Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Их путеводная звезда. Часть 2. Офицер.


Их путеводная звезда. Часть 2. Офицер.
­­                                                                                                              Часть 2. Офицер.

Глава 4.
Санкт-Петербург.
14 ноября 1904 года. Утро.

Сильный пронизывающий ветер рывками гнал короткие серо-стальные волны. Ветер дул с залива, и Нева тяжело ворочалась в окаймленном гранитом ложе, в одночасье ставшем мелким и тесным. Вода подступила к самому краю парапетов и даже могучий Александровский мост, теперь едва выступавший над волнами, казался хрупким и ненадежным.
В этом году осень в Санкт-Петербурге затягивалась. Уж месяц, как Покров прошел, а снега нет как нет. Но чувствовалось, что еще несколько дней - и белоснежный ковер покроет булыжные мостовые столицы.
Алексей стоял у невысокого гранитного парапета и, улыбаясь помимо своей воли, смотрел на Неву, так не похожую на Дунай с его спокойной голубоватой водой. Он был дома. Дома. Впервые за два года он, наконец, мог произнести это слово. Позади гибель его друзей, позади скитания по Европе, о которых теперь не хочется и вспоминать. Осталось взять пролетку, и через четверть часа он будет около своего дома. Мать, сестра. Как там они? Что сообщили им о его судьбе? Он не видел их почти два года. А ведь сестре уже семнадцать - невеста. А может, уже вышла замуж? А Ксения... Да, Ксения. Он и сейчас помнил, как она плакала в их последний день. Просила не уезжать, как клялась дожидаться его, что бы ни случилось.
Он не был коренным петербуржцем. Отец Алексея, потомственный кадровый военный, всю свою жизнь прослужил на Урале, в Екатеринбургском гарнизоне, который покидал только во время военных компаний - Туркестанской и Турецкой. Дослужившись до подполковника, вышел в отставку. Был он домоседом и всему на свете предпочитал собственное имение, компанию друзей и охоту. Даже столицу не жаловал, что уж говорить о Париже или Ницце. Жена его, дочь отставного офицера, наоборот мечтала о столичных балах и европейских курортах, но с суровым нравом мужа поделать ничего не могла.
В имении под Нижне-Исетском прошло все детство Алексея. Скакать на лошади и стрелять из монтекристо он научился ненамного позже, чем ходить. Выучив французский, он стал запоем читать книги знаменитого Жюля Верна и мечтал, как и тот, стать путешественником. Но отец был непреклонен – только военная карьера. Алеша не спорил, военные ему тоже нравились. Потом в его жизни были гимназия в Екатеринбурге (до серебряной медали так и не дотянул) и Александровское пехотное училище в Москве. Знатное было училище, каждый москвич знал его огромное здание с белыми греческими колоннами на углу Арбатской и Знаменки. А восхищенные взгляды барышень, когда роты юнкеров в парадных мундирах с бело-золотыми погонами маршировали по улицам? А выигранные на пари бутылки шампанского при стрельбах на Ходынском поле? После англо-бурской войны в русской армии началось движение снайперов. Стрелять навскидку с двух рук из револьверов, карабинов, винтовок - у офицеров, особенно гвардейских, - считалось особым шиком. Коснулось это увлечение и их училища. Многие будущие офицеры часами не выходили со стрельбища. Командование всячески поощряло их, отдав приказ выдавать патроны без ограничения. Алексей был одним из лучших. Что и говорить, хорошее было время! Но все имеет свой конец, который неизбежно переходит в начало чего-то другого. Учеба заканчивалась, нужно было думать, что делать дальше. Служба в гарнизоне не прельщала. Это для стариков. Жаль, но ни одной военной компании не предвиделось. Европа и Азия погрузились в мирный сон, который длился уже более двух десятилетий. Газеты писали о разгоравшемся конфликте между Англией и Трансваалем, но эта война была чужая.
Он уже не ожидал новых военных компаний, когда появилось сообщение о восстании ихэтуаней в Китае, переросшее в настоящую войну. Зверства восставших привели к тому, что восемь ведущих мировых держав направили в Китай шестидесятитысячный экспедиционный корпус. Алексей сразу подал рапорт о переводе его в 12-й Сибирский полк, но опоздал, полк находился уже в Китае. Помог один из сослуживцев отца, и в начале июля 1900 года подпоручик Алексей Литвинов оказался в Сретенске, в отряде полковника Реннекампфа. Восстанием был охвачен уже весь Китай. Ихэтуани, которых чаще называли «боксерами» за приверженность к рукопашному бою, были неплохо вооружены, имели превосходство в людях, к тому же верили в свою неуязвимость от пуль и снарядов. Приходилось нелегко, о классическом ведении боя пришлось забыть. Пришлось осваивать тактику быстрых бросков, появляясь там, где их не ждали. Мергень, Малый Хинган, Цицикар – эти названия он запомнит на всю жизнь. Под Сян Синем они атаковали крепость, идя по грудь в ледяной воде. И, наконец, знаменитый марш-бросок к Гирину, когда их отряд, уже получивший название «Цицикарский», прошел за сутки 120 верст и разметал остатки мятежников.
Алексей был доволен. Это было как раз то, о чем он мечтал. Мечтал, слушая рассказы отца, мечтал, изучая в гимназии историю империи, мечтал, зубря воинские уставы в училище. Служить России, защищать родину - он был уверен, что это и есть его призвание. Он научился стрелять, почти не промахиваясь. Как-то ему в голову пришла возвышенная мысль, что за неверный выстрел на войне ставкой является сама жизнь. Он тут же мысленно посмеялся над собой. У китайцев метких стрелков не было, да и оружие было несравненно хуже. Командиры ценили снайперов, максимально стараясь использовать их искусство. Уходила в прошлое война, когда сомкнутые каре двигались друг на друга, неприцельно стреляя густыми залпами. Приходили времена скорострельной артиллерии, снайперов и кинжального пулеметного огня.
К огорчению Алексея, компания продолжалась недолго. Рейд «Цицикарского» отряда положил конец мятежу. Отдельные очаги сопротивления уничтожали прибывшие германские войска, действовавшие при этом с неслыханной жестокостью. Покрывший себя славой Реннекампф был переведен в Санкт-Петербург, в столичный гарнизон. Уезжая, он предложил нескольким офицерам ехать в столицу вместе с ним. В их числе был и Алексей. Так началась его служба в Санкт-Петербурге.
К тому времени отец его уже умер от апоплексического удара. Мать не захотела жить в том месте, где все напоминало ей о муже, и вместе с младшей дочерью Елизаветой переехала жить в Санкт-Петербург, купив небольшой дом на Васильевском острове.
Лейб-гвардии 3-й Стрелковый Его Величества полк, в котором теперь служил Алексей, был расквартирован в Гатчине. Как и в отряде Реннекампфа, Алексей получил в командование взвод. Жил в казарме, а по выходным и праздникам приезжал на Васильевский к матери. Через год был уже поручиком. Тут, конечно, были учтены его заслуги в китайской компании.
А потом он встретил Ксению. Бестужевки устраивали благотворительный бал в Дворянском собрании. Все проходило по обычному ритуалу: концерт с участием знаменитостей (которых он не знал), танцы, буфет, благотворительные лотереи, цветочные киоски… Она была с подругами, и ее светлое платье удивительно подходило к ее белокурым волосам. Они танцевали, танцевали, танцевали. Потом он провожал ее. Они стали встречаться. Ее отец был статским советником и служил по департаменту иностранных дел. Несколько раз он обедал у них дома, и мать Ксении, такая же высокая и статная, как и дочь, с понимающей улыбкой смотрела на них.
Когда Ксения узнала, что он уезжает куда-то на юг (он, конечно, не мог ей сказать о настоящей цели их миссии, об этом его специально предупредили) и надолго, может быть даже на полгода, у нее случилась истерика. Потом она пришла в себя, но только смотрела на него молящими глазами и плакала. Алексей этого совершенно не ожидал, и в какой-то момент даже заколебался. Но рапорт был уже подан, и обратного пути у него не было.
С остальными членами их группы он встретился в здании Главного штаба, где чиновники из управления внешней разведки и министерства иностранных дел проводили инструктаж. Они сдали все свои документы, и взамен их получили сербские бумаги. Теперь он был уже не Алексей Литвинов, а Милош Павлович, тоже поручик.
В Сербию они добирались через Польское генерал-губернаторство и Румынию, и прибыли в Белград в июле 1902 года. Формально они просто входили в состав гарнизона королевского конака, фактически же они стали телохранителями королевской четы Обреговичей. Этого пожелал сам король Александр, вероятно, больше доверявший русским офицерам, чем своим соотечественникам. И как позже оказалось – не зря.
Алексею было не совсем понятно, зачем такая секретность. Он заговорил об этом, когда еще они ехали в пульмане из Санкт-Петербурга. В ответ князь Рюмин лишь холодно усмехнулся, а подполковник Костомаров, старший их группы, ответил:
- Так ясен перец, сложно сейчас на Балканах. Там под каждым кустом по англичанину. Это, видишь ли, сфера их интересов. Вот и приходится нам работать там осторожно. Не дай бог, англичане узнают, что у Обреговичей служат русские советники – большой скандал будет. И в стороне стоять нам никак нельзя. По всему получается: там все к войне идет. Так-то вот.
* * * * *
Алексей подставил лицо холодному балтийскому ветру. Костомаров, Рюмин. Боже, как же давно все это было …
Он очнулся утром после той страшной майской ночи во рву, куда мятежники кидали мертвые тела. Рядом, придавливая его рукой лежал мертвый Костомаров, вторая рука его была отрублена, а тело буквально изрешечено пулями. Алексея же сильно контуженного взрывом сочли умершим. Он с трудом выбрался из страшного рва и пошел, тяжело переставляя ноги, отчаянно пытаясь остановить качающееся перед глазами небо.
Ему повезло. Он смог незамеченным добраться до улицы, где они жили. Мятежникам было не до убитых той ночью. Королевская чета была мертва, династия погибла. И сразу встал вопрос: кто встанет у власти?
Последние месяцы вся их группа не выходила из дворца. Там они жили в небольших, специально отведенных для них, комнатах. В городе у них была квартира, которую они сняли сразу после приезда в Белград и о которой никому не сообщали. Как добрался до этой квартиры, он помнил плохо. Едва отперев своим ключом дверь, он шагнул за порог и сразу потерял сознание.
Самым трудным был следующий день. При каждой попытке подняться перед глазами плыли красные и зеленые круги, пол поднимался вверх, не давая двигаться. Все же до кухни он добрался. Есть не хотелось, но он знал, что надо. Иначе совсем ослабнет. Последние недели все они жили в конаке и никаких припасов в своем жилье не держали. Повезло - в шкафчике нашлась забытая коробка флотских галет. Алексей съел пару штук и его тут же вырвало. Навалилась тошнота, в голове стучал тяжелый молот. Вот бы потерять сознание - так ведь нет; он лежал и ждал, пока мучительный приступ пройдет. Так продолжалось до следующего утра. Еще два дня он постепенно приходил в себя, питаясь галетами и крепким чаем.
На четвертый день он почувствовал себя лучше настолько, что мог двигаться, не привлекая особого внимания. Это было хорошо, потому, что из города нужно было уходить немедленно.
Алексей переоделся в гражданскую одежду, взял свои сербские бумаги на имя Милоша Павловича. С этим все было нормально. А вот денег было мало, почти все они остались в его комнате в конаке. Он повертел в руках один из своих наганов и со вздохом сожаления отложил. Прорываться с боем ему не придется, а для полиции это лишняя улика.
Есть еще одно обстоятельство. Несколько дней назад подполковник Костомаров принес откуда-то небольшую, но массивную деревянную шкатулку. По его словам, там были важные документы. Чьи они, кто ему ее дал, подполковник не сказал. Вдвоем с Алексеем они закопали ее в подвале одного из домов, предварительно тщательно завернув в плотную кожу. Теперь об этих документах знал только Алексей, но забрать их с собой было, конечно, невозможно.
Выйдя из дома, он услышал близкий орудийный гром. Все улицы были заполнены радостно-возбужденными людьми. «Живио! Живио! Живио король Петр! Живио Карагеоргиевич!». Здравицы и заглушавший их гром орудийного салюта. Белград приветствовал нового короля.
Он покачал головой. Значит, верх одержал князь Петр Карагеоргиевич. Алексею несколько раз приходилось встречать во дворце этого невысокого человека, выделявшегося среди других придворных длинными ухоженными усами, кончики которых загибались почти к ушам. Говорили, что князь умен, хитер и злопамятен. Алексей тут же подумал, что, возможно, именно князь и был вдохновителем заговора. Тем более нужно поскорее покинуть Белград. Не дай бог советнику Обреговичей попасться в руки новых властей.
Патруль он увидел вовремя. Десяток солдат во главе с унтером проверяли документы у всех подряд. Алексей повернулся и пошел в противоположную сторону, медленно, не привлекая внимания. Значит, из города просто так выйти не удастся. Он перебрал в голове с десяток вариантов действий и все отверг. Ни прокрасться, ни прорваться у него не получиться. И он вспомнил про «Bodrum». Если нельзя выбраться легально, ничего не остается, как воспользоваться путями потайными. Единственным же человеком, который мог ему в этом помочь, был хозяин траттории Сезер Ахмет. Старый турок если и удивился, то вида не показал, когда Алексей, приняв привычную чашечку кофе, попросил помочь незаметно выбраться из города. Он просто кивнул и знаком попросил Литвинова подождать. Траттория была почти пуста: в обычно полном зале сейчас сидело всего-то трое посетителей. Откуда появился человек, вдруг оказавшийся около его столика, Алексей не заметил. Он не удивился, узнав в пришедшем одного из троих в черных плащах. А уже через час он был на борту небольшой фелуки, готовящейся к отплытию. План его был простым – выбраться из Белграда по Дунаю, сойти на берег и добраться до Варшавы. А там до Петербурга рукой подать. Хочешь рассмешить бога – расскажи ему свои планы. Справедливость этого изречения Алексей оценил очень скоро.
Фелука прыгала на коротких тяжелых волнах. В крошечной каюте, которую ему выделили в обмен на пачку динаров, удушающе пахло рыбой и мочой. От качки, спертого воздуха и непрошедшей еще контузии Алексей потерял сознание. Очнулся он, от того, что в каюту врывался холодный соленый ветер. Оказавшись на палубе, он не увидел ничего, кроме бесконечной череды мрачных волн с белыми барашками. Далеко, на самом горизонте виднелись смутные очертания какого-то города. На его вопрос, что это? он получил короткий ответ – «Марсель».
А дальше начались его скитания по Европе. Он стремился в Россию, в Санкт-Петербург, но, не имея ни российского паспорта, ни денег, осуществить это оказалось очень непросто. Ему приходилось работать и грузчиком в румынском порту, и матросом на греческом судне в Марселе, и много еще кем. Как-то ему подумалось, что обладай он литературным даром господ Буссенара или Конан Дойла, мог бы написать о своих странствиях настоящий авантюрный роман. Как бы то ни было, через полтора года он все же очутился в России, в Одессе. Но это уже не имело значения, ему казалось, что оттуда до Петербурга было уже рукой подать. Так оно и получилось. Он взял билет и через несколько дней выходил из поезда на Николаевском вокзале.
И вот теперь Алексей стоял на набережной Невы, улыбаясь холодному порывистому ветру, бросавшему в лицо водяные брызги, а он даже не смахивал их. После стольких месяцев снова оказаться в России, в столице! Завтра можно будет пойти на Дворцовую площадь, чтобы доложить о своем приезде, написать рапорт, получить свои настоящие документы (сколько можно жить с этим сербскими бумагами!). А сегодня – домой, домой. К матери, к сестре.
Пролетка остановилась возле знакомого двухэтажного дома, стоявшего чуть в глубине небольшого скверика. Алексей протянул извозчику пятак и спрыгнул на мостовую. У подъезда на высоком мраморном крыльце стоял швейцар. Высокий, здоровенный, с очень низким лбом и туповатым выражением лица. Одет он был не в ливрею, а в английский сюртук, сидевший на нем, как седло на той самой корове.
«Интересно! – весело подумал Алексей. – Откуда матушка взяла этакого образину?». Он хотел было пройти в дом, но швейцар неожиданно проворно заступил дорогу.
- Не велено, - прогудел он.
- Что тебе не велено-то? – засмеялся Алексей.
- Пущать не велено. Не вставали еще.
«Странно, - удивился Алексей. - Матушка привыкла вставать рано».
- Ну, братец, ко мне это не относится. Так что отойди в сторонку.
- Не велено, - швейцар не двинулся с места.
- Доложи барыне, что сын ее приехал, - решительно сказал он.
Но на швейцара это не произвело ни малейшего впечатления. Он продолжал тупо смотреть на Алексея.
- Барин не велел. Ругаться будет. Шли бы вы господин хороший.
«Барин? Может, Лиза вышла замуж? Или они вообще переехали куда-нибудь из этого дома?» – вихрем пронеслось в голове Алексея.
– Тогда барина зови.
Швейцар нерешительно посмотрел на него, потом потянулся рукой к кнопке звонка. Некоторое время ничего не происходило.
- Спят еще. Я же говорил вам, – объяснил швейцар. – Даже звонка не слышат. Так что лучше бы …
Тяжелая парадная дверь распахнулась, и на пороге появился молодой человек в дорогом халате.
- Степан! – крикнул он высоким голосом, тут же сорвавшимся в хрип. Помотав головой и откашлявшись, он гневно посмотрел на испуганного швейцара. – Сколько раз я говорил тебе, что будить меня раньше двенадцати нельзя? Говорил? Говорил?! Что ж ты молчишь, образина?
Швейцар молча втянул голову в плечи, не зная, что сказать.
«Да это же Пьер! – удивился Алексей. - Откуда он здесь?».
Пьер был его троюродным братом и жил в Москве, редко навещая свою тетку. В последний раз они виделись года четыре тому назад. Или пять?
- Барин, барин, не виноват я, - прогудел швейцар. Губы у него тряслись. – Это все они, – он махнул рукой в сторону Литвинова.
Молодой человек в халате перевел мутноватый взгляд на Алексея и несколько секунд всматривался. Потом лицо его внезапно побелело.
Видимо, он был в состоянии утреннего похмелья, и не мог контролировать эмоции, которые явственно отражались на его лице. Недоумение, растерянность, страх,растерянность, злоба, упрямство, и наконец, решимость.
- Извините. Что вам угодно? – проговорил он уже совсем другим тоном. Так говорят с совершенно незнакомым человеком.
- Петр, да ты что?! – изумился Алексей. - Это же я! А где мама, Лиза?
- Не имею чести быть знакомым, – теперь у Пьера было непроницаемое лицо. - Извините, но сейчас принять вас не могу. Если у вас какое-то дело, приходите завтра.
Не веря своим глазам, Алексей смотрел, как его троюродный брат захлопывает дверь. Некоторое время он видел через мутное дверное стекло поднимающуюся по лестнице фигуру, потом пропала и она. Он снова остался наедине со швейцаром.
- Ну, вот говорил я вам, - швейцар облегченно вздохнул, чувствуя, что на сей раз наказание минует его. - Идите, идите. А то ведь я городового свистну. Худо будет.
Не слушая его больше, Алексей медленно пошел прочь. Где мать, где сестра? И эта невообразимая реакция Пьера. Ведь он узнал его. Узнал! И эта его растерянность, и явный испуг. Нелепо, непонятно, необъяснимо. Он брел по улице, не зная, что делать дальше.

