Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Ужасы темной Руси


Ужасы темной Руси
Проклятый город

А один город очень гордился тем, что в его зыбучих недрах переваривается, перемалывается, пережевывается и выплевывается пол-России. В его уродливых готических стенах умерли от чахотки и голода несколько миллионов человек. Он кичится тем, что его строили на костях крестьян, павших замертво от непосильного труда. Он прямо таки кричит, что в его топких болотах утопли тысячи и тысячи рабочих строительных специальностей. И каждый житель этого города ведет себя очень странно и даже противоестественно самой природе бытия. Они говорят и даже пишут на заборах: «Наш город — самый лучший на свете!» Горожане ходят по своим темным улицам и заглядывают в глаза приезжим:
— Скажите, а правда наш город самый необычайный на свете?
И не дай бог, если вы от них отвернетесь и поморщитесь! Вы тут же будете выпороты в разнообразных соцсетях и даже на самом святом Ютубе. О вас узнает вся страна, как о самом необразованном и низком быдлячьем быдле. И не вздумайте, слышите, не вздумайте вместо фразы «класть говно на лопату» говорить «ложить гавно» или «ложил я на всех»! А также упоминать всуе слово «гречка» вместо «гречи»; «закусочная» вместо «едальня». А ещё произносить такую фразу «да пусть сгорят ваши заплеванные подъезды», вместо «пусть провалятся под землю наши загаженныхе парадные». О, тогда вам не сносить головы! Весь инстаграм будет завален вашими фотками, на вас даже подадут в суд, как на самого мерзотнейшего пачкуна их наикрасивейшей действительности, и вы больше не сможете снимать их коммунальный тараканник с супер узкими стенами и высокими потолками, потому что вам его просто-напросто не сдадут.
Но как вы уже понимаете, такое безобразие не могло длиться вечно, должен же был его кто-нибудь да прекратить. И такой некто нашелся, его называли герой-одиночка. И вот на улицы города вышел призрак богатыря Неизвестного. И вытянул призрак руку совсем как отец-основатель этого града великого. И призвал этот призрак всех жителей, вросших в этот город корнями, на бой! На смертельный бой, на последний.
И сошлись у дворца на главной площади две несметные силы-силушки. Одна сила полосатая, арестантская, колорадная. А другая сила — белогвардейка. Уж и бились они, махались, да до последнего поединщика. А упав замертво, вспоминали их души грешные о своих сирых детушках, что в вонючих коммуналках ими были брошены, да на ключи железные заперты. А и плакали они по своим сирым детушкам, и рыдали они, да уж поздно то. Улетали души от тел поверженных в небо синее, в небо синее православное.
Вот так и закончился тот бой отважный. Взрослый люд весь вповалку лежит, а дети малые с голоду пухнут в клетках каменных. А Россия-мать славу горькую поёт освободителю — духу воина могучего богатыря Неизвестного.
И возгордился народ русский, что нет у него больше в закромах града ненасытного, в болотах запрятанного, людские судьбы нещадно перемалывающего. А есть лишь на земле Русской великий Китеж-град, ему и славу поют, о нём и речь ведут, и сказы сказывают. А тот убогий, проклятущий град не поминают даже нисколечко, и помнить никому не велят — запреты пишут на пергаментах. А святотатный держиморда Ютуб предан анафеме во веки вечные. Аминь.

А писарь текста сего повешен.
Слышь, как качается неспешно
его намыленна веревка,
и имя ведь его — не Вовка.

Смотрите, блядей в школу повели

Одна бабушка поплелась зачем-то 1 сентября по Невскому проспекту в «Книжную лавку писателей».
— Смотрите, блядей в школу повели! — закричала она громко и замахала клюкой.
— Да не блядей, а детей! — одернули её злые прохожие.
— Вот и я говорю, свиней! — кивнула довольная бабушка. — Вон у той проститутки хрюшка с арбуз величиной, никак дифтерией болеет.
Прохожие пригляделись к розовому пятачку той самой проститутки и дружно решили, что это два розовых банта на белокурой головке, шагающей в школу первоклассницы.
— Никак в поликлинику пошла, — вздохнула бабушка и покатилась дальше.
Но мамаша первоклассницы почему-то остановилась, бросила свою болезную и побежала к бабульке. Добежав, ударила старуху сумкой по голове. А ударив, поняла, что ей стало от этого лучше и даже как-то радостнее на душе. И вот уже вместо несчастного кабыздоха, у неё перед глазами стоял её бывший муж, правда немного уменьшенный в размерах. Разъяренная тетка била и била своего ненавистного бывшего, и с каждым ударом ей становилось всё легче и легче. А прохожие лишь злорадно на них косились:
— Поделом тебе старая, поделом! Не бляди наши дети, не бляди... пока ещё не бляди они...
— И не политические проститутки, это верно.
— И не похуисты, как все мы, — добавил из толпы суровый горбатый юноша из и поспешил по своим делам дальше.
И граждане вдруг застыли и долго смотрели ему вслед, забыв про 1 сентября, про дементную бабушку, про разъяренную мамашку и её ревущую свинью с бантами на голове. Наверное они рассуждали о смысле жизни. И лишь бабка не рассуждала ни о чём: она лежала на праздничном асфальте, и из её маленького поросячьего ушка вытекала тонкая струйка крови.
Вдруг из «Храма Спаса на Крови» послышался звук колокольчика.
— Пора блядям на линейку, — вздохнул поп-звонарь и спустился из звонницы в самое что ни на есть чистилище, на узкий Питерский тротуар и побрел в «Беляшную» за беляшами.

Ой да не кормите вы голодных,
ой да не поите вы безродных,
ой да нарожают те ребят,
а ребята в школу не хотят.

Не хотят оне учиться то,
а хотят до себе новое пальто,
пальто новое, не с заплатами.
Ой да горе то везде како:
не бывать людям (детям) крылатыми!

