Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Человек из прошлого


­        Недавно мне довелось побывать на одном мероприятии. Прощались с известным человеком. Провожали его с такой безутешной вселенской скорбью, что не сразу поймёшь, на вокзале были проводы или на кладбище.
        После прощания небольшая группа близких ему друзей, включая автора этих строк, уединилась в уютном кафе на набережной. Других посетителей, кроме нас, в этом заведении не оказалось и, сдвинув вместе несколько столиков, мы разместились и притихли в раздумьях.
        Над нашей компанией продолжал летать ангел молчания. Наудачу, по нашим потерянным лицам опытный персонал уловил, что нам требуется накрыть очень скромный стол. И вот, без всяких указаний, на нём, словно на скатерти-самобранке, незаметно появились традиционные напитки в сопровождении миниатюрных домашних пирожков «a la babushka».
        Тихо, без тостов, каждый из нас выпил свои первые пятьдесят граммов. Официанты обновили опустевшие рюмки. В молчании прошло ещё некоторое время. Первые слезы грусти утихли. Мы обменялись короткими фразами, и постепенно предались воспоминаниям.
        - Вы заметили, как сильно он изменился? И всё это за последние несколько лет, - откашливаясь, в половину голоса сказал учитель истории. - А каким он был когда-то! Сейчас мало кто об этом вспоминает. Кроме вас, конечно, друзья мои. Был он забитым и ничтожным, униженным и оскорбленным, одиноким и потерянным, отчаявшимся сумасшедшим и блаженно просветленным. Пусть новая дорога его будет легка! Он этого достоин!
        - Да… это верно, учитель! Пусть будет так! - отозвались все.
        - Помните, - продолжал историк, - как первое время он всё ходил на службу в одной тоненькой поистёртой шинельке, и мерз в ней нещадно. Но не жаловался. Нет, не жаловался. Промозглыми зимними вечерами он возвращался домой в свою тесную, слабо отапливаемую комнатушку, вешал на спинку стула шинель и заботливо стряхивал с неё нерастаявшие снежинки. Приведя шинель в порядок, он садился за полукруглый стол перед тусклым огарочком свечи и, поглядывая на колыхание пламени, прихлюпывал чай, время от времени обмакивая в него закостеневшую черняшку хлеба. Как он был жалок тогда, как для многих ничтожен! Был он совсем маленьким и даже тщедушным. Он ощущал себя совсем незначительным существом, сидящим у самого краешка Земли, чтобы, не приведи господь, ненароком кого-нибудь не потревожить, не потеснить, не обидеть. Да… не обидеть… Вот ведь какой был человек! Он же, сидя в одиночестве перед свечкой, ни о чем и не думал, а заглядывал внутрь себя, как в темный колодец, в поисках утешения, но не находил его, а лишь еще глубже осознавал свое ничтожество, до последнего ноготка понимая, насколько он недостоин находиться среди нас. Всегда-то он перед всеми извинялся, даже не зная, в чем вина его состоит. Ведь не убил же он тогда ещё никого, не обокрал, не оскорбил ни словом, ни делом, и вообще не насолил никому, но как-то посчитал себя в чём-то там виноватым, и так и жил с этой мыслью. Жалок он был; просто не человек, а дрожащая инфузория. Но мы-то, друзья, понимаем, что жил он верой и надеждой на то, что не совсем он ещё потерян, что остался в нём ещё крохотный огонёк человеческий, что не его вина в том, что он виноват перед всеми. Всякую-то гордость он в себе убил тогда, унизил себя, но человека в себе, хоть и маленького, не утратил. «Простите, мол, меня, - робко говорил он. - Куда хотите готов потесниться, но последний мой краешек человеческий не отнимайте у меня». Другой бы на его месте при этом бы ещё заплакал, а он — нет: не было у него больше слез, иссох колодец его.
        После этих слов вновь наступило молчание. Думаю, каждый из нас представлял себе картину, нарисованную учителем.