* * * * *
Вбежав в гостиную на втором этаже, Пьер кинулся к телефону. На пути попался новомодный венский стул, и он с яростью отшвырнул его. Схватив трубку, он стал лихорадочно накручивать ручку.
- Барышня! Барышня! Три-четырнадцать, пожалуйста! Да, пожалуйста, – у него тряслись руки, что он изо всех сил вцепился в телефонную трубку.
- Михаил Семенович?! Михаил Семенович! Это Пьер. Пьер! Да! Что случилось?! Он вернулся! Вернулся! Литвинов! Алексей! Да что я путаю, я видел его пять минут назад у своего подъезда! Вы говорили мне что … Нет, он был один. Я не знаю, куда он пошел… Хорошо… Обязательно. Сообщу тут же, всенепременно, обязательно.
Повесив трубку, он подошел к высокому трехстворчатому шкафчику. Достав оттуда бутылку и граненый стакан, быстро наполнил его и поднес ко рту. Зубы противно стучали о тонкое стекло.

Глава 5.
Санкт-Петербург.
14 ноября 1904 года. День.

- Барин! Алэксей Михайлович! Вай-вай-вай!
Алексей Литвинов остановился. Перед ним, неловко прижимая к груди длинную метлу, стоял Мустафа, татарин-дворник, служивший в их доме много лет. Поверх стеганого ватника на нем был надет белый передник, всегда поражавший Алексея своей чистотой. На голове неизменная шапка-ушанка с одним оторванным ухом. Как это ни странно, но лицо его за эти годы не изменилось ничуть. Все такое же морщинистое, с короткой реденькой бородкой и такими же редкими усами. Левый глаз прикрыт большим бельмом, зато правый широко раскрыт от изумления.
- Бисмиллах Рахман Рахим, - Мустафа судорожно сглотнул, - Бисмиллах… Алексей Михайлович, как же …
- Здравствуй, Мустафа, - Алексей сам поразился той радости, которую испытал, узнав старого дворника. Наконец-то на него повеяло чем-то старым и привычным из его Петербургского прошлого. – Я вернулся.
- Да-да, - быстро закивал головой татарин. Быстро оглянувшись, он взял Алексея за рукав и потянул за собой, - пойдемте, барин, пойдемте. Мустафа всэ расскажет.
Через десять минут они уже сидели в небольшой полуподвальной комнатушке в соседнем флигеле. Мустафа ловко растопил небольшую чугунную печку, от которой тут же поползло приятное тепло, и Алексей понял, что совсем замерз. Его легкое пальто было явно не предназначено для холодной петербургской осени.
- Счас, счас, я вот чаю, - приговаривал дворник, ставя на плиту большой слегка помятый железный чайник.
- Да, погоди ты со своим чаем, - нетерпеливо оборвал его Литвинов, - рассказывай! Что здесь произошло? Где барыня? Где Елизавета?
- Счас, счас, все обскажу, барин, все, а чай, он завсегда, чай. Пока говорим, он уж и закипит, – продолжал бормотать Мустафа, усаживаясь на низкий колченогий табурет напротив Алексея.
Рассказ старого дворника длился долго, перемежаемый бесконечными причитаниями и обращениями к Аллаху. А было так. Около года назад к ним в дом приехал какой-то важный чиновник. (Карета у него богатая, да внутри кожей обитая, да с гербом, а лошади цугом запряженные). Вскоре весь дом облетела весть, что Алексей погиб где-то на чужбине. Об этом и сообщил его матери тот самый приехавший чиновник. С тех пор все и пошло наперекосяк. Услыхав о смерти сына, Софья Мироновна слегла. Все плакала да плакала. Лежит вроде спокойно, а слезы сами из глаз текут. А недели через две появился из Москвы ее племянник – Петр.И от нее он уже не отходил. И вообще, держался в доме, как хозяин. А через месяц Софья Мироновна отдала богу душу. Мустафа поднял взгляд к потолку и что-то чуть слышно зашептал.
- А Лиза? – не выдержал Алексей.
- Барышня Елизавета Михайловна? Она погоревала, погоревала, да потом замуж вышла. Дело молодое. Да, сказывали, что она хотела поскорее из дома этого бежать. Уж больно ее Владимир Сергеевич, барин, тиранил. Слуги сказывали.
- За кого она вышла замуж?
- За анженэра какого-то из Варшавы. Пил-судский, по фамилии, вроде бы, а может и не так. Не помню. Она ведь сразу в Варшаву уехала. Там и свадьбу сыграли. И больше сюда уже не возвращалась. Письмо один раз прислала, это мне почтальон сказывал, а сама не приезжала, нет, – Мустафа замолчал, потом и пошел к плите, на которой уже закипал чайник.
Алексей осторожно пил обжигающий кирпично-красный чай, осмысливая все услышанное. Не этого он ждал, когда стремился сюда, в Петербург, домой. Он приехал, а дома-то и нет. При одной мысли о смерти матери сжималось сердце. Так он ее больше и не увидел. Не увидел. А Лиза где-то в Варшаве.
- Послушай, - Алексей задумчиво посмотрел на дворника, - а ты мог бы узнать адрес Елизаветы Михайловны? У почтальона или слуг, – он почему-то был уверен, что от Владимира он не узнает ничего.
- Слуг-то новый барин набрал почитай, что всех новых. Из старых тольки камердинэр Степан остался. А узнать и у почтальона можно. Почему не узнать? Можно. Вы, Алексей Михайлович, зайдите ко мне, дней через нэсколько. Глядишь, я уже и узнаю.
- Ну, спасибо тебе, Мустафа, - Литвинов поднялся со стула, отставив пустой стакан на стол. – Спасибо. – Он подумал, что неплохо бы дать старому дворнику сколько-нибудь денег, но в кармане у него оставалось всего полтора рубля. Еще раз поблагодарив Мустафу, Алексей вышел на улицу.
Он шел по Малому проспекту, глубоко задумавшись. Вон как оно повернулось. Мать навсегда покинула этот мир, сестра где-то в Варшаве с мужем. А может, и не в Варшаве… Ксения?.. А ведь и она, получив известие о его смерти, могла выйти замуж. Раньше он надеялся, что она ждет его, несмотря ни на что, а вот теперь эта уверенность сильно поколебалась. Она такая молодая, такая красивая. Алексей глубоко вздохнул. Потом мысли его вернулись к их дому и странному поведению Петра. А впрочем, такому ли странному? Немного подумав, Алексей начал догадываться о причинах поведения брата. Наследство. Конечно. Этот особняк на Васильевском острове, имения, да и немалый счет в банке. Лизу Владимир смог спровадить в Варшаву, она ведь всегда была такая тихая, робкая. И был уверен, что все наследство у него в руках. А тут вдруг появляется он, Алексей. И судя по испугу брата, в права наследства он еще окончательно не вступил. Завещание? Алексей никогда не говорил с матерью на эту тему. Смерть казалась такой далекой, такой нереальной.
Хорошо. С Петром он разберется позже. И Лизу разыщет. А сейчас его путь на Дворцовую, в тот отдел штаба, который отправлял его в Белград. Нужно доложить о прибытии. Алексей махнул рукой неторопливо проезжавшему мимо извозчику. Сговорившись за пятиалтынный, он через полчаса уже проходил под знакомой аркой.
Молодой штабс-капитан в идеально подогнанном мундире с новенькими блестящими аксельбантами встретил его в приемной, удивленно посмотрев на штатскую одежду Алексея, столь редко встречающуюся в этих стенах.
- Что вам угодно?
- Поручик Литвинов, - четко отрапортовал Алексей, щелкнув каблуками и вытягиваясь в струнку. - К полковнику Осмоловскому.
- Почему вы не в форме, поручик? Вы забыли устав? – голос штабс-капитана был похож на декабрьский лед.
- Извините, господин штабс-капитан, но я не уполномочен обсуждать этот вопрос с вами, - так же холодно ответил Алексей. - Все, что нужно я объясню полковнику.
- Полковник Осмоловский уже больше года, как переведен на службу в Генерал-Губернаторство. Откуда вы появились, что не знаете этого?
А вот это уже была плохая новость. Осмоловский был в курсе их белградской поездки. Передал ли он кому-нибудь их материалы, их документы?
- Виноват, а кто сейчас заменяет полковника Осмоловского?
- Полковник Гиржев-Бельчик.
- Тогда я должен видеть его. Поверьте, господин штабс-капитан, это действительно очень важно.
Вероятно, тон его был достаточно убедителен, потому что взгляд дежурного несколько смягчился.
- Он будет через час. Вы можете подождать его здесь на этом диване.
Делать было нечего, и Алексей опустился на небольшой кожаный диван, стоявший в коридоре, около приемной. Прошел час, другой. Мимо него часто проходили офицеры, и он ловил на себе недоуменные взгляды. Алексей привык ждать и сидел, впав в какое-то полузабытье, когда окружающее слегка расплывалось в дымке. Впервые ему подумалось, что все, происходившее с ним раньше - китайский поход, резня в Белграде, его европейский анабазис, - это так, мелочи, а настоящие проблемы начинаются только сейчас. Мысль эту нелепую он, конечно, откинул.
- Господин Литвинов!
Алексей вскочил. Перед ним стоял все тот же дежурный штабс-капитан.
- Полковник Гиржев-Бельчик задерживается. Может быть, его сегодня вообще не будет. Вас готов принять его заместитель, подполковник Гемпель. Прошу пройти в сто семнадцатую комнату.
Вздохнув, Литвинов пошел по коридору, глядя на бронзовые таблички с номерами комнат.
Подполковник Гемпель был высок, худ и совершенно лыс, несмотря на свою относительную молодость. У него были тонкие губы и близко посаженные глаза. На штатскую одежду Литвинова он глядел с плохо скрытым отвращением.
Войдя в кабинет, Алексей четко отрапортовал, стоя по стойке смирно. Подполковник, сидя за огромным столом, пристально смотрел на него, скривив губы.
- Почему вы не в форме, если вы действительно поручик гвардии? – голос у Гемпеля негромкий и скрипучий.
- Я только сегодня прибыл в Петербург.
- Откуда?
Алексей замешкался. Откуда. Хороший вопрос. Только как на него ответить? Как объяснить этому чиновнику все его мытарства в течение последнего года.
- Я был в Белграде в составе группы офицеров. Мы состояли при короле Александре Обреговиче. Во время мятежа все остальные члены группы погибли, – он стал рассказывать об их миссии, стараясь выделять наиболее существенные моменты, но чувствуя, что рассказ поневоле получается сбивчивым.
Подполковник слушал его, не перебивая. На лице его не отражалось ничего, кроме легкой скуки. Как будто к нему по несколько раз в день приходили офицеры, исполнявшие специальные поручения за границей, и выслушивать их стало его докучливой обязанностью.
- Ваши документы, - внезапно прервал он Алексея.
- Понимаете, все мои документы я сдал здесь в канцелярии перед отъездом, - смешавшись, стал объяснять Литвинов. – Сейчас у меня только сербские бумаги на имя Милоша Павловича.
Взяв бумаги из рук Алексея, подполковник долго изучал их, брезгливо держа за самый краешек. Действительно, за этот год скитаний бумаги сильно истрепались и смотрелись в руках лощеного чиновника немного несуразно. Наконец, подполковник кончил рассматривать документы и поднял взгляд на Алексея.
- Кто может подтвердить ваши слова?
- Полковник Осмоловский. Именно он отвечал за нашу отправку.
- Полковник в настоящее время находится в Варшаве.
- Вы можете уточнить в министерстве иностранных дел, в Балканском отделе. Они были в курсе нашей миссии и помогали в подготовке.
- Это все?
- Так точно.
- Хорошо. Вы свободны. Явитесь сюда через час. Бумаги ваши пока останутся у меня.
Алексей по-уставному повернулся через левое плечо и, четко печатая шаг, вышел из кабинета. Идти ему было некуда, и он решил вернуться на тот же диван, около приемной. Желудок внезапно свело, и он сообразил, что ел последний раз вчера вечером в поезде.
* * * * *
Короткий декабрьский день постепенно склонялся к вечеру.
«Да, в Гатчину, в полк сегодня при любом повороте дела уже не успеть, – подумал Алексей с некоторым беспокойством. - Не ночевать же на улице?» Гостиница? Нет, явно слишком дорого. Остаются меблированные комнаты, но кто знает, какие там сейчас цены. Нужно еще поужинать, да еще, чтобы осталось на билет до Гатчины. А денег осталось чуть больше рубля. Слишком мало. Это ничего. Вернется в полк, там ему выплатят жалованье за все это время. Это в армии было поставлено четко. От нечего делать он стал прикидывать. Основное жалование, как поручика гвардии - семьсот восемьдесят рублей в год, плюс добавочное – еще триста. Столовые – еще триста шестьдесят казначей может и не выплатить, как не выплачивали их офицерам, возвращавшимся из плена. Ну, да бог с ними. Все равно, ему причитается не меньше трех тысяч. Деньги немалые. Нужно только добраться до Гатчины и подать рапорт по команде. Но это будет завтра, а что делать сегодня? Это где-нибудь в Марселе такую проблему он решил бы легко, пошел в доки, поработал несколько часов грузчиком, местные clochards[1] устроили бы на ночлег. Пришлось признать, что собственную столицу в этом отношении он знает намного хуже.
Подумав, он сунул руку во внутренний карман френча, одетого под пальто, и нащупал небольшой предмет.
Это было кольцо. Платиновое, с тремя красиво ограненными изумрудами. И сразу на Алексея нахлынули воспоминания. Исчез длинный коридор с деловито спешащими офицерами, исчез серый петербургский день. Перед ним плескалось ярко-голубое море, на волнах которого покачивались небольшие рыбацкие суденышки, а там дальше по берегу был Марсель. Алексей только что вернулся из рейса на таком же небольшом суденышке. Они ходили на Корсику и, без сомнения, везли какую-то контрабанду, хотя шкипер, грек с хитрыми бегающими глазками, уверял всех, что занимается совершенно законной коммерцией. Плевать. Это его дело. Главное, что деньги он отдал полностью. Хорошие деньги. Алексей шел по морскому берегу в хорошем настроении. Денег он заработал немало. Еще немного - и можно будет собираться домой. Тут к нему и подбежал худенький черноволосый левантинец. Он быстро говорил на странной смеси французского языка и корсиканского диалекта, да еще вкраплял итальянские, испанские и, к удивлению Алексея, русские слова. Правда, из тех, что в книгах не печатают. И все же Алексей его понял. Левантинец предлагал ему купить кольцо. Вот это. Достав из лохмотьев ярко сверкнувший на солнце ободок, он протянул его Литвинову. Хорошее кольцо. И недорого, совсем недорого, всего четыреста франков. Ну, пускай будет триста пятьдесят. Алексей рассматривал кольцо, рассеянно слушая корсиканца, что-то говорившего о большой семье, голодных детях, долгах, больной матери. Очевидно, что кольцо было краденое. А может быть, за ним тянулся и кровавый след. Может быть. И рассказ был, конечно, вымыслом чистой воды. Но что-то в этот день случилось с Алексеем, который старался в такие темные истории не вмешиваться, и он, достав из кармана пачку кредиток, отсчитал деньги.
Теперь это кольцо лежало у него в кармане. Может, заложить его? А потом, когда появятся деньги, выкупить. Не хотелось этого делать. Кольцо он мечтал подарить Ксении, для этого и вез его через всю Европу. Он не знал, где она сейчас, что с ней, с кем она. Но все же надеялся, что ждет, и кольцо было символом этой надежды.
Час прошел. Алексей поднялся с дивана и пошел к кабинету Гемпеля. Подполковник все так же сидел за своим столом. Подняв голову от бумаг, он неприязненно посмотрел на вошедшего Литвинова.
- А, явились. Так вот, господин, не знаю, как вас там, Литвинов-Павлович. Я навел справки в нашей канцелярии и в Балканском департаменте министерства иностранных дел. Только людей зря отрывал от работы, - поморщился подполковник. - Никаких миссий в Белград никто не посылал. Ни о Литвинове, ни о Павловиче никто никогда не слышал. Это мне подтвердили положительно.
Алексей стоял, не веря своим ушам. Как же это? Как это никто не посылал, никто не слышал?
- Поэтому, - тем временем продолжал Гемпель своим скрипучим голосом, - вам, милостивый государь, лучше всего удалиться. Следовало бы вас задержать, как подозрительного афериста. На прошлой неделе вот со складов первого конно-гренадерского полка пропало триста комплектов парадной формы. Не иначе, как такие павловичи, вроде вас, руку приложили. Я вас больше не задерживаю, – повысил он голос.
Алексей не помнил ни как он выходил из здания штаба, ни как шел куда-то по площади, потом по какому-то скверику. Когда он пришел в себя, оказалось, что он стоит на углу Невского и Малой Морской. В душе разливалась ледяная звенящая пустота. Он не понимал. Ничего не понимал. Не знал, что делать, куда идти. Да и зачем.
Потом в нем стала подниматься злоба. Тяжелая, черная. Она шла откуда-то снизу, заполняя его целиком, вытесняя ледяную пустоту. И когда она дошла до головы, его пробило жаром так, что он мгновенно вспотел. Это было, как после контузии, тогда в Белградском конаке.
