмся до Сельца. О существовании Сиверского канала, который перерезал нам путь, мы с ним не догадывались, и когда добрались до него, приуныли.

Надо сказать, что я, переплывая этот канал, чуть было не утонул, не рассчитав своих сил, а Колян преспокойно переправился на другой берег на, случайно оказавшейся в этот момент и в этом месте, рыбацкой лодке. Подойдя к церкви Спаса на Нередице, мы с удовольствием покружили возле неё, восхитились изяществом её пропорций, лаконичностью форм и, достаточно умиротворившись, заспорили, где, в каком месте закапывать клад. Я предложил сделать это вблизи церкви, Колян же упрямо настаивал на старом дереве, вблизи церкви.

А поскольку вокруг самой церкви старых деревьев не было, то надо было идти вниз, к воде, где росли старинные ивы. Мне такой вариант показался совершенно неприемлемым, и поскольку мне надоело волочиться в фарватере Коляна, который, в общем-то, и был автором этой идеи, то я решил самоустраниться и решил пойти в лесок за околицей прособирать грибы.

Земля в лесу была вся истерзана воронками взрывов и исполосована шрамами окопов и блиндажей, поскольку в этом месте проходила линия фронта. Но грибов на вечернюю жарёшку я насобирал. В самом разгаре поиска и сбора грибов с неба вдруг грянул такой сильнейший ливень с грозой, что стало жутко. Но он закончился также неожиданно, как и начался. Когда я с грибами вышел из леса, то почти носом к носу столкнулся с Коляном, который сиял, как медный таз.

– «Готово! Закопал! И, представляешь, сама природа помогала мне, когда я закапывал бутылку. Ведь по законам жанра положено, чтобы в момент, когда хоронят клад необходимо, чтобы шёл дождь, и гремела гроза», – и принялся рассказывать мне, как его намочило ливнем. Я успокоил его, сообщив, что я был рядом, и меня также накрыло ливнем. Показал ему грибы и рассказал об историческом состоянии леса, и этот рассказ его заинтересовал. Мы с трепетом погуляли по лесу, по местам былых боёв, подошли к Волхову и в прибрежном песке отыскали среди осколков кирпича и камня осколок взрывателя от неизвестного снаряда с клеймом завода «Йена».

В это время идти к речному причалу «Сельцо» подошёл речной трамвайчик, на котором мы решили поехать в город. Из наших скудных щедрот было выделено тридцать копеек на обратную дорогу на речном трамвайчике до Новгорода. Стоит вспомнить ещё один примечательный эпизод из нашей жизни в Новгороде. Где-то в середине июля, возвращаемся мы с Колькой с очередной прогулки по городу и вдруг лицом к лицу встречаем пятерых девушек из Алма-Аты. Первая наша реакция была такой – этого не может быть!

Но перед нами стояли и улыбались симпатичные лица Райхиевой Балжан, Лены Катайцевой, которая безумно нравилась Кольке и ещё несколько девушек из их группы. Надо сказать, что с этим курсом и именно с этими девочками мы были особенно дружны по институту. По всему было видно, что они, тоже с трудом верили в реальность нашего присутствия перед ними, и мы были взаимно изумлены и удивлены.

– «Откуда вы здесь?» – так прозвучал обоюдный вопрос, который задали и они нам, и мы им.

Выяснилось, что они, учась на младшем курсе, в этом году проходили по нашим стопам практику в Ленинграде и т.д., и, приехав в Ленинград, решили проехаться до Новгорода, благо хода автобусом три часа. Они о наших планах ничего не знали, мы о их тоже. пришлось и нам выкладывать начистоту причину нашего присутствия здесь и наш новгородский послужной список. Мы пытались пригласить их к себе в гости, к тому же это было метрах в ста от того места, где мы встретились, но девочки отказались, потому что близилось время их возврата на автовокзал, чтобы ехать в Ленинград.

Не скрывая огорчения, мы расстались. Почему не решились проводить их до автовокзала – не помню и объяснить этого не могу. Симпатия к ним у нас была очень велика. Колька наказал сам себя выбором этого места для захоронения клада. Когда в 1985 году, в мае он приехал со своей женой, Натальей в Новгород, то первым делом решил откопать клад. Они поплыли до Сельца, пришли к Спасу на Нередице, покружили, посмотрели, но вернулись ни с чем. Потому что вода в том году после необыкновенно холодной и снежной зимы была слишком высокой, и подойти к деревьям, росшим у самого берега, они не смогли.

Он неоднократно просил меня, чтобы я съездил к тому месту и выкопал бутылку. Высылал мне карту захоронения клада, но я очень хотел сделать это тогда, когда он вновь приедет в гости в Новгород, тем более что его туда безумно тянуло. Ведь и у него также было приглашение на работу в Новгород после окончания института, но его привязанность к семье помешала ему решиться на это. А как было бы здорово, если бы 13 сентября 1978 года в Новгород начинать новую жизнь приехал я не один, а с Колькой. Всё то время, которое по возвращении с практики оставалось до окончания курса, я занимался перепиской с ведомствами в надежде получить направление для работы в Новгород. Но этого мне так и не удалось добиться, поэтому я взял открепление и поехал вольноопределяющимся, в надежде на то, что от своих слов в Новгороде не откажутся. На всякий случай, в Алма-Ате у меня грелось место в неплохом проектном институте. Надо рассказать, что в эти девять месяцев, что я вынашивал в себе идею перебраться в Новгород, я несколько раз летал во сне по воздуху в Новгород, рассекая руками упругий воздух, явно различая под собой ландшафты пересекаемого пространства. Это уже из области метафизики.

Один сон запомнился мне особенно – я увидел Новгород с небесной высоты таким, каким я его увидел из «космоса», когда стало возможным видеть при помощи современных компьютерных программ. Я сразу вспомнил этот пророческий сон, это своё видение: Причудливо и лениво изгибаясь, с юга на север, стремилось русло Волхова. С юга его водное изобилие питало необъятное зеркало Ильмень-моря. По обе стороны Волхова, на его пологих берегах узнавались очертания Софийской и Торговой стороны. Лучи дорог ореолом разбегались в разные стороны от кремля, от купола Софии на его левой стороне, обозначая его устремление во вне.

На правом берегу, на Торговой стороне, шахматный порядок улиц очень напоминал планировочную структуру римских военных поселений, с их чёткой, прямоугольной структурой кварталов. Это было так не похоже на разнузданную, стихийную, устремлённую вдаль структуру Софийской стороны с её радиально-кольцевой планировкой улиц.

Ров окольного города опоясывал оба побережья, подобно жемчужному пояску на талии стройной и прекрасной модницы. В то время я не мог видеть подобные карты и картины, но видение было столь явственным, что оно навсегда отпечаталось в моей памяти. Я заразился особым родом ностальгии, потому что, живя у себя дома, на родине, предался тоске по далёким и неизведанным краям.

Новгород стал предметом моих мечтаний. Интересно ещё одно совпадение: по окончании военной кафедры нам, студентам, предстояла служба, пусть и на кратковременных сборах курсантов военной кафедры под Панфиловым (Джеркендом). Меня нисколько не удивило то, что полк, в котором нам предстояло проходить сборы, носил боевое имя «Новгородский».

Это я воспринял, как знамение и добрую примету, и без преувеличения, видел в этом знак того, что жить и работать в Новгороде я всё-таки буду. Так оно и случилось. В сентябре я взял билет на Ленинград и поехал в Новгород. Явившись на