Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, XIV, 100


­ГЛАВА 100

Плешаково. 1746. Супротив живого градоначальника составили тайно заговор: очень не по душе пришёлся сухой ответ начальника этим лысым папашам касательно терпения своих домашних мучительниц.
— Довольно с ними настрадались! Пора им и честь знать, злыдням.
— А в Ясноуме нашем ни ясного ума, ни здравости никакой нет.
— Целыми днями у себя в тишине просиживает, его горе обходит.
— А над нами, что ни день, тучи грозовые проносятся, вот как.
— Не пора ли погнать нашего отца в шею за таковое безучастие?
— Правильно! Давно пора приспела! Незачем такое выносить!
   Сговорились о дне и о часе сходки. Наступил назначенный день. И не будь каждый из этих тайных заговорщиков заядлым зазнайкой, не считай каждый из них одного себя самым умным и самым мудрым, и не презирай каждый из плешивых папашек остальных соратников, то не постигло бы их заговора оглушительное фиаско. А понеже honoruв лысяковичах набиралось по полведра на каждого, действия каждого из них были несогласованны, каждый выступал не совместно, но с личным пониманием, когда и что необходимо предпринять, градоначальнику вскоре стало известно, какая против него заваривается злая каша, и начальник выдвинул против плешивых папаш войска, и те их побили, окружили, повязали недобитков и переправили в узилище.
   И долго из подвальных окон доносились тоскливые стоны: «меня в тот день не послушались, а ведь моя идея была самая правильная: на меня одного надлежало бы всем вам уповать, одного меня держаться, а то вот увязались за этим прощелыгою, и получили сполна по шеям, ну и поделом же всем вам, ослушникам и бездельникам, вперёд умнее будете!» Стражи расхаживали под окнами туда и обратно, слыша подобные речи, цыкали на сидельцев и давали прикладами в зубы. А заносчивые папаши стойко и упрямо держались каждый своего мнения несгибаемо: упрямство поперёд них родилось! Они же освещали, в бытность свою на свободе, политические новости, потому они были исполнены сознания внутреннего превосходства, никто так много не знает, как им дано знать самим, что да как деется в политике! Вот на этом основании сидельцы и чванились: «я великий обозреватель!» «я тоже не лыком шит!» «нет, у меня у одного самые правдивые статьи о политике, а все ваши писульки яйца выеденного не стоят!»
   И когда бы стражники не рассадили папашек по отдельным комнатам, заносчивые узники давно бы перегрызли друг другу глотки: они глубоко презирали один другого и ненавидели друг друга. Ум одного служил поводом для травли и насмешек всех прочих. Обозреватели в подвальных комнатах нервно расхаживали из угла в угол, точно загнанные дикие звери, скрежеща зубами от ярости, от осознания того, что вот там, по ту сторону стенки, помещён их соратник, до которого они не могут дотянуться, чтоб уничтожить его и придушить его, ведь сосед по заточению — причина волнения их желчи! Спесь захлёстывала узников: они самые лучшие, самые талантливые, все прочие — не более чем недоумки и неучи. И вот такого талантливого посадили, свободы лишили. И то, что повязали соперников, это не беда, так им всем и надо! «Но по какому праву схватили и посадили лично меня? и для чего со мною обошлись, как со всеми прочими негодниками да бездарями, каковы все остальные?», с досадою рассуждал отдельный узник с непомерными амбициями. От переживания, от расстройства, от невыносимой тоски все эти папаши совсем зачахли в неволе: удар был нанесён им всем сокрушительный! Вот уж никак они не ожидали такого финала: что их схватят и, невзирая на талантливость, возьмут и поместят в сыром подвале. Градоначальник их переиграл: отец полиса не любил шуток шутить со всякими мятежниками. «Если, — отозвался его милость начальник по поводу заносчивых заявлений из подвальных чуланов, — если господам сидельцам угодно считать, во сколько крат они мудрее меня, пускай себе считают, всё одно я сберёг и сохранил за собою власть, а они при своём уме томятся нынче в подвалах; ну, и за кем правда?» Папаши один за другим померли: у них совсем пропала охота жить, исчезла воля к жизни, ведь раньше в каждом из папаш бурлили художественные образы, а в чуланах тьма, теснота, вынужденное бездействие и к тому же постоянные насмешки из-за стены. Не выдержав подобных унижений, обозреватели почти все сошли на нет: мóчи не стало выносить такие издевательства.