«Тряпка! - выругал он себя. - Ты чего испугался? Чиновника какого-то? Ты прошел пол-Европы, ты добрался до России, до Петербурга, так неужели ты не сможешь разобраться здесь?! Нужно найти знавших его людей. Генерала Кашерининова, полковника Осмоловского. Реннекампфа, наконец. Он теперь, должно быть, уже генерал. Они-то его помнят, подскажут, что делать, помогут. Должны помочь.
Но это все потом. А сегодня нужно где-то найти ночлег. И, наконец, чего-нибудь поесть.
* * * * *
- Так он приходил сегодня?!
- Так точно, господин полковник! Приходил. Я его выставил.
- Как выставили?! Да вы понимаете, что наделали?! Где теперь его искать?
- Виноват. Но… Михаил Семенович, вы же мне этого не приказывали!
- Но головой-то думать надо! Ведь он же может пойти в министерство иностранных дел, и неизвестно на кого там попадет. А если он доберется до Реннекампфа? Об этом вы подумали? Они старые сослуживцы еще по китайской компании…
- Реннекампф сейчас в Манчжурии…
- Реннекампф позавчера приехал в Петербург!
- Но я не знал!
- Да ничего не надо знать, думать надо! Думать! И чтобы завтра утром у меня на столе лежал список всех мест, где Литвинов может появиться. В восемь ноль-ноль. Понятно?!
- Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Глава 6.
Санкт-Петербург.
14 ноября 1904 года. Вечер. – 15 ноября 1904 года день.
Алексей, не торопясь, дошел до Гостиного Двора и остановился у здания городской Думы. Темнело. Фонарщики зажигали фонари, ползая по приставным лесенкам. По Невскому время от времени проносились конки, позвякивая чем-то железным. Обдавая многочисленных прохожих клубами голубоватого дыма, пробежал самодвижущийся экипаж, «авто», как называли его французы. С темнотой пришел холод, усиливающийся с каждой минутой. Нужно было что-то решать. В конце концов, кольцо из ломбарда он может выкупить в тот же день, когда получит деньги в полковой кассе.
Мимо один за другим медленно проезжали извозчики - ждали пассажиров. Алексею даже не пришлось подзывать их, стоило ему подойти к краю тротуара и выжидающе оглядеться, как около него тут же остановилась пролетка. На козлах сидел ямщик с густой черной бородой. Повернувшись к Литвинову, он спросил густым голосом:
- Ну, барин, куда ехать?
- Поезжай, - махнул рукой Алексей, усаживаясь в пролетку. Ему нужно было сдать в заклад кольцо, но идти в ломбард в центе столицы он не решался: с его бумагами это было неосторожно. А ни одного знакомого процентщика у него в Петербурге, естественно, не было.
- А скажи-ка, братец, - обратился он к ямщику, - не знаешь ли ты где можно одну вещицу в заклад сдать?
Ямщик через плечо бросил испытующий взгляд на Алексея.
- Да как не знать, ваше благородие. Вестимо, знаю. Туда что ль ехать?
- А далеко ехать-то?
- Да, нет, недалече. Тут, почитай, рядом.
- Поезжай.
Пролетка свернула с Невского и неспешно покатила по Садовой.
- А почему ты назвал меня «ваше благородие»? – спросил Алексей, глядя на широченные плечи возницы, туго обтянутые тулупом. Здоров был ямщик и, по судя всему, очень силен. Под стать ему была и лошадь - настоящий владимирский тяжеловоз, разительно непохожий на щегольских рысаков во множестве ездивших по столице.
- Дык глаз наметанный офицера издалека видит. Работа у нас такая. Сразу надобно видеть, что за пассажир попался, - охотно стал объяснять ямщик, усмехаясь в усы. – Простого звания человек - одно дело, купец - совсем другое. Ну а ежели благородный – это, наоборот, третье. А уж вы, ваше благородие, офицер. Пусть на вас хоша и пальто статское. В карты, что ль проигрались, извиняйте за любопытство, что заклад понадобился?
- Ты езжай, езжай! твое дело лошадью править, - Алексею не понравился чересчур любопытный и разговорчивый ямщик, еще и обладавший весьма острым взглядом.
- Оно так, оно конечно, - охотно согласился возница.
Неспешно выбрасывая вперед могучие копыта, кобыла влекла пролетку вдоль по Садовой. Прошло несколько минут и слева показалась стройная башня Спаса на Сенной. Около нее толпился народ, ожидая, вечерней службы. Несколько попрошаек кинулись к пролетке, едва она показалась на площади.
- Барин, дай копеечку!
- Подай, милостивец! Век за тебя буду бога молить!
Но ямщик грозно щелкнул кнутом, и они отстали, бросая на возницу злобные взгляды. Проехав Сенную площадь, пролетка свернула на Забалканский проспект и вскоре остановилась.
- Пойдемте, ваше благородие, проведу. – Ямщик неожиданно легко соскочил на землю. - Двугривенный с вас. А то ежели куда потом надо ехать - дык я могу и подождать.
- Нет, ждать не нужно, езжай, - после некоторого раздумья сказал Литвинов, отсчитывая вознице четыре пятака. – Ну, куда тут надо идти?
Ямщик уверенно пошел вперед, походка у него была мягкая, упругая. Идя следом, Алексей стал прикидывать, сможет ли он справиться с этим здоровяком в случае чего. Не то чтобы он возницу в чем-то подозревал, а так, на всякий случай. За последние месяцы жизнь многому научила. Получалось, что справится, не зря же им серб Чосич вбивал премудрости французской борьбы. Да и общение с марсельскими контрабандистами тоже не прошло даром, добавив навыков в рукопашном бое без правил. Так что, если этот верзила замышляет какую-нибудь пакость, его ждет весьма неприятный сюрприз.
Тем временем они прошли узким переулком и оказались в большом дворе. Справа Литвинов увидел слабо освещенную вывеску «Колониальныяъ Товары».
- Вот туда и заходите, ваше благородие. А на вывеску не смотрите. Спросите Брока Джеймса Эдуардовича. Он все вам и сделает. Ну, прощайте!
Алексей сунул ему еще один пятак и, дождавшись, пока высокая крупная фигура ямщика исчезнет за углом дома, толкнул тугую массивную дверь. За ней оказался маленький темный тамбур. Открыв вторую дверь, такую же массивную, он оказался внутри большого, жарко натопленного помещения. В высокой унтермарковской печи гудело пламя, все окна были плотно закрыты, поэтому воздух в помещении был тяжелый и спертый.
- Закройте скорее, закройте! Сквозняк же, вы что не видите! – маленький человечек, стоявший за длинным прилавком, раздраженно смотрел на Алексея. – Плотнее, пожалуйста! Я прошу вас!
Усмехнувшись, Литвинов плотно прижал рукой дверь и вышел на середину комнаты. Бросив взгляд на полки, занимавшие все пространство стен, он только покачал головой. Странная это была лавка. Чего только тут не было! Трости с резными, костяными набалдашниками, пачки прессованного табака, миниатюры в восточном стиле, чугунные утюги, никелированные самовары, приборы для письма. Особенно привлекли внимание Алексея стоявшее на подоконнике чучело гигантской черепахи и висевший над прилавком английский штуцер восьмого калибра.
- Итак, милостивый государь, чем могу служить? – человечку за прилавком, видимо, надоело ждать, пока посетитель закончит рассматривать все эти диковины.
- Мне нужен господин Брок. Джеймс Эдуардович Брок. – сказал Алексей, повернувшись к человечку.
- Это и есть я. Слушаю вас.
- Видите ли, господин Брок, - начал Алексей, слегка смущаясь. Ему еще никогда не приходилось отдавать вещи в заклад, да еще в таком странном месте. – У меня есть одна вещь…
- Желаете продать? Заложить? Что за вещь? - перебил его хозяин лавки. – Показывайте!
Алексей достал из кармана кольцо и выложил его на прилавок. Увидев ярко блеснувшее кольцо, Брок необычайно оживился. Он тут же нырнул куда-то под прилавок, а появился оттуда уже с одетым на правый глаз окуляром ювелира.
- Так-так-так, - забормотал он внимательно разглядывая кольцо через окуляр. – Интересно-интересно. А вот так?.. – он продолжал что-то неразборчиво бормотать, но уже по-немецки.
Литвинов терпеливо ждал несколько минут. Наконец, Брок с глубоким вздохом сдвинул на лоб окуляр и посмотрел на Алексея.
- Мои поздравления, молодой человек. К вам в руки попала очень интересная, в каком-то смысле уникальная вещь. Я, конечно, не спрашиваю, как именно попала. Броку приносят - Брок берет. Брок не задает вопросов. Это мой принцип – не задавать вопросов, - человечек поднял вверх указательный палец. – Я бы купил у вас эту вещицу. Моя цена, - он задумался, глядя в пололок и беззвучно шевеля губами, - да, моя цена – четыре тысячи девятьсот сорок пять.
- Я бы хотел оставить кольцо в заклад, - негромко проговорил Алексей.
- Жаль. Очень жаль. Беру, конечно, беру. Но надеюсь, - он снова поднял вверх палец, - что вы передумаете. Брок умеет ждать. Это моя профессия – ждать. Итак, заклад, – он снова зашевелил губами, - так, так, минус процент, да, да. Итого – триста двадцать. Срок – два месяца. Бумаг, конечно, никаких. Не волнуйтесь, Броку можно верить на слово. Это вам любой скажет. Он убрал кольцо куда-то под прилавок и тщательно отсчитал деньги. Три новеньких хрустящих «катеньки» и целый ворох стареньких ветхих рублевок. Алексей, не считая, сунул деньги в карман френча.
- Люди, которые не пересчитывают деньги, - с неодобрением заметил хозяин лавки, - либо глупы, либо излишне самоуверенны. И то и другое до добра не доводит. Подумайте о словах Брока прежде, чем неприятности найдут вас.
- Спасибо за совет, господин Брок, - усмехнулся Алексей. Неприятности и так окружали его, куда же еще? - Не подскажете, есть ли поблизости приличный трактир?
- Вы спрашиваете у Брока приличный трактир? Почему нет? Выходите из лавки, поворачиваете направо, еще раз направо, и вы на Забалканском. Перейдете на другую сторону и тут прямо он. Спросите там коньяк - останетесь довольны.
Покинув странную лавку, Литвинов пошел искать трактир. Брок объяснил все верно, и уже через пять минут он стоял у большой вывески «ТРАКТИРЪ».
Прошло, наверное, часа полтора, и на улице совсем стемнело, когда Алексей снова вышел на улицу. Голова слегка кружилась, а во всем теле была приятная тяжесть. Да, трактир был хорош. Именно о таком он иногда с ностальгией думал, мотаясь по Европе. И белорыбица была, и селяночка с осетриной, и поросеночек с кашей. И насчет коньяка Брок не обманул. Коньяк оказался настоящий, шустовский. Будучи в Москве, Алексей не раз слышал, что нектару шустовскому ни один французский в подметки не годится. Побывав в Европе, он знал, что это не так, но от этого удовольствие от ужина меньше не становилось. И потраченных семи рублей было не жалко.
Теперь оставалось найти гостиницу. Рядом с трактиром стояло несколько пролеток.
- Эй! Извозчик! – крикнул Алексей. Тут же рядом остановилась пролетка. – В гостиницу! Хорошую. Только не слишком дорогую. Пошел!
Пролетка сорвалась с места. Алексей сидел, привалившись к деревянной стенке, и чувствовал, что глаза его закрываются. Усталость, плотный ужин на совершенно пустой желудок да графинчик коньяка сделали свое дело. В какой-то момент он открыл глаза и понял, что спал. Пролетка продолжала неторопливо катиться по слабо освещенным редкими фонарями улицам. Неторопливо, неторопливо…
Сквозь дрему Алексей почувствовал смутную тревогу. Что-то было не так. Что? Уставший мозг отказывался думать, анализировать. Он тряхнул головой, пытаясь сбросить липкую дремоту. Из-за чего это беспокойство? Он едет в гостиницу. Едет на извозчике. Извозчик! Алексей быстро трезвел. Это был тот самый извозчик. Тот, что вез его в лавку к Броку. Почему он? Откуда? Он уже хотел крикнуть вознице, чтобы тот остановился, но не успел. Пролетка вдруг резко затормозила, и в нее с двух сторон вскочили две темные фигуры. Алексей не успел ничего сделать, как на голову ему набросили мешок, а потом навалились с обеих сторон, не давая двинуться…
Литвинов даже заскрипел зубами от злости. Это надо же! Выбраться из белградской резни, из трущоб Марселя - и попасться в такую простую ловушку здесь, в Петербурге! Глупо, ах, как глупо! Прав оказался Брок – будешь чересчур самоуверен – получишь неприятности. Он попытался резко рвануться в сторону, но руки его были зажаты, как в тисках, и его отчаянная попытка привела только к тому, что его ударили по голове. Кулаком, но с такой силой, что у него лязгнули зубы, а перед глазами поплыли красно-зеленые круги.
Больше он не пытался освободиться, понимая бессмысленность этих попыток здесь, в пролетке.
Как будто отвечая его мыслям, пролетка остановилась. Судя по тишине, царившей вокруг, они были где-то на окраине, скорее всего на южной, где-нибудь за Обводным каналом. Алексея бесцеремонно вытолкнули из пролетки так, что он упал на колени. Он услышал грубый смех. Две пары сильных рук рывком подняли его на ноги. Обострившимся слухом он определил, что противников у него четверо: ямщик, стоявший около лошади, двое, что держали его за руки, и еще один, только что подошедший сбоку.
- Ну, привезли?
- Привезли!
- Как же!
Теперь он точно знал, где находится каждый из четырех. Пожалуй, пришло время действовать. А то еще свяжут руки, тогда все будет гораздо сложнее.
Удар локтем в лицо тому, что справа! В ответ крик боли, значит, попал. Захват, подножка, толчок - и тот, что слева, падает на землю. Прыжок в сторону, руки сами срывают мешок с головы. Можно оглядеться.
Неширокая улица. Деревянные дома. Точно, окраина. Он стоял во дворике у большого двухэтажного деревянного дома. Была уже ночь, но почти полная луна заливала двор ровным светом. Это плохо. Сейчас лучше полная темнота: проще уйти.
Те двое уже встают. Парни здоровые. Даже в лунном свете видно, что лица перекошены от ярости. В их руках ничего не видно. Слева от пролетки надвигается ямщик. В левой руке - дубинка. Четвертый – низенький, щуплый, - чуть дальше. В руке что-то блестит. Ясно. Ну что же, господа …
Он быстро понял, что все четверо не имеют ни малейшего представления о правильной рукопашной схватке. Так, деревенские драки на кулачках, не больше. Опасность и свежий воздух давно выветрили остатки усталости и алкогольных паров. Алексей довольно легко уклонялся от могучих, но медленных ударов. Они тяжело топтались, размахивая кулаками и мешая друг другу. Нырок под руку, захват, бросок. Тело тяжело ударяется о землю. Ямщик размахивает дубинкой, но попадает по голове низенькому, который со звоном роняет нож, и хватается за голову. Нырок, захват. Верзила, нелепо дергаясь, пытается освободиться из железного двойного нельсона. Дурачок! Бросок! Ямщик отступает и кидается бежать по улице. Ну и пес с ним! Остальные лежат и стонут под ногами. Все.
Алексей быстро пошел к пролетке. Мешкать не следовало. Неизвестно, сколько их там еще в доме. Он не увидел, а скорее почувствовал какое-то движение сзади, но уклониться уже не успел. Полутемная ночь взорвалась яркими искрами от страшного удара в затылок.
«Пятеро их было», - мелькнула последняя мысль, и яркие искры сменились темнотой.
* * * * *
Голоса. Они гудят, как назойливые мухи, но ни одного слова не разобрать. Веки тяжелые, налитые свинцом, не поднять. Алексей уже настолько пришел в себя, что чувствовал под собой что-то твердое, ровное. Пол? Лавка? Тепло - значит он в помещении. Он попытался двинуть руками и понял, что руки связаны грубой веревкой. Ноги тоже связаны. Теперь он уже окончательно пришел в себя. Голоса приблизились.
- … этот шпан бановый снял котлы у одного оленя, да потаранил их в майдан, а амаска ему восьмерки закружил.
- Зеленый он еще. Сявка.
Смех.
- Ничо. Вот академию пройдет - поумнеет. А то он, мойщик, только китовать горазд[2].
- Во, позырь, этот формазон[3], кажись, очухивается.
Алексей с трудом открыл глаза. В голове гулко билась звенящая боль. Комната качалась так, что ему пришлось закрыть глаза. Когда он открыл глаза вновь, темные деревянные стены и потолок больше не двигались. Приподнявшись на широкой деревянной лавке, на которой, как оказалось, он лежал, Алексей осмотрелся. Комната большая, светлая, с четырьмя окнами, через которые в комнату лился яркий солнечный свет. В высокой круглой печи потрескивали поленья. На длинном, покрытом белой скатертью столе, пофыркивал пузатый медный самовар. В красном углу над столом массивная темная икона с лампадкой.
