Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Моя родословная. (Глава четвертая)


Моя родословная. (Глава четвертая)
­­­Отец. Война.

На фото:
 
Пока в перерыве между бомбёжками шофер ремонтирует нашу полуторку, отец что-то читает. Сейчас я часто думаю: что?

День 22-го июня 1941 года я запомнил очень хорошо. Отец должен был вернуться с ночного дежурства, и я ждал его с нетерпением, так как это было воскресенье, и он обещал взять меня на этюды.
Мама стирала во дворе. Она набирала воду прямо из колодца, полоскала белье и развешивала белоснежные простыни по всему пространству двора. Я постоянно подбегал к калитке и высовывал голову на улицу в надежде увидеть возвращавшегося отца. Но он почему-то запаздывал, и я занялся чтением любимых Пушкинских сказок.
Я вздрогнул, когда громко хлопнула калитка, и во двор стремительно вошел отец. Не останавливаясь, он коротко бросил: «Война. Немцы сегодня утром напали на нас». Он взбежал на веранду и оттуда позвал маму: «Полина, собирайся и иди в больницу. Там уже работает комиссия из военкомата. Повестка на столе». Я, естественно, еще не понимал, что моих родителей призывают на фронт, и вопрос, с кем же я останусь, передо мной еще не вставал. Но перед моими родителями он уже встал, и его бурное обсуждение произошло в моем присутствии., но уже вечером. А до того мама умчалась в больницу, а мы с отцом, отобедав на скорую руку, пошли на площадь слушать радио. Я, конечно, ничего из услышанной речи Молотова не понял, кроме того, что немцы напали на нас без объявления войны, и находился в приподнятом настроении, так как вокруг было много народу, а среди них и мои друзья – мальчишки, а еще потому, что я думал, как наша армия будет колошматить немцев. Кстати сказать, моим любимым фильмом в то время был «Чапаев». Поэтому я легко представил себе, как наши лихие кавалеристы погонят фрицев с нашей земли, а те будут удирать, подергивая спадающие штаны и пугливо оглядываясь назад, на нашу неудержимую красную конницу.
Мы вернулись с площади и стали ждать маму. Она пришла домой усталой и озабоченной, но стоило ей распаковать военную форму, которую ей выдали в военкомате, как она тут же оживилась и запрыгала по комнате, примеряя ее перед зеркалом. Вероятно, она надела форму первый раз в жизни и была довольна тем, что военная экипировка была ей к лицу. Отец же, хмурился, глядя, как она вертится перед зеркалом, и, наконец, сказал: «Хватит любоваться собой. Давай лучше поговорим, как нам отправить Бориса к твоим родителям». Мама от неожиданности даже присела на стул: она, видимо, об этом еще не думала. Потом спросила: «А почему к моим? Твои родители живут гораздо ближе, в Майском. Ты можешь отвезти Борю туда хоть завтра на поезде». Отец ответил спокойно и рассудительно: «Ты плохо знаешь, что такое война. Поселок Майский находится в центре Кавказа, на важной линии железной дороги Москва-Баку. Сегодня утром немцы бомбили Киев, а завтра, возможно, будут бомбить Краснодар и Нальчик. И заодно эшелоны на станции Котляревской, в двух шагах от которой стоит дом моих родителей. А твой отец живет на лесозаводе, вдалеке от железных дорог и больших городов. Так что, если хочешь быть спокойной за сына, вызывай сюда Тихона Андреевича, и пусть он забирает Бориса к себе».
И тут отец, наконец, обратил внимание на меня и, увидев, что я готов разреветься, привлек меня к себе: «Маму и меня вызывают на фронт, - сказал он, глядя мне в глаза. – Мы оба медики, и мы там очень нужны. Ты пока побудешь у дедушки Тихона и бабушки Ули. Война скоро кончится, и тогда мы снова будем вместе. Хорошо?» - «Хорошо, - ответил я, шмыгая носом.