        В установившейся тишине до меня долетел еле заметный шипящий звук, похожий на шепот. Я невольно бросил взгляд в том направлении, откуда он пришел, и увидел, как сидевшая у края стола, совсем юная и незнакомая мне барышня всхлипнула носом и, достав платочек, обмакнула им краешек носа и заодно утерла уголки глаз, из которых медленно выкатывались мелкие блестящие капельки. Было видно, что ей неловко перед всеми выказывать свою сентиментальность. Пытаясь хоть как-то отвлечься, она крепко сжала платочек в кулаке и, взяв со стола пирожок, начала откусывать от него маленькие кусочки, долго-долго их затем пережевывая. Но как бы она не старалась спрятать свои переживания, слезы все равно пробивались из её глаз, стекали по румяным щекам и капали на пирожок.
        - А помните, помните, как случилось с ним это небывалое превращение, которое вообще никто не ожидал? - несколько возбужденно сказал сидевший напротив меня студент. - Взбунтовался он вдруг. Восстал, хоть и немощен был и несчастен. Я часто навещал его в то время, до того часто, что мне показалось будто становлюсь ему в тягость. Но тогда уж очень сильно болен он был, и не мог я к нему не приходить, просто не мог. Да и интересен он мне стал: не встречал я раньше таких характеров еще. Лежал он в своем чулане лицом к стенке, ковырял щель под обоями и о чем-то усиленно думал. День лежал, второй, неделю, другую, и весь такой он был в ту пору разнесчастный, что пришла ему в голову идея осчастливить всё человечество. Красивая была идея, что и говорить. Только денег для этой идеи у него не было. Взаймы не давал уже никто и закладывать было нечего: единственную шинель у него тогда украли. Думаю, что, если бы он рассказал тогда кому-нибудь, кто при деньгах был, что на доброе дело эти самые деньги нужны, то и тогда бы не дали. Гривенника бы пожалели. И решил он сам эти деньги взять! Рассудите сами, иначе он не мог поступить: потому как возможно ли не возжелать осчастливить человечество, когда вокруг одни униженные, больные, серые и глубоко несчастные? А то, что они были все несчастны и нуждались в утешении, это он по себе очень хорошо знал и давно прочувствовал. Да, так-то вот... Попал он, конечно, тогда в историю. И сожалел об этом много после уже того, как осознал через какую черту великую преступил. Идея-то эта словно наваждение на него тогда сошла и туманом окутала его исстрадавшуюся душу. Ну, да ведь что об этом говорить: покаялся же он. Я тогда за ним следил, признаться. Вышел он на Литейный, встал на колени и простоял так три дня, а на четвертый, как дождь пошел, пропал. Я тогда подумал, что надели, видимо, на него уже колодки и отправили на каторгу.
        - Да, нет, не на каторгу он попал. Уж простите меня старика, что вмешиваюсь, - поправив студента и круглые роговые очки у себя на носу, вмешался в рассказ доктор. - Иначе дело было. Пришёл он тогда в казенный дом, рассказал о содеянном, повинился, да тут же умом — как бы правильнее сказать? - не то чтобы помешался, а вроде как другим человеком сделался. Впрочем, о ту пору в тонкости дела и в душу его, само собой, вникать никто не стал, а определили его сразу в одно заведение, где помещают обычно таких, как он. Он же, мне кажется, и не заметил, что не на каторге оказался, а в клинике. И не мудрено: в палате во флигеле, где его поместили, та же серость была вокруг, та же рвань, смрад, запустение и, главное, те же несчастные люди там жили. Правда, поначалу бить его там стали сильно и часто. Санитар там был один, Никитой звали. Кулаки у него, нужно отметить, были не маленькие. Вот и учил он этими кулаками пациентов уму-разуму. У нас ведь, как? До многих «ум-разум» только через голову и доходит: по-другому, объясняй не объясняй, безобразничать начнут. И столько этот Никита нашему человеку ума в голову вколотил, что выздоровел тот и понял, что прежде чем других счастливыми сделать, нужно это счастье узнать и на себе прочувствовать. Вот так-то вот. После выздоровления провожал его, помню, сам Никита. Трогательная это была сцена. До ворот от флигеля рукой было подать, но шли они вместе по тропе не менее часа. То остановятся, то на скамейке вместе присядут. Во всё это время говорил один Никита и нашему человеку в глаза заглядывал, как будто повиниться перед ним в чём хотел. А наш человек, когда уже к воротам они подошли, только одно ему и ответил: «Спасибо тебе, Никита-богатырь!» И поклонился ему в пояс после этих слов. Расплакался тут совсем Никита, обнял его и благословил святым крестом на дорогу. И подумайте только, нашел-таки наш человек свое счастье. Встретил он необыкновенную женщину, которая ради него готова была в пекло идти и на метле летать. И стал он книжки сочинять о любви вселенской.
        Выслушав этот рассказ, я невольно вновь взглянул на девушку с пирожком. Слезы у неё поутихли, только ресницы немного слиплись и потемнели, отчего взгляд её стал выразительным, ярким, острым. Появилось в глазах у неё что-то похожее на тихую, скромную радость.
        Тем временем нить разговора перехватил отставной военный инженер. Человек этот был хоть и пожилой, но весьма крепкий и, как я слышал, побывавший не раз в «горячих точках».
        - Верно говоришь, доктор. Только недолго счастье его продлилось, и мытарства его на том не закончились, - сказал он. – Умерла любовь его, и понял наш человек, что не видать ему больше счастья до скончания века, потому что другой, новой, любви ему не надобно было: любовь ведь его была настоящая, а настоящая любовь - она одна и на всю жизнь. Горевал он тогда сильно и безутешно, и решил так, что, если своего счастья уже не добыть, то нужно других к этому счастью водить. В те годы - а было это как раз после падения метеорита - у нас одно такое необычное место появилось, где вроде как можно было это самое счастье получить. Не мало он туда кого отвёл, и у многих после этого желания о лучшей и счастливой жизни сбылись. Правда, многие от этого еще несчастнее стали, потому что у русского человека всё наоборот: как только получит он счастье свое, так сразу впадает в тоску и жить ему не хочется. А жить-то ему очень сильно как хочется, вот и счастлив он от того, что несчастный ходит и всю жизнь это бремя несёт. Не знаю, почему так происходит - то ли страдания активируют некие тайные нейроны в мозгу, то ли считаем мы себя не достойными жить лучшей жизнью.
        - Да ведь счастье-то многие воспринимают как итог, вершину бытия, финиш, уважаемый Максим Фадеевич. Так я полагаю, - сказал журналист одной весьма популярной столичной газеты. - Вершина бытия достигнута, а само бытие у человека при этом продолжается. И что с этим бытием прикажете делать? То-то же, и я не знаю. От этого и мытарства из крайности в крайность происходят. Помните, что с ним произошло после того, как он сам счастье испытал и других им наделил? Возненавидел вдруг он всех разом, и себя в первую очередь. Он тогда всё на охоту собирался. Надоели ему люди, опротивели до жути их лица, дела их, и всё, что с ними связано. Сам он себе опротивел, потому что знал, что он такой же мерзавец, как и они, и даже еще больший. Мучился он от этого страшно. Ждал он свою охоту долго, до болей в печенках. И вроде бы ехать уже пора, и сезон подходящий для уток уже к тому времени наступил, а всё никак: что-то держало его. И всё-то в те дни ему в душу дождь вечный лил, так долго лил, что вся эта серость небесная ему грудь переполнила через край. И тогда он крепко запил, и начал облик человеческий терять. Одно осталось для него спасение — забыть про охоту и бежать! Сел он на электричку и отправился в свои любимые Петушки.
        - А куда теперь-то он уехал? - спросил я. - Знает ли кто-нибудь? Сегодня на вокзале я пытался это выяснить, а он мне только и ответил, что странствовать, мол, еду, а куда - не сказал.
        - Стоит ли сейчас об этом спрашивать? Важно другое - что уехал он НАВСЕГДА! - сказала барышня с неудержимым отчаянием.
        - Как же мы теперь? Неужели совсем одни останемся? - раздались сразу несколько голосов.
        - Да разве нам сейчас кто нужен? - сказал журналист. - У нас ведь всё налаживается, встает на правильные рельсы.
        - Странно всё это.
        - Чего же тут странного? Вам обязательно кто-то нужен? Сами собой никак обойтись не можете? Хотя… - осекся журналист, - помните на вокзале мы встретили одного солидного человека с кожаным портфелем, что вышел из первого класса? Может, он и есть тот, кто нам нужен. Может быть, он - наше близкое будущее. Ведь сегодня уже даже тот, кто ездит обычным классом, может позволить себе «первый класс».
        - Это верно, - сказал доктор. - Только не все, кто может себе это позволить, хотят себе это позволить.
        - Ну, не знаю, - продолжил набрасывать варианты журналист. - Может, наше будущее - те два колоритных персонажа, которых мы увидели после проводов. Я имею в виду молодых людей в костюмах человека-паука и хот-дога, раздававших рекламные листовки при выходе с платформы. Был у нас меленький человек, а теперь будут люди из фантастического будущего.
        - Как знать, - взял слово историк. - Может, мы, действительно, останемся одни, а, может, нужно получше приглядеться. Я тоже на вокзале был крайне потерян. Поезд давно уехал, а сил уйти не было. Сквозь эту печаль я кое-что заметил. Там, на соседнем пути, перед выходом у одного из вагонов стоял мальчик лет семи. Он держал за руку пожилого мужчину (видимо, это был его дедушка) и с некоторой растерянностью озирался по сторонам. Очевидно, он впервые приехал в столицу и всё для него было здесь в диковинку. Вокруг всё мелькало в невообразимом количестве: чемоданы, большие картонные коробки, раздутые тряпичные тюки, большие и маленькие тележки, лица, глаза, ноги, каблуки, фартуки, брюки, пуговицы... Сквозь гомон и толчею протискивались спешащие пассажиры, их родственник и знакомые; орлиным взором высматривали свою добычу напружиненные носильщики и позвякивающие ключами таксисты. А вдалеке над всем этим возвышались остроконечная, похожая на сказочный замок, вокзальная башня с огромными часами, и натянутое какое-то совсем другое, неестественное и утомленное от столичных забот небо.
        По лицу мальчика можно было догадаться, что вся эта суетливая новизна нисколько не пугала и не давила на него, наоборот — она была ему интересна, она манила и нравилась ему. Столкнувшись с ней он, может быть, сам того ещё до конца не понимая, впервые почувствовал ритм жизни, той настоящей жизни, которая есть не что иное, как движение и столкновение людей. Ему сильно захотелось разобраться в этой жизни, понять, что заставило отдельно каждого из этих людей выйти из своих спокойных и уютных квартир на улицу, прийти на вокзал и погрузиться в бурлящий поток, в котором всех безудержно несет навстречу друг другу. Многие из тех, кто здесь находился, наступали друг другу на ноги, распихивали друг друга локтями, бросали молнии из косых, неприветливых взглядов. Эти отрешенные от всех и озабоченные только своим делом люди резко о чём-то вскрикивали, произносили какие-то незнакомые, но очень грубые слова, прокладывая себе путь, словно ледокол раздвигающий по обе стороны от себя ледяные глыбы.
        Мальчику захотелось узнать и о других людях, о тех, что утирали слезы на платформе, глядя вслед убывающим поездам, обнимали и целовали друг друга при встрече и проводах, смеялись и задорно обсуждали предстоящее путешествие. Ему было любопытно, откуда прибыли вон те сильные, загорелые, спортивные, подтянутые бородатые мужчины с рюкзаками за плечом, больше похожие на викингов, чем на геологов или альпинистов. Он хотел незаметно вытянуть свою ладошку из крепкой руки деда с тем, чтобы подойти ближе к стоящей неподалеку веселой компании юношей и девушек, и лучше разглядеть их красивые, живые и добрые лица. Ему страстно хотелось услышать то, о чём и, главное - как они говорят. Ему было непонятно, почему те слова, которые до него долетали, были такими родными и знакомыми, но звучали совсем-совсем иначе, чем там, далеко-далеко отсюда, в том месте, где он родился и прожил первые семь лет своей жизни. Услышав эти слова, он почувствовал их физически, он почувствовал их силу и красоту. И ему от этого стало хорошо. И ещё - ему сильно хотелось узнать, зачем вон та необыкновенно красивая девочка, стоящая с мамой на противоположной стороне платформы, безотрывно смотрит на него…
        - И вы думаете, этот мальчик сможет заменить нашего человека? - спросили мы.
        - Нет. Я думаю, успел ли он запомнить того, кого мы сегодня проводили?






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 25
© 16.09.2021г. Александр Эпиницкий
Свидетельство о публикации: izba-2021-3157820

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
















1