   Одного тогда узника освободили, да и тот впоследствии поплёлся куда подальше в лесок и там удавился: вернувшись к пассии, чаял он обрести понимание в лице жены, да только вот Ассандра накинулась на бедолагу с ядовитыми обвинениями и упрёками, что «пользы нет, толку нет никакого от тебя, бездельника: деток совсем позабыл!», etc и вот папаша не вытерпел такого бранного напора и покончил тогда с собою. «Лучше бы мне было вовек воли не видать, чем вернуться в родные пенаты и наткнуться на стену непонимания со стороны жены, чем этак вот продолжить мучиться и выслушивать злые обвинения!»
   А другого освободили, и он вернулся к себе домой, безработен. Уж на него пассия и прогневалась: щетинистой метлой погнала его вон с порога, топоча ногами да приговаривая: «уходи прочь, приблуда!» И уплёлся папаша куда глаза глядят, и не оглянулся ни разу на домишко, в который приносил столько денег, чтоб потешить ненасытные и бездонные аппетиты своей пассии. А тёща и бабка одобрили дочкино и внучкино такое поведение: «и дело, умница: нечего цацкаться с этими приблудами! подыщем деткам получше папеньку!» Метёлка с шипами и охвостьями больно прогулялась по спине папашиной: ему, «приблудному», совсем не хотелось возвращаться впредь к пассии, с которой он успел прижить себе потомство. Жалкий пасынок судьбы, ушлёпал в темень, в изморось непогоды, в позднюю ночь.
   А третьего вызволили из чяулана, и поплёлся тот восвояси, однако, увы, там его никак не ждали: «что это за пугало такое подзабытое? и откуда оно вообще взялось, голоштанное и без бумажек?» «Разве сама не видишь: я законный муж твой, плешакович-лысянич, из рода и племени Семидырычей», возмутился освобождённый из заключения: его досада взяла: как это так? ему столько довелось хлебнуть, а жена, видите ли, его не принимает и узнать не спешит, вынуждая бедолагу, покинувшего стены узилища, мыкаться по белу свету. Не принятый, отверженный, поплёлся босяк с прикушенными амбициями к своей бывшей жене, и налили там ему миску супа, и хлебал нищий этот суп, и радовался он всякому малейшему проявлению милосердия и клополюбия. Лысячок, отведав супец, жалко свернулся калачиком в прихожей и соснул: ему несладко довелось хлебнуть в подвале: нет, его там не колошматили, однако вполне ясно дали ему понять, что он сам по себе ничтожество и ничего толком из себя не представляет.
   Плешаково основательно проучило лысяничей и плешаковичей: им, безволосым, по гроб жизни хватило впечатлений от заточения! Завышенная самооценка была сильно придавлена сапогами стражи, то, как они сами о себе мечтали, вступило в противоречие с жестокой действительностью: «вы никто и зовут вас: никак», ясно внушила им всем неумолимая действительность. Новый живой начальник сурово, надолго проучил ослушников и зачинщиков бунта, рассовав их всех, точно косточки отт вишен, по чуланам Плешаковского узилища.
Плешивые потомки лысяка Семидырыча хлёстко наказаны изворотливым градоначальником: вот уж никак они не думали, не гадали, не чаяли, яко пронюхает начальник об их планах по свержению своей начальственной особы и что так шибко и действенно отразит удар! И это начальник, которого все они почитали «рохлею»! Градоначальник неожиданно проявил столько прыти, что лысяковичи ахнуть при этом не успели, как все до последнего оказались выловлены и рассажены по подвалам. «Поди ж ты, какой ловкий начальник достался: и не пошутишь этак с ним никаких шуточек: моментально обезвредит; на что сонливая бестолочь, а хитёр и ловок, как бес: никак с юрким и вёртким не сладишь, просто беда!», выстанывали потомки лысячков.

июнь — июль 2021






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 2
© 05.10.2021г. Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2021-3169351

Рубрика произведения: Проза -> Роман
















1