Дед Тихон приехал очень скоро, на третий или четвертый день после начала войны. До этого я его почти не помнил, хотя почти каждый год ездил к нему на лесозавод. Он был там директором, и приехал за мной на телеге, запряженной парой коней. Поселок Хусфарак, где он жил, находился приблизительно в ста километрах от нас в соседней республике Северная Осетия, близ селения Дур-Дур  Дигорского района.
Момент прощания с родителями мне не запомнился. Вероятно потому, что все мои мысли были заняты предстоящим путешествием. Как же, ведь я поеду на настоящей телеге запряженной настоящими конями, и я уже держу в руках настоящий кнут, а вокруг пахнет сеном и конским потом!
Помню, как мы поехали вниз, к мосту через Малку, как миновали стадион и любимую рощу. После того, как мы выехали из города, я, вероятно, заснул, так как совершенно не помню, где мы ехали и что я видел. Это еще может объясняться тем, что пейзажи этой части Северного Кавказа унылы и однообразны: высохшие степи, небольшие бурые возвышенности да маленькие речушки с мутной водой. Но зато я хорошо запомнил вечер того дня.
Мы остановились на ночлег возле птицефермы у села Новый Урух. (Это я определил по карте уже взрослым). Это было больше половины пути, и я видел, как устали наши лошади. Они стояли, понурив головы, и даже сено жевали как-то неохотно и медленно. Дед достал из телеги две торбы с овсом и повесил их на конские головы. Их челюсти сразу зашевелились побыстрее, и хвостами они замахали оживленней. Потом мы пошли с дедом на ферму, и он купил там целую кепку яиц и курицу. . Ее-то, зажаренную на костре, мы и съели за ужином.
Утром встали очень рано, поэтому я был сонным и капризным. Но мой сон как рукой сняло, и все мои капризы улетучились, как только мы тронулись в путь. Почти сразу за фермой дорога уходила круто вниз, к мосту через реку Урух. Слева, над узкой дорогой нависали высокие скалы, а справа, в глубокой пропасти, бежал бурный Урух. Вниз было страшно взглянуть, и я почувствовал, как у меня что-то оборвалось под сердцем. Дед остановил лошадей перед спуском, поднял с земли большой камень и положил его на телегу, поближе к заднему колесу. Затем он взял в руки вожжи и тронул коней, а сам пошел рядом, придерживая их. Лошади пофыркивали и косили глазами в сторону шумной реки.
Спустились мы благополучно, остановились у реки, умылись и принесли напиться коням. «А зачем ты булыжник положил на телегу?» - спросил я деда. – «А это, если кони не смогли бы удержать телегу на крутизне, я бы положил камень под колесо, и мы бы в Урух не рухнули» - охотно и весело объяснил дед, но мне все равно стало страшно, когда я взглянул на бурлящий поток, в котором постукивали камни.

Странно, но мой приезд на лесозавод и все время пребывания там я помню смутно, словно череду слабых видений во сне. Запомнился всего лишь один эпизод. Горел лес, и дед, посадив меня перед собой на лошадь, отправился руководить пожаротушением. Лес горел как-то лениво и слабо, главным образом, внизу, и вероятно, поэтому дед был спокоен и немногословен. Не слезая с лошади, он отдавал команды рабочим лесозавода, в основном, женщинам, которые всем поселком вышли на борьбу с огнем. Поселок Хусфарак, его жителей и достопримечательности я опишу позже. А сейчас скажу лишь, что я прожил там до лета 1942-го года, когда немцы вторглись на территорию Северного Кавказа, захватив Ростов-на-Дону и Краснодар. Именно тогда на лесозавод приехали мои родители, оба в военной форме, подтянутые и строгие. Велись долгие семейные советы, речь на которых, как я сейчас догадываюсь, шла о моей судьбе. Вскоре ушел на фронт и дед Тихон. Это был последний резерв Сталина. Людей старше его по возрасту на фронт уже не брали. А ему в то время было 48 лет.
Летом 1942-го года родители приехали еще раз, теперь уже за тем, чтобы забрать меня с собой: немцы были совсем близко. Я помню, что мы ехали в папин госпиталь, а на обочине дороги, до самого горизонта, скособочившись, стояли машины, окрашенные в ярко-желтый цвет. Как я узнал позже, это был дар английской королевы нашей стране.  Шоферы так и называли эти машины – «королева» и старались всеми правдами и неправдами избавиться от них: уж слишком хорошей мишенью они были для немецких штурмовиков. Эти машины марки «шевроле» предназначались для военной кампании англичан в Африке, и их цвет был отличным камуфляжем в пустыне Сахара. Но для наших дорог этот камуфляж был смерти подобен. Другое дело наша полуторка, на которой я ехал на фронт: маленькая, юркая, зелено – мышиного цвета, она порой была совсем незаметна на военных проселках. Я сидел в кабине на коленях у мамы, и меня переполняла гордость; я ехал по настоящей фронтовой дороге, среди воронок и разбитых машин, а впереди меня ждал настоящий полевой госпиталь, который я называл папиным. Однажды даже раздалась команда «Воздух!», и мама быстро передала меня на руки отцу, распахнувшему дверцу кабины, и тот потащил меняв кювет. Но тревога оказалась ложной, о чем я страшно жалел: мне очень хотелось увидеть немецкие самолеты. Потом я насмотрелся их вдоволь…

