Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

9/11


­­­­­
Решили люди делать добро бескорыстно…
Спасибо тебе, Эле

9/11

И направился путник в Вавилон, чтобы вернуться назад…

Глава Первая
Настольная Родина

Сначала он почувствовал слабость в коленях.
Голова закружилась, и в глазах потемнело.
Заболевшим от долгого сидения позвоночником попытался встать, но ноги подкосились, и упал на стул.
Потом перехватило дыхание.
Лоб покрылся холодным потом.
Не падай в обморок!
Не падай в обморок!
Так он подбадривал себя в студенческие годы, когда на традиционных застольях, перебрав вина, чувствовал, как комната начинала кружиться.
В обморок он не упал.
Крепко закрыл глаза и, ухватившись за угол стола, улыбнулся правой щекой.
Так он улыбался своим коллегам в лаборатории, проявляя приветливость.
Он не брал с собой землю из Грузии…
И не думал о смерти, пока не посмотрел смерти в глаза.
Два года назад его сбила машина на Пятой Авеню, когда возвращался домой из лаборатории, жуя свой любимый гамбургер.
Cначала он услышал звук резкого торможения, потом - страшный женский крик... И увидел надкусанный гамбургер, катившийся по асфальту.
Перед этим, в возрасте 102 лет, умерла госпожа Царо.
Способность двигаться и мыслить она сохранила до последних дней.
В Нью-Йорк она приехала к своим детям эмигрантам, взяв с собой девичье платье, две горсточки грузинской земли, настольный флаг и деньги от продажи тбилисской квартиры.
Никак не могла акклиматизироваться, страдала от повышенного давления.
Когда неважно себя чувствовала, надевала свое девичье платье, крепко прижимала к увядшейгруди платок с грузинской землей, в другую руку брала грузинский триколор* и улыбалась смерти правой щекой.
Смерть ее обманывала, не приходила.
Старушка с трудом снимала свое девичье платье и ворчала потом весь день...
Мистер Киладзе!
Мистер Киладзе!
Джордж!
Сильная тряска привела его в чувство.
Широко открыл глаза и увидел мулатку лаборантку с встревоженным взглядом.
Мистер Киладзе! Вам плохо? Вы меня слышите?
Слышит, слышит, не умер еще.
Боже мой, как вы меня напугали. Это что за флаг вы держите?
Флаг?
А, да, это флаг, грузинский флаг.
Попросил друзей - грузин, и принесли ему в больницу.
Он никогда не был патриотом.
И ностальгия его не мучила в дальней эмиграции.
Не снился ему проспект Руставели по ночам, и по хачапури не скучал.
Родина для него ассоциировалась с неосвещенными улицами, замороженными комнатами и светом лампы.
Пятое Авеню все изменила.
Принесенный грузинами в палату флаг заставил его расплакаться.
Положил его под подушку и начал думать о смерти.
О смерти он часто думал в детстве, когда несправедливо получал от родителей подзатыльник. Заливаясь слезами, он не только смерти не боялся, а получал неописуемое удовольствие, когда представлял уничтоженных его кончиной родителей.
Кризис он преодолел быстро.
А вот процесс реабилитации затянулся надолго.
Он устал думать о смерти и перестал.
Сидел часами в кресле и медитировал.
Медитацию он придумал сам и назвал ее “Не Думай.”
Просто сидел и не думал.
Приходили мысли,и он их откидывал, повторяя упорно:
Не Думай!
Не Думай!
Время от времени голос массажистки возвращал его в палату.
Джордж, очнитесь! Ну-ка, вставайте! Вставайте!
Она массажировала его своими сильными, неженскими руками и повторяла снова и снова:
- Мне не нравится этот ваш флаг, мистер Киладзе, слишком темный. Как вы сказали? Что означает белый, черный и вишневый? Прошлое, настоящее и будущее? У вашей страны было черное прошлое, господин Киладзе?
- Не лучше бы вам за своим пестрым флагом присмотреть, миссис МакГрегор? Из таких тряпок на моей родине панталоны шьют.
- Вы это про флаг Соединенных Штатов Америки, мистер Киладзе?
- Да, именно про него.
- Вы, наверное, забыли, что живете под этим флагом, мистер Киладзе? Боже мой, какая у вас странная фамилия. Но и вас, с такой странной фамилией, приютила эта страна.
- Боже, какая вы банальная, миссис МакГрегор.
- Если не перестанете меня оскорблять, я вам сломаю позвоночник.
У него даже в мыслях не было ее оскорбить.
И массажистка не собиралась ему ломать позвоночник.
С самого начала они понравились друг другу своим шотландско-грузинским упрямством.
Миссис МакГрегор была американкой в третьем поколении и шотландской она сохранила только свою фамилию, но, когда увидела грузинский флаг у него под подушкой, ее сердце дрогнуло, и сразу же в ней проснулась шотландка.
После этого с ним подружилась.
За словом в карман она и так никогда не лезла,но грузина вообще замучила своим горьким юмором.
И грузин в долгу не оставался, целенаправленно и деликатно играл на ее нервах.
- Вот вы, миссис МакГрегор, не смотря на то, что живете под флагом США, вы шотландка, да еще - медик.
- Я массажист.
- К моему несчастью. Но не это главное. Думаю, вы, как шотландка по нации и медик, можете ответить мне на один деликатный вопрос.
- Наверное, придумали очередное фиглярство, но спрашивайте, слушаю внимательно.
- Ну, наверное, вы удивитесь, миссис МакГрегор, но я знал несколько поколений моих предков: моего отца, естественно, деда и прадеда.
- Боже, прадеда тоже?
- Дело в том, что Грузия - теплая страна с умеренно холодной зимой. На моей родине температура редко опускается ниже нуля, но все равно зимой люди одеваются тепло. Тепло одевался мой отец, мой дед и, представьте себе, прадед тоже, но, несмотря на превентивные меры, все болели аденомой простаты.
- Что вы говорите! Наверное, это у вас генетическое, и вы тоже заболеете простатой.
- Спасибо, но мне интересно…
- Можете не продолжать. Вам интересно, почему шотландские мужчины, у которых зимой в юбках яйца продуваются ветром, не болеют аденомой простаты, когда ваши предки спали в шерстяных панталонах, но все ровно простатой болели.
- Удивляюсь вашей догадливости, миссис МакГрегор.
- Ну, я сразу поняла, что оригинальностью вы особо не отличаетесь, но все равно отвечу: видимо, у моих предков яйца были покрепче, чем у ваших.
- Вы хорошая женщина, миссис МакГрегор. Уверен, моему прадеду вы бы очень понравились.
- И вы хороший человек, мистер Киладзе, но все ровно мне ваш флаг не нравится. На вашем месте я бы его спрятала в чемодан или перекрасила в белый цвет.
Он не стал его перекрашивать.
И не стал прятать в чемодан.
Водрузил его в лаборатории на своем столе и, из уважения к коллегам, поставил рядом американский флаг.
Потом он нашел красивое фото Тбилиси в Google, поставил на деск-топ и устроил себе настольную родину.
Скоро рассмотрели его труд на совете и начали эксперимент с его участием.
Клетки и частицы заставили его забыть о настольной родине.
И фото с красивым видом Тбилиси с деск-топа убрал. Поставил фото с Нуцой, снятое на Ямайке.
Потом и родной флаг сунул в верхний ящик стола - любопытство коллег его раздражало.
В обморок он не упал.
Крепко закрыл глаза.
Одной рукой сумел открыть верхний ящик, другой рукой ухватился за угол стола и улыбнулся правой щекой.

