Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Продолжение Пятой части


­­­­­­­­ЛЮБИТЬ, ЧТОБЫ ВСЕ БЫЛИ ЖИВЫ

(Продолжение ПЯТОЙ ЧАСТИ)


Попрощавшись с Петром, Василий написал родителям в Питер и попросил прислать денег на обратную дорогу, не преминув сообщить и о том, что приедет не один, а с невестой.

Оля была православной девушкой из храма, где Василий успел побыть прихожанином в первые недели после того, как покинул свой дом. Как позже выяснилось, настоятельствовал там давний друг отца Николая, с которым тот заканчивал академию. Ольга же ухаживала за пожилым отцом и жила с ним в одной квартире, расположенной неподалёку от храма. Другие её родные, мама с братом, жили в другом месте. После развода родителей их общую когда-то квартиру разменяли на две. Дочь осталась в однокомнатной с отцом. С матерью у неё были натянутые отношения. Но с братом она виделась чаще, чем с мамой, которая всё никак не могла с чем-то примириться. Ольга так до конца и не поняла, с чем именно: с тем ли, что она «предала» мать (как порой та сама выражалась при встрече), оставшись с отцом, или скорей весь сыр-бор разгорелся ещё раньше, до развода. И причиной недоумений, вероятней всего, стало то, что дочь-де, со слов матери, «забросила дом и учёбу (разумеется, после окончания школы) и подалась в монашки», что, конечно, было преувеличением – всего-то Ольга стала регулярно ходить в храм, исповедоваться и причащаться. Затем устроилась петь на клиросе, где впервые и заприметил её Василий. Оля тоже его заприметила. Но тогда это закончилось несколькими прогулками в парке, в результате чего он ей признался, что какой-то там старец благословил его уйти в монастырь. В тот летний вечер они разбежались со слезами. И на следующий день Василий уехал в Волжский.

Вернувшись в N-ск, он нашёл её в храме. Всю литургию они буквально буравили друг дружку глазами. Взгляд бывшей подруги разве не метал молнии. Но после службы, не дав ей ничего сказать, Василий сходу сделал предложение выйти за него замуж. И всё же она успела влепить ему пощёчину, однако тут же и обмякла в его объятиях.

У Ольги приближался отпуск. Отец не возражал, чтобы дочка поехала с Василием. А его родители прислали деньги. Они были верующие, но на монашество единственного сына не благословили. Он уехал сам, чуть ли не хлопнув дверью. И вот вернулся, да ещё и с невестой.

Родители жениха, будучи людьми весьма влиятельными, сумели поскору, как тому располагали события, о которых мы упомянем чуть позже, устроить свадьбу, разумеется с ЗАГСом и всеми делами. Втайне они надеялись, что когда-нибудь сын со своей супругой вернутся к ним навсегда, что став священником, Василий непременно будет служить в родном городе. Ведь их единственный отпрыск, по мнению родителей, достоин гораздо лучшей участи, чем та, к которой он по неразумию стремился. Они чувствовали себя способными на всё возможное и невозможное, чтобы их сын был счастлив, по крайней мере так, как они сами это представляли. Впрочем, и о таком понятии как Промысл Божий они тоже, конечно, ведали. Поэтому пока им оставалось только молиться и надеяться.

Посему и обвенчались молодые в одном из питерских соборов, где родители Василия считались, как им казалось, достаточно уважаемыми прихожанами.
Дома Василия ждало письмо от отца Николая, который разыскал его адрес, чтобы сообщить о том, что его старому другу, настоятелю одного из храмов в N-ске, требуется второй священник. По воле Божией этим храмом оказался приход, где работала Ольга.

Отец Андрей, пожилой настоятель прихода, тут же написал другому своему другу, подвизавшемуся в Троице-Сергиевой Лавре при Духовной академии. Василия зачислили в первый класс заочного сектора семинарии. И почти в это же время старый владыка рукоположил Василия сначала во диаконы, а на следующий день во иереи. Служить его направили в уже ставший родным приход.

Через год у молодых родился первенец, на крещении которого присутствовали в полном составе обе семьи родителей молодых батюшки с матушкой. Мама Ольги окончательно примирилась с дочерью, особенно когда вполне убедилась в том, что теперь-то уж «отщепенка» точно не подастся в монашки. На свадьбу-то ту – «галопом по Европам» (как тогда изволила выразиться) – она не поехала. Даже всерьёз не восприняла. Брат приезжал. Ну и, конечно же, родители мужа отщепенки ей особенно пришлись по душе.

***

По прибытии в D-нское УВД старлей Николай попросил направить его участковым в один из городков на задворках губернии. И начальство благосклонно решило удовлетворить столь странную, но очень ко времени пришедшуюся просьбу вновь прибывшего офицера. Ведь место то было не сахарное. Но и бывалому участковому из Волжского то – не привыкать. Там жили Алёнка с его сынишкой. И ещё там был отец Николай. А уж с местными «ванями» как-нибудь разберётся.

Однако и разбираться не пришлось. Серьёзные авторитеты надолго там не задерживались. А освободившихся из ближайших колоний сумел приструнить настоятель тамошнего прихода отец Иринарх – человек хоть и благочестивый, но в прошлом известный не то певец, не то музыкант. Короче говоря – пришлый из столицы. И поговаривают, что всякое было, но теперь почти все местные жители относились к нему более чем доброжелательно. И даже по меньшей мере чем могли помогали. До сих пор помогают и старинные знакомые, что приезжают иногда по праздникам на дорогих машинах и в солидных костюмах. Так что и храм в том посёлке городского типа, хоть и был деревянным, но по размеру не уступал некоторым не самым маленьким из областного центра.
В этом храме и обвенчал Николая с Алёнкой лично сам настоятель.

Был и второй священник. Но его часто командировали в один сельский приход, где иногда служил и отец Иринарх, особенно всегда в престольный праздник.
Отец же Николай жил с сестрой в её доме. Сестра была не последним человеком в посёлке – всё больше по торговой части. Теперь она управляющая очередного гипермаркета из тех, что «у дома». Так что прикупить для Алёнки и её семьи квартирку в «хрущёвке» для неё труда не составило.

Старый заштатный священник и калека иногда выбирался на улицу, чтобы доковылять до церкви, благо она располагалась совсем близко к сестринскому дому. Там он молился на литургии, сидя в алтаре на пуфике. И настоятель позволял ему причащаться иерейским чином. Но однажды утром, когда тот собирался поехать служить в деревню, отец Николай позвонил ему по мобильному.

– Отец Иринарх, голубчик, – неожиданно попросил его еле слышным голосом старый протоиерей, – благослови отслужить последнюю в моей жизни литургию. Не откажи умирающему в такой просьбе.

– Но ведь знаешь же, отче, какие теперь строгие правила... – Начал было оправдываться иеромонах, но тут же осёкся. – Погоди-ка, ты что это удумал? Насчёт умирающего-то?

– Верно говорю, отец. Да и не время для шуток. Я чувствую, поверь…

– Да верю, коль так говоришь, – ответил настоятель. – Ну и зачем усложнять?.. Давай приеду, причащу и пособорую на дому. А потом лично отвезу в район, в больницу.

– Спаси Господи, отче! Отвезёшь. Но только после литургии.

– Хорошо, – немного подумав, согласился отец Иринарх. – Но с условием. Я тоже с тобой послужу, не против?

– Но ведь ты же собирался на престол…

– Ничего. Молодой собрат справится. Жди, отец Николай, я за тобой заеду.

– Спаси Господи, отче. Я верил, что ты с пониманием отнесёшься к моей просьбе.

Дело в том, что в последнее время в некоторых епархиях церковные власти стали зорко следить за соблюдением каких-то правил о заштатных священнослужителях, согласно которым такие служители чуть ли не только не имели права служить, но даже носить одежды священнослужителя. Отец Иринарх давно мог нарваться на неприятности, позволяя старому заштатнику облачаться в ризы и причащаться в алтаре как священник. В былые-то времена не так строго было. В некоторых храмах подобные священнослужители не только причащались, но могли и исповедовать, и совершать требы, и даже участвовать в богослужениях наряду с другими клириками. Но за какой-то короткий период всё поменялось, и настоятель теперь сильно рисковал, допуская к служению на приходе заштатника – к тому же в данном случае ещё и из другой епархии. Однако отец Иринарх не смог отказать в просьбе умирающему.

И из дома он его вывез тайком от его сестры, которая могла бы запросто не выпустить тяжело больного брата. Спасло лишь то, что в ранний час она крепко спала.

И всё же предстоять на литургии отцу Николаю не пришлось. От бессилия он почти валился с ног. Так что предстоял сам настоятель, а старый собрат как мог сослужил.

И по ещё одной его настоятельной просьбе, отец Иринарх, как, в общем, сам и обещал, отвёз отца Николая в районную больницу. Батюшка не хотел умереть дома, рядом с сестрой, чтобы каким-нибудь непредвиденным образом не навести на неё неприятности, наподобие всяческих разбирательств да судебно-медицинских экспертиз. А в районной больнице хорошо знали как отца Иринарха, так и его друга и собрата. И о болезни последнего там обладали достаточной информацией для того чтобы в случае чего обойтись без неприятного посещения патологоанатомического отделения.

На следующий же день, во время причащения больного, у постели умирающего священника вместе с местным настоятелем стояли и едва сдерживали слёзы все близкие отца Николая, который уже накануне находился в забытьи. Однако у отца Иринарха получилось его причастить и пособоровать. И все присутствующие при этом нисколько не сомневались, что даже в таком состоянии отец Николай каким-то непостижимым образом так же участвовал в совершении над ним столь важных для последнего его земного пути таинств.

И как-то так получилось, что отпевали и хоронили батюшку, по благословению обоих – и N-ского, и местного епархиальных архиереев, – согласно его сану, во всех священнических одеждах. Отпевал отец Иринарх в сослужении приехавших по такому случаю отца Илии, молодого отца Василия со своим настоятелем и нескольких священников, так же помнивших того, кто был для них учителем и собратом.

Гораздо позднее случилось побывать у его могилки и Петру.

***

А в Волжском постепенно разгорались совсем иные, впрочем, казалось бы, и непримечательные события.

«Отец Мардарий...» – не выходило из головы у волжского архимандрита.

По городку стали распространяться слухи о том, что не всякому верующему и в во сне приснится. А отвечать кому? Игумену – кому же ещё?

В общем, по местному сарафанному радио прокатилась волна «свидетельств» о тамошнем новоявленном анахорете. Одни болтали про монаха, якобы вырывшего себе землянку в лесу. Но это было испорченное радио, так как центром внимания для особо озабоченных вновь стала николина избушка. Просто «спецкоры» в длинных юбках и наглухо замотанных платках долго не могли точно определить, кто же на этот раз обосновался в неспокойном месте. Вспоминали и о лютом чудотворце, будто бы избавившем посёлок от разноликой шпаны.

Но на деле всё оказалось куда прозаичней. Хоть и невиданное доселе дело. Отец Мардарий – что тот призрак! Как тень промелькнёт где-нибудь промеж монастыря и избушки и словно растворится в воздухе. И главное – трезвый, не подкопаешься! «Спецназ» из наиболее инициативных и незаметных старушек, в такие редкие мгновения порой оказывавшихся рядом с местом очередного явления отца Мардария, буквально нюхали воздух, неслышно пробираясь за ним. Но православные женщины с определённого возраста оставаясь без своих неправославных мужей, обычно навсегда забывают дорогу ко всякого рода ларькам, особенно табачным забегаловкам.

Ну и в монастырь старый инок иногда заглядывал. В отличие от игуменских покоев, в трапезной покамест ему были рады. Однако про расползающиеся по городу духовные истории он и слыхом не слыхивал. С тех пор, как напрочь отказался от идеи за кого-нибудь умереть, расстался он и с былой привычкой постоянно что-нито вынюхивать. Так что в городке появлялся нечасто и в духовных историях никак не мог быть замешан. Даже и не думал, во что не очень-то верилось игумену.

У отца архимандрита давно созрел долгосрочный план, как выжить из монастыря мятежного инока, который совсем отбился от рук: на богослужения не являлся, поймать его в трапезной не так было и просто. Ведь в трапезную отец Мардарий приходил как раз во время длинных монастырских служб. Игумен, конечно, посылал за ним, но хитрому иноку всякий раз удавалось ускользнуть от нежелательных соглядатаев. А те, которые посылались за ним в избушку, всегда обнаруживали его за чтением Псалтири о здравии архимандрита с братией. Как правило, эти неопытные соглядатаи избирались из жаждущих монашеского подвига трудников, и лицезрение ими отца Мардария в подряснике и скуфейке, переминающегося с ноги на ногу перед аналоем с раскрытой книгой, настолько усыпляло их бдительность, что они даже не обращали внимание на устойчивый, намертво въевшийся запах табака в келейных иноческих чертогах. Отец же Мардарий всегда был начеку, и как только отверзалась некогда рассохшаяся и потому никогда не запиравшаяся дверь, он, аки столп, уже торчал у аналоя и возносил здравицы игумену со братией и со трудники, при этом непременно добавляя что-нибудь от себя, типа того, что чистить нужники в спецовочной робе не так благообразно, но куда благочестивей, нежели дремать на непонятных службах опосля всех мыслимых и немыслимых труднических забот да ещё и в грязном подряснике.

И уж коли гора не идёт к Магомету – пришла пора самому игумену предстать перед анахоретом. Впрочем, надо отдать должное прославленному архимандриту, терпеливо сносившему выходки горе-насельника и какое-то время надеявшемуся обойтись без осуществления долгосрочного плана. То есть не то чтобы он ждал от подопечного какого-то преображения, но почти был уверен, что тот сам окончательно скатится с катушек, так как достаточно наслушался о его прежних «подвигах». А ведь всего-то и не хватало существенного повода для преисполненного всяческих сожалений официального письма архиерею. Да поводы казались не столь существенными. И даже слухи об отшельнике тому не способствовали.

И как-то он пожаловал в отдалённую монастырскую избушку.

– Я к тебе с приятной вестью! – сходу начал игумен. – Владыка согласился рукоположить тебя во иеродиаконы. Так что готовься, брат, к постригу в мантию.

Сказал и был таков. Отец Мардарий опешил. Чего-чего, а этакого он явно не ожидал. Пришло, видать, время сбыться давнему николиному предсказанию.

Вечером бывалый инок уже как штык стоял на службе. И архимандрит не стал тянуть с воплощением в жизнь задуманного плана, назначив постриг на ближайшие дни.

Был, правда, в этом некоторый риск для игумена. Ведь мантийный постриг скорее мог способствовать укоренению отца Мардария в его монашеской общине. Но добивался-то он совсем обратного.

Кто такой инок? В примитивном понимании, это тот, кто хоть и отличается чем-то, к примеру, от трудников или мирян, которые порой это отличие способны видеть ни в чём ином, как во внешнем облике (подчас одежды чернеца могут затуманить мозги не только труднику лишь с мозгами, а и кому-нибудь – чаще молодому да ретивому – и с университетским образованием), но и далеко не каждый способен отличить его, например, от послушника: и тот, и другой в красивых подрясниках – разве иноков зачастую называют монахами, что иногда порядком добавляет бессонных ночей юным мечтателям и мечтательницам, перечитавшимся духовной литературы. А по сути: вроде бы, и монах – да палка о двух концах. От прочих, положим, мантийных, монах этот тоже отличается. Иной – во всех смыслах. Однако главное отличие коренится в самом нутре такого инока. И в чём оно проявляется (если проявляется) – во внешнем ли, или находит (если и впрямь находит) отклик в душе, – зависит от человека. Впрочем, не столько даже от его решения, сколько от того, действительно ли он призван к этому во многом неоднозначному поприщу.

И тот факт, что отцу Мардарию при иноческом постриге сменили мирское имя на монашеское, и даже то, что он треть своей жизни назывался данным именем и ходил в обличье чернеца – всё это никогда не мешало ему и ему подобным в любое время сойти с этого пути и почитай что без каких-либо угрызений совести. Но – постриг в мантию! У соскочившего уже после этого угрызения куда мучительней!

Однако без пострига в мантию иноку куда труднее сподобиться священного сана. Хоть и случаются на веку священноиноки – так ведь они ж священники, а не диаконы. И если случится инок и диакон в одном лице, то, думается, выговорить это одним словом не сразу и получится. Традиционно в монастырях «паки и паки», в основном, с амвона возносятся именно иеродиаконами. Правда далеко не всегда на мирских приходах, для которых дьякон (что означает – с семейством, ежели не целибат), а особенно иеродиакон – величайшая роскошь. В обителях их несравненно больше – на что, вероятно, и рассчитывал волжский игумен, решая дальнейшую судьбу отца Мардария: подыскать какого-нибудь доверчивого настоятеля городского прихода, способного принять в свой клир новоиспечённого иеродиакона. Но некоторый риск состоял в том, как встретить понимание в глазах правящего архиерея. Впрочем, игумен уже почти не сомневался, что как в этом, так и в остальном, ему сослужит службу давний его знакомец, с коим он сошёлся на короткой ноге ещё в бытность ими студентами духовных школ. Ибо отец Андрей был не только настоятелем храма, в котором служил бывший подопечный волжского настоятеля. Незадолго до того досточтимый протоиерей сподобился стать епархиальным духовником. Новый владыка самолично принял решение рекомендовать того на высокое послушание. И на ежегодном собрании духовенства епархии решение это было принято на ура. Старого священника знали и любили и в городе, и далеко за пределами губернии. В его-то глазах и нашёл доверие волжский архимандрит, заботливо предложив тому в сослуживцы отца Мардария. Причём этого доверия не поколебали даже по-настоящему заботливые уговоры молодого священника Василия, весьма преданного своему настоятелю и потому всячески отговаривавшего его пускать на приход священнослужителя с подмоченной репутацией вместо того чтобы поискать более достойного диакона.

В связи с этим вспомнил волжский игумен и о другом бывшем подопечном. Отец Илия снимал пол домика в неказистой и покосившейся избёнке, принадлежащей одной старенькой прихожанке кафедрального собора, добиться от которой согласия принять на постой отца Мардария на время его диаконской хиротонии и последующего сорокоуста (то есть традиционно-обязательной практики после рукоположения) оказалось так же нетрудно, как ничего не стоило игумену сподвигнуть на это былого своего насельника.

Собственно, этим и исчерпывались ухищрения начальника волжской обители – прочее было делом техники. Главное – с почестями спровадить в большой город последнего из братков его братской общины. Ну а город, как известно, великая сила.

Но чего не мог предусмотреть в столь хитроумном плане монастырский предстоятель, так это того, что – слово не воробей. Особенно когда оно несмываемо прилипает к бумаге. И хоть он и забыл уже о прежнем намерении избавиться от отца Мардария при помощи официальной докладной, тем не менее так и не ставшая документом, а всего лишь скомканная и брошенная в урну бумага всё же нашла, пусть и не по назначению, невольного своего адресата. Просто как-то в избушку отца Мардария, вскоре после его пострига в мантию, от нечего делать прибежал трудник, некогда сжигавший мусор из настоятельских покоев. Монах же, поводив дрожащими старческими пальцами по написанному, скомкал листок и сложил в сердце своём то, о чём прочитал.

И покамест, собравшись с духом и помолясь, отец Мардарий, напутствуемый исполненными радужных надежд пожеланиями игумена, отправился в большой город.

(Продолжение следует)






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 18
© 08.09.2021г. Эдуард Поздышев
Свидетельство о публикации: izba-2021-3153485

Рубрика произведения: Проза -> Повесть



Добавить отзыв

0 / 500

Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  

















1