Появление свое в госпитале тоже не помню. Первые воспоминания о нем светлы и необычны. Мы стоим в горах, на высокогорном курорте Цей в Северной Осетии. Госпиталь размещается в бывшем доме отдыха, в каменном доме еще дореволюционной постройки. У него очень красивый фасад с арочным входом, но меня больше интересует задняя часть здания, потому что там работает подъемник. На широкую деревянную платформу сгружают с полуторок бидоны с молоком, мешки с хлебом, ящики с консервами, и два солдата начинают быстро крутить ручки хитрого устройства, которое наматывает на себя трос. И платформа начинает медленно подниматься на второй этаж, к широкому окну, где ее уже ждут повара.
Я простаивал там все время, пока продолжался этот процесс. Веселый солдатик, крутивший барабан, заметил это и однажды задорно крикнул: «Хочешь прокачу? Прямо в папкин кабинет». Все знали, что я сын начальника госпиталя, а его кабинет помещался как раз на втором этаже. Я с радостью закивал головой, предвкушая чудесный подъем на такую верхотуру. Но в тот момент, когда солдат уже подсаживал меня на платформу, на мое счастье появился отец, разыскивавший меня к обеду. Он отругал меня, а заодно и солдата, пригрозив ему нарядом вне очереди.
Но самым чудесным временем в Цее было утро. Мы с отцом вскакивали с постели, бежали к реке и умывались ледяной водой, А затем быстрым шагом поднимались у госпиталю. Воздух был свежий и хвойный, поэтому у меня разыгрывался аппетит, что, вообще-то случалось редко. Завтрак был вкусным и быстрым. За ним отец обязательно вспоминал, что он забыл на реке мыльницу с мылом, и я бежал за ней.
Река Цейдон была совсем не похожа на тихую, мутную Малку. Я мог часами смотреть на голубые, пенистые потоки, сбегавшие с гор, и бросать в них камни. Потом я находил на самом краешке берега большие валуны, готовые уже сорваться в воду, и, напрягая все свои силы, сталкивал их в реку. Цейдон свирепел от моей наглости. Казалось, что шум его усиливался, а на том месте, куда упал камень, вздымались новые пенные фонтаны воды, и я кричал от восторга.
Мама говорила мне позже, что в Цее госпиталь только формировался, и стояли мы там недолго. Потом были шахтерские поселки Садон, Згид, Мизур и другие, куда уже начали поступать раненые. Их привозили на машинах, и я впервые увидел солдат с окровавленными повязками, их скорбные лица и полные страдания глаза. Но через день или два это были уже другие люди. Проходя мимо палат, я слышал оживленный говор и даже смех. Иногда, заметив меня, стоявшего у дверей палаты, кто-либо из солдат звал меня: «Заходи, малец, сахаром угощу». Но заходить в палату к раненым я почему-то боялся.
Родители все время были заняты операциями, и я был предоставлен сам себе. Детей вокруг не было, и я искал друзей среди обслуживающего персонала. Вскоре я подружился с поварами, шоферами и нянечками, и все они были со мной всегда приветливы и ласковы. Но опекала меня, в основном, старшая медсестра госпиталя, величественная женщина с красивым грудным голосом, который она, впрочем, могла форсировать так, что весь персонал прятался от нее под лестницей. К сожалению, забыл ее имя - отчество, хотя мама часто называла его, рассказывая о тех днях. Она же сообщила мне, что моя опекунша служила в армии сестрой милосердия еще во время первой германской войны.
Опекая меня, эта женщина следила, чтобы я вовремя поел и, выходя на улицу, был тепло одет, не заходил в инфекционное отделение и ложился спать в строго отведенное время. Помню, как она, несмотря на ранги, отчитывала отца за мальчишеский, как она выразилась, поступок во время налета немецкой авиации.
 Впрочем, налетом это было назвать трудно. Просто во время нашей дислокации в одном из шахтерских поселков в горах, (по-моему, это был Фаснал), над ущельем появился вражеский самолет разведчик. Теперь я узнал от старшего сына, что он называется Фокке – Вульф 189. Но в то время все называли его просто «рама», потому что он был двухфюзеляжный и снизу действительно напоминал раму окна. Самолет будто завис над поселком, добродушно урча. Я в это время играл во дворе, на крутом берегу реки. Там валялись старые вагонетки, и мы с местными мальчишками забрасывали их камнями, изображая бомбежку. Грохот стоял неимоверный, и именно он вызвал появление во дворе старшей медсестры. Строгим голосом она объяснила нам, что раненым нужен покой, который мы нарушаем нашими шумными играми. И тут как раз прилетела «рама». Медсестра скомандовала нам: «В укрытие!», но здесь из госпиталя выбежал отец, на ходу расстегивая кобуру. Положив свой «Маузер» на сгиб руки, он принялся палить, как говорят, в чистое небо. Действительно, попасть в самолет из пистолета было невозможно, хотя он висел довольно низко, но сам факт, что мой отец хладнокровно расстреливает немецкую «раму», вызвал у меня гордость и восторг .А отец за это получил нахлобучку от своей подчиненной.

Все это время я видел вокруг себя горы, горы и горы, которые как-то давили меня своей высотой и величием. Поэтому, когда мы выехали на равнину, я был очень рад увидеть снова степи и лес, нормальные прямые дороги и тихие реки.
Радуясь этому простору, я еще не знал, что именно здесь, на равнине, я переживу первую в своей жизни трагедию, гибель отца.











Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 23
© 03.10.2021г. Борис Аксюзов
Свидетельство о публикации: izba-2021-3168131

Рубрика произведения: Проза -> Мемуары
















1