Глава Вторая
Eдинство Пингвинов

- У вас невроз, мистер Киладзе, несмотря на то, что так спокойно сидите передо мной с голливудской улыбкой.
-Мне не о чем беспокоиться, миссис Грант.
-Вы уже достаточно побеспокоились, Джордж. Ваша подруга Нуца рассказала мне про страшный период, который пережила ваша страна. Политическая нестабильность, гражданская война, страх, тьма… И вот, последствия проявились сейчас,когда вы после долгой, напряженной борьбы добились стабильности. Еще это происшествие… Вы перенесли сильный стресс, друг мой, и еще не вышли из шока. Упадок сил, беспричинная меланхолия, осложненное мышление, эмоциональный голод, замедленные движения, изогнутый силуэт... Это признаки депрессии, мой дорогой. Вы истощились…
- И что же мне делать, миссис Грант?
- Ну, как сказать, лучшее лекарство от невроза и депрессии - изменение обстановки. Вам нужен отдых, Джордж, возьмите отпуск.
- Исключено, миссис Грант. Я не брошу эксперимент.
- Эксперимент закончат без вас. А вам нужен отдых, минимум двухнедельный. В августе и Бог уходит в отпуск. Советую Маврикий. Езжайте прямо в Порт-Луи. Парк Памплемус, солнце и песчаный пляж… Знаете, что говорил Марк Твен об этом острове? Что Бог создал рай в виде Маврикия. Поезжайте туда обязательно. Я бы с удовольствием с вами поехала, если бы не ваша подруга, которая не такая обаятельная, как я, но в два раза моложе.
Ха!
Наверное, уже обработала Нуцу своими стандартными советами, убедила, что Маврикий спасет ее любовь.
И та, наверное, сейчас сидит у компьютера и ищет дешевые отели на маврикийских сайтах.
К психологу его привела Нуца.
Сам он ненавидел советникови втихаря смеялся над наивными американцами, тратящими кучу денег на психологов.
Он не нуждался в психологах и советах.
Сам себе проблемы создавал и сам их решал, других не беспокоил.
Не любил он откровенничать.
Тихо и безропотно терпел свое существование.
...То, что должен покинуть дом, он понял холодным декабрьским вечером, когда увидел в прихожей грязную обувь отца - бывшего доцента.
Семья сидела на кухне у стола в ожидании водянистого супа.
В кухне было тепло.
В печи горела найденная в подвале старая фанера.
Семья держалась вместе, и было не холодно.
В тот вечер отец не упустил шанса рассказать свою любимую историю про пингвинов.
Раз или два в год для пингвинов наступает сущий ад, когда температура понижается до -70, солнце исчезает, и в небе сияет отражение льда.
В такое время пингвины собираются вместе, прижимаются друг к другу и так сохраняют температуру тела.
Рассказ предназначался именно для его ушей, потому что отец знал: только он хотел убежать.
Остальных детей он легко приручил, осчастливил их горячей печкойиводянистым супом.
А этот…
Этот упрямился с детства.
В 15 лет потребовал отправить учиться за границу.
Его одноклассники слушали серенады Тото Кутуньо, когда он закрывался в своей комнате и балдел от Rolling Stones.
Два раза в год ссорились из-за стрижки волос. Он носил длинные волосы,а носить длинные волосы идеология запрещала.
Мальчик требовал невозможного. Даже если бы отец был Иисусом Христом, никто бы не позволил ему отправить сына за границу.
Мальчик закрылся, обиделся бескомпромиссно.
Потом времена изменились.
Система обрушилась.
Папа оказался среди тех доцентов,которые не смогли приспособиться к новым реалиям. Сначала он продал дачу, потом машину, потом начал выносить из дома драгоценности, но семья требовала все больше и больше. Дети так привыкли сидеть у теплой печки, что нос не хотели на улицу высунуть. Папа предпочитал, чтобы они сидели дома, не тратили зря денег и наслаждалисьводянистым супом.
Только один из них остался недовольным, с самого начала ненавидел осчастливившую семью печь и горящиев ней куски фанеры. Дома он почти не бывал. Не уведомлял семью, куда шел и когда вернется. У отца сердце замирало, когда видел на ужине не занятое место у стола.Пережить полярные ночи он хотел, прижавшись к своим пингвинам, но единства пингвинов не получилось. Один из них не был доволен. Он не выражал своего недовольства, вообще не выказывал эмоций. Полностью перестал общаться с семей и лишь коротко отвечал, когда о чем-то спрашивали.
Когда границы открылись, он снова захотел сбежать, но не стал больше требовать от родителей продать все и отправить его за границу. У отца оставалась одна только квартира, и он не мог продать ее и остаться на улице со своим пингвинариумом.
В тот вечер он прокрался в комнату сына и начал рыться в его вещах.
Он бы ни за что не стал этого делать, это противоречило его принципам, но любопытствоему не давало покоя, чувствовал, что птенец собирался улететь.
Сын ему ни слова не сказал о своих планах, но все замечали его беспокойство - нервно шагал по комнате и беспрерывно курил.
В таком состоянии не надо было его доставать.
И отец не осмеливался его беспокоить.
Других детей грузил своими советами, а этого не трогал.
Что же он, потерянный неудачник, мог ему посоветовать?!
Раньше он слышать не хотел про заграницу, хотел своих детей для себя, для них он столько мучился и обеспечил им счастливое детство.
В чем он провинился?!
Время же не только для него изменилось.
Не только он ломал ногой найденную в подвале фанеру, чтобы согреть свой пингвинариум. Его коллеги, тоже доценты, стояли на рынке и торговали тряпками. А другие не выдержали перемен и преждевременно отправились на тот свет.
До этого была счастливая жизнь.
Работа заканчивалась в 6.
Он спешил к своему гнезду на своих салатовых жигулях.
В гнезде его ожидали четыре пингвина.
Потом они ходили в гости, или гости приходили к ним.
Отец развлекал гостей своими детьми.
Один из пингвинов хорошо пел, другой играл на пианино указательным пальцем, а третьего просили прочесть стихотворение, но третий упрямствовал.
… «Выдается справка для предоставления в посольство США»…
У отца чуть сердце не остановилось, несмотря на то, что давно это подозревал.
«...Успешно окончил Тбилисский Государственный Университет...»
«…Работал младшим сотрудником…»
«…Aвтор научнойработы…»
Сердце отца наполнилось горем и гордостью.
В свое время и в него никто не верил.
Ему тоже было 15,когда торжественно объявил семье, что в деревне жить не собирается, и сразу получил по затылку.
На следующий день обласканному последышу дали мотыгу и заставили пахать в поле.
Он не протестовал громко, начал действовать втихаря. До утра сидел в кладовке и при свете лампы читал старые книги из деревенской библиотеки.
Потом он продалткемали за 25 копеек за кило и получил прибыль 10 копеек на килограмм.
Вечером пересчитал заработанные рубли в сортире. Их было всего 30 штук.
Сбежал он из дома утром, с 30 рублями в кармане и с буханкой хлеба.
Потом он оправдывал свой побег тем, что родители не смогли создать ему условия.
Этим он хотел сказать, что сам создавал для детей хорошие условия- летом возил их в Уреки,* зимой - в Бакуриани.*
Поэтому он не мог оправдать прихоть своего мятежного сына.
Поэтому он считал, что его сыну нечего было делать за границей.
Только когда настало время водянистого супа, наконец-то очнулся и понял, что его сын здесь ничего не смог бы добиться.
Здесь же наука задыхалась, как выброшенная на берег рыба.
Еще много километров прошагал бы он в потускневших туфлях, долго еще грел бызамерзшие руки надспиртовкойв лаборатории… Но, в конце концов, устал бы и занял свое место у печки в пингвинариуме.
Боже, помоги ему!
Помоги ему!
Повторял отец дрожащими губами.
В тот вечер он окончательно смирился с реальностью.
Утешением для него было, что два птенца оставались в гнезде.
Детей он хотел для себя, для себя их сделал и ни за что не собирался отказаться от удовольствия умереть в их объятиях.
На следующий день, вернувшись домой, увидел странную картину.
Вместе с покорными пингвинами у стола сидел и непокорный.
Выпив два стакана вина, оживленный, pассказывал анекдот про сванов* и не мог закончить мысль, умирая от смеха над своей шуткой.
Это не было похоже на смех птенца, готовящегося к полету.
В согретой единством пингвинов кухне хохотало вдохновленное вином Отчаяние.
Отец опустился на стул и посмотрел в глаза блудному сыну.
Он знал, что увидит в них безграничную боль и разочарование, но все же посмотрел.
Посмотрел и понял, что любил его больше, чем других детей.
Случилось это в тот день, когда готовящийся к полету птенец вернулся из консульства США без визы.
В тот вечер отец впервые отказался от водянистого супа, подошел к непокорному сыну, положил дрожащую руку ему на плечо и прошептал ему на ухо:
Не сдавайся, слышишь?
Не сдавайся!

Глава Третья
Женское Счастье

Нуца плывет к берегу кролем.
Загорелые ее руки синхронно погружаются в воду, нагретую заходящимсолнцем.
Она делает это так красиво, с такой страстью и изяществом , что заставляет усталого ученого восхищаться.
Он сидит на нагретых камешках и не может оторвать от нее глаз.
Сам он не научился так плавать, не смог преодолеть страха воды.
Смело он плавал только в бассейне, но и там часто паниковал и цеплялся за веревку в воде.
В море он ногой проверял дно, и, если не дотягивался, у него от страха замирало сердце, с реактивной скоростью плыл к берегу.
Он обманывал Нуцу, что растянул мышцу, плескался в воде у берега, как ребенок, или сидел на нагретых камешках и наслаждался Нуцей, плавающей в нагретом заходящим солнцем море.
Сейчас начнется ритуал выхода из воды.
Она медленно подплывет к берегу, так же медленно и изящно поднимет свое худое тело из воды и перекинет мокрые волосы назад.
Удивительная она женщина.
Не живет, а исполняет ритуалы.
Особо не отличается ни красотой, ни интеллектом, но она - женщина, созданная для мужчины.
Нуцу он нашел в семье грузин.
Брат и сестра Цагарели наняли ее сиделкой для госпожи Царо.
До этого она работала в Бостоне бэби-ситтером.
Ухаживать за столетней женщиной оказалось не так уж сложно. Она сама за собой прекрасно ухаживала, не требовала горшка в постель и зубные протезы в стакане не оставляла. Сидела тихо в мягком кресле и ждала смерти, одетая в девичье платье. Обманутая смертью, просила Нуцу принести столетний альбом и перелистывала черно-белое прошлое.
В такие часы Нуца наполняла ванну теплой водой и наслаждалась прелестью безделья. Дверь ванной оставляла открытой, чтобы присматривать за старухой. Теплота ароматной воды доставляла ей огромное удовольствие. Так она могла лежать до вечера. Цагарели возвращались домой поздно. Семья была негостеприимна. Старые холостяки - брат и сестра - ни с кем не дружили.
Иногда приходили за помощью растерявшиеся в Нью-Йорке грузины, или коллеги ученые с большими очками, рахитичными головами и дурацкими идеями.
В тот вечер мужчина Цагарели объявил Нуце, что в гости придетмолодой коллега.
Нуца ждала очередного рахита в больших очках и коротких штанах, но ошиблась. Гость был одет в голубую рубашку TommyHilfiger и белые летние брюки. У него не висели на шее дурацкие очки, и единственная волосинка не блестела на лысой голове.
Гость был молодой, с длинными каштановыми волосами и, как показалась Нуце, циничной улыбкой.
Он подарил госпоже Царо красивый букет роз. Потом восхитился ее старыми фотографиями.
У стола много шутил и от Нуци не отводил глаз.
Он ни слова не сказал о клетках и хромосомах, похвалил Нуцу за вкусный сациви* и обещал ей прогулку за город на выходных.
Брось мне шлепанцы, пожалуйста!
Ау, Джордж, мы здесь, на земле. Бросай шлепанцы, не могу подняться!
Ритуал выхода из воды закончен.
Нуца старается подняться на берег, но на камешках у нее болят ступни и подгибаются колени.
Худая она женщина, кожа да кости.
Когда впервые легла к нему в постель, он думал, бедная девушка на части развалится, но ошибся. Она оказалась такой темпераментной, что чуть не убила его своей страстью.
Раньше ему не нравились худые женщины, предпочитал здоровых баб с огромной грудью и широкими бедрами.
Таких у него было много, но никого не мог терпеть долго.
Здоровые бабы надоедали ему болтовней.
Их истории были так похожи друг на друга, c мужьями-изменниками, алкоголиками, наркоманами, ревнивыми импотентами, противными свекровями,не испытанным оргазмом и оставшимися от неудачного брака детьми, в основном, девочками.
Такие женщины быстро осваивались, курили в постели, смахивая просыпавшийся из пепельницы пепел прямо на пол, оставляли немытые чашки кофе в каждом углу, спали до полудня и, проснувшись, искали под кроватью потерянные трусики.
Нуца разбила стереотип здоровых баб в первый же день.
В 7 утра она нажала пальцем на зазвонивший будильник и со свойственным ей изяществом исполнила ритуал вставания.
Притворившийся спавшим ученый успел увидеть ее худую спину и, пока она накидывала на голову красныйпеньюар, пересчитал ее позвонки.
Полусонный, долго слушал шум воды из ванной.
Потом почувствовал запах не самых дорогих духов и нежный поцелуй в шею.
На столе его ждал вкусный завтракс салфеткой под тарелкой, на которой был написан номер телефона и два слова:
«Если соскучишься...»
Нуца загораживает ему заходящее солнце.
Она вытираетмокрые волосы полотенцем.
Потом нюхает их с отвращением.
Этим она протестует против грязной воды Сарпи*, намекая, что на Маврикии они купались бы в чистой.
Идея отдыха в Грузии шокировала ее.
Даже от мысли возвращаться на родину еe тошнило.
С родиной ее связывало только плохое - не только холод и тьма, не только страх и отчаяние, но что-то еще, гораздо страшнее и безжалостнее.
Она не стала откровенничать с Гиги*, не стала рассказывать грустные истории про мужей-изменников, алкоголиков, наркоманов и импотентов, про неиспытанный оргазм ипротивную свекровь, но то, что ее история ничем не отличалась от историй здоровых баб, Гиги понял, когда, лаская ее живот, увидел шрам от кесарева сечения.
О плоде несчастливого брака она и слова ему не сказала.
И Гиги ее ни о чем не спрашивал.
Они сознательно избегали разговоров о грузинском прошлом.
Пятая Авеню все изменила.
Ночью покойный отец вошел в палату, одетый в старое пальто и сапоги, с жалостью посмотрелна бедного сына и поцеловал его в забинтованный лоб.
Потом приходил каждую ночь, сидел у постели и дремал.
…Об успехах сына папе рассказывала мама, когда возвращалась из банка с долларами, присланными пингвином-эмигрантом.
Годы водянистого супа остались в прошлом, и рацион наполнялся богатой пищей.
Детям тоже надоело сидеть у теплой печи, высунули нос из дома и захотели начать свой маленький бизнес. Ничего не получилось, но особо и не переживали – знали, что в конце месяца мать вернется из банка с зелеными купюрами.
Отец не просил сына ни о чем, даже к телефону подходил неохотно, когда тот звонил.
В тот день мама заставила его надеть присланный сыном костюм.
Пошел на работу в новом пиджаке и с пакетом с едой в руках.
Устроился сторожем в институте, где раньше преподавал. Семья уговаривала его не позориться, но он упрямо повторял, что хочет иметь свои деньги, чтобы покупать внучкам конфеты.
…Смерть нашла его на остановке трамвая, одетого в новый пиджак.
В кармане нового пиджака нашли грязный платок и мелочь, прикрепленную на магнит...
- Этот флаг так и будет лежать под подушкой? - Нуца осторожно поднесла ему ложку с йогуртом и вытерла губы салфеткой.
- Патриоты так умирают.
- Боже, скажи мне, в чем я провинилась? Почему мне суждено ухаживать за чокнутыми эмигрантами? Одна сидела в кресле и ждала смерти с флагом в руках, а этот, совсем молодой, умирает, лежа на национальном символе. Я не хочу умирать с флагом. Убей меня, Боже, на маковом поле.
Когда впервые увидела под подушкойгрузинский флаг, Нуца чуть не упала.
Она не представляла себе сентиментального Джорджа.
Сначала он кладет флаг под подушку, потом, наверное, соскучится по маме, а потом захочет вернуться на несчастную родину.
С этим для Нуцы закончилось бы существование Вселенной.
Гиги подарил ей долгожданную стабильность.
До встречи с ним капризные старухи ругали ее за неуклюжесть, или невоспитанные дети плевали ей в лицо.
Потом начала работать официанткой в ресторане у чернокожих, но и там ей пришлось нелегко. Измотанную работой, ее всю ночь имел бешеный от кокаина негр. До него у нее не было секса с чернокожими. Сначала она балдела от его темперамента и наслаждалась стойкостью его члена и от смелых процедур тоже не отказывалась. Искренне старалась освободиться от национальных комплексов и дурацких догм, нооднажды, когда озверевший от кокаина негр наполнил ей прямую кишку, она зарычала от боли, потом собрала свои вещи и помчалась в Нью-Йорк.
Гиги Бог к ней послал.
После похорон госпожи Царо пришла к нему с чемоданом, промокшая от дождя, и попросила приютить.
И больше не просила ни о чем.
Гиги сам дал ей все для полного счастья.
Ночью спала в его объятиях, к нему спиной, и его дыхание щекотало ей шею, а утром готовила для него салат с курицей и получала комплименты.
Потом Гиги заставил ее ходить на курсы вождения.
На выходные ездили за город, ели любимое китайское блюдо с черными грибами и бамбуковыми веточками.
Больше она ни о чем не могла мечтать.
У нее было все для женского счастья.
Она же не отличалась ни особой красотой, ни интеллектом, но она была женщиной, созданной для мужчины.

Глава Четвертая

Бархатный Сезон

В тот вечер Нуцу разбудило странное ощущение.
Она почувствовала страшный холод и одиночество.
Испуганная, выпрыгнула из постели, накинула плед на худые плечи и выбежала из комнаты.
Бушевавшие волны с шумом ударялись о берег.
Далеко, за границей, была видна освещенная фиолетовым светом мечеть.
Силуэт Гиги стоял на фоне фиолетовой мечети, и ветер развевал его длинные волосы.
Солнце и соленая вода помогли ему снять усталость, но сердце его барахталось, как выброшенная на берег рыба.
Вспомнил волосатого отца, лежащего на пляже, не отрывая глаз от попок блондинок.
С тех пор Гиги не видел моря.
Медузы и ракушки остались в детстве.
И в Нью-Йорке ему было не до отдыха, допоздна сидел в лаборатории и доканывал себя работой над экспериментом.
Ямайку тоже Нуца придумала.
Так прямо не просила его, но вечером переключила телевизор на TravelChannel, где шел фильм про Ямайку. Нуца соскочила с дивана, и, заведенная ритмом рэгги, начала танцевать.
На следующий день, когда Гиги сел за компьютер, нашел открытые на десктопе сайты ямайских отелей.
Наверное, Нуца схитрила и специально не закрыла сайты с морскими пейзажами, экзотическими бунгало и недорогими отелями.
И вдруг усталый ученый задумался.
Двухнедельный отдых ему точно бы не помешал. А одному ездить больше не хотелось.
Зимой Цагарели устроили ему трехдневную командировку в Австрийские Альпы. Конференции длились максимум два часа, и остальное время он катался на лыжах. Прекрасно отдохнул, но ему былообидно наслаждаться красотой Альп в одиночестве.
Он поздравил Нуцу с днем рождения билетами на Ямайку.
На следующий день полетели.
Из Кингстона собирались на какой-то остров, когда позвонил брат-Цагарели. Сказал Гиги, что умер его отец.
Прилетев в Тбилиси, увидел на постели отца грязный платок и магнит с мелочью.
Он не успел приехать до похорон и из-за этого впервые возненавидел Нуцу.
Она не просила его везти ее на Ямайку, только переключила телевизор на TravelChannel и начала танцевать под рэгги, но он все равно ее возненавидел.
Он не мог смириться, что из-за дурацкого вояжа пропустил похороны отца.
Волны с шумом ударялись о берег.
И ветер развевал его длинные волосы.
И мечеть фиолетово отражалась в море.
Нуца не осмеливалась к нему подойди, стояла неподалеку и, дрожа от холода, шептала:
Не думай!
Пожалуйста, не думай!
А он думал.
Думал о папе, о единстве пингвинов и о раскалявшейся от горящей фанеры печке.
Думал о госпоже Царо и о грузинском триколоре, о катившемся по асфальту гамбургере,об инвалидной коляске, о клетках и эмбрионах, о белом животе и кесаревом сечении.
Думал и бросал камешки в воду.
А для Нуци заканчивалось существование Вселенной.
Не думай!
Пожалуйста, не думай!
Сейчас он захочет маму, потом - свое детство и родной дом…
Как раз этого боялась Нуца.
Поэтому чуть в обморок не упала, когда увидела грузинский флаг у него под подушкой.
Из аэропорта до центра проехали через всё тот же Тбилиси, с уродливыми серыми хрущевками, выброшенным из окон мусором, потрескавшимся асфальтом, небритыми мужчинами…
Но когда пересекли мост Бараташвили,*она увидела высохшие листья платанов, и сердце чуть не выскочило из груди, схватилась за голову и истерично себе повторяла:
Не думай!
Не думай!
Силуэт Гиги тронулся к воде.
Раздетый догола, он храбро зашел в бушующее море.
Нуца замерла на месте.
Далеко не заплывет…
Он воды боится.
Кто боится воды, никогда не утонет.
Гиги исчез в темноте.
Лежа на спине в воде, сконцентрировался на единственной звезде, доверившись шумным волнам.
После эмиграции у него не оставалось времени для размышлений.
Он не мог оторваться от пробирок.
Ночью спал в объятиях Нуци, а утром наслаждался вкусным завтраком и не жалел для нее комплиментов.
На выходные ездили за город и заказывали любимое блюдо в китайском ресторане.
До моста Бараташвили проехали через все такой же вонючий Тбилиси, похожий на Хиросиму после бомбежки, но сердце у него наполнилось знакомой теплотой, и по коже забегали мурашки.
Он никогда не считал себя патриотом.
И ностальгия его не мучила в дальней эмиграции.
Не снился ему проспект Руставели по ночам, и по хачапури не скучал.
Но Пятое Авеню все изменило.
В палате появилось время для размышлений, и он понял, почему так крепко госпожа Цароприжимала родную землю к груди.
Потом к нему подсел покойный отец, поцеловал сына в забинтованный лоб и дрожащим голосом подбодрил:
Не сдавайся, cлышишь?
Не сдавайся!
И он решил не сдаваться.
Сидел часами в кресле и медитировал.
Он понял, что не надо было думать.
Не надо было думать на том континенте.
Надо было работать.
В Сарпи он во второй раз почувствовал отчуждение от Нуцы, во второй раз возненавидел ее.
Она же поехала с ним, чтобы не оставлять ему времени на размышления.
От идеи возвращения в Грузию ее тошнило, но страх потерять найденное с трудом счастье заставил ее собрать чемодан и помчаться за упертым Гиги на презренную родину.
Она не оставляла его ни на минуту, даже с мамой не дала нормально поговорить.
Умоляя, вытащила, пьяного, с кладбища, где похоронили отца, исрочно увезла в Сарпи.
И в постели она невероятно старалась, не оставляла уму двух секунд для передышки, но все равно не смогла предотвратить катастрофу.
В тот вечер ee разбудило странное ощущение.
Почувствовала страшный холод и одиночество.
…Гиги иcчез в волнах.
Нельзя было найти лучшего места для размышлений.
И Нуца не смогла бы ему помешать своими эгоистичными выходками.
О ней он уже и не думал.
Жаль было только бросить эксперимент.
Там, на том континенте, он был уверен в его успехе, но здесь как-то засомневался.
И вообще, что он потерял в науке?!
Почему влюбился в молекулы?!
Наука ходила по коридорам лабораторий в огромных очках и с единственной седой волосинкой на лысой голове.
А он носил TommyHilfiger и длинные волосы.
Потом все перемешалось: звук резкого торможения и испуганный крик женщины, настольный флаг и шотландский килт, прадед, измученный простатой, и движущиеся под микроскопом бактерии.
У айсберга собрались пингвины.
Мать разлила по тарелкам водянистый суп.
Отец посмотрел на попку в красном купальнике.
Нуца поднесла ложку с йогуртом.
Пластинка RollingStones захрипела под испорченной иглой.
Молодой папа в сортире сотни раз пересчитал заработанные продажей ткемали деньги.
Надкусанный гамбургер прокатился по асфальту…
И почувствовал холодный поцелуй покойного отца.
Ухватившись за угол стола, широко открыл глаза и спросил мулатку-лаборантку:
Где я?
...Внезапно охватила знакомая паника.
Перевернулся на живот и от неожиданности замер.
Фиолетовая мечеть выглядела вдали, как маленькая точка.
У него не было шанса доплыть до берега.
И черные волны так страшно бушевали.
И вдруг он услышал плеск воды.
Даже не посмотрел в ту сторону.
Из пересохшего от страха рта вырвался дикий хохот.
Долго он хохотал.
А когда ему на голову надели спасательный круг, чуть не задохнулся от вызванного смехом кашля.
С таким отчаянием он хохотал в тот вечер на кухне, когда вернулся без визы из посольства США.
Потом он видел белую спину Нуци в черных волнах.
Время от времени она поворачивалась к нему и что-то кричала.
Он доплыл до берега полумертвым, без сил упал на холодные камни, потом посмотрел на дрожащую от холода Нуцу и опять истерично расхохотался.
Потом закричала Нуца.
Кричала во весь голос, освобождаясь от накопленного гнева.
Не смейся надо мной! Не смейся, слышишь, ублюдок! Да, я женщина-неудачница, поехала в Америку, чтобы стать рабыней. Уродливые дети плевали мне влицо, и долбанные старухи материли, когда неуклюже вытирала им задницу. Потом голодная бродила по улицам и искала новую работу, но никогда не теряла надежду. Потом появился ты, с длинными волосами, изысканными манерами и усталой физиономией. Для тебя я просыпалась и засыпала, бегала за тобой, как верная собака. Все равно тебе ничем не угодила. Не смогла убрать с твоего лица презрительную злую улыбку. Ты ни слова о моем прошлом не спросил, потому что считал меня никем, смеялся надо мной и ненавидел. В чем я провинилась? Что я просила? Просто хотела жить в лучшей стране, где бы не боялась за будущее, хотела жить с мужчиной, который подарил бы мне маленькое счастье и не бил бы меня по морде, озлобленный своими неудачами. Ты был успешным, добился многого в твоем возрасте. Ты не избивал меня до смерти под подстрекательством мамы и потом не умолял о прощении на коленях. Этому я радовалась. Этим ты меня осчастливил. Мне нравилось быть твоей домохозяйкой, гладить твой рубашки. Не хотела, чтобы ты бросил все свои достижения к чертям и вернулся рядовым идиотом. Поэтому я помчалась за тобой в эту проклятую страну, на это кладбище, где лежит мой ребенок. Ты об этом знал, подлец, ты чувствовал это, но все ровно надо мной смеялся. Потому что ты бессердечная сволочь, и тебе плевать на меня. Я ненавижу тебя, негодяй, слышишь? Ненавижу! А теперь смейся, ублюдок! Смейся, сколько хочешь! Адиос!
Потом расcвело.
Брошенный Нуцей Гиги стоял на фоне мечети, держа руки в карманах, и ветер развевал его волосы.
Вот такой вот бархатный сезон.