За столом сидели четверо. Двоих Алексей помнил. Молодого верзилу и низенького вертлявого, с замотанной полотенцем головой. Понятно. Это когда вчера ему дубинкой попало. Сегодня он смог их рассмотреть лучше. Молодые парни, обоим явно еще нет и двадцати. Двое других Литвинову знакомы не были. Вполоборота к нему на массивной скамье сидел настоящий великан. У него было неприятное лицо с тяжелым квадратным подбородком, очень низким лбом и маленькими глазками. Комплекцией и шириной плеч он живо напомнил Алексею Стояна Чосича, его инструктора по французской борьбе и схваткам, где никаких правил нет, хотя Чосич был, пожалуй, на голову ниже. Лет тридцати или около этого. Четвертым за столом сидел старик. Морщинистое лицо, усы, длинная окладистая русая борода с обильной проседью. Он, слегка улыбаясь, ласково смотрел на Алексея, прихлебывая чай из глубокого блюдца. Одеты все обычно – черные штаны, заправленные в сапожки, длинные белые рубахи, тонкие кожаные пояски.
«А ведь он, похоже, здесь главный, - подумал Литвинов, глядя в светлые внимательные глаза старика. – Да не так уж он и стар, не больше пятидесяти, это просто седая борода сбивает. Крепкий еще мужик, вон какие плечи широкие».
- Ну что, мил человек, оклемался? – у старика был приятный тенор, какой бывает у артистов театра, учителей словесности да проповедников. - А то мы уж все жданки прождали. Здоров ты, однако, спать-то. Ну, да ладно. Поговорим, что ли?
- Можно и поговорить, - хрипло проговорил Алексей, с трудом ворочая пересохшим от жажды языком. Он не понимал, чего от него хотят эти бандиты. Ограбить и убить его могли еще вчера, но почему-то этого не сделали. В любом случае нужно было тянуть время, тогда могли появиться шансы выбраться живым из этой скверной истории.
– Только странный у нас разговор будет.
- Чем же странный, мил человек? Уж извини, не знаю, как правильно величать. Ксиву мы у тебя нашли, да только вот есть у меня сомнения, что ты и есть тот Павлович. Может, скажешь, как величать тебя?
- Да, что ты с ним церемонии разводишь, Трифоныч?! – не выдержал верзила. - Пришить его, да и дело с концом!
- Умри, баклан![4] – Трифоныч метнул на верзилу из-под густых бровей такой взгляд, что тот моментально умолк и стал вроде даже меньше ростом. – Не твоего ума толковище.
Алексей приподнялся и сел на лавке, удовлетворенно отметив, что голова больше почти не кружится. Теперь он видел стол, на котором стояли чашки, блюдца, тарелки с какой-то едой, высокая желтоватая голова сахара с отколотым краем. Рядом с блюдцем Трифоныча лежал массивный кистень. Больше никакого оружия в комнате видно не было. Что, впрочем, не означало, что его не было.
- Можешь называть меня Милош, - коротко сказал он старику.
- Ну, Милош, так Милош. – кивнул Трифоныч, - сейчас это без разницы. Ежели договоримся, так сам все расскажешь, а не договоримся … – он нехорошо улыбнулся. – Так вот. – Он налил в блюдечко чай из расписной чашки, бросил в рот несколько кусочков мелко колотого сахара и с видимым удовольствием прихлебнул с блюдца.
Алексей молча смотрел на всех четверых, прикидывая свои шансы. Тех двоих вчерашних, что сидели у края стола, в расчет можно было не брать. Великан, похожий на Полифема, как того изображали в иллюстрациях к греческим мифам Шваба, только с двумя глазами. Это серьезнее. Силы у него, как у пары медведей. Но, как правило, у таких гигантов плоховато с реакцией. В природе всегда так: чего-то больше, а чего-то меньше. Посмотреть бы, как он двигается. Остается Трифоныч. А вот он-то, пожалуй, самый опасный из всех четверых, несмотря на годы. Битый волчара, по всему видно. Алексей вспомнил о вчерашнем молниеносном ударе сзади по затылку, который он даже не успел заметить. Уж не этим ли кистенем, что у правой руки этого Трифоныча? А что, вполне возможно. Так что начинать нужно непременно с него. Но пока связаны и руки и ноги, сделать он ничего не сможет. Вот если бы его развязали… Ладно, пока потянем время. Ведь что-то им от него нужно. Это и есть его шанс.
- Ну, так что, ваше благородие? Что скажешь?
- Что-то я не пойму, чего ты от меня хочешь, Трифоныч, - Алексей по очереди напрягал мышцы, пытаясь разогнать по жилам застывшую кровь.
- Да есть к тебе одно дело, есть Офицер. Я тебя, пожалуй, Офицером звать буду. А то Милош - это уж прямо как пса какого, прости господи. Так вот, Офицер. Когда надысь[5] ты ребяток моих раскидал, они прямо рвались тут же тебя на ленточки порезать, уж очень обиделись.
Судя по взглядам ребяток, они бы и сейчас с удовольствием это проделали.
- А вот я не позволил. И не только из христианского добросердечия, хоша каждая загубленная душа – грех великий, - он истово перекрестился на икону. - А тут такое дело, Офицер. Людей у меня не хватает. Понимаешь? Да не этих, - он пренебрежительно махнул рукой в сторону молодых, - таких шестерок – пруд пруди. Людей мало. Грамотных да толковых. Вот я на тебя смотрю. Ксива сработана хорошо, не один мент[6] не подкопается. Билет на железку аж из самой Одессы. Опять же фикс со звездочками зелеными[7] майданщику отнес. Непростой ты фрукт, ох непростой. А по замашкам – барин.
- Заяц[8] он, - снова заговорил великан. Голос у него был хриплый с присвистом.
- А может ты и прав, Сохатый, - прищурился Трифоныч. – Не всем же охота за царя-батюшку помирать. Не первый случай, – он немного помолчал. – Так вот хочу я тебе Офицер предложить к моей ватаге присоединиться. Поначалу я хотел тебя просто пощипать, как формазона залетного. Потом гляжу – человек серьезный, может пригодиться. Нужны мне людишки, что не просто сейф шпилькой дамской откроют. У меня уже и такие есть, верно, Шпон? – молодой вертлявый парень только утвердительно осклабился. – А нужны образованные, обхождение знающие, такие, что в любой банк войти могут, а швейцар да городовой у входа только шапки от почтения ломать будут. Понял? Ну и в месиловке[9] глянулся ты мне. Так что скажешь?
Этот варнак предлагает ему, гвардии поручику Литвинову, вступить в их банду?! На какой-то момент от ярости у Алексея перехватило дыхание. Чтобы успокоиться он сделал несколько глубоких вдохов.
- Ты не думай, - по-своему истолковав его молчание, заговорил Трифоныч, - мы люди серьезные. И бумажек и рыжевья[10] в достатке. Долю получишь честную, даже не сумневайся.
- А если я откажусь? – Алексей пристально смотрел на старика. - Не привык я, чтобы меня таким манером в гости зазывали.
- Отказаться можешь, - усмехнулся Трифоныч. - Только тогда из этой горницы ты уже не выйдешь. Не смогу я тебя на волю отпустить, уж прости, – ловким движением он подбросил и снова поймал тяжелый кистень с массивным железным шаром на конце блестящей цепочки. – Только ты не думай, что так вот согласишься, а потом через пару дней сбежишь. Нет. – Старик широко улыбнулся. – Ты у нас сначала крещение пройдешь. Запорешь пером городового, а лучше – пристава. Вот тогда ты наш, тогда тебе обратного хода нет. Ну, что скажешь?
- Мне подумать надо, - покачал головой Алексей.
- Сразу видно, из антеллигенции. – покачал головой старик. - Все бы вам думать да думать. А что тут думать-то? Тут решать сразу надо. Я ведь дело предлагаю. Да и то сказать, какой у тебя выбор?
- Я сказал – подумать надо, - твердо сказал Алексей. - А выбор, что ж, он всегда есть. Ты бы лучше развязал меня. Серьезное дело предлагаешь, а сам меня спеленутым держишь. И хочешь, чтоб я еще и верил тебе?
- Будь по-твоему, - после небольшого раздумья кивнул Трифоныч. - Сохатый, развяжи ему руки. А ноги пусть пока так останутся, а то уж больно он прыток.
Великан поднялся со скамьи. Стоя, он казался еще огромнее. Двигался он, как с неудовольствием отметил Алексей, быстро и ловко.
Подойдя к Алексею, Сохатый без всякого усилия поднял его за плечи и легко кинул на скамью слева от Трифоныча. Потом в его руке появилась небольшая финка со слегка изогнутым лезвием. Видно, ему было лень возиться с узлами, и он просто полоснул по веревкам на руках.
Сбросив остатки вязок, Литвинов некоторое время массировал запястья.
- Вот что, Офицер, - аккуратно поставив пустое блюдечко на стол, сказал Трифоныч. - Дам я тебе на раздумья аж целый час. Видишь, какой я добрый? Ежели ничего не надумаешь, считай, что не договорились. А пока ешь, пей, что бог послал, – он показал на стол, на котором стояли тарелки с отварной картошкой, солеными огурцами, здоровенным шматом сала и куском копченого окорока.
При одной мысли о еде Алексея начало подташнивать, но он взял в руки сало и поискал глазами, чем бы его отрезать. Это была проверка – дадут ли ему в руки нож? Не дали. Сохатый, перегнувшись через стол, забрал у него сало и моментально нарезал на тонкие кусочки. С острой, как бритва, финкой он управлялся виртуозно, это тоже следовало учитывать. Закончив резать сало, финку он просто воткнул в стол.
Алексей обвел глазами комнату, промеряя расстояния, потом прикинул шансы. Получалось неплохо. Он выбрал самую большую чашку из стоявших на столе и стал наливать в нее воду из самовара. Самовар не чайник – вода в нем кипит все время. И это очень удачно. Кипяток – тоже оружие.
- Давно к нам с Манчжурии[11]? – прищурился на него Трифоныч.
- А ты давно с Сахалина[12]? – в тон ему спросил Алексей, и видимо, угадал, потому, что Сохатый загыгыкал, затрясся, что означало, наверное, веселый смех. Сейчас они активных действий от него не ждут, уверены в себе, а поэтому …
- А с чего это ты, Офицер…, - Трифоныч начал поворачиваться к нему с нехорошо потемневшим лицом, но закончить движение не успел. Чашка с кипятком еще летела в лицо Сохатому, а Алексей уже сжался в пружину и резко распрямившись, ударил старика связанными ногами в лицо. Из горла великана вырвался нечленораздельный рев, живо напомнивший паровозный гудок. Воспользовавшись тем, что два самых опасных соперника на время оказались выведенными из строя, а двое молодых парней от неожиданности застыли на месте, Алексей перегнулся через стол и схватил финку. Еще несколько секунд у него ушло, чтобы перерезать веревки на ногах. Тысячи иголочек впились в икры с такой силой, что он чуть не закричал. Он понял, что несколько секунд не сможет двигаться, пока кровообращение в ногах хоть чуть-чуть не восстановится, и бросил взгляд на противников. Старик лежал без движения. Это хорошо. Здоровенный молодой парень выскочил из-за стола, опрокинув табуретку, и прижался спиной к стене. Зато второй успел ужом выскользнуть за дверь. Сохатый уже немного оклемался и тянул к Литвинову огромные руки. Он часто моргал и не успел заметить летящий ему прямо в лоб кистень. Когда рухнет башня в Пизе грохота вряд ли будет больше, чем от падения великана, по пути разметавшего лавки и врезавшегося головой в стоявший неподалеку комод.
В комнате наступила тишина. Не обращая внимания на прижавшегося к стене парня, который полными ужаса глазами смотрел на него, видимо, ожидая смерти, Алексей быстро обыскал карманы старика. Уходить отсюда без денег он не мог. Найдя пачку ассигнаций, он сунул их к себе в карман. Не считать деньги, кажется, стало входить в привычку. Брок бы не одобрил. Быстро выбравшись из-за стола, Алексей подошел к парню.
- Господи, иже еси на небеси…, - бормотал тот полузакрыв глаза, видимо, готовясь к смерти.
За дверью послышались шаги, и в комнату влетел вертлявый Шпон с двустволкой в руках. Неизвестно зачем Трифоныч держал его в своей банде, но уж точно не как меткого стрелка. Пуля прошла в полуметре от головы Алексея и звонко ударила в самовар, из которого тут же ударили две струи смешанного с паром кипятка. Второго шанса давать ему не следовало. Литвинов сделал длинный стелящийся шаг и ударил. Надо было бы финкой, что была под рукой да в горло. Пожалел. Ударил ребром ладони. И ведь знал, что жалость эта потом боком выйдет, а сломать себя не смог. Поднял ружье – отличную тулку ручной работы – переломил стволы подцепил финкой и вытащил патроны. Один был стреляный, из него тянуло гарью. Зато второй целый. Алексей только покачал головой, увидев пулю-жакан[13]. Замок ружья был хорошо смазан. В сенях было грязно, и он без труда нашел кучку песка. Это было то, что нужно. Нехорошо улыбнувшись, он сыпанул немного песка в казенную часть обоих стволов, сложил ружье и прислонил к стене. Пусть теперь стреляют. Все это заняло у него не более нескольких секунд. А ему пора уходить.
Во дворе было пусто, никто не торопился на звук недавнего выстрела. Алексей быстрым шагом пошел в сторону улицы, потом обернулся. Расчет был верным. На крыльцо выскочил парень (да не Шпон, а тот другой, что молился) с двустволкой в руках. Алексей, как ни в чем не бывало, пошел по улице. Сзади громыхнул выстрел, и сразу за ним раздался дикий крик. Все было правильно: встретив в стволе песок, пуля разорвала ружье на части. Проверить стволы парень естественно не успел, уж больно ему хотелось пристрелить обидчика. Теперь он катался по земле, корчась и утробно воя.
- А вот впредь не будешь в спину стрелять, - пробормотал Алексей. Он пошел по улице и вскоре дом с бандитами, который едва не стал его могилой, скрылся за поворотом.
Достав из кармана пачку ассигнаций, взятую у Трифоныча, Алексей, наконец, пересчитал деньги. Пятнадцать катенек, полторы тысячи рублей, немало, однако. Хорошо живут господа бандиты. Он шел вперед, плохо представляя, где он находится. Как назло, навстречу не попадалось ни одного человека. Кривая улочка неожиданно окончилась, упершись в высокую железнодорожную насыпь. Это была удача. Железная дорога в этом районе могла быть только одна Петербург – Царское село. Алексей взобрался наверх и пошел в сторону города по чуть заметной тропинке, бегущей вдоль рельсов.
Через полтора часа он без особых приключений добрался до Загородного проспекта. Наскоро перекусив в небольшой чайной (хозяин недоверчиво взял сотенную кредитку, долго рассматривал ее, а потом еще дольше собирал девяносто девять рублей да пятьдесят копеек сдачи), Алексей взял извозчика до Варшавского вокзала.
Ему повезло: последний поезд на Гатчину отходил через двадцать минут. Вагон был новый, с удобными кожаными диванами, и под перестук рельсов Литвинов незаметно для себя заснул. Проснувшись, он не сразу понял, где находится. Поезд стоял, а за окном виднелись башенки гатчинского вокзала. Выйдя вместе со всеми пассажирами на перрон, он испытал острое ощущение нереальности происходящего. Ему вдруг показалось, что не было этих двух с половиной лет, что он просто ездил в Петербург на выходные и теперь возвращается в полк. Ощущение было настолько сильным, что он даже стал вспоминать, кто из офицеров сегодня дежурит по гарнизону. Потребовалось немалое усилие, чтобы вернуться в действительность.
До казарм, где был расквартирован его полк, он дошел пешком за двадцать минут.
«А вдруг Кашерининов уже не командует полком? – мелькнула мысль, когда он уже подходил к караульной. - Времени прошло немало, его могли куда-нибудь перевести, как Осмоловского. Как тогда? А ничего, сейчас все узнаю. Остальные-то офицеры, верно, никуда не делись!»
Ободренный этой мыслью, он вошел в караульную, стоявшую слева от опущенного полосатого шлагбаума.
- Литвинов?! Алексей?! – перед ним стоял подпоручик Станислав Семенов с широко раскрытыми от изумления глазами. В былое время они не то, чтобы дружили, но относились друг к другу с симпатией. И Алексей не раз выручал Семенова деньгами, потому, что тот вечно был на мели. – Ты живой?! Вот это чудо! А нам говорили, что ты погиб!
Он не договорил, потому что из глубины комнаты к ним подошли трое людей, которых Алексей, войдя с яркого света улицы, сразу и не заметил. Это были жандармы.
«С каких это пор голубые мундиры шастают в расположении полка?» – удивился он, еще никак не связывая их появление с собой.
- Поручик Алексей Литвинов? – услышал он от высокого подтянутого штаб-ротмистра.
- Да, - немного растерянно ответил Алексей, оглядываясь на Семенова, который ответил ему таким же недоуменным взглядом, - это я.
- Вы арестованы.
* * * * *
- Ну?
- Все исполнено, господин полковник. Арестован и препровожден в Петропавловскую крепость. Камера одиночная.
- Как его задержали?
- В расположении полка, в Гатчине.
- Он успел с кем-нибудь переговорить?
- Никак нет, Михаил Семенович. Но его видел дежурный офицер, подпоручик Семенов. Он его узнал.
- Этому Семенову все объяснили?
- Так точно!
Глава 7.
Санкт-Петербург.
25 декабря 1904 года. Утро.