Страшное проклятие для старшей медсестры

Одна старшая медсестра, работающая в стоматологии, ну очень любила показывать свою власть, устраивать травлю, подставлять и выживать новых работников — младших медсестер и санитарок. Она их прямо таки съедала поедом, выставляла перед врачами идиотками, и даже увольняла не глядя. И не зря! За обучение каждой новой санитарки или медсестры, ей высшее руководство платило денежку. А также, когда медсестра или санитарка и вовсе отсутствовала, то старшая медсестра работала на две ставки. Уж очень ей это дело было выгодно! И круг этот был бесконечный, ибо старшие медсестры учили друг дружку по телефону и из уст в уста: как нужно грамотно и изощренно выдавливать младший медицинский персонал из больницы. Они называли это страшным словом «дедовщина», но на самом деле всё обстояло ещё страшнее, так как дедовщина имеет свойство заканчиваться, а унижение и выдавливание младшего медицинского персонала может длиться годами и даже десятилетиями, особенно если бедная санитарочка, ну, никак не может найти себе работу и вынуждена терпеть тирана.
Нет, нет, мы ни слова не потратим на бедную санитарочку, которая смогла побороть в себе всё человеческое и вынуждена жить двойной жизнью: на работе она — забитая тварь, а дома, возможно, добрая мама и любящая жена. Мы же перенесем свой взор на всех тех санитарок и младших сестер, которых удалось таки уволить злобной старшей медицинской сестре.
А началось всё не сразу и не исподволь. Я надеюсь, каждая стерва-начальница догадывается, что все уволенные ею сотрудники чуть ли ни каждый день осыпают её проклятиями, насылают порчу и лепят гадких кукол Вуду, чтобы потыкать их иголками. Начальницам из-за этих манипуляций живется несладко: они болеют, хиреют, и часто, очень часто не могут выйти замуж, а если и выходят, то вскоре разводятся.
Подобная история происходила и с нашей старшей медицинской сестрой в стоматологии. Бабе было уже под тридцать, но она, бедняжка, всё не могла найти себе жениха. Конечно сама медсестра объясняла такую напасть не своим дурным характером и проклятиями бывших сотрудников, а тем, что она взяла ипотеку на тридцать лет, и это отпугивает всех её женихов. А ещё старшая медсестра страдала мигренями и ранними микро-инсультами. Но и в этом она винила не порчу, а свою собственную мать и отчима, якобы укравших у неё детство.
Ну конечно же, наша старшая медсестра оказалась настолько тупой, что была уверена: гадить на людей можно безнаказанно, и ей за это ничего никогда не будет. Но не тут то было! С ней происходило всё то же самое, что происходит со всеми стервами на планете. Эту старшую медсестру проклинали! И даже делали ей заклятия на смерть. А в наш просвещенный век заклятия на смерть стали ещё сильнее, так как ведьмы учат друг друга (и весь народ) темным делам через телевидение и интернет.
Итак, последняя уволенная в 2020 году санитарка из данной стоматологии, как бы нехотя, как бы случайно, находясь в сильной депрессии и под пагубным влиянием антидепрессантов, пожаловалась на свою старшую медицинскую сестру в интернете в одном из форумов. И тут случилось нечто неожиданное, а с другой стороны, весьма ожидаемое: с ней связалась единомышленница — недавно уволенная этой же медсестрой другая санитарка. Санитарки списались, созвонились, встретились. И открыли друг другу страшную тайну — они обе наводят порчу на свою бывшую начальницу. А дальше случилось уж совсем предсказуемое событие, они стали проклинать её вместе. А так как быстрых результатов это не приносило, падла медсестра продолжала уменьшать озоновый слой планеты углекислотой из своих прокуренных легких и выделениями газа метана из мест не так отдаленных от крестцового отдела позвоночника.
И тогда две отчаянные санитарки решились на поиски таких же незаслуженно обиженных. Они создали группу ВКонтактах, и поиски начались! К их великому удивлению, в группу вступили не только сотрудники, уволенные данной медсестрой, а и другими старшими медсестрами в городе, и даже в других городах. Группа всё разрасталась и разрасталась. Так как вечером садясь у себя дома над куклой Вуду, очень приятно осознавать, что ты не одна тыкаешь её иголками, а вместе с тобой тыкают её иголками ещё десять, двадцать, пятьдесят и даже сто незаслуженно обвиненных женщин в воровстве мелких стоматологических инструментах на весьма солидную сумму. И ваша совместная видео конференц-связь — явное тому подтверждение. А дальше больше, в группу «Месть старшей медсестре» рвались вступить не только работницы стоматологий, а и поликлиник, хирургии, больниц Боткина, детских отделений, туберкулезных, кожно-венерических диспансеров, психиатрии, и даже домов престарелых. Группа превратилась в движение, движение в общество, общество в союз. Об этой нелегальной организации быстро узнала пресса и всех членов союза признали иностранными агентами. На самом высоком уровне было решено заблокировать ВКонтактах «Месть старшей медсестре» и признать её деятельность экстремистской. Вот тогда-то, с лёгкой руки нашего правительства, и случилось самое страшное: группа перебралась в Фейсбук, Инстаграм, Твиттер и даже каким-то образом залезла в Ютуб. Молодое и неразборчивое в своих связях движение подхватили уволенные медсестры и санитарки из других стран. Общество пришлось переименовать в «Ведьмы Вуду», так как Женевский конгресс не одобрил старое название, также сочтя его экстремистским. И у союза уволенных началась совсем другая, новая и вполне официально-легальная жизнь, одобренная даже мировой прессой. Союзницы собирались на симпозиумы и съезды, на которых они обучали друг друга новейшим видам проклятий и порчи. И вот эта та всеобще-планетарная деятельность возымела таки успех! Старшие медсестры стали умирать. И наша старшая медсестра скончалась тоже при весьма трагических обстоятельствах. Она спрятала штопфер-гладилку в свой собственный рот, так как ей больше некуда её было спрятать, и обвинила очередную санитарку в воровстве штопфер-гладилки. Но достать обратно гладилку из своей глотки она не смогла, как не пыталась, а поэтому ей же и подавилась.
О, старшие медсестры дохли как мухи, в России, во Франции, в Америке, в Китае, на Майями, в Саудовской Аравии и даже в Северной Корее. Вот так неожиданно планета осталась без старших медсестер и медбратьев. А вскоре эту должность назвали проклятой и упразднили, так как эпидемия «похорон старших медсестер» переплюнула все эпидемические пандемии на Земле.

Но на этом я с вами прощаюсь.
Работала санитаркой. Каюсь.

Баба Валя помирает, рыбки просит

А случилась эта история в 2000 году, сразу после Нового года, третьего января. Баба Валя была уже старенькая и захотела рыбки наесться, наваги. Навагу продавали местные коммерсанты. А так как баба Валя маленько «закладывала за воротник»... причем каждый день и регулярно, то супруг любимый Иван стал прятать от неё свою пенсию всю до копейки и с концами. Дед у бабы Вали был строгий, он не «закладывал за воротник» как его старуха, но тоже обладал очень нехорошей особенностью: болел деменцией, причем лет эдак с тридцати. Жуткий, надо сказать, он был буян и матерщинник!
Вот и в этот раз не выдержал и поддался своему маразму. Бабка к нему в сарай:
— Дай денег на рыбку, Вань. Ведь с моей пенсии ты кормишься, проклятый!
Ох, как не понравились деду её обоснованные упреки. Он взял в руки топор и хрясь обухом по-злющему язычищу. Ну и сломал жене челюсть. Упала бабка на эту самую челюсть, а кровь из раны хлещет, не останавливается. Но хлещет она вниз, под тело, и деду этого факта не видать. Плюнул Иван и в хату пошел, мол, отлежится дура, встанет, сама придет.
Прошел час, другой, третий... Иван и нажрался и в хате вздремнул, а его Валюша всё не приходит и не приходит. Пришлось дедку одеваться и в сарай верстаться. Заходит он в сараюшку свою, глядь, а Валентина как лежала, так и лежит. Тут дед и испугался! Завернул он тот топор в тряпку и в лес отнес, в земле его прикопал. А после в хату вернулся. В хате же набрал Иван номер телефона скорой помощи, лег на кровать и стал ждать.
Скорая как приехала, так и кинулась к старику, мол, плохо бедному! Померили давление, тоси-боси... А давление у деда 190/110. Хотели его сразу в больницу свезти, а он мычит и рукой в сторону сарая машет, мол, бабка у меня там помирает, рыбки просит.
Санитары кинулись конечно в сарай, а там Валя лежит, ничего уже и не просит — помирает. Затолкали они её в машину и снова к деду:
— Да как же она так челюсть разбила?
А Иван-буян то ли мычит, а то ли им и отвечает (и половины слов не разобрать):
— Порог тот видели высок шо у сарае? Вот она его ногой и зацепила. А ну и полетела на пол со всей дури.
Поверили ему санитары и увезли бабу Валю в больницу, где она благополучно скончалась.
Ну что ж, делать нечего, приехали дети мать хоронить (дочь и сын Андрейка). Смотрят, их отец лежит, не встает — совсем от горя занемог. Но как ни крути, а похороны — дело серьезное, хошь не хошь, а вставать надо. Встал кое-как Иван и похоронил свою супругу. А сын его уже и разговоры за поминальным столом ведет:
— Дом продам, а отца к себе заберу, недееспособный он уже.
Как услышал такие речи Иван, так на ор изошел. Еле его успокоили. Ведь он этот дом своим руками строил, а сын неблагодарный хочет продать родную домину за каких-то три тысячи этим же самым коммерсантам. Нет, дед Иван этого обстоятельства в своей жизни уже никак пережить не мог. Этой же ночью прокрался «старая плесень» в сарай, и поджег солому со словами:
— Я уйду! И всё, что я породил, уйдет со мной!
И загорелась синим пламенем в сарае солома. А Ивашка в дом вернулся и лег печальный в кровать. Долго горела его сараюшка. А вместе с ней сгорела коза, козел, два десятка кур и кошка с котятами. А после сгорела хозяйственная пристройка, так как она к сараю впритык стояла, а уж после и сам деревянный дом загорелся, так как и он впритык к хозяйственной постройке стоял.
Встал ночью пьяный сын Андрейка поссать, глядь кругом:
— А ведь горим мы! — кричит.
Растолкал он отца, сестру и выволок обоих на снег. Что успели родственнички, то и выволокли из горящего дома во двор. А отец Иван всё назад в хату рвался — сгореть хотел до маленьких черненьких угольков навсегда, навечно, безвозвратно. Однако, быстро деревянная постройка сгорела, но уже без него. И пожарные лили, лили на неё — залить не смогли!
Вот тут то догадались дети отцовские, кто дом поджег, но лишь вздохнули да руками устало махнули:
— А и что с него, с идиота, взять?
И не рассказали они милиции ничегошеньки, и не стали уголовное дело заводить о поджоге и о смерти матери. А о смерти матери так тем более! Тем более и справка из больницы имелась: «Шла Валентина, рыбки у деда родного просила, упала, умерла, и с концами».
Хоть соседи и шептались по углам, но тоже Андрея поняли:
— Да, да, не стоит дело уголовное заводить, бог ему судья, старому дурню.
Только дочь старого дурня ничего в этой истории не поняла: «Как мог отец так со всеми нами поступить? Ведь у меня и у брата дети малые — внуки его, замежду прочим! Сидят, плачут, папку, мамку дома ждут. А дед родной без кормильцев их хотел оставить?»
— Я вас породил, я вас и убью! — отвечал дочери отец и заболел деменцией уже вконец.
Но на этом история не заканчивается. Укатился наш колобок Иван и от семьи дочери, и от семьи сына укатился тоже. И прибился он к новой бабке. Но и с той не ужился: пенсию свою не отдавал, а в итоге руку старушенции сломал.
Но боженька все-таки наказал деда Ивана: из-за тромбоза вен отрезал дьявол-хирург Ивашке обе ноги. Иван вскоре и умер прямо там же, в больнице.
Не пошла дочь хоронить старика. Брат сильно на неё ругался. И народ тоже осудил. Вот ты покайся, сестрица Инна, прямо здесь и сейчас, как ты родного отца не похоронила, да и навестить его ни разу не пришла — на его отрезанные ноги полюбоватися.

А на небе солнышко ясное.
Ходит наша дева прекрасная,
ходит и ни в чём не повинится.
Месяц с ясна неба не сдвинется.

А сказки пишет она печальные,
прохожие читают случайно их
и на девку глядят, не нарадуются:
красивая она (ненакрашенная),
одно лишь плохо: не кается,
и слова её почему-то сбываются.

Чтоб ты сдохла

Одна девочка, каждый раз, когда заходила на кухню и натыкалась там на стоящую у плиты мать, то произносила лишь одну фразу:
— Чтоб ты сдохла!
И та после её слов умирала. Душа матери вылетала из тела, оглядывалась вокруг и говорила:
— Ну вот я и умерла. Ты этого хотела, да?
А девочка не слышала её слов и ничего не замечала, так как внутри её мамы была другая душа, которая также горячо любила свою дочь. И всё оставалось по-прежнему.
Но когда девочка снова заходила на кухню, то она вновь натыкалась на стоящую у плиты мать. И тогда злой ребенок цедил сквозь зубы:
— Чтоб ты сдохла!
И следующая мамина душа всхлипывала и вылетала из своего тела, а затем она смотрела на дочь невидимыми, огромными, налитыми слезами глазами и вздыхала:
— Вот я и умерла. Ты рада?
Но мама не падала замертво, потому что внутри неё была ещё одна душа, которая пока ещё жила в теле и также горячо любила свою маленькую дочь.
А девочка, конечно же, не радовалась, но и не сдавалась, она продолжала и продолжала твердить своей матери:
— Чтоб ты сдохла, старая дура! Чтоб ты сдохла, старая дура!
И старая дура вздрагивала, замирала на месте, её сердце сжималось от страха и боли, а душа снова вылетала из тела. Она смотрела на свою кроху такими же невидимыми глазами, плакала и кричала дочурке прямо в ухо:
— Умерла я, умерла! Ты что, разве этого не замечаешь?
— Но девочка ничего не видела, потому что мать стояла перед ней живая и здоровая. А внутри у мамы распустилась уже следующая душа, ещё более сильная, чем все предыдущие.
Но дочь и не думала отступать, она продолжала и продолжала попрекать свою мать за её присутствие на этом свете:
— Чтоб ты сдохла, старая тварь! — стискивала она каждый раз зубы, когда натыкалась на пахнущий сырниками фартук и пухлый женский живот.
Но однажды матери надоело выслушивать оскорбления от неблагодарного отпрыска и прощаться со своими душами. Она подумала, подумала, собрала пожитки и ушла. А куда, не сказала.
И вот на следующее утро, когда девочка зашла на кухню позавтракать и уже привычным, но странным образом поздороваться, она не нашла там свою мать. К сожалению она не обрадовалась, а горько-горько зарыдала, потому что не смогла приготовить себе завтрак. А дальше пошло всё ещё хуже, она не сумела приготовить себе ни обеда, ни ужина. И тогда она ещё сильнее разрыдалась и высунула голову в окно. Глядя на улицу девочка в отчаянье закричала:
— Чтоб ты сдохла! Чтобы ты сдохла! Чтобы ты сдохла!
Но пролетающий мимо свободно-блуждающий дух понял её слова по-своему и вытащил душу девочки из тела. И о горе, оказалось, что внутри самой девочки жила всего одна душа, и поэтому тело несчастной упало замертво прямо на пол кухни. А единственная душа негодной девчонки ни единым глазочком не взглянув на своё бездыханное тело, полетела как птица в облака. Она полетала там немного и поняв, что болтаться пустом пространстве утомительно и скучно, спустилась вниз, уселась на ветку дерева: весело поболтать со своим новым другом, свободно-блуждающим духом.
— Ха-ха-ха-ха! — заливалась она радостно. — Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!
А небо ни с того, ни с сего вдруг заплакало дождем, откуда ни возьмись набежали тучи. И грозный гром нахмурил свои мощные брови: вот-вот ударит по неправильно созданным кем-то душам. Может быть, какую-нибудь из них он и раздавит насмерть, навсегда и навечно. Хм, кто его знает?

Ох, жила-была дочечка,
а у дочечки квочечка,
квочечка-пеструшка —
у матери-старушки.

Ох, да заклевала квочечка
маленькую дочечку,
и пошла клевать, клевать
глупу добру её мать!

Золотая пластиковая карта

А одна девочка поехала поступать в институт, ну, очень далеко, аж в другой город. И тогда папа подарил ей золотую пластиковую карту. Каждый месяц на этой карте появлялись деньги, они болтались там несколько дней, а потом исчезали навсегда. И если девочка не успевала их снять, то оставалась голодная. И тогда ей приходилось просить дополнительные деньги у матери. Но она не любила просить деньги у матери, так как девочка не любила свою мать, хоть и выросла с ней под одной крышей. А папа хоть и подарил девочке золотую карту, но он был приходящим папой. Зато папа рассказал девочке очень серьезную вещь. А именно то, что он женился на проститутке. Понимаете! Папа взял в жены проститутку. Он не хотел, упирался всеми руками и ногами, но взял. Вот поэтому-то и жить с ней не смог. Ну а и кто бы смог? Вот вы бы смогли? Я — нет.
Хоть и не было никаких вещественных доказательств, что мать у девочки проститутка, но девочка с младенчества знала, что её родительница проститутка и такую мать любить нельзя! А и как ей было не знать, ведь девочка и её мать жили у бабушки — у папиной мамы (а больше им жить было и негде), поэтому ребенок много чего знал про свою маму нехорошего. Правда бабушка вскоре умерла, но жизнь от этого стала не легче, так как папа был ещё жив. Он регулярно навещал девочку и рассказывал какая её мать была в прошлом падшая женщина, и что он трижды дурак, что на ней женился.
А сама девочка росла с тонкой душой и очень-очень тактичная: она не докладывала маме про папины и бабушкины россказни. Однако и имела огромный душевный такт — не подвергать в своем сознании ни малейшему сомнению папин и бабушкин авторитет. Вот так и росла наша девочка, ковыряясь в своей психике сама, и не подпуская в свои недра мать. Она лишь изредка позволяя маме себя поцеловать и иногда приобнять. Девочка всегда поступала честно: никогда, слышите, никогда не позволила себе сказать, что она любит свою мать, ведь такую мать нельзя любить. Девочка её и не любила. Правда-правда не любила! А и за что её любить? Та отгоняла её от компьютерных игр, заставляла ходить в школу, проверяла уроки, постоянно записывала дочь в разные ненавистные секции и кружки. Хорошо ещё, что девочка больше трёх дней в один кружок не ходила, а то бы она убила свою мать! Вот так.
А папочка лишь баловал свою девочку и позволял ей всё, всё, всё... по телефону лишь и позволял. А когда забирал дочку на выходные, то ничего лишнего он ей, конечно, не позволял. Ай и ладно! Зато по телефону он ей позволял всё, всё, всё. Не то что эта гребенная мамаша!
А мамаша тем временем свято верила, что доченька её горячо любит. И не замечала расслоений в душе ребенка. Не замечала, пока её девочка не доросла до 27 лет. Вот тогда-то девочка и высказала всё-всё-всё своей горе-мамаше! Ну ещё всякого лишнего сказала:
— Не любила ты меня, старая дура, никогда! Не помню я этого.
Вот эти то последние слова своей дочери и показались мамаше несовместимы с жизнью. Она целый месяц ходила и накручивала себе:
— Ну как это моя маленькая дочка не помнит как я её любила?
И мама девочки решила утопиться. Благо, что река Нева катилась под боком и своими темными водами и бурными водоворотами всё звала к себе, звала и звала. И мама прыгнула в воду. Однако, её спасли. Но зря люди сделали это. Душа матери покинула тело навсегда, и по-видимому ещё до прыжка. А то что осталось в душе матери, нельзя было назвать душой. Тело ходило, говорило, продолжало изредка звонить дочери, но это был уже жалкий огрызок от человека. Мама девочки умерла навсегда.
Но вернемся к нашей золотой сбербанковской карте. Как мы уже и говорили, раз в месяц на ней появлялось около шестидесяти тысяч рублей. И очень скоро все средства пропадали куда-то. Когда детонька училась в институте, папа позволял снять с неё один раз в месяц пятнадцать тысяч, остальные деньги присылала мама, так как дочке нужно было оплатить съемное жилье, покушать и мало-мальски одеться. А когда девочка совсем окрепла и стала сама зарабатывать себе на жизнь, то деньги с золотой карты начали совсем уж быстро исчезать, и отец не позволял дочери снимать оттуда больше пяти тысяч рублей, и то... не каждый месяц. А так как папа у девочки был ещё тактичнее, чем она сама, то он не высказывал ей недовольства вслух, а наказывал тем, что деньги, появившиеся на карте не висели там несколько дней в ожидании, когда дочь ими воспользуется, а исчезали в этот же день.
Наконец эта игра в кошки-мышки надоела подросшей девочке. Она наточила огромный кухонный нож и позвала папу с собой в далекий-предалекий поход — в горы Тибета. Почему туда? Да потому что её папа слыл буддистом и много лет был одержим одной простой идеей:
— Как выйду на пенсию, уйду в Тибет умирать.
Так оно в принципе и вышло. Ушли они в Тибет вдвоем. А вернулась девочка одна. Жаль только, папа не успел дожить до пенсии.
— Зато умер там, где хотел, — вздохнула девочка и вернулась в Россию. А вернувшись, стала ждать очередного поступления средств на золотую папину карту. Но деньги так не пришли ни в этот месяц, ни в другой, ни во все последующие. И тогда девочка занялась расследованием. Она копала долго, очень долго, пока не получила информацию, что это вовсе не золотая карта, а обыкновенная зарплатная отцовская карта. Он просто-напросто оформил две пластиковые карты на один расчетный счет, так как очень, очень сильно любил свою маленькую миленькую принцессу.

Ай и есть свете море, а в том море горе:
бурное теченье — то людско терпенье.

Ай да не ходите девки во те воды,
там во темных водах
ваши же уроды, ваши же уроды —
это ваши души, тянут вас за уши,
из-под волн глядят, питеньки хотят.

Ой да питеньки хотят, ой да естеньки!
Отражаются девицы в темных водах, в темных водах...

Мать-проститутка

А у другой девочки мать также была проституткой, и тоже только со слов приходящего к ней по воскресеньям отца. Но у этой девочки папа был гораздо-гораздо хитрее, чем родитель предыдущего ребенка. Этот любил устраивать скандалы прямо на глазах у дочери, и всегда находил очень много поводов обвинить в чем-либо свою бывшую супругу. А обвинял он её во всём и всегда: начинал с того, что она никудышная мать, а заканчивал тем, что та неправильно на него посмотрела. Тут ситуация выглядела как в старой русской поговорке, которую любили повторять злые свекрови своим невесткам: «Где ни повернется, там и обосрется!»
В общем, эта мама если б даже и светилась от своих добродетелей бриллиантовым светом, то в глазах бывшего мужа, всей его родни и даже маленькой дочки, выглядела всё равно грязной с ног до головы. А как вы уже и сами понимаете, обосранную маму, да ещё и в прошлом проститутку уж совсем любить нельзя!
Поэтому эта девочка не допускала мать до своего тела и вовсе. Как только мама хотела обнять лапулю, у дочери случался припадок. И таких припадков у неё было четыре раза в день. Девочка оказалась ужасно плаксивой! А бедная мама воспринимала эти слезы уже как норму. Мать просто привыкла так жить. Может быть она была даже рада, если бы бывший муж забрал у неё ребенка и перестал мучить их обеих. Может быть бедная мама и перестала б тогда каждый день думать о смерти, а как-нибудь оправилась и начала жизнь заново. Но нет, хитрый папа был сам гол как сокол и забрать ребенка ему просто не позволяли квадратные метры — он жил приживалкой у новой дамы.
Вот так и мучил отец двух маленьких женщин из своей прошлой жизни. Он конечно делал вид, что души не чает в дочурке. Но чем дочь становилась старше, тем всё больше и больше замечала фальшь отца, и угасшие человеческие чувства в душе матери. Однако девочка пошла по пути наименьшего сопротивления, она очень скоро поняла, что ей доставляет огромное удовольствие капризничать, рыдать, биться в истерике и не подпускать мать к себе близко.
Это давало ребенку громадные преимущества! Мать становилась ещё безвольнее и тише, и не запрещала отпрыску сутками сидеть у компьютера. А то как же! Ведь у девочки случится припадок. Не заставляла прибирать дом и готовить пищу. Вообще ничего не заставляла делать. Но дочь от злости пыталась что-то сделать сама, стараясь, чтобы мама это заметила и похвалила. И мать хвалила, но вяло. Или дочке так казалось, что мать недостаточно громко её хвалит?
Девочка была отнюдь не слепая, она видела, что душа матери замерзает с каждым годом всё больше и больше. И этот факт невероятно огорчал малышку, ведь она хотела издеваться над мамой так же как и отец, но над здоровой сильной мамой, а не над больной и депрессивной. А ещё деточка страстно желала иметь за пазухой раздутую материнскую любовь.
По мере того как дочь вытягивалась в росте, она превращалась в весьма хитромудрую женщину. И хотела, как говорится, «на сисю сесть, и конфетку съесть». Она искренне не понимала, почему её мать-проститутка не бьется в истерике так же как и она, не катается по полу и не стучит ногами об пол, только ради того, чтобы родная дочка разрешила себя поцеловать?
Труп матери уже ничего такого особо и не хотел. А пока мать пыталась найти хоть какой-то другой смысл жизни (в кошках, в аквариумных рыбках, в вышивании, в конце концов) девочка выросла, выучилась в институте и стала независимой от предков. Первым делом, она уехала далеко от места дислокации родителей. И нашла себе жениха. А пожив с молодцом год-другой, поняла:
— Госпадя, как же с ним скучно!
Те манипуляции, которые она отработала на обоих родителях, не работали на этом новом взрослом чужом мужчине, пришедшим к ней из чужой семьи. И девочка задумалась:
— Почему, что я делаю не так?
Она размышляла на эту тему долго, пока не надумала записаться к психологу. Леди искренне полагала, что психолог научит её вести себя с людьми по-новому, избавит её от пут прошлого. Но вышло всё ровным счетом наоборот. Психолог заставил её заново переживать каждый отрезок своего детства, перемалывать и пережевывать все младенческие психи и эмоции заново, уже вместе с ним, с психологом. А называлось это страшным немецким словом «закрыть гештальт». И выход из сложившейся ситуации виднелся только один:
— Создать социальную дистанцию для обоих родителей, выстроить личностные границы.
— Но ведь они теперь так далеко живут! — возражала девочка.
— Значит ты должна разорвать свою пуповину с ними раз и навсегда! — лукаво подмигнул ей психолог.
И девочка поняла лукавого психолога по-своему. Перво-наперво она попыталась прекратить всяческую связь с родителями, даже по телефону. А чтобы осуществить задуманное, она сама названивала им и ловко выводила предков на скандал. Но увы, девочка оказалась не столь опытна в сфере людских взаимоотношений, как её успевшие немного состариться родители, поэтому психовать и орать в трубку телефона приходилось ей самой. Наивная! Перед каждым звонком она думала, что все ходы у неё записаны: отец должен взорваться после таких-то фраз, а мать после эдаких. Но взрывалась и распалялась она сама. Дочь обвиняла родителей в каких-то там неправильных словах в её адрес, неправомерных взглядах на её жизнь, одежду, на жениха. Отцу досталось и за то, что он не любит президента страны. А матери, наоборот, за то, что та чересчур его обожает. В итоге оба предка, не сговариваясь и не созваниваясь между собой, решили (каждый на своем конце трубки), что их маленькая крошка сошла с ума.
Мать спокойно предложила дщери бросить психиатра и обратиться к психотерапевту. А отец ничего не сказал, он просто подумал, что у его принцессы весеннее обострение.
«Пустяки, — подумал он. — Со всяким бывает, я и сам на грани всю жизнь хожу. Пройдет!»
Но девочке, ой, как не понравилось напускное спокойствие матери и придурковатая безмятежность отца. И тут она вспомнила слова психолога:
— С родителями надо кончать!
— С родителями надо кончать, — повторила девочка мечтательно и засобиралась в отпуск на родину.
Гостила она там ровно месяц. А после её отъезда отец повесился, а мать ушла в монастырь.
— Всё, по-видимому, к тому и шло, — вдыхала девочка, расслабляясь в кресле психолога. — Та грехи замаливать ушла, а батя не вынес белой горячки.
— Бывает, — согласился психолог, потягиваясь как кот. — А что будем делать с этим... с твоим женихом? Ты говоришь, он уже много лет не может сделать тебе предложение?
— Не может, — вздохнула девочка и разрыдалась.
Психолог пообещал помочь разобраться и с этим вопросом.

Ай люли, люли, люли,
плыли к небу корабли,
корабли-кораблики
по тучкам хмурым лазали.
А тучкам такое не нравится,
каплями дождя они кидаются.

Закидали нашу дочку с головы до ног,
да так что мозг её потек-протек.
А как высохло небо ясное,
так и дщерь наша стала прекрасная —
косая, кривая, рябая.
Зато самая на свете родная!

Ну да, ну да, мы ж срать на вас хотели

У одного мальчика было очень сложное компьютерное детство. Ну сами понимаете: ни гулянок тебе во дворе, ни леса, ни моря, ни песен под луной, и даже музеи, театры и кинотеатры — всё это мимо! Родителям, сумевшим выжить в голодные 1980-е, а затем в пьяно-наркоманско-проституточные (во всех отношениях) 90-е годы, вроде бы и радостно было, что отпрыск не спился и не скурвился. Чего не скажешь про юность самих родителей. Впрочем, каждый родитель постыдные факты своей биографии скрывает до сих пор даже сам от себя!
Так вот, матери с отцом вроде бы и радостно, что дитя не повторит их путь. А с другой стороны, не только они, но и всё человечество впервые столкнулось с такой проблемой, как компьютерная зависимость. Хотя Россия чуть позже, чего греха таить. И это первое русское поколение родителей оказалось совершенно беспомощными и выкинутыми цивилизацией уже во второй раз в непреодолимые и неразрешимые обстоятельства. Нет, нет, это были не сегодняшние остервенелые #яжемать, точно знающие, что надо делать со своими чадами, с ноутбуками и прочими гаджетами, которые им подарила природа-мать! Те, прошлые мамы оказались брошены из огня да в полымя. С одной стороны, их собственная голодная юность радовалась как дитя, глядя на сына или дочь, которые не просят новую юбку или джинсы. Да что там, даже лишний кусок колбасы и тот не просят, а тихо-мирно сидят, уставившись в голубой экран монитора. И не просят вообще ничего, даже денег на компьютерные игры, ибо игры они скачивают друг у друга. А с другой стороны, как-то непривычно и жутко получать неслыханный доселе ответ на простое вроде бы родительское предложение:
— Сынок, мы завтра едем на речку. Ты с нами?
— Да пошли вы нахуй!
Такая непривычность пугала. Попытки рассказать, какое веселое босоногое детство провели его родители, удя рыбу, карабкаясь по стройкам, убегая от колхозных сторожей с золотой кукурузой в руках... встречались лишь раздражением и ненавистью в глазах чада.
И только спустя годы, когда первое поколение компьютерных детей выросло и стало взрослыми, родители поняли, что в глазах их отпрысков тогда стояла зависть. Да, да, элементарная зависть. Первые геймеры прекрасно понимали насколько их детство ущербно в сравнении с жизнью родителей, но ничего с этим поделать не могли. Зависимость она такая, да-с. Отсюда у них и ненависть к родителям, ко всему миру и даже к самой матери-природе.
Так что же тот мальчик? А ничего. Он тоже вырос, стал большим и толстым мужчиной. Но так и НЕ ПРОСТИЛ РОДИТЕЛЯМ ИХ СЧАСТЛИВОГО БОСОНОГОГО ДЕТСТВА. Вон, посмотрите на него: сидит и смотрит волком в сторону своей уже начавшей стареть мамашки, так и ждёт, так и ждёт, когда та, наконец, сдохнет:
— Счастливая она была... голодала она, видите ли... Да срать она на меня всегда хотела! И папаша тоже.

Ой, боли-боли моя болюшка,
не та доля моя, что горюшко,
и не та, что проклятуща,
а судьба моя совсем тиха, гнетуща.

Счастливая американская мать

А другая девочка, у которой тоже было тяжелое компьютерное детство, плюс псевдо-телесные осложнения в связи с разводом родителей, когда стала совсем-совсем взрослой и прошла усиленную терапию с местным психологом, вдруг поняла, что она получила острую психологическую травму в период полового созревания, потому что была лишена возможности гулять во дворе (как её же собственные родители в своем безоблачном детстве), а была вынуждена сидеть дома у монитора и прислушиваться к скандалам взрослых людей. И до того она доприслушивалась (не имея в свои юные девяностые-нулевые годы дорогих и мощных наушников, дабы отстраниться от внешнего назойливого мира)... В общем, до неизлечимой психо-соматической травмы она и доприслушивалась! И теперь у девушки болели все органы сразу. А всё от нервов, да-с.
И выхода теперь у неё не было никакого. Девица бегала по врачам и лечила, лечила, лечила свои внутренние органы все сразу и по отдельности, но безрезультатно. И казалось бы всё, конец! Но тут умный психолог нашел таки для сверхсложной пациентки простой и безопасный выход. На очередном сеансе гипноза он ей сказал:
— А знаете, почему наши безукоризненные гештальт-методы на вас не работают?
— Не знаю, — заплакала девочка.
— А потому что вы не избавились от причины своих психологических травм.
— И каковы эти причины? — снова захныкала девочка.
— Родители, — смело ответил психолог. — Твои родители.
— В смысле? — не поняла пациентка. — Их обоих должна топором? Я не умею, я не смогу-у-у-у-у....
— Ну зачем же так кардинально? — ухмыльнулся психолог. — Достаточно указать предкам на их место.
— На какое ещё место? — взорвалась припадочная. — Они у меня собаки что ли?
— Ну... где-то рядом, раз довели тебя до такого невменяемого, извиняюсь, состояния. А «их место» это вовсе и не место, а комфортная для тебя дистанция. Но возможно, что она не совсем комфортная для них обоих.
И психолог принялся долго объяснять, как заставить мать и отца держать дистанцию и никоим образом не вмешиваться во взрослую жизнь их взрослой дочери. Итак, начало было положено, операция «отчуждение» началась. Ещё одна ячейка общества должна распасться окончательно и бесповоротно. Очень нужная, скажу я вам операция, нужная... Да много кому нужная! РАЗРЫВ ПОКОЛЕНИЙ, ГЕТЕРОСЕКСУАЛЬНЫЕ СЕМЬИ и бла-бла-бла, и ля-ля-ля — ну, сами понимаете!
Итак, психологическая обработка началась с отца девочки. Ан нет, с отца начать не удалось: тот далеко и деньжат дочурке нет-нет, да и подкинет. Пришлось молодой да ранней начать с мамаши, и ей же и закончить.
Мамке, со своей стороны, долго не удавалось понять, что хочет от неё ненормальная дочь, так как последняя не выплеснула родительнице прямо в лицо: «Мать хватит мне названивать и переться в гости!» А разговаривала с матерью эзоповым языком, то есть языком истерик и прочих подсмотренных в детстве скандалов. Но когда мамаша поняла, что хочет от неё драгоценное чадо, то пришла в неописуемый ужас! Женщина вдруг осознала, что драгоценное чадо её не любит! Нисколечки не любит, ни на капельку, ни на копеечку. И осознавать такое было очень, очень, очень гадко.
Проплакав недели три, мамаша решила таки не бежать сразу вешаться (хотя ей очень этого хотелось), а поискать в интернете: что же это такое — «психологическая дистанция», «личностные границы», «персональное пространство», «зона комфорта» и прочие премудрости. После ещё трех недель тщательных поисков, неглупая мамаша наконец поняла, что её дочь хочет. А хочет она по всей видимости только одного: чтобы они обе жили как в дешевых американских сериалах. А именно — сюжет: богатая престарелая мамочка со своим молодым альфонсом приезжает в гости к своей взрослой дщери не чаще, чем один раз в год. И появившись в страусиных перьях прямо тут же, на пороге устраивает микро-скандал, и даже не попив чаю, разворачивается и быстро уезжает со своим бойфрендом обратно, весело махнув на прощание веером, ну или на худой конец дамской сумочкой.
Пришлось русской матери ещё три недели проплакать, прежде чем она приняла правила игры русской дщери. Но она их всё же приняла. И перестала звонить, писать и приезжать к своей любимой дочери. Ой, извиняюсь, уже не любимой. Любовь с этого момента стала медленно вытекать из тела матери. Но мужественная женщина ни словом не попрекнула дочь, а старательно разыгрывала пред молодой стервой роль беззаботно-американской старой биологической потаскухи. Но без последнего фактора. Молодого любовника русская мать почему-то вычеркнула из своих планов.
И вот, через год такой жизни, мать начала... нет, не морально расти и крепнуть, а впадать в тяжкий-претяжкий грех: она стала потихоньку жалеть о том, что двадцать девять лет назад не сделала аборт.
Ну, а что дальше будет? Покажет время. Знаю только одно, в церкви эта русская дама не поселится, к психологам не пойдет. И скорее всего со своей психикой разберется потихонечку сама. Сама, сама, сама, сама... И дай бог, с дочкой тоже!

Ай люли, люли, люли,
спи, мой крошечка, усни,
я не сделаю те больно,
потому как дюже вольно
мне на небке без тебя.
Вот и всё, и я ушла.

Вот мать, вот топор

Один мальчик зарубил свою мать топором за то, что та не разрешала ему играть в компьютерные игры. Ну конечно, если б это был городской мальчик, то всё закончилось хорошо: он разбил бы об голову матери монитор, и его бы сдали в психушку. Полежал б он там год-другой и вышел на свободу как новенький. Но дело в том, что это был деревенский мальчик, причём сибиряк. А так как он был сибиряк, то получилось вот так как получилось! Ведь топор отцовский всегда торчал в чурке во дворе, и манил, манил, звал куда-то...
В общем, определили пацана в Томскую колонию для несовершеннолетних. Но и там ему не повезло. Вышел он из колонии, а впоследствии из зоны совсем конченым и на свободе быстро скончался. Нет, не от наркотиков там всяких-разных, а от самогона. И не от паленого самогона, а просто от ранней от него зависимости, да от жизни бродячей — скитался по друзьям-приятелям, туда-сюда. А всё от того, что его папаша после смерти матери не захотел с сыном пить вдвоем под одной крышей. Ну и выгнал парня на улицу.
Вот тут то и начинается всё самое интересное (после смерти пьяного мальчика). Открывает он значит глаза, выходит из своего бездыханного тела и оглядывается кругом. Ну поплакал мертвец немного над трупом, не без того. Тело своё тонкоматериальное осмотрел: тело как тело, только чуток прозрачное, а так ничего — жить можно.
Вдруг врывается к нему в голову чужая пришлая мысль:
— Ну что, сынок, доигрался?
Пацан повертел головой в разные стороны, повертел, но ни одного нормального из тонкоматериальных живых существ вокруг себя не заметил. Лишь идиоты шастали вокруг (и то, похоже, что они были заняты каждый сам собой). А голос не отступал:
— Доигрался, сынок, в игрушки?
— Доигрался, — кивнул мальчик, но ему было уже всё равно, он с удивлением разглядывал новый для него мир и пытался осознать: кто он сам? Вон оно, его мертвое тело лежит в блевотине на полу, а дружки спят вповалку кто где, в старой хатке, и не знают пока ничего.
«Ничегошеньки бичи не знают! А когда проснутся, что они скажут, когда увидят, что я мёртв?» — совсем по-детски подумал парень.
— А хочешь душу своей матери навестить? — спросил его всё тот же голос.
— Что? — не понял дух пацана.
— Иди-ка ты до своего родного дома прогуляйся, оставь этот «курятник воронью».
Мальчик посидел ещё немного и пошёл посмотреть на отца. Вот он дом родительский, через двадцать два двора стоит, совсем рядышком. А в доме отец спит, ведь по улице гуляет ночь.
— Налюбовался? А теперь иди-ка, глянь на мать.
— На мать? — не понял мальчик.
— На мать. Выйди-ка на задний двор.
Пришлось подчиниться, уж сильно назойливый голос достался пацану! А там, на заднем дворе стояла знакомая ему чурка с топором и стонала. Пригляделась душа мальца:
— Бог ты мой!
Внутри чурки душа его матери сидит и плачет, на него глядючи.
Испугался мальчик такой картины, отшатнулся и закрыл лицо руками. А голос тут как тут:
— Ну что же ты, смотри, сынок, смотри на то, что ты сотворил с родною матушкой!
Долго приходил в себя парнишка. А потом всё же решился подойти к чурке, к воткнутому в неё топору, к любимой матери. И у самой чурки он стоял ещё долго, как будто в забытьи. Но наконец отважился и сделал шаг вперед:
— Мам, ты меня слышишь?
Но не услышала его мать, она лишь стонала и плакала внутри чурки вся скрюченная и скукоженная.
— Мама, да кто тебя туда засунул? — тоже простонал сын и заплакал, но уже не по себе любимому, а из жалости к матери.
— Я её туда засунул, — ответил всё тот же спокойный равнодушный голос.
— Так вытащи!
— Не могу. Наказана она. Исправляется.
— Наказана? Исправляется! — зыркнул на топор парень, вспомнив как его самого «исправляли» в этой чёртовой колонии, а потом на взрослой зоне.
Подбежал он к чурке и стал изо всей силы вытягивать мать наружу. А та не тянется: где у неё руки, где ноги — и не поймешь! И тогда сын бросился всем телом под топор и вытолкнул своим тонкоматериальным телом тонкое тело матери. Ну вот и встала мать на свои ноги, распрямилась, отряхнулась и... отшатнулась от родного сына. Постояла, помолчала и пошла куда-то вдаль с лицом каменным, в поле темное.
«Мама!» — хотел было закричать сынок, но не смог.
Понял, что не прощеный он и не будет прощен ею уже никогда. Горько стало сыну, обидно, одиноко в этом темном, холодном мире.
— Полетели отсюда, — услышал он знакомый голос.
И машинально спросил:
— Куда?
— Да туда, за пределы Вселенной. Только душу свою оставь-ка, паря, тут. Тут, — указал голос на опустевшую чурку.
Мальчик постоял, подумал немного и обреченно полез внутрь чурки. Улегся в ней поудобнее, закрыл глаза и умер, так как жить на Земле в качестве бестелесного духа он не захотел.
И вдруг из его мертвого тонкоматериального тела отделился его же собственный разум и взметнулся серым ястребом ввысь! И увидел тот разум сверху свою деревню, а также бредущую по ночному полю мать и ещё много-много чего: прошлое, настоящее, будущее... Но и это его мало волновало, он как маньяк искал ответ только на один вопрос:
— За что сидела в чурке моя мать, за какие-такие грехи?
И тут ему пришел на помощь его приятель-голос:
— Не ищи, не найдёшь, это её жизнь, не твоя!
— Но она там, на земле... а я... а я то теперь куда... зачем?
— Но ты ведь сам не захотел больше жить на Земле ни в каком виде: ни в физическом теле, ни в тонком. Правда ведь, сам?
И тут мальчик понял, что это он сам, пусть и неосознанно, приложил все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы умерло сначала его тело, а потом и душа.
— Ну вот, — услужливо бормотал голос. — Оставь родителей в покое. Решай свою судьбу сам.
«Порешай, порешай, порешай!» — послышалось парню, и он порешил расстаться с этим миром навсегда.
И мальчик полетел, он летел, летел, летел... И улетел. А что там, за пределами Вселенной, он вам не расскажет никогда! Тем более, что вы никаких чужих голосов слушать не умеете, не приучены! Вы приучены пальцы об клавиатуру бить и родителей матом крыть. Ведь правда же, дочка? Правда, сын?

А на этом я ставлю точку.
Бессмертные мы. Не ссы!







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 31
© 02.09.2021г. Инна Фидянина-Зубкова
Свидетельство о публикации: izba-2021-3149764

Рубрика произведения: Проза -> Ужасы


















1