Глава Пятая
Усталый Осел

Религия - тормоз прогресса!
Пинки вытирает потный лоб пестрым платкоми выпивает холодное пиво.Над его нагретой солнцем головой поднимается пар.
Особо и не изменился со студенческих лет. Только любовь к пиву изменила размер его живота.
Пиво он любил и во время учебы –в коммерческом ларьке оставлял в залог свой студенческий билет, чтобы пиво давали. Потом, счастливый, шагал по двору университета и демонстративно «пил» вошедший в моду Пилзнер из уже пустой банки.
В университетон пришел в розовой рубашке и в той же рубашке закончил учебу. Поэтому его прозвали Пинки.
Религия - тормоз прогресса! - Пинки встряхивает платок и засовывает его под воротник.
Религия жгла на костре мыслителей. На костре сожгли Джордано Бруно и Галилея. Бедному Лавуазье отрубили голову. Бог ненавидит прогресс и посылает человечеству тысячи испытаний, чтобы оно шло путем регресса. Все эти наводнения, цунами, землетрясения, холеры, спиды придуманы для того, чтобы помешать человечеству в его битве за прогресс. История человечества - история борьбы с Богом. Люди объединяются и самоотверженно борютсяс Ним. Технологическими достижениями человечество изменило мир и ускорило время.Даже самые невероятные мечты превратились в реальность: летающий ковер превратился в самолет, волшебное зеркало - в телевизор. Новые поколения быстро осваивают достижения предыдущих и вносят свой вклад в строительство прогресса. Люди объединяются и научными достижениями ломают религиозные догмы. Поэтому церковь борется с глобализацией, поэтому запрещает людям думатьи заставляет их твердить выученные наизусть молитвы на непонятных им устаревших языках. Знает Всевышний, что, если мозги людей объединятся, Он проиграет людям. Наука раскроет главную тайну - тайну жизни и смерти. С этим Он не смирится никогда. Он же сам создал Адама и Еву для своего же развлечения,сам посадил в Эдемском саду долбанную яблоню,и созданный Им мудак-змей ввел бедных первых людей в заблуждение. А потом, когда Адаму понравились сиськи Евы, а Еве - член Адама, выгнал их обоих из сада. И с тех пор Бог издевается над людьми, забавляется той одной тайной клеткой, которую сам поместил в человеческом мозгу. И всегда, когда Адам попытается ее открыть, услышит циничный шепот в своих ушах:
Адам!
Адаам!
Это я, твое регрессивное альтер-эго!
Я помогу тебе выкинуть дурь из головы!
И как поступит Адам? Послушнопойдет по тропинке к алтарю и безжалостно отрубит голову бедному барану, да еще прочитает выученную наизусть молитву: “...хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша...”Потом он беспечно посыпет солью нарезанную большими кусками хашламу* и проведет оставшуюся часть жизни, храпя на сиськах Евы.
Эй, девушка, принесите нам еще две бутылки пива!
Эмоции измождают бедного Пинки - плавает в своем поту, но монолог не прекращает:
Я рано сдался, друг мой. Мое регрессивное альтер-эго меня заставило: Что ты потерял в лаборатории, бедный Пинки? Почему не бросишь к чертям эти долбанные колбы и пробирки? Почему у тебя штаны на жопе порваны и зачем ты гонишься за уходящим троллейбусом? Знаешь же, что новый велосипед не изобретешь. Тем временем,постареешь и умрешь лабораторной крысой. Женись, Пинки! Женись! Семья - лучший причал для неудачников и страдальцев. Пусть не будет красавицей. Главное, чтобы была верная и покорная и родила тебе маленьких пинки. Потом жизнь все наладит. Однажды вечером усталая от твоего несчастья жена бесцеремонно отвернется от тебяв постели и грубо избавится от твоих рук, пытающихся приласкать истощенную кормлением маленьких пинки грудь. На другой день она пойдет к богатым родственникам и со слезами на глазах станет умолять ввести в бизнес неудачника-мужа. Вернувшись домой, предъявит ультиматум, чтобы ноги твоей больше не было в лаборатории, и будет угрожать тебе, упертому и гордому неудачнику, что уйдет из дома. И дети, рыдая, начнут умолять маму не оставлять ихи помогут тебе в принятии решения. Проигравшему битву за прогресс, жена с энтузиазмом позволит тебе ласкать отвисшую от кормлений пинки грудь. На другой день сложишь свои вещи ввыцветший портфель и бесшумно закроешь за собой дверь лаборатории, махнув на науку рукой.
И вива!
Вива академия!
Вива профессоре!
Еще вчера ты раскладывал колбы на доске, а сегодня раскладываешь товар на прилавке.
Вечером, вернувшись с рынка, повесишь на вешалку куртку, споткнешься о разбросанные по комнате кроссовки маленьких пинки, и начнешь на них орать. Напуганные дети быстренько уберут свои кроссовки в шкаф.
Потом их мать потрет тебе намыленную спину и попытается дотронуться до твоего растолстевшего в теплой воде члена, но сейчас уже ты избавишься от ее шершавых от мытья посуды рук.
Ты уже бизнесмен.
Маленький прилавок уже давно превратился в большой магазин.
Там уже стоит симпатичная продавщица с накрашенными красной помадой губами. В перерыв идет с тобой в кабинет, чтобы там осчастливить своими большими сиськами.
Вечером возвращаешься домой, поимевший свою продавщицу, и отводишь шершавые руки жены, говоря, что устал.
Вива академия!
Вива профессоре!
Девушка, я заказывал пиво, а не чай. Если у вас нету холодильника, купите его. Если есть, включите!
Пинки смотрит на часы.
С минуты на минуту ждет товар из Турции.
Он нашел Гиги в одном из бунгало в Сарпи и чуть с ума не сошел от радости.До мелочей расcпросил его про Америку и, внимательно слушая, заполнил стол пустыми бокалами.
Он слушал Гиги, улыбаясь до ушей, когда тот рассказывал про эксперимент, но когда Гиги заныл про усталость, то, рассердившись на друга, начал ворчать на официантку.
Об успехах Гиги он слышал часто и сердце его наполнялось гордостью.
Гиги боролся за прогресс, и у него не было права уставать, он не должен был преждевременно причалить к берегу неудачников.
Он нуждался в советах друга, хотя и побежденного и деградировавшего, но в душе - неисправимого прогрессиста.
Он не может сдаться!
Он не должен уставать!
Измученный жарой, Пинки с терпением Иова слушал нытье друга, но не сдержался, когда услышал от усталого ученого, что тот собрался на неделю в монастырь.
Тогда Пинки сердито стукнул об стол бокалом с пеной на дне:
Ты что, сдурел?
Потом он открыл мешок философии и рассказал усталому другу о сгоревшем на костре Галилее, о холере и стихийных бедствиях, о дереве добра и зла и сиськах Евы, о покрытой тайной мозговой клете и регрессивном альтер-эго, об оставшемся без головы баране, о береге неудачников, о верной жене и потолстевшем в теплой воде члене.
Потом в очередной раз отругал его за услышанный бред и начал выкидывать из него всю эту дурь:
Ты обрел счастье, мой друг. Никто тебе его не дарил. Ты сам всего добился. Помню, писал мне, что попал в страну-лабораторию, в которой умных людей не беспокоят бытовыми проблемами, что для них созданы все условия, чтобы посвятить себя науке, что попал в эпоху специализации, где люди выбирают конкретные направления и достигают своих целей, что разница между Нью- Йорком и Тбилиси не 9 часов, а 9 веков. Ты писал, что люди борются за прогресс, и что ты, как часть человечества, кладешь свой кирпич в это строительство. А сегодня, вернувшись из страны-лаборатории, сидишь тут, как усталый осел и ноешь про усталость. Наверное, слезы проливал, когда, возвращаясь в XII век, увидел с самолета свою вонючую родину. Завтра, наверное, станешь покорным слугой какого-то обросшего священника и начнешь рыдать на исповеди: прости меня, Господи, за то, что клонировал овцу в пробирке, что вкладывался в строительство прогресса, стараясь открыть надежно спрятанную мозговую клетку. Потом сядешь вместе с ним в келье и сожрешь вонючий пхали,* прощенный и успокоенный.
И вива!
Вива академия!
Вива профессоре!
Вернувшись в Тбилиси, снимешь последние доллары со счета, построишь маленькую церковь где-то в заброшенной деревне и положишь индульгенцию в карман. Потом предложишь руку и сердце кокой-нибудь духовной сестре и закончишь жизнь учителем английского языка.
Девушка, принесите счет, пожалуйста!
А ты…
Ты не позволяй себе сдаться!
Дерись до конца, слышишь?
Не сдавайся!
Мечеть становится фиолетовой.
Муэдзин орет с минарета.
Оставшийся в одиночестве ученный стоит на берегу, держа руки в карманах.
Ненавидит он советников…
И не нуждается в ободрении…
Особенно от ждавших товара из Турции бывших научных сотрудников, ноющих про проигранную борьбу за прогресс.
Он жил без советников.
Тихо и безропотно терпел свое долбанное существование.
Только в одном был уверен…
Одному он верил…
Поверил, когда, цепляясь одной рукой за угол стола, протянул другую руку к грузинскому флагу.
Верил и тогда, когда покойный отец заходил в палату.
Верил, что Он существовал –возможно, такой циничный и эгоистичный, каким описывал Его Пинки.
Он убедился в Его существовании, когда увидел покативший по асфальту гамбургер…
Cначала он услышал звук резкого торможения, потом - страшный женский крик…
А потом кто-то прошептало ему на ухо:
Адам!
Адаам!
Не забывай про меня!

Глава Шестая

Тихая Обитель

Богом впервые его напугали люди.
Когда после перенесенной в тяжелой форме кори приехал в деревню, дедушка Киладзе отвязал привязанного к дереву теленка и повел его в церковь.
Там он поблагодарил Бога за благополучное выздоровление любимого внука, прилепил восковую свечку теленку на рог и дождался, пока свеча не догорит до конца.
Теленок стоял неподвижно, изо рта текли слюни.
Когда его схватили за ноги и повалили на мокрую траву, замычал обреченным голосом.
Ребенка погладили по голове и спрятали за дедушкину спину, но любопытство взяло верх - он подсмотрел языческий ритуал* между ногами деда.
Потом ему каждую ночь снился бедный теленок, барахтавшийся между ног, и, выскакивая с криком из постели, он заставлял родителей прервать только что начатый секс.
Мама перекладывала испуганного до смерти ребенка к себе и жалко улыбалась неудовлетворенному мужу.
Когда ребенку принесли мясо теленка на обед, он чуть не лишился чувств.
Родители упрекали дедушку,что не надо было маленькому позволять смотреть на жертвоприношение, а дед начал обучать его крестьянской мудрости:
- Скотину Бог создал для того, чтоб ее убивали и кушали люди. Такова ее судьба. Если будешь есть только фасоль и пхали, не вырастешь большим. Вырастешь дохлым, будут над тобой издеваться и бить.
-Он же был теленком Бога, дед! Ты же сам прикрепил к его рогу свечку!
-Да, внук, он был теленком Бога и он отправился к Богу.
-Как? Вы же его съели!
- Eго душа у Бога.
- Зачем Богу душа теленка, дед?
-Потому что Бог не ест мясо, Ему душа достается.
-Больше он ничего не ест, дед? Он не любит грушу?
-Любит, сынок, любит, и грушу, и виноград, только надо с сердцем приносить. Он тоже любит внимание и подарки. Нельзя же в гости идти с пустыми руками.
С тех пор он не приходил в заброшенную церковь с пустыми руками. Брал с собой собранные в саду у дедушки груши или полевые цветы, чтобы Бог не съел много душ.
Когданемного подрос, прочитал Библию, и возникли вопросы.
Евангелие было похоже на “Сказки народов мира,” прочитанные в детстве, - Эдемским садом, говорящим змеем и волшебным яблоком.
Главного он не понял.
На главный вопрос не смог ответить.
Действительно ли Бог?
Или его тоже придумали люди, так же, как “Сказки народов мира.”
Сомнения привели его к священнику, которого он представлял себе молчаливым аскетом, с длинной белой бородой и золотистым венцом на голове.
Но тот оказался довольно упитанным, веселым батюшкой, с коротко остриженными волосами и бородой.
Дал ему молитвослов и велел прочитать молитвы перед исповедью.
Он встал перед иконой и читал молитвы допоздна.
Честно прочел все, что велели.
Придя в храм, увидел уставшего от исповедей священника, покрывавшего духовным чадам головы епитрахилью и крестившего их своими толстыми пальцами.
На исповеди он сразу спросил мальчика, занимался ли тот онанизмом.
Конечно, он онанировал. Закрывался в туалете с рваной порнографической игральной картой и часами не выходил, но не собирался ни с кем об этом говорить.
Неловкий вопрос смутил его, и он утаил все свои грехи.
Потом начался великий пост.
Целых полтора месяца он боролся с дьяволом, читал псалмы, не притрагивался к любимому цыпленку табака и спрятанной в спинке кресла рваной порнографической карте.
Полтора месяца втискивался в наполненную людьми церковь и слушал пение священника, которому медведь наступил на ухо.
Замерзшими руками растирал масло на лбу и целовалподанный волосатой рукой крест,обслюнявленный тысячью губ.
Только вот ум его во время молитвы отвлекался, он разглядывал изподтишка духовных сестер в коротких юбках, с циничной улыбкой слушал пение священника, лишенного слуха, и целовал поданный волосатой рукой крест в самые защищенные от слюней места.
На исповеди он до конца не открылся.
Посчитал, что не нужно.
Потом принялся за своего любимого цыпленка табака и оставил от него гору костей.
…В выходные дни священник выглядел бодрее,оставлял свои коричневые жигули в тени смоковницы и помогал приходу в обрезке роз.
В такие дни он много болтал и шутил без остановки.
Он не был похож на священников-филистеров, до духовной академии учился в ТГУ* на факультете философии.
Поэтому он уставал отисповедей обывателей, от их грехов и фальшивых покаяний.
Люди были так похожи друг на друга в своих грехах, историях и переживаниях. В основном, исповедовались в незначительных грехах.
Скорее, оправдывались, чем каялись.
Ласково заглядывали батюшке в глаза и с энтузиазмом стригли розы во дворе церкви.
Потом появился этот парень, замкнутый и странный.
Не стал рассказывать обычные истории.
Стоял на службе у задней стены, позади прихожан и время от времени цинично улыбался.
Он не дружил с остальными прихожанами, ни разу не ходил вместе с приходом на экскурсии и не хотел обрезать розы.
Он не для этого в церковь пришел…
Пришел получать, а не отдавать…
До этого он прочитал Библию, и его замучили вопросы.
Евангелие было так похоже на “Сказки народов мира”- Эдемским садом, говорящим змеем и волшебным яблоком.
Главного он не понял.
На главный вопрос не смог ответить.
И пришел за помощью к священнику.
Но как он мог помочь?!
Он и сам держал в руках “Сказки народов мира” и, утомленный многочасовыми службами, читал их вверенным ему духовным чадам.
Читал он потому, что вера в Богабыла необходимостью.
Без этого люди бы умерли от страхасмерти.
В тот день парень впервые признался ему, что хотел продолжить учебу за границей.
До этого ни от кого такого не слышали.
Мальчик и так странно выглядел - носил длинные волосы и порванные на коленях джинсы. Вроде был похож на хиппи, но не то, чтобы выражал своей внешностью протест…
Просто хотел поехать в страну, которую увидел на появившихся в некоторых семьях видео-магнитофонах, поесть гамбургеров, выпить легендарную кока-колу, увидеть чернокожих на улице и посвятить жизнь науке.
Тут священник был бессилен.
Что он должен был сказать?!
Что посоветовать?!
Мечта мальчика казалась неисполнимой.
Чтобы она осуществилась, должен был рухнуть режим, поменяться идеология.
Но режим пока еще крепко стоял на ногах.
Жизнь кипела.
Пьяные грузины летали в Москву за мороженым и хохотали над тем, как русские девушки произносили грузинскую скороговорку "Бакаки цкалши кикинебс."* 
Что он тут мог сделать?!
Как мог помочь мечтателю?!
Больше он ничего не смог придумать - утешил банальной истиной:
Молись, сын мой, проси, и дадут, постучи, и откроют. И за границу поедешь, если Бог захочет. Нет ничего на свете невозможного. Главное, чтобы была вера, хотя бы с горчичное зерно. Проси с верой, и даст. Вот мне Он дал все, что я хотел: спокойную жизнь, большой дом, верную жену, много детей. Он дал мне все.
…Вот сегодня у меня дома каменщики работают, строят забор. Хочу их как следует накормить. Велел матушке купить новое ткемали и тархун для чакапули* Баранины-то нету, но уверен, что Бог даст. Останься на пару часов и сам убедишься.
Не прошло и пятнадцати минут, как подъехала черная «Волга».
Из машины вышли мужчины в кожаных куртках и черных очках ивытащили из багажника барахтавшегося барана.
Священник оставил розы и подбежал к ним, поблагодарил за пожертвование и попросил отдать барана, объяснил, что хотел накормить каменщиков, и что это зачтется как благодеяние. Положив в карман большой список живых и мертвых, составленный фирмачами для поминовения на молитве, попросил Гиги помочь положить заупрямившегося барана в багажник и пригласил к себе домой.
У ворот их встретила упитанная матушка с румяными щеками и большой черной родинкой на подбородке.
Это тот самый дом, который мне подарил Бог, сын мой, и матушку мне Бог подарил. Матушка подарила мне пятерых детей,двоих сыновей и троих дочерей. Повзрослеешь еще и поймешь, что в этом и есть настоящее человеческое счастье. Вот здесь я посадил в этом году виноград. Через четыре – пять лет вместе отведаем вкус вина из этого виноградника. Здесь коровник. У нас две дойные коровы. Не буду же я поить детей химией!Давай зайдем в дом. Я покажу тебе мою тихую обитель.
Обительсвященника воняла мокрыми от мочи матрасами и грязным ковром.
В гостиной стояла гладильная доска, полная высохших пеленок и белья.
На ковре лежали сломанные игрушки.
А жена священника пахла молоком.
Выйдя из обители, он увидел барана, висевшего на ветке.
Голодные каменщики снимали с него шкуру.
Бог насытился душой.
Дед Киладзе разжигал костер для котла и смеялся над испуганнымот вида крови внуком.
Упавшая с алтаря груша катилась по полу.
Выгнанные из рая Адам и Ева плелись, в слезах, по пустыне.
В провонявшей церкви пели старые девы в платках.
Волосатая рука протягивала обслюнявленный крест к губам.
У наклонившейся на исповеди духовной сестры были видны белые бедра под приподнявшимся платьем.
Лавуазье поднимался в слезах на эшафот, и Галилей, пожимая плечами, упорно повторял, что Земля вращается вокруг Солнца.
Священник долго уговаривал мальчика остаться на чакапули, но тот опять заупрямился, как в детстве, когда его уговаривали прочесть стихи перед гостями.
Он помыл провонявшие бараном руки под умывальником и улыбнулся священнику на прощание правой щекой.
Потом перешагнул через бараний помет у ворот и решил иметь дело только с Богом.

Глава Седьмая
Нирвана - Длительное Неактивное Состояние

Люди ищут причины не признавать существование Бога, требуют чудес, чтобы поверить, не видят и не слышат ничего. А чудеса здесь, на каждом шагу, но сначала надо поверить, чтобы увидеть. Настоящее чудо - это наша планета, которую Бог создал для человека, а человеку дал способность к ее восприятию и познанию. Чудо - это небо и земля, море и река, солнце и пчела, дождь и цветок, ветер и листок… И этот одуванчик - чудо…
Монах вытирает тонкую шею мятым платком, пререкладывает на плечо сверкающую на солнце косу, срывает торчащий из травы одуванчик и одним дуновением его оголяет.
В одиночестве он обрел воловье спокойствие и блаженство тишины.
Деревня была далеко и беспокоила Бога три-четыре раза в год: притаскивала на веревке овцу, напивалась вяжущим рот вином и плясала под доли* и аккордеон, потом кричала, ругалась, рыгала имочилась в кустах.
Часто и монаха приглашали к столу, всучали в руки хашламу.
Утром, с похмелья,деревня спускалась, шатаясь, с горы, оставляя разноцветные тряпки на дереве желания.
Монах брал в руку палку с заточенным концом и с воловьим спокойствием вычищал церковный двор от салфеток, пакетов и пустых бутылок из-под кока-колы.
В другое время его никто не беспокоил.
Деревня была далеко и не часто вспоминала про Бога.
Сердце человека склонно ко злу… Сидит с молотком в руках и ломает чудо, данное Богом, ломает со страхом и ненавистью, с отвращением и нетерпимостью,- в заботе о завтрашем дне, желая набрать все больше и больше... Никак не может поверить, что под небом никто не останется голодным, не хочет осознать, что, если Бог даетхлеб насущный, надо жить тихо и спокойно и не стараться узнать больше… Завтра не должно тебя беспокоить. Завтра само о себе позаботится. Выйдя из дома, ты должен посмотреть на солнце и почувствовать его теплоту, ты должен заметить едва проснувшуюся примулу под забором, пчелу нацветке каштана… Ты должен вдохнуть Вселенную во всем ее величии, и станешь счастливым. Увидишь - и поверишь.
Монах старался проповедовать банальную истину красиво.
Он много говорил.
Говорил, что не нужно заботиться о завтрашнем дне, но сам своими костлявыми руками лихо косил траву наневыносимой жаре, и сарай его был до потолка наполнен дровами.
Гиги пришел сюда не для того, чтобы слышать философию преждевременно постаревшего аскета.
Ему нужно было совсем другое.
Его привлекало безмолвие церкви.
Искал заброшенные часовни c выцветшими фресками.
Прислонившись лохматым затылком к стене, закрывал глаза и предавался нирване.
Ради этого он сюда пришел.
Соскучился по запаху восковой свечи.
Ум человека похож на ребенка - ломает игрушку, чтобы посмотреть, что внутри. Внутри игрушки много деталей. Он разбирает игрушку, но потом не может собрать.
Бог подарил нам красивую игрушку в виде планеты, а мы разбираем еe на части, как любопытные дети, беспощадно вычерпываем из нее нефть и газ, золото и серебро, марганец и уголь, и не понимаем, что, если вынем все детали, игрушка больше не заработает.
Человек должен принимать Вселенную в первозданном виде и не должен стараться ее менять.
Цивилизация несет стихийные бедствия, наводнения и землетрясения, засуху и эрозию, чуму и скорбь.
А ум ломает игрушку и вынимает последние детали.
Люди больше не могут поместиться на земле, рвутся к небу, изучают другие языки, объединяются и строят проклятые небоскребы. А Бог ненавидит бессмысленные проекты: космические станции и искусственные спутники, небоскребы, клоны и пробирочные эмбрионы. Он же разрушил единство людей, когда они начали строитьВавилонскую башню. Но не успокоился Люцифер, попросил у королевы Испании золота и достиг берегов Америки, чтобы построить новую Вавилонскую башню.
И строит Люцифер проклятую башню.
Рвутся в облака небоскребы.
Гуляют по Луне астронавты.
Темнеет от заводского дыма небо.
Хорошо финансируемые организации показательно охают над глобальным потеплением, очумевшие активисты собираются на нудистские акции, чтобы продемонстрировать свои голые задницы.
Монах уже не может остановить свой язык.
Завядшая его шея пылает от солнца.
Костлявыми руками лихо косит траву и каркает над человечеством, как ворона.
Столько он не каркал с тех пор, как родители преградили ему дорогу, когда собрался в монастырь.
Он долго объяснял, что это его путь, но не сумел вразумить их.
Потом он сбежал в блаженство тишины, окончательно отказавшись от цивилизации.
Здесь его никто не беспокоил.
Только коза иногда блеяла, или деревня приходила три раза в год…
Но появление усталого ученого лишило его покоя.
… Он сидел часами на полу, прислонившись лохматым затылком к стене и, закрыв глаза, предавался нирване.
У икон горело много свечей, и он жадно вдыхал запах сгоревшего воска. 
Увидев монаха, он никак не отреагировал, на секунду открыл глаза и сразу же закрыл.
Монаха бросило в дрожь.
Не было сомнений - путник шел из Вавилона.* 
И вид у него был тамошний.
Устав разбирать игрушку,хотел немного отдохнуть.
Тоскуя по восковым свечам, пришел, чтобы нарушить монахову воловью тишину.
Но что монаху оставалось делать?
Не мог же он выгнать его из часовни.
Вечером он пригласил его к себе в келью и угостил козьим молоком.
Ни о чем не спрашивал.
И путник не захотел говорить.
Монах уступил ему свою деревянную тахту. Он прилег и сразу отключился.
На утренней службе он не присутствовал.
Спал до полудня.
Потом целый день сидел неподвижно в часовне и, прислонившись к стене лохматым затылком, жадно вдыхал запах сгоревших свечей. 
Этот путник не был похож на других.
Он не притащил на веревке барана, не упился вином и не плясал под доли с аккордеоном, наевшись хашламы.
Вместе с монахом сидел в келье за скудным ужином и молчаливо жевал холодный мчади.*
Он пришел сюда, чтобы нарушить тишиной блаженство тишины.
Монах понял это, когда, огорчившись его молчанием, заговорил с ним.
Заговорил и сразу пожалел.
Путник лениво оторвался от выцветшей фрески и улыбнулся правой щекой.
С того дня монах начал болтать без умолку.
Подробно расспросил его про городские новости.
Путник отвечал коротко, не стирая насмешливой улыбки с лица.
Сам он ни о чем не спрашивал монаха, молчаливо косил траву вместе с ним в выжженном солнцем поле, рубил дрова в сарае, безмолвно купался в рекеи тихо ел свой холодный мчади.
А монах не мог остановиться.
Отъединившись от мира, он получил время для размышлений, и его мешок с философией был наполнен до верху.
Слова барахтались в мешке,как приготовленные для продажи на базаре поросята, и старались высунуть рыло из порванного дна.
Костлявыми руками монах лихо косил траву и каркал над человечеством, как ворона: каркал проразбитую игрушку, про космические станции и спутники, про Вавилонскую башню и небоскребы, про солнце и одуванчик.
Но монах не мог сказать главного.
Он не мог открыть свою тайну.
Лучше бы земля перед ним разверзлась.
Он не мог раскрыть горькую тайну никому… не этому замкнутому путнику c циничной улыбкой.
Столько он не каркал с тех пор, как родители, когда собрался в монастырь, преградили ему дорогу.
Он долго убеждал их не мешать ему покинуть мирскую жизнь, но не мог сказать правду.
Потом он сбежал от цивилизации и старался забыть тот проклятый день, когда разочарованно смотрел на свой усталый от онанизма член, а здоровая баба хладнокровно укладывала огромные сиськи в бюстгальтер и утешала опечаленного импотента, что, мол, со всеми бывает.
Тогда ему было 26, и он впервые увидел грудь женщины.

Глава Восьмая
Блаженство Тишины

Сначала отец пытался образумить упрямого сына…
Открытому и общительному, ему было тяжело смотреть на его упрямство и замкнутость, молчаливость и самоуверенность.
Других детей он легко усмирял.
Этого же никак не мог сломать.
...Потом все пытались его вразумить.
Люди ведь не могут жить без советов.
Советовали усердно, однако сами никак не могли устроить свою собственную жизнь.
Он упрямо избегал советников, но их было слишком много…
Поэтому он выработал против них иммунитет: смотрел им в глаза и бесил молчанием, заставляятратить весь запас советов.
Так случилось и с монахом.
Тот считал себя самым молчаливым и, увидев кого-то, молчаливее себя, возмутился и открыл мешок философии.
Как двухсотлетняя ворона, каркалбанальные истины, о которых думал в своем воловьем спокойствии, устранившись от людей. Думал он с того дня, когда, опрокинутый на кровать, поливал слезами уложенные в бюстгальтер груди.
Он думал о солнце и о цветах, чтобы не думать о больших грудях.
Вскоре боль утихла.
Цветы и листья помогли ему забыть об онанистическом прошлом.
Блаженство тишины утешило и успокоило его, но этот путник все разрушил.
Мысли имели силу, когда он их прятал в мешке, но, вытащенные из мешка, стали словами и силу утратили.
Он не смог сдержаться.
Каркал без передышки.
Ровнял с землей науку и борющихся с Богом ученых, проклинал небоскребы, беспокоящие в небе Бога.
Каркал, чтобы он услышал.
Из-за него изливал ненависть на человечество.
Но не смог его сломать.
Не смог заставить его заговорить.
Его молчание стало невыносимым.
Этим молчанием он бесил и выводил людей из себя.
Поэтому несчастный отец отчаянно рылся в его вещах.
Поэтому брошенный им батюшка передавал ему через других, чтобы не уходил из церкви.
Поэтому взбесившаяся Нуца ругала его последними словами.
И поэтому оставшийся с «пустым мешком» монах избегал его, как прокаженного. Стоя на коленях перед иконой, чувствовал пронзительный взгляд в спину. Быстро заканчивал молитву и допоздна бродил по лесу, чтобы только не видеть его.
А путник сидел с закрытыми глазами, прислонившись к стене, и наслаждался запахом расплавленного воска.
Он знал, что отравил бедному отшельнику жизнь, но в чем он провинился?!
У него даже в мыслях не было нарушить монашье воловье спокойствие.
Монах сам открыл мешок философии, одним дуновением оголил одуванчик.
Потом он долго искал в пустом мешке остатки мудрости, но не нашел больше ничего для рассказа или совета и замолчал в ожидании услышать.
А этот сидел и упрямо молчал.
По утрам купался в реке, как Аполлон, поражая своей наготой преждевременно постаревшего монаха.
В тот вечер он открыл свои усталые глаза, в последний раз вдохнул запах восковой свечи и уведомил монаха, стоявшего на коленях перед иконой:
Я пошел!
Сказал это и направился к Вавилону.
Что мог поделать монах?
Из кустов шиповника он наблюдал за спускавшимся по тропинке путником.
Он должен был бы радоваться его уходу, но ему было невиносимо больно.
Ему было тяжело оставаться с пустым мешком в блаженстве тишины.
Путник ни разу не оглянулся.
Даже на камень не присел отдохнуть.
Тут монах ничего не мог поделать.
Человеческое сердце ведь было склонно ко злу.
Бог являл людям чудо прямо под носом, а люди искали причины не признавать Его существования, сидели и молотком ломали игрушку, как любопытные дети.
В земле истощались запасы нефти и газа, золота и серебра, марганца и угля.
Астронавты искали следы воды на красной планете.
Пары занимались виртуальным сексом в интернете.
А Бог надеялся на ту самую «тайную клетку».
Знал, что не откроется никогда и в нужный момент шепнет Адаму на ухо, чтобы не забывал про Него.
Он это делал, когда падший Адам смотрел на катившийся по асфальту гамбургер или хватался за угол стола, чтобы не упасть в обморок.
И бежал Адам в монастырь, но фресковый покой вскоре печалил его, и душа тянулась к Вавилону.
Путник тоже направился в Вавилон.
Собирался взяться за временно отложенный молоток и продолжить ломать игрушку...
Потому что знал - он не смог бы изобрести новую игрушку, если бы не сломал старую.

Глава Девятая
Исповедь Атеиста

Кто мы?
Откуда пришли?
И куда идем?
Это вопросы, которые мы никогда не должны задавать себе, потому что ответы на них все ровно не получим.
Старый охотник снимает шампур с раскаленных углей и прокалывает ножом перепела.
Перепел недожаренный.
Охотник кладет шампур обратно, тихо напевая старинную песенку.
Пару часов назад он напугал путника до смерти, выстрелив из подаренного министром винчестера.
Путник спешил к Вавилону,задумавшись.
От внезапного выстрела у него чуть сердце не остановилось.
Потом он увидел красивого пса, терзавшего окровавленного перепела.
Иподошел старый охотник со старинным винчестером и улыбкой на лице.
Гиги увидел в его улыбке поддельность, скрывающую одиночество, и притворную беззаботность.
Машину поставили под дубом и развели костер.
Охотник умело нанизал перепелов на шампур, потом разлил по стаканам фруктовую водку и предложил путнику выпить за богиню охоты.
Выпив залпом, занюхал черным хлебом и открыл свой 67-летний мешок.
Правая щека Гиги скривилась в улыбке.
О том, что от него так просто не отвяжутся, он догадался сразу, когда охотник поднялдобытых перепелок, как кубок Дэвиса, и предложил ему выпить.
Что он мог сделать?
Он прекрасно знал, что на пути в Вавилон его обретенное в часовне умиротворение будет нарушено.
Люди же не умели по-другому.
Они сначала нарушали спокойствие подаренным министром винчестером, потом пили фруктовый самогон и начинали откровенничать.
Мой отец был атеистом.
Мой дед - тоже.
Бога не существует.
Его выдумал человек.
Потому что человека устраивало Его существование.
Это было выгодно всем: и мудрым, и дуракам, и богатым, и бедным, и здоровым, и больным.
Священники кричали, что нищие попадут в рай, и внушали народу покорность царям, а цари совершали зло во имя Бога.
Священники уверяли больных, что тех спасет молитва, при этом, когда болели сами - лечились у лучших врачей.
И жили людив надежде на то, что, имея веру с горчичное зерно, смогут передвинуть гору, но гора стояла неподвижно.
Потом изменились времена, человек пошевелил мозгами и посмотрел на землю из космоса. Оправдались слова бедного Галилея, что Земля вращается вокруг Солнца.
Священникам стало стыдно, очень стыдно, но до сих пор упрямо кричат, что людей спасет вера, а сами при каждой простуде мчатся на своих джипах к профессорам.
Поэтому мой отец и дед были атеистами.
И я атеист.
Атеистом был и его отец - директор школы - отбирал у школьников красные яйца на Пасху и выбрасывал в окно.
И сына он воспитал неверующим, вольным и земным, cтрогим на работе и веселым в кругу друзей, воспитал его чиновником и бюрократом, охотником и рыбаком,отцом и дедом, мужем и любовником.
И жил он вольно и по-земному, строго и весело…
По вторникам на совещаниях он стучал кулаком по столу, пугая замерший от страха коллектив, заказывал чай у своей любовницы-секретарши, ходил с министрами на охоту со своим винчестером или на рыбалку с надувной лодкой.Во время поста доставал верующую жену своим темпераментом и выбрасывал в мусорку эндро,* говорил, что не позволит ей провонять дом этой гадостью.
Он никогда не нуждался в Боге.
Никогда Его ни о чем не просил.
Жизнь и без Бога кипела.
В ресторанах за пять рублей пели его любимую “Ах, Одессу” и, стоя на стуле, пили за его здоровье.
Звонко смеялись, сидя у него на коленях, красотки, усердно пытаясь правильно произнести “бакаки цкалши кикинебс.”
Утром он успокаивал замученный желудок при помощи Боржоми и перелистывал принесенную шофером “Сельскую Жизнь.”*
Потом он из окна наблюдал за своими детьми в красных пальто, которым усатый шофер открывал дверь машины.
Жизнь кипела по полной.
Тут Бог был лишним.
И никто про Него не вспоминал, кроме верующей жены.
Сегодня в моде бежать в церковь,- охотник бросает кость перепела собаке,-В наше время людям было некогда молиться. Молодые люди бегали за девушками вместо того, чтобы по два часа торчать на службе в храме. И тогда проблем хватало, но люди не бежали в церковь из-за каждой мелочи. Сейчас кого-то бросит девушка, или кто-то не сдаст экзамен, или работу потеряет – и сразу бежит в церковь, чтоб поплакать перед Ним и разжалобить. Поэтому человек придумал Бога. Кому-то же он должен был жаловаться на привратности судьбы. Кто-то же должен был жалеть его, слабого и беспомощного.
Сам он никогда не чувствовал слабости, никогда не падал духом.
Жизнь не смогла его утомить.
Он сам, как шалун, утомлял свою жизнь, стучал кулаком по столу на совещаниях и заказывал чай с лимоном, сажал красивую секретаршу к себе на колени и, слушая про ее ревнивого мужа, от души хохотал.
Потом времена изменились.
Система обрушилась, но он был из тех чиновников, которые быстро сориентировались.
И деньги потекли, как вода.
Старую Волгу сменил на новый Мерседес, а Боржоми и Гагры – на Шарм-Эль-Шейх и Мармарис.
Шутил над выглядывавшей с Эйфелевой башни женой, что она и с фуникулера*то никогда не выглядывала, и вот, сразу удостоилась Эйфеля.
Дети звонили из Рима свошедшего в моду мобильного телефона, чтобы поздравить с серебряной свадьбой.
В Боге он тогда не нуждался.
Не верил в Его существование…
Пока не зазвонил колокол несчастья, пока опечаленный врач не взял его под руку и не сказал ему с сочувствием, что дела плохи.
Тогда он впервые пожелал существования Бога.
Впервые он подошел к иконе cметровой свечой и впервые Его побеспокоил.
Не для себя…
Для своей старухи просил жизни.
Потом он целый год искал в себе веру с горчичное зерно.
Целый год таскал свою старушку из Мюнхена в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в Лондон, из Лондона в Тель-Авив, из Тель-Авива в Москву.
Объехали лучшие клиники мира, консультировались у лучших врачей, но не смогли избежать подошедшего к двери несчастья.
Жена сохла, как утомленный жарой лист платана.
Перед зеркалом в спальне тихо оплакивала свою отрезанную грудь.
Говорила, что предпочитала умереть, чем мучиться от химиотерапии, но он уговорил ее, он заставил…
Это он смотрел на гору, имея веру с горчичное зерно.
Ночью прижимал к груди ее лысую голову, целовал ее, умоляя Бога не отбирать любимую.
Он поверил в Бога, потому что не мог смирится с возможностьюисчезновения жизни.
В тот день он вышел из дому рано утром.
Помолился на могиле святой Нино*в Бодбе.*
Потом шагал по снегу к святому источнику, с верой с горчичное зерно.
Быстро надел на дрожащее тело белую рубашку, трижды нырнул в ледяную воду, трижды прочитал молитву и, расплакавшись, как ребенок, повторял, дрожа:
Не делай этого!
Не делай этого!
...Собака шумно грызет кость.
Охотник наливает фруктовую водку в стакан.
По-другому он не может.
Без водки темнота и одиночество сведут его с ума.
Раньше он не думал о смерти.
И не беспокоил Всевышнего.
Только один раз он попросил у Него жизни для своей старухи, но не смог сдвинуть гору.
Смерть лежала в гостиной в белом саване, засохшая и пожелтевшая.
У изголовья лежали пшеница и апельсины, стояла лампада.
Вокруг - вонючие цветы.
Священник монотонно бормотал молитву и кадил комнату ароматным дымом.
Потом огромные комья земли бились о гроб.
Отец, директор школы, выбрасывал красные яйца в окно.
Священники стыдились круглой Земли.
Дрожал стол под ударами кулака.
Красивая любовница поправляла только что надетые трусики.
Бедная рыба в отчаянии извивалась на крючке.
Усатый шофер покупал утренние газеты в киоске.
Дети из Рима поздравляли с серебряной свадьбой.
Внуки кормили солеными палочками оленей в зоопарке.
Старуха перед зеркалом оплакивала отрезанную грудь.
И он просыпался с испуганным криком в мокрой от пота постели.
В тот день он впервые почувствовал слабость в коленях…
Резко свалился на стул, уронив бутылку со святой водой.
Смерть лежала в белом саване, засохшая и пожелтевшая.
Кто-то плакал.
Кто-то шептал.
Кто-то тащил по лестнице гроб.
А он сидел, крепко зажмурившись, на антикварном стуле и боялся открыть глаза.
Потом накопленная злость его задушила, и, не сдержав слез, расплакался, как обиженный ребенок.
Он проклинал себя за то, что придумал Бога.
Он должен был быть рядом с ней, должен был держать ее костлявую руку и поддерживать ее притворным спокойствием.
Оставшись вдовцом, он впервые испугался смерти.
С криком выскочил из постели.
Потом нашел в шкафу фруктовую водку и напился до смерти.
Ведь никто не боится смерти так, как атеисты и безбожники.
Что он мог поделать?
В земле гнило горчичное зерно.
Вокруг царили страшный холод и пустота.
Водка помогла.
Водка взбодрила.
Он строго отчитал себя за слабость и решил с притворной беззаботностью примириться с судьбой атеиста - со страхом смерти и одиночеством.
Из пыльного ящика достал подаренный министром винчестер и пошел на охоту.
…В ночь прокрадывается прохлада сентября.
Лето задыхается, как выброшенная на берег рыба.
Пьяный от водки охотник храпит на заднем сиденьи машины.
А путник сидит у костра,ковыряя палкой угли, гладит по голове лежащую перед ним собаку и скучает по Вавилону, по упирающимся в небо небоскребам, по километровым пробкам, по коридорам лаборатории, по любимым гамбургерам, по белой спине Нуци и приготовленным ею салатам.
Сентябрь стоит у порога.
Ночи становятся прохладными.
Сверчки оглашают окрестность стрекотом.
И приближается 9/11.

Глава Десятая

9/11

Он нашел Нуцу на набережной, под пожелтевшими листьями платана.
Она сидела на парапете, попивая свой любимый виски.
Течение Куры* несло бутылки "Казбеги"*и пластиковые стаканы в Азербайджан.
Она сидела с бутылкой виски в руке и показывала средний палец водителям сигналящих ей машин.
Он увидел ее издалека.
Издалека ее почувствовал.
Но не решился сразу подойти.
…В Нью-Йорке они не ссорились.
Взбесившуюся Нуцу он впервые увидел в Сарпи, когда там, на берегу, она метала громы и молнии.
Казалось бы, ушла тогда, рассердившись навсегда, но оставшийся стоять на фоне фиолетовой мечети, Гиги даже не сомневался, что сможет вернуть ее, когда захочет.
Ей ведь невероятно повезло с усталым ученым, подарившим бедной мученице желанную стабильность.
Он осчастливил ее комплиментами за куриный салат, загородными пикниками, китайским рестораном и несостоявшейся Ямайкой.
Он не ныл бесконечно о своих неудачах, не бил ее, подначиваемый матерью, по лицу, и не умолял потом о прощении.
И наслаждалась Нуца счастьем, которое называлось счастьем женщины, доверенной стабильному мужчине.
А он, видите ли, смеялся над ней.
Ему было наплевать на нее и на ее прошлое, на то, что капризные старухи ругали ее за неуклюжесть,чтоневоспитанные дети плевали ей в лицо, а озверевшие от кокаина негры наполняли ей прямую кишку.
И все-таки,чего она хотела от Гиги?
За что злилась на него?
Почему он должен был рыться в ее прошлом?
Прошлое Нуци началось для него, когда впервые увидел ее у Цагарели.
…Потом она постучала в его дверь, и, насквозь мокрая, попросила приютить.
Такая Нуца ему нравилась.
Такую Нуцу он целовал в живот со шрамом от кесарева и ничего не спрашивал о прошлом.
Он не решился сразу подойти.
Смотрел издалека.
Кура несла пластиковые стаканы в Азербайджан.
Как он должен был поступить?
Наверное, подкрасться к ней, поцеловать в шею и прошептать на ухо нежные слова…
Тогда началось бы то, что называется «долгой и счастливой жизнью», с маленькими Джорджами и Нуцами, молочными бутылками и вонючими памперсами, отсутствием покоя и преждевременной сединой, дряблой грудью и бедрами с целлюлитом, шерстяным пледом на спине и вытянутой на коленях пижамой.
Хотел ли он такого счастья?
Он ведь до этого справлялся с жизньюбез помощи посторонних.
И Нуца никак не могла избавиться от комплекса посторонней:старалась не путаться у него под ногами и заглядывала в глаза, как комнатная собачонка.
Она не хотела ничего, кроме стабильности…
И любви не хотела.
Истощенная жизнью, она потеряла способность любить.
Плелась в ванную с бутылкой виски и пила до отключки...
...А потом его сбила машина на Пятой Авеню.
Он держал голову над приподнятой подушкой и,как индюшонок, глоталдоставленный ложкой йогурт.
Когда она впервые увидела его с забинтованной головой, вздохнула с облегчением.
Сидя у его постели, почувствовала его слабость.
Почувствовала, что нужно было снять мантию призрака и надеть халат матери.
Она должна была пичкать его персиковым йогуртом и вытирать ему губы розовой салфеткой.
И началось бы то, что называется «долгой и счастливой жизнью», с маленькими Джорджами и Нуцами.
Ведь именно в этом и был настоящий смысл жизни.
Ради этого стоило жить.
А он всё никак не поддавался.
Не открывал ей своего замкнутого сердца.
Сидел в кресле и медитировал своё “не думай.”
Этим он бесил бедную Нуцу.
Поэтому, вытащив из моря спасательным кругом, она ругала его последними словами, а потом хотела убить себя за то, что осмелилась на такое.
Она не стала его искать.
Сидела под платаном и со слезами провожала пластиковые стаканы в Азербайджан.
Знала, что ее судьба решалась где-то в воловьей тишине.
Знала, что он скоро вернется и, увидев ее, цинично улыбнется правой щекой.
Как раз этой улыбки она боялась больше всего.
Знала, что, увидев его, упадет на колени и будет умолять о прощении.
А после этого снова наденет мантию призрака.
Но не представляла, как будет жить с ним, выложив ему все свое прошлое.
И было ужасно трудно лишиться амплуа матери...
…Но вдруг случилась то, что заставило Вселенную на секунду замереть.
Земля перестала вращаться.
Кура потекла назад и вернула бутылки «Казбеги» в Тбилиси.
Чайка, оторопев, выронила из клюва рыбу и села на парапет.
Нуца почувствовала сзади запах знакомых духов.
И знакомые руки на животе.
И знакомый голос прошептал на ухо нежные слова.
…И земля резко двинулась, как карусель в лунапарке.
Кура снова потекла в Азербайджан.
Оставшаяся без обеда чайка захлопала крыльями и, улетая, оставила на парапете плоскую лепешку помета.
У Нуци задрожали плечи.
Она крепко прижималась спиной к вернувшейся стабильности и плакала от заслуженного счастья.
Это случилось далеко…
Далеко от Вавилона…
В день 9/11…




*грузинский триколор- флаг Грузинской Демократической Республики (1918-1921). После провозглашения независимости (1990) стал государственным флагом Грузии. В 2004 году, после прихода к власти Михаила Саакашвили, его сменили новым пятикрестным флагом.
*Уреки- курорт на берегу Черного моря в Грузии
*Бакуриани- горнолыжный курорт в Грузии, расположенный на высоте около 1700 м над уровнем моря.
*Сваны- народность сванской группы картвельской языковой семьи. Говорят на сванском языке, входящем в отдельную от грузинского языка северную ветвь картвельской *языковой семьи.
*Сациви- блюдо грузинской кухни
*Сарпи- небольшое село на черноморском побережье Грузии, на границе с Турцией
*Гиги- Георгий, Джордж
*мост Бараташвили- мост через реку Куру в Тбилиси
*хашлама- мясное блюдо из говядины
*пхали- одно из популярнейших и дешёвых блюд грузинской кухни, готовится из овощей или трав.
*языческий ритуал- имеется в виду жертвоприношение, широко распространенное в Грузии, в основном в провинциях. Только на религиозном празднике “ломисоба,” *который отмечают ежегодно в душетском районе, на одной локации убивают сотни животных.
*ТГУ – Тбилисский Государственный Университет
*Бакаки цкалши кикинебс- грузинская скороговорка “лягушка квакает в воде”
*Чакапули- грузинское блюдо, молодое мясо, тушённое с зеленью и специями
*Доли- вид двустороннего барабана
*шел из Вавилона- имеется в виду Нью-Йорк
*мчади- кукурузная лепёшка
*эндро- растение, с помощью которого в Грузии красят пасхальные яйца
*“Сельская Жизнь”- газета, которая издавалась в Грузии в советское время
*Фуникулер- линия фуникулёра в Тбилиси, которая соединяет центр города с верхним парком на горе Мтацминда.
*святая Нино- христианская просветительница Грузии
*Бодбе- женский монастырь Бодбийской епархии Грузинской православной церкви. В нём покоятся мощи просветительницы Грузии святой равноапостольной Нины
*Кура- река в Тбилиси
*“Казбеги”- грузинское пиво, выпускается с 1996 года.


перевод с грузинского языка: Паата Купатадзе, Элдар Купатадзе
































































































[L1]
[L2]






Рейтинг работы: 19
Количество отзывов: 2
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 61
Добавили в избранное: 1
© 05.10.2021г. Паата Купатадзе
Свидетельство о публикации: izba-2021-3169446

Рубрика произведения: Проза -> Повесть


Елена Стасюк       06.10.2021   11:01:59
Отзыв:   положительный
Повесть захватывает и интригует с первых строк. Это короткое, но емкое произведение о метании человеческой души, о поиске истины в этом мире. Язык очень самобытный, прослеживается свой уникальный стиль повествования - в чем-то очень кинематографичный, несмотря на сжатость и концентрированность слога. Читается на одном дыхании, а по прочтении становится грустно, что уже закончилось, хочется заглянуть за последние строчки и узнать о дальнейшей судьбе героев :)
Rossianka *       06.10.2021   09:39:48
Отзыв:   положительный
Паата!
Добро пожаловать на сайт "Изба-Читальня"!
Для ориентировки на сайте,
почитайте путеводитель для новосёла по нашей "Избушке"
Людмилы Зубаревой
https://www.chitalnya.ru/work/2935370/
Что не понятно по сайту, спрашивайте!
Желаю, чтобы наша Избушка стала Вам родной!
Оставайтесь с нами, радуйте нас своими произведениями!
С уважением и теплом Елена
















1