Камера была маленькой. Пять шагов в ширину, восемь в длину. Серые каменные стены, серый потолок. Привинченная к полу железная кровать, покрытая тощим тюфяком и тоненьким серым одеялом. Наверху под потолком крошечное железное окошко, забранное тройной решеткой. Если приподняться на цыпочки, и заглянуть в него, то можно было увидеть кусок серой стены. Все кругом было серое, серое, серое. Еще запах. Запах сырости, затхлости, запах серой тюремной пыли.
Сорок дней, девятьсот шестьдесят восемь часов. Ровно столько времени прошло с того момента, как за ним захлопнулась тяжелая железная дверь камеры. Тогда в Гатчине его быстро препроводили в тяжелую закрытую карету, с заднего сидения которой Алексею не было видно, куда его везут. Он пытался заговорить с арестовавшими его жандармами, но безуспешно. На все его вопросы они только отворачивались в сторону и молчали. Ехали долго, не менее двух часов. У Алексея было хорошо развито внутреннее чувство времени. Когда карета остановилась, он машинально отметил: «Около семи вечера». Его повели вдоль каких-то казарм. Обернувшись, он увидел рядом огромный взлетающий в небо шпиль и похолодел – это была Петропавловская крепость. Алексей бывал здесь раньше, и сразу узнал треугольник страшного Алексеевского равелина. Но они прошли мимо к Трубецкому бастиону. Длинный скупо освещенный коридор с рядами железных дверей. Низенький пожилой надзиратель с серым, как сырой бетон, лицом, открыл железным ключом одну из камер, откуда сразу пахнуло сыростью. Алексей оглядывал камеру, когда услышал сзади лязг. Дверь захлопнулась, он остался один.
За все это время никто к нему не пришел, и даже надзиратель, приносивший еду трижды в день, ни разу не произнес ни единого слова. Его не допрашивали, ему не предъявляли никаких обвинений, его просто швырнули в камеру - серую, безмолвную, медленно высасывающую из человека силы.
Первые дни он едва не сходил с ума от осознания страшной несправедливости, от каприза судьбы, которая забросила его в самую страшную тюрьму империи. Почему? За что? По чьему приказу? Ответов не было. Он и в Петербурге-то пробыл два неполных дня. Стычка с бандой Трифоныча на серьезное преступление никак не тянула. Тем более что для заключения человека в Петропавловскую крепости требовалось решение очень высоких инстанций. Странно и необъяснимо. Впрочем, нет, не так. Все объяснимо и логично, просто у него нет нужной информации для того, чтобы понять. И пока он находится в этой камере, ее не будет. Теперь цель его существования стала до удивления простой – выжить. Не пасть духом, не опуститься. И верить, что где-то ТАМ, наконец, разберутся, поймут, что все это чудовищная ошибка. Можно вырваться из залитых кровью залов Белградского конака, из трущоб Марселя и Корсики, из бандитского гнезда, наконец. Но невозможно самому выбраться из этой каменной могилы. Оставалось одно – держаться. И он держался.
Каждое утро - подъем в семь часов. Уборка камеры. Из обрывков тюфяка Алексей смастерил некоторое подобие веника и тщательно подметал пол. Завтрак Алексей съедал медленно, не торопясь, тщательно вычищая корочкой хлеба дно жестяной миски. Дальше начинались упражнения. Дыхательная гимнастика по системе датчанина Мюллера. Атлетическая гимнастика по Анохину. Последовательное напряжение каждой группы мышц. Максимальная концентрация, мышцы каменеют, расслабление. И так несколько часов подряд. Обед, небольшой отдых. Ходьба по камере, не менее десяти тысяч шагов, ведь на прогулку его ни разу не выводили. Снова гимнастика. Ужин. Отдых. Хуже было ночью. Днем волглая сырость камеры была незаметна, особенно во время упражнений. А вот когда он ложился спать, сырость заползала под жиденькое одеяло, постепенно добираясь до самых костей. На улице стоял декабрь, и каждая следующая ночь была холоднее предыдущей. Бывало так, что только под самое утро он забывался тяжелым сном. Это беспокоило его, призрак чахотки все настойчивее вставал перед ним. Так проходил день за днем.
Поначалу в голову лезли мысли о несчастной матери, бедной Елизавете, оставшейся одинокой. О том, что он жив, сестра не знает. Мысли о кузене Пьере. Проходило время, и размышления эти постепенно теряли остроту. Лизу он обязательно разыщет, да и с проходимцем Пьером разберется. Нужно только выйти на свободу. Неотступными были только думы о Ксении то полные надежд, то горькие и отчаянные. Они были намного острее, чем в Белграде, Кадисе или Тиране, острее, наверное, во столько же раз, во сколько Петропавловка была ближе к ее дому на Литейном, чем Белград.
Шло утро тридцать седьмого дня его заключения. В замке заскрежетал ключ. Но в руках у надзирателя не было обычного железного подноса с завтраком. Алексей удивился, но ничем своего удивления не выдал. Он просто ждал.
Надзиратель протянул ему сверток, в котором оказалась новенькая партикулярная одежда. Когда Алексей переоделся, он молча сделал ему знак, означавший одно – на выход. Медленно, стараясь сдерживать нетерпение, Алексей вышел в коридор. Что произошло? И куда его теперь? На допрос? В суд? На свободу? Вопросы теснились в голове. Он с трудом заставил себя выбросить все мысли из головы и спокойно идти за надзирателем. У выхода его ждали два солдата и хмурый фельдфебель. На улице было холодно, пасмурно, мрачно. Его посадили в знакомую тюремную карету, солдаты сели по бокам.
На этот раз они ехали недолго, минут двадцать. Карета остановилась у неприметного здания на Конюшенной площади. Его провели по узкой лестнице на второй этаж. В длинном узком коридоре было множество дверей, и Алексей успел увидеть, как в одну из них пара конвоиров заводит молодого высокого казака в форме войска Донского. Это было странно – обычно казаков не арестовывали.
Фельдфебель осторожно постучал в дверь, на которой не было ни номера, ни обычной таблички, заглянул в нее, потом сделал приглашающий жест Алексею. Тот вошел в большую светлую комнату. Конвоиры остались снаружи.
- Здравствуйте, Алексей Михайлович! – навстречу Литвинову поднялся из-за массивного казенного стола высокий, довольно молодой чиновник.
- Здравствуйте, - наклонил голову Алексей. - Не имею чести…
- Яроцкий Стефан Афанасьевич, надворный советник, чиновник Особых поручений министерства внутренних дел.
Алексей внимательно посмотрел на хозяина кабинета. У надворного советника было породистое аристократическое лицо с тонкими чертами, небольшие ухоженные усики, аккуратные бакенбарды. На холеных пальцах рук два крупных перстня. Держался он очень прямо, хотя его осанка чем-то неуловимо отличалась от офицерской выправки.
«Аристокра-а-ат! – подумал про себя Литвинов. - Графский титул прямо-таки на лице написан».
- Садитесь, Алексей Михайлович, - Яроцкий указал Литвинову на глубокое кожаное кресло с другой стороны от своего стола. – Вы завтракали?
- Да нет, еще не успел, - покачал головой Алексей, усмехаясь про себя. Хороший вопрос для заключенного только что привезенного из камеры!
Надворный советник нажал на небольшую кнопку на столе. Через полминуты в кабинет вбежал совсем молоденький чиновник и вытянулся, преданно глядя на начальника.
- Миша, принеси-ка нам чайку. Пирожков каких-нибудь, булочек.
- Сию минуту, ваше высокородие, - истово кивнул головой Миша, попытался сделать уставной поворот через левое плечо и чуть не упал при этом.
- Смешной он, - улыбнулся Яроцкий, когда дверь за Мишей закрылась.
- Ну что, Алексей Михайлович, - повернулся он к Литвинову. - Поговорим?
- Поговорим, - в тон ему ответил Алексей, закидывая ногу на ногу, прекрасно сознавая, как нелепо он выглядит в новой слегка великоватой одежде в этом кабинете. – Я вас слушаю со всем возможным вниманием, господин Яроцкий.
- Случилось так, - надворный советник удобно устроился в глубоком кожаном кресле, - что недавно мне попала в руки одна бумажка. Я думаю, что вы, как кадровый военный, не очень хорошо представляете себе, что такое бюрократическая машина Российской империи. Уверяю вас, что это огромная, могучая и крайне неповоротливая система. Иногда, чтобы добиться результата, нужно пройти столько инстанций, подписать столько бумаг! – он вскинул руки в притворном ужасе. – Но у нее же есть и положительные стороны. Это те же самые бумажки. Невозможно сделать что-либо, не оставив следа в виде соответствующей бумаги. Простите за столь длинное предисловие, господин Литвинов. А вот, кстати, и чай.
В кабинет вошел Миша с большим подносом, на котором стояли четыре стакана чая, а на тарелочках горкой лежали булочки, нарезанная колбаса и осетрина. В вазочке лежал уже наколотый сахар.
- Спасибо, Миша. Имею такую слабость, люблю чай, - не переставая говорить, Яроцкий поставил перед собой два стакана в узорных серебряных подстаканниках, а остальное подвинул поближе к Алексею.
- Вы как больше привыкли, вприкуску или внакладку? Я так больше внакладку, – он бросил в стакан несколько кусочков сахара и зазвенел ложечкой, помешивая кирпично-красный чай.
- Я, знаете ли, привык и вприкуску, и внакладку, и вприглядку, - усмехнулся Алексей, смакуя горячий душистый напиток.
- Понятно, - засмеялся Яроцкий. - Пейте, пейте, чай у меня хороший китайский, из Англии получаю. Это у нас можно сказать национальный напиток - куда не придешь, везде пьют чай. И что была за жизнь в России когда чай еще не завезли? Даже представить трудно. Так вот, попалась мне недавно на глаза бумажка о заключении некоего лица, а имени там указано не было, в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Я человек любопытный. Что же это, думаю, за персона такая, да еще проходящая по нашему ведомству? Для воров, разбойников да господ социалистов Кресты есть. А тут прямо в бастион, да еще без указания имени. Прямо Маска Железная, только на российский манер. И стал я дела разные просматривать, запрос господам военным в разведку сделал. И, в конце концов, ваше дело нашел.
Алексей внимательно слушал словоохотливого чиновника, не забывая впрочем, истреблять булочкии холодную осетрину. После тюремной баланды и черствого хлеба все это казались ему пищей богов.
- Нехорошее дело, получается, прямо скажем, - на лицо Яроцкого набежала тень, - о вашей миссии в Белграде решено забыть, как будто ее и не было. Решено там, - он указал пальцем в потолок, - на самом верху. Отношения с Королем Петром непростые, поэтому даже одно упоминание о русских офицерах при дворе Обреговичей может вызвать крупный скандал. А Сербия нужна России, очень нужна. Особенно сейчас, когда мы увязли в Манчжурии всеми четырьмя.
- Тяжело там? – не удержался Алексей от вопроса.
- Тяжело – не то слово, - еще более помрачнел Яроцкий. - Катастрофа. После сдачи Куропаткиным Ляояна, неудача на реке Шахэ. Там, кстати, очень неплохо показал себя генерал Ренненкампф. Вы же с ним вместе служили?
- Да, в Китайскую компанию, - кивнул Литвинов.
- А последние новости совсем страшные: пал Порт-Артур. Первая Тихоокеанская эскадра уничтожена.
- Но это невозможно! Порт-Артур неприступен! - не веря своим ушам, воскликнул Алексей. – А что же генерал Стессель?
- Сдался. Вместе со своим штабом. Только сегодня утром пришла телеграмма. Даже газеты еще ничего не знают. Теперь единственная надежда на Вторую Тихоокеанскую, хотя Рожественский … - Яроцкий покачал головой. – Но мы отвлеклись. Так вот… когда о Белградской миссии было решено забыть, вы вдруг неожиданно появились в Петербурге, как черт из коробочки, тут началась тихая паника. Все были уверены, что никто из вас не выжил. Именно такая информация пришла из Белграда. В конце концов, было решено законопатить вас в Петропавловку.
- И надолго?
- А вот самое интересное, что срок ни в одном документе не указан. Вероятно, подразумевалось, что пожизненно. Честно скажу, мне все это не понравилось. Ну, и я составил записку для министра, пошел на прием. Сначала он и слышать ни о чем не хотел, но я имею на него некоторое влияние и сумел убедить его сделать следующее. – Надворный советник пристально посмотрел в глаза Литвинову. – Пожалуйста, слушайте меня внимательно. Вас отпускают из тюрьмы. Но гвардии поручика Алексея Литвинова больше нет. Погиб. Пропал без вести. Умер. Вы получаете новые документы и становитесь совершенно другим человеком. Естественно, любое публичное упоминание о своей старой фамилии и Белградской миссии будет иметь для вас фатальные последствия. И поверьте, - Яроцкий вздохнул, - что добиться этого мне стоило немалых трудов. Так что с вас бутылка коньяка.
Шутка получилась неудачной, и Литвинов даже не улыбнулся, пытаясь осмыслить все услышанное. Яроцкий не мешал ему, молча сидя в своем кресле. Прошло несколько минут.
- Я так понимаю, что выбора у меня нет? – Алексей поднял голову и посмотрел на надворного советника.
- Выбор есть всегда, – спокойно ответил Яроцкий. - Вы можете, например, послать меня к черту и вернуться обратно в камеру. Можете попытаться бежать. Я даже препятствовать вам не буду. Тогда у вас будут две возможности. Первая – попытаться снова пойти по инстанциям искать правду. Тогда, боюсь, что вас просто ликвидируют, как представляющего особую опасность. Вторая возможность – уйти в бега, только уже без денег и документов. Как видите, вариантов у вас много. Я вас не тороплю. Можете часок посидеть, подумать.
Господи! Второй раз за короткое время его ставят перед невозможным выбором. Это как усмешка судьбы – надворный советник Яроцкий дал ему тот же час на размышление, что и бандит Кузьмич.
- Я согласен, - твердо сказал Алексей, вставая с кресла. – Согласен, давайте ваши документы. Кстати, раз уж с меня бутылка коньяка, то какой именно вы предпочитаете? Шустовский?
- В этом вопросе я не патриот. Люблю Хеннесси, такой, знаете ли, extraold. Я рад, что у вас сохранилось чувство юмора. Поверьте, что сейчас, - Яроцкий подчеркнул это слово – мое предложение для вас наилучший выход. Пройдет время, могут измениться обстоятельства. Все может измениться. Итак, вы выйдете на волю. Только не сегодня. В нашей бюрократии делается все неторопливо, я уже вам говорил. Так что придется вам еще недельки две в камере поскучать. Встречать Новый год в тюрьме примета не самая лучшая, но ничего не поделаешь. Сейчас вас отвезут обратно, а через некоторое время получите все ваши вещи, деньги, новые документы с новой биографией – и вы свободны, как ветер. От себя рекомендую уехать куда-нибудь из столицы. К примеру, Киев – очень красивый город, или Варшава. Но это уже решать вам.
- Стефан Афанасьевич, - Алексей пристально посмотрел в глаза надворному советнику, - ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос.
- Слушаю вас внимательно.
- Почему?
- Почему я все это делаю для вас? Вы это хотели спросить, не так ли?
- Именно так.
- Вопрос абсолютно справедливый. Зачем мне, чиновнику на хорошем счету, ходить по начальству, хлопотать за совершенно незнакомого мне человека. Да еще неизвестно, как на все это начальство посмотрит. Зачем? Постараюсь вам объяснить. Дело в том, что в свое время я был некоторым образом причастен к подготовке вашей миссии в Белград. Это была не моя идея, конечно, но я активно ее поддержал. Не смотрите на меня так пристально, Алексей Михайлович, не пытайтесь меня вспомнить. Мы никогда не встречались раньше. Тем не менее, дело обстоит именно так. Теперь вы понимаете?
- Да, пожалуй, - пробормотал Алексей.
- А у меня к вам именно в связи с тем, что я вам только что сообщил, тоже будет несколько вопросов. Соблаговолите выслушать их и по возможности ответить. Только не подумайте, что ответы или молчание могут как-то повлиять на вашу участь, - торопливо проговорил Яроцкий. – Вы выйдете из крепости на тех условиях, о которых мы договорились ранее.
- Спрашивайте, - коротко сказал Литвинов.
- Не могли бы вы рассказать мне о самых последних днях вашего пребывания во дворце. Ну и о действиях во время мятежа.
- А что именно вас интересует?
- Да, по правде сказать, я и сам не знаю. Хотелось бы услышать рассказ очевидца. Может быть, там окажется что-то интересное для моего департамента. Так как?
Кивнув головой, Алексей принялся рассказывать о тех последних днях мая. О тревожном ожидании, о том, что они предупреждали генерала Лазаря Петровича о возможности мятежа. О страшной резне в конаке ночью двадцать седьмого мая. О том, как он выбирался из горы трупов.
- Да-а-а, - досталось вам, - покачал головой Яроцкий, выслушав рассказ Алексея. - Так вы говорите, что тел ваших товарищей вы не видели?
- Только тело подполковника Костомарова. Он лежал почти рядом со мной. Но я уверен, что все остальные погибли.
- Ну, что же, - сказал надворный советник, - благодарю за ваш рассказ.
Он поднялся с кресла и подошел к Литвинову и протянул ему руку. Алексей крепко сжал неожиданно сильную кисть Яроцкого.
- Хотел спросить вас еще об одном. В коридоре я увидел, как охрана вела арестованного казака. Это что же, какие-то беспорядки в войске Донском?
- Вы что-то путаете, Алексей Михайлович. Не то, чтобы мы не занимались казаками, но приходится контролировать все аспекты. Здесь другое. Во-первых, в донском полку все в полном порядке. Во-вторых, я бы знал.
- До сей поры у меня галлюцинаций не было.
- Алексей Михайлович…, а впрочем, Миша!
- Да, выше высокородие!
- А что, есть у нас казак арестованный?
- Так точно! Задержан по приказу губернского секретаря Хвостова.
- Сюда его!
- Хвостова или казака?
- Сначала Хвостова. Чушь какая-то, - недовольно сказал Яроцкий, когда Миша выбежал из комнаты. – Арестовывать казаков в такой момент! Это же додуматься нужно!
- Вызывали, ваше высокородие? – невысокий чиновник в очках с толстыми стеклами появился из-за двери. Был он полноватый, средних лет, совершенно невыразительной внешности. Встретишь на улице – не узнаешь.
- Вот что, Сергей Петрович, не по вашему ли указанию арестован некий казак войска Донского?
- Не арестован, ваше высокородие, - голос чиновника был так же невыразителен, как и его внешность, - а задержан до выяснения обстоятельств.
- Подробнее, пожалуйста. И постарайтесь, чтобы ваши объяснения были убедительными.
- Тимофей Афанасьев Балахнин, казак с хутора Логового, станицы Верхне-Цимлянской, девятнадцати лет. Задержан для выяснения обстоятельств убийства Максима Кольцова, сына атамана вышеупомянутого хутора. Убийство произошло пятого ноября прошлого года.
- Год назад? А задержан только теперь?
- В этом месяце в Санкт-Петербург были этапированы совершившие побег каторжники. Информация от них.
- Доказательства?
- Ну-у-у…
Они говорят, что им кажется, что именно этот казак…
- Вы сошли с ума, Хвостов? Какие-то беглые каторжники говорят, что им что-то кажется. Вы что, не знаете, что такое арестантские истории? И на этом основании вы задерживаете казака войска Донского в такой сложный для империи момент?! На этого Балахнина больше ничего нет?
- Никак нет-с!
- Немедленно отпустить, принеся извинения! Нет, лучше позовите его сюда.
Казак оказался совсем молодым.
- Тимофей Балахнин, первая сотня, третьего полка Войска Донского!
- За что задержали?
- Гутарят, за смерть Максимки Кольцова.
- Ты убил его?
- Никак нет! Напраслина это…
Казак с надеждой посмотрел на каждый угол комнаты, отыскивая образ. Не нашел. Истово перекрестился.
- Христом богом, матерью заступницей… Не я это. И чиновник-следователь таксама гутарил…
- У вас побывал следователь? – заинтересовался Яроцкий.
- Так точно ж. Тилько его…
Зазвонил телефонный аппарат. Надворный советник снял трубку и долго слушал, разом потеряв интерес к стоявшему перед ним казаку. Потом опустил трубку на рычаг, испытующе посмотрел на казака, что-то прикидывая в голове.
- Хорошо. Ты свободен, Тимофей Балахнин. Сколько ты здесь провел?
- Два дни.
- Бумагу для твоего командира тебе выдадут. И денег на извозчика. Извини, братец, что так вышло. Случается. Миша, проводи.
Когда за казаком закрылась дверь, Яроцкий покачал головой.
- Что-то тут не так. Чувствую, что оба определенно чего-то не договаривают. Впрочем, разбираться в убийстве годичной давности, да еще в области Войска Донского, где есть свой следственный аппарат, нет времени. Хотя история, что случилась там судя по всему весьма интересная. А у вас Алексей, глаз острый. Спасибо, что подметили. Не хватало нам еще сейчас ссориться с Войсковым Кругом.
Алексей уже поднимался со стула, когда Яроцкий жестом остановил его.
- Последнее. Я хотел вам сообщить…, - он замялся, полез в ящик стола и достал оттуда сложенную газету.
Алексей взял ее в руки и сразу увидел заметку обведенную красным карандашом. Там была фотография, не очень удачная, но достаточно четкая, чтобы он сразу узнал Ксению. В свадебном платье, с букетом, она стояла под руку с незнакомым мужчиной средних лет, лощеным м надменным. Строчки газетного текста вдруг запрыгали в глазах Алексея, рассыпаясь на отдельные слова. Ксения… бракосочетание… действительный статский советник… господин Кескевич…, медовый месяц… Париж… Он вдруг престал слышать, мозг как будто взбалтывали огромной ложкой. Сколько это продолжалось, он не знал, но звуки мира постепенно стали возвращаться.
- С вами все в порядке?
Голос Яроцкого доносился откуда-то издалека.
- Да-да, не беспокойтесь, - произнес он, и собственный голос показался чужим.
- Вот и хорошо. Желаю удачи. Мне почему-то кажется, что она вам скоро понадобится.

* * * * *
Остаток этого дня и весь следующий Алексей провел, как в тумане. Он вернулся в свою камеру с объемистым свертком, куда заботливый Миша завернул ему целую кучу пирогов.
Алексей лежал на кровати, впервые за все пребывание в тюрьме махнув рукой на обязательные физические упражнения. Не до них. Раньше он был уверен, что готов к тому, что Ксения его не дождется. Оказалось, что не так. То, что с ним случилось в кабинете Яроцкого, больше всего напоминало обыкновенную контузию. Не столь глубокую, как после взрыва в Белградском конаке, но все же. Это говорило о том, как же сильна и глубоко укрыта была его надежда, что он и сам об этом не подозревал. Теперь этой надежды нет, и с этим нужно жить.
К вечеру он настолько пришел в себя, что скушал пару пирожков с мясом, запивая холодным безвкусным чаем. Как бы то ни было произошло главное – его отпустят на волю. Все остальное можно будет решить потом. Так закончился этот долгий и непростой день.
Наутро он встал полный решимости. К черту рефлексию и нервы.
Офицер он или нет?! А раз офицер, так забудь про нервы и спокойно жди того, что будет. Он занялся гимнастическими упражнениями, выбирая самые сложные, и делал их, до тех пор, пока от усталости не рухнул на койку. Физическое напряжение отогнало мысли и немного успокоило душу. Воспоминания потускнели, а вместо них встал вопрос – а что ему делать дальше? Его угораздило попасть в жернова Большой политики, где судьбы отдельных людей все равно как песчинки – окажешься не там, где надо, расплющат, даже не заметив. Он прокручивал ситуацию и так и сяк, никакой своей вины найти не мог. Как странно получается, окажись мятеж Карагеоргиевича неудачным, сейчас, он возможно был бы героем. А сейчас он то ли предатель, то ли вообще неизвестно кто. Он никогда не интересовался политикой, а просто честно исполнял свой долг солдата. И получил то, что получил. Россия отказалась от него. А впрочем, не совсем так. От него отказались чиновники, испугавшись скандала, Связанного с провалом их Белградской миссии. Россия - это не чиновники, хотя они и выступают от ее имени. Он никогда раньше не задумывался о подобных вопросах, и может быть зря.
Шло время, и Алексей все чаще задумывался о предложении Яроцкого уехать куда-нибудь подальше, например, в генерал-губернаторство. Ему сделают новые документы, дадут, наверное, деньги. Но что он будет делать в Варшаве? Чем жить, где жить? Прийти в какой-нибудь полк и сказать: я - Иванов Иван Иванович, о себе ничего рассказать не могу, возьмите меня на службу. Бред. Как-нибудь прожить он сможет, полтора года скитаний по Европе многому научили. Но это означает отказаться от себя, от своей жизни, от того, к чему он всегда стремился. Они - Яроцкий и те, кто стоит за ним, - всерьез думали, что он согласится на участь вечного скитальца? Алексей понял, что не будет никакой Варшавы, никто его туда не отпустит. Им просто нужно выпустить его из тюрьмы, чтобы он думал, что действительно свободен.
От тяжелых дум его отвлек надзиратель, который принес обед. К удивлению Алексея, вместо привычной баланды он увидел бутылку «Родерер Силлери» и несколько ресторанных судков, откуда тянуло восхитительными запахами.
- Новый год, - прогудел басом надзиратель (первые слова, которые от него услышал Алексей). - Это вам передали.
Оказывается, уже Новый год. Он настолько ушел в свои думы, что перестал считать дни. А новогодняя посылка, конечно, от Яроцкого. Это был самый странный Новогодний праздник в его жизни. С надзирателем в роли Деда Мороза и французским коньяком. Бывает.

* * * * *
Прошло больше недели, прежде чем рано утром в дверном замке камеры заскрежетал ключ.
- Вставайте, на выход,
В небольшой комнатке пожилой усатый фельдфебель выдал Алексею аккуратно перевязанный узел с его одеждой.
- Приказано вернуть вам все вещи. По описи. Получайте, – он стал выкладывать на стол, сверяясь со списком. – Часы – одни; книжка записная – одна; нож финский – один, – он с сомнением посмотрел на финку, которую Алексей забрал у Сохатого. Возвращать холодное оружие выходящим на свободу, конечно, не полагалось, но приказ был вернуть все. Он вздохнул и продолжил, - деньги - одна тысяча четыреста девяносто два рубля. Документы. Все.
На улице было еще темно. И мороз был такой, что его моментально прохватило до самых костей. Подойдя к фонарю, он развернул документы и прочел: Соколов Николай Иванович. Это было его новое имя.

* * *
- Итак, Стефан Афанасьевич, вы его отпустили?
- Как мы и договаривались. Естественно, за Литвиновым, или как теперь правильнее его называть, Соколовым, - Яроцкий тонко усмехнулся, - будет установлено наблюдение. В управлении сыскной полиции мне выделили одного из лучших агентов. Так, по крайней мере, меня заверили. Так что, надеюсь, что всю информацию о его передвижениях мы будем иметь.
- Как вы думаете, он поверил вашим объяснениям?
Надворный советник задумался.
- Он умный человек.
- Вы имеете в виду, что мог и не поверить?
- Да.
- Ваше мнение – он знает о нахождении архива?
- Знает.
- Откуда такая уверенность?
- Считайте, что это моя интуиция, - ответил Яроцкий.
- Интуиция - вещь хорошая, - задумчиво протянул его собеседник. - В вашу я верю. У вас есть что-то еще?
- Наши сербские друзья. Узнав о появлении Литвинова в Петербурге, они обязательно попытаются разыскать его.
- Вы думаете, что они об этом узнают?
- Я уверен, что они об этом уже знают. И соответственно будут предпринимать свои действия.
- И вы уже продумали противодействия?
- Конечно. Очень интересная может получиться комбинация. Многие хотели бы заполучить документы Обреговичей, а на данный момент Литвинов единственный, кто может знать об их местонахождении. Наша задача – не спускать с него глаз и ждать, когда на него попытаются выйти.
- Прекрасно. Еще одно. Этот казак. Ведь вы войском Донским не занимаетесь. Он случайно оказывается у вас и именно в тот момент, когда вы ведете переговоры с Литвиновым. И тот почему-то вступается за этого казака. Вам не кажется, что случайностей для одного дня слишком много?
- Я подумаю.

Глава 8.
Санкт-Петербург.
9 января 1905 года. Утро.

Кутаясь в свое не по сезону легкое пальто (такое выдали, выбирать не приходилось), Алексей шел к Биржевому мосту. Утро было чистым, морозным. Полная луна уже была еле-еле видна на яснеющем небе. Еще немного и станет совсем светло, а потом уже из-за домов появится ленивое зимнее солнце. Алексей решил взять у биржи извозчика. Первым делом ему нужно было найти какой-нибудь магазин и купить теплую одежду, пока он совсем не застыл на этом морозе. Январь в Питере в этом году был суров.
Подойдя к мосту, он с удивлением увидел полусотню улан. Все они, спешившись, стояли группами у моста, притоптывая ногами от мороза. Лошади, подрагивая боками и пофыркивая, стояли плотной группой чуть ниже моста, у покрытой льдом воды. Лица улан под высокими блестящими касками выглядели озабоченными.
- Корнет! Мост перекрыть! - услышал Алексей отрывистую команду
- Есть, ваше благородие!
Что тут происходит? Зачем они перекрывают мост? Алексей заторопился, чтобы успеть, пока молоденький корнет выводил своих улан к мосту. Хмурый штаб-ротмистр только проводил его недовольным взглядом, но ничего не сказал.
Оказавшись на Васильевском острове, Алексей заторопился к зданию биржи. Там как всегда стояло с десяток извозчиков. Теперь сесть в сани - и на Невский. Ямщики стояли у небольшого костра, грелись.
- Не, барин, ничо не выйдет, - услышал Алексей в ответ. - На Невский уже никак. Почитай, все мосты закрыты. Солдаты там. Никого не пущают. Мы уж пробовали. Прибытка, аспиды, лишают.
- А не знаете, братцы, где тут поблизости магазин хороший. Одежду теплую надо купить.
- На Среднем, тут недалеко совсем, - оживился маленького роста молодой ямщик в длинной мохнатой дохе. - Поехали, враз домчу! И всего-то за гривенник.
- Ну, поехали, - согласился Алексей и пошел вслед за ямщиком к саням.
Низенькая худая лошадка с места взяла, тем не менее, шустро. Когда они проезжали мимо Александровского моста, то увидели там роту гренадер. Сам же мост был наглухо перегорожен рогатками. Ямщик только покачал головой и свернул с набережной направо. Теперь сани мчались мимо Двенадцати коллегий, а потом углубились в узкие переулки. Несколько раз они поворачивали, и минут через десять оказались на перекрестке Первой линии и Среднего проспекта.
- А ведь, барин, пожалуй, дальше нам и не проехать, - озабоченно сказал парень, осаживая лошадь.
И действительно, весь проспект был заполнен неплотной толпой. Алексей увидел множество празднично одетых людей, мужчин, женщин, детей. Над головами реяли хоругви, многие несли иконы, прижимая их к груди или поднимая высоко над собой. Слышалось громкое нестройное пение.
- К царю идуть, - сообщил ямщик Алексею. - Да тока не пустят ведь их! Солдаты ить там! Так что барин, приехали.
- Как к царю? - спросил Алексей, передавая ямщику гривенник.
- Да не знаю. Прошла весть, что весь народ сегодня аж к самому царю пойдет.
- А может, солдаты для порядку стоят? Чтобы безобразий всяких никто не учинял.
- Может быть, - согласился Алексей, вылезая из саней.
- Ты, барин, прямо иди, по левой руке на углу третьей линии и будет агромадный магазин. «Путилов» прозывается. Там все и купишь.
Ямщик тут же развернул сани, хлестнул лошадь и исчез в Тучковом переулке. Алексей пошел по левой стороне Среднего проспекта. Идти было непросто: по центру проспекта неспешно шла колонна людей, а на тротуарах толпились зеваки. Их было так много, что местами Алексею приходилось протискиваться. Шагов через двести толпа заметно поредела.
- Эй, господин, не в ту сторону идешь, - крикнул ему из толпы радостно возбужденный молодой парень. - Айда, айда с нами! К царю идем!
- Да чаво ты ему говоришь, не видишь, он малохольный! - крикнул другой, и все вокруг весело засмеялись. Глядя на их праздничную одежду и оживленные лица, Алексей только покачал головой.
Магазин торгового дома «Путилов», занимавший весь первый этаж четырехэтажного каменного дома на углу Среднего и Третьей линии, сверкал огромными зеркальными витринами. Вероятно, из-за шествия магазин был пуст, поэтому у входа Алексея встретили сразу два приказчика. Приторно приветливые, с неизменными набриолиненными проборами и тонкими варшавскими усиками. Проведя внутрь магазина, его усадили на удобный стул, а сами стали таскать ему самую разную одежду. Сначала он хотел купить только теплое пальто и шапку, но потом, подумав, решил сменить весь свой гардероб. Почувствовав денежного клиента, приказчики старались вовсю.
Прошло с полчаса, когда Алексей в новом костюме, теплом полушубке и мохнатой шапке выходил на улицу. Симпатичная девушка с очень милым, раскрасневшимся от мороза лицом, неловко толкнула его, извинилась на ходу и поспешила дальше.
«Неужели она тоже в этой демонстрации участвует?» – немного удивленно подумал Алексей, - уж больно не походила эта девушка на участвующих в демонстрации рабочих.
Процессия тем временем уже прошла дальше к набережной, зеваки расходились. Литвинов постоял некоторое время, размышляя, что же ему делать дальше, когда услышал, как недалеко как будто разорвалось огромное полотнище. Объяснять боевому офицеру, что это за звук было бы излишним – это прозвучал винтовочный залп.

* * * * *
Грохот выстрелов. Крики. У Алексея все это не укладывалось в голове. Он был уверен, что все ограничится перекрытыми мостами. Кто мог отдать такой приказ? Понятно теперь, почему у того штаб-ротмистра на Биржевом мосту было озабоченное лицо. Кому понравится такое выполнять?!
Мимо него бежали люди. Потом откуда-то со стороны Шестой линии тоже ударили залпы. Толпа заметалась. А вот это уже ошибка! Нельзя доводить людей до крайности, нельзя! Достаточно было просто отогнать от мостов. Что же они делают?!
Настроение толпы менялось на глазах. Страх быстро уступал место ярости. Поперек Среднего повалили карету. Кто-то ломом разбивал мостовую. В толпе появились люди с охотничьими ружьями. И когда из переулка вылетели казаки, их встретили градом камней и выстрелами дробовиков. По форме и околышам он узнал казаков Войска Донского. Тут сейчас такое начнется! Нужно было что-то делать или куда-то уходить. Все еще колеблясь, Алексей отошел шагов на пятьдесят от проспекта и остановился.
Мимо него пробежал студент в длинной шинели, тащивший за руку молодую девушку. Алексей узнал ту, что толкнула его у магазина. Только теперь ее дорогое пальто было вымазано в крови, шапочки на голове не было, а на бледном лице застыла гримаса ужаса. Вместе с ними бежал парень, почти мальчик, раздетый, с огромным английским ружьем.
Стук копыт раздался неожиданно. Три донца вылетели из подворотни. Один, молодой, размахивал над головой шашкой. Глупец, от этого только рука устает и немеет. Другой, постарше, держался сзади, держа шашку внизу, в расслабленной руке. Этот матерый. Третий держался поодаль.
Алексей увидел, как парень выстрелом из своего дедовского ружья выбил из седла первого казака и рухнул под ударом второго. Из разрубленного тела потоком хлынула кровь, алая на белом снегу. Не останавливаясь, казак бросил лошадь к студентам. Парень в шинели отпустил руку девушки и выстрелил из револьвера в подлетавшего всадника. Но опытный донец ловко уклонился и из второй позиции наискось с потягом рубанул студента прямо по ключице. Разрубленный страшным ударом почти пополам парень, захрипев, рухнул на землю. Кровь из перерубленных артерий хлестала, заливая форменную шинель и снег вокруг. Револьвер отлетел в сторону почти к ногам Алексея.
Со стороны проспекта раздалась стрельба, и лошадь казака внезапно испугавшись чего-то, прянула в сторону, что и спасло девушку от немедленной смерти. Но озверевший от крови казак тут же развернул коня, поигрывая шашкой, с которой капала кровь.
Не раздумывая, Алексей быстро наклонился и поднял револьвер. Боже, - машинально отметил он, - длинноствольный «Миротворец» полковника Кольта времен индейских войн в Америке. Но выбирать не приходилось. Моля бога, чтобы в барабане еще оставались патроны, он вскинул руку и дважды выстрелил. В последний момент донец заметил его и попытался уклониться, но не успел. Пуля сорок пятого калибра попала ему прямо между глаз.
На мгновение Алексей замер, надеясь, что остальные казаки в переулок не свернут. Нажимал на курок он дважды, а выстрел получился один – второй раз боек щелкнул вхолостую. Та пуля, что свалила донца, была последней. Надеялся он напрасно. Третий казак на храпящем вороном коне подлетел почти вплотную. Перекошенное яростью лицо, матово поблескивающая в правой руке шашка… Алексей еще гадал, откуда последует удар, как вдруг узнал его. Это был тот самый казак, которого он недавно встречал в кабинете Яроцкого! Лицо всадника вдруг изменилось, ярость сменилась удивлением – он тоже узнал Алексея. Молча вбросив шашку в ножны, он развернул коня и погнал его в сторону Среднего проспекта.
«Судьба, - билось в голове Алексея, - судьба…»
Теперь он вспомнил о девушке. Оглянувшись, Алексей увидел, что она стоит в нескольких шагах и что-то беззвучно шепчет, явно находясь в состоянии ступора. Он схватил ее за руку, и потащил в сторону от проспекта. Но успел сделать только несколько шагов. Спину обожгло, как кипятком. Одновременно, какая-то сила бросила его на землю. И стало темно.
Глава 9.
Санкт-Петербург.
12-20 января 1905 года.
Он очнулся. И вместе с сознанием сразу пришла боль. Незнакомая, пронзающая все тело, но все же терпимая. При любой попытке двинуть рукой или ногой боль сразу усиливалась. Тогда он перестал делать попытки двигаться и стал осматриваться.
Он лежал в небольшой комнате, квадратной с высоким потолком. Удобная кровать, белоснежные простыни. Ни на тюрьму, ни на больницу решительно непохоже. За единственным окном таились сумерки. Утро? Вечер? Последнее, что он помнил, был удар в спину и летящая прямо в лицо ярко белая заснеженная мостовая. Вероятно, он был ранен, и пока он был без сознания, кто-то принес его сюда. Алексей попытался приподняться, но боль в груди резанула так, что он упал обратно, обливаясь потом. От острого чувства беспомощности он застонал.
Вероятно, его услышали. За дверью послышались шаги, легкие, чуть слышные. Он быстро откинулся на подушку и притворился спящим. Звук открывающейся двери, легкие шаги у кровати, запах дорогих духов. Чуть приподняв ресницы, он увидел только расплывчатый стройный силуэт.
Алексей открыл глаза. У кровати стояла девушка. Молодая, красивая. Смутно знакомая.
Увидев, что он пришел в себя, девушка наклонилась к нему.
- Как вы себя чувствуете? - у нее был низкий мелодичный голос.
- Неплохо, - с трудом выговорил Алексей, Признаваться девушке, что он едва может двигаться, было как-то неудобно. - А где я?
- У друзей.
- Ну, как там наш больной? – в комнату вошел пожилой грузный человек с обширной лысиной. – Очнулся, наконец?! – Он подошел с постели и ласково посмотрел на Алексея. – Напугали вы нас, батенька, напугали. Трое суток без памяти - не шутка.
Было в этом человеке что-то от доктора, немолодого и много повидавшего.
- Так как мы себя чувствуем? – в голосе пожилого слышались профессиональные интонации. Точно, врач. – Вы не знаете, как вам повезло! Пуля прошла насквозь. Одним вершком[14] левее и все. Правда, крови потеряли много, ну да это дело наживное. Организм молодой, сильный.
- Спасибо, я чувствую себя неплохо.
- Ну, вот и отлично-с. Только, батенька, придется вам полежать, полежать. Месяц-полтора, не меньше. Наверное, нужно сообщить о случившимся с вами, э-э-э, вашим родным. Они, поди, с ног сбились, вас разыскивая. Сегодня уже двенадцатое января. Трое суток.
В это было трудно поверить. Трое суток без сознания! Он вышел из Петропавловской крепости девятого. Расстрел шествия. Студенты, казаки, девушка. Да. Он помнил. Они бежали по улице, кажется, это была Третья линия, и его ударила пуля. К кому же он попал? Нужно быть очень осторожным.
- Простите меня, - проговорил Алексей, - у меня что-то с памятью. Это, наверное, от раны. Ударился обо что-то, наверное, когда падал. Голова болит. Я плохо помню. Какие-то провалы. Только никому ничего сообщать не надо. У меня нет никого.
- Вы уверены в этом?
- Да. Абсолютно.
- Ну, что ж, вам виднее.
- Ему нужно поесть, - вмешалась девушка. - Сейчас я на кухню! – И она выпорхнула из комнаты.
- У меня к вам несколько, э-э-э, вопросов, - негромко проговорил пожилой, пододвигая венский стул и тяжело опускаясь на него. – Прежде всего, позвольте представиться – Барский Аполлон Иванович, доктор. А как, позвольте спросить, вас величать?
Как величать. Хороший вопрос. Пожалуй, об Алексее Литвинове на время придется забыть. Эти люди, кто бы они ни были, наверняка смотрели его новые документы.
- Соколов Николай. И тоже Иванович. Честь имею.
- Тезки, стало быть, - улыбнулся Аполлон Иванович. – Николай Иванович, во время этого кровавого безобразия девятого января вы спасли эту милую девушку. Убили казака, рисковали жизнью. Можно ли из этого сделать вывод, что вы связаны с какой-нибудь из противоправительственных организаций? Или нет? – он внимательно смотрел на Алексея.
- Я ничего не могу вам сказать, - тщательно взвешивая каждое слово, медленно сказал Литвинов. – Не могу, поймите.
- Тогда следующий вопрос – можете ли вы, милостивый государь, дать слово, что никоим образом не связаны с охранным отделением?
- Да. Конечно. - не раздумывая, ответил Алексей, твердо глядя в глаза доктору.
- Ну, для начала этого достаточно, - удовлетворенно кивнул головой Аполлон Иванович. –У нас с вами еще будет время, э-э-э, поговорить.
- Аполлон Иванович! – в дверях появилась девушка с большим подносом в руках.
- А вот и Леночка! – пожилой врач легко для его комплекции поднялся со стула. – Вы еще не знакомы. Леночка, это твой спаситель, Николай Иванович. Николай Иванович, это Леночка Особа приятная во всех отношениях.
- Аполлон Иванович! – Леночка бросила на доктора укоризненный взгляд.
- Ну-ну, - снисходительно улыбнулся тот. - Ладно, корми нашего больного, а я пойду.
- Вы можете сесть? – она почему-то избегала смотреть ему в глаза.
- Попробую, - не очень уверено сказал Алексей.
Превозмогая пронзившую все его тело острую боль, он приподнялся. Скрипнул зубами, чтобы сдержать стон. Леночка ловко подложила ему под спину подушку. Исчерпав все силы, он откинулся на подушку. По лицу обильно потек пот.
- Сейчас, сейчас, - пробормотал он.
Леночка обтерла платочком ему лицо и поднесла поднос.
- Здесь бульон, булочки, мясо отварное. Все это вы должны съесть, - строго сказала она. - Вы очень ослабли, а вам нужно поправляться. А потом я принесу вам чай.
Она держалась скованно, пряча свою растерянность за нарочитой деловитостью.
Пару минут у него ушло на то, чтобы справиться с дурнотой. Леночка терпеливо ждала, держа поднос у его груди.
Первая ложка прошла трудно, но потом голод взял свое, и Алексей довольно быстро покончил и с бульоном и с отварным мясом.
- Спасибо, - пробормотал он.
Она быстро посмотрела ему в глаза, смутилась и покраснела.
- Вы пока отдохните, а я сейчас чаю принесу.
Она снова выскользнула из комнаты, а Алексей, обессилено откинулся на подушку. Кто эти люди? С одной стороны, похоже на какую-то революционную организацию: он слышал о таких еще в своем полку. Поговаривали, что это жестокие люди безжалостно карающие отступников и провокаторов. С другой стороны - хорошенькая девушка, пожилой врач, какая там боевая организация? Или он чересчур отстал от жизни за эти два с половиной года? Они его, похоже, тоже приняли за какого-нибудь социалиста. Вот как повернулась жизнь. Теперь он связан с этими людьми, во всяком случае, до тех пор, пока не поправится. А может все к лучшему, будет время обдумать, как жить дальше.

* * * * *
- Как вы думаете, Аполлон Иванович, он тоже социалист-революционер? – они стояли на кухне, и Леночка ждала, пока раскочегарится большой самовар.
- Не знаю, Леночка, - задумчиво ответил старый народоволец. - Трудно сказать. На прямой вопрос он не ответил. А как бы ты ответила, попав к совершенно незнакомым людям? – спросил он у девушки.
- Я? – растерялась Леночка.
- Да, именно ты.
- Н-не знаю. Подумала бы, наверное. Присмотрелась.
- Вот и он присматривается. Скорее всего, он из какой-нибудь другой организации. Может быть, социал-демократ. Может быть - анархист. И там и там есть решительные люди. И с оружием обращаться умеет. Уж больно уверенно он пристрелил этого негодяя в казацком обличье. Ты помнишь, что у него с собой было? Пачка денег, документы и финский нож. Довольно странный набор, ты не находишь? И документы интересные. Новенькие совсем, даже не потертые. Как будто ему их только накануне выдали. Или сделали. И одежда вся новенькая. А на провокатора из охранки он не похож. Уж ты мне поверь. Я знаю. Вот и думай.
- Может быть, он на нелегальном? – робко предположила Леночка.
- Очень на то похоже. Однако самовар у тебя уже закипел.

* * * * *
Прошла неделя, другая. Алексей так и остался в квартире Аполлона Ивановича. На поправку он шел с трудом, а точнее пока вообще не шел. Несмотря на все усилия пожилого доктора, рана воспалилась, начался жар. Несколько дней он метался в бреду, выкрикивая слова на непонятном для Леночки языке. Она практически не отходила от него, добровольно приняв на себя обязанности сестры милосердия. К концу второй недели жар начал спадать, и Аполлон Иванович объявил, что опасность для жизни миновала. Это было хорошо, хотя после всего перенесенного Алексей настолько ослабел, что с трудом мог поднести ложку с едой ко рту.
Он уже привык, что утром около десяти часов Леночка появлялась в его комнате. Она садилась около его кровати на причудливо изогнутый венский стул, и они разговаривали. Точнее сказать, говорила почти одна Леночка. Ему она говорить не разрешала, потому что еще слишком слаб.
Она рассказывала ему, что у нее замечательные родители, но после окончания гимназии она из дома ушла. Она их очень-очень любит, но в наше время женщина должна добиваться в жизни всего сама. Поэтому она и поступила на Бестужевские курсы. Сейчас занятия прекращены, потому что после девятого января, которое в народе уже прозвали «кровавым воскресеньем», все высшие учебные заведения в столице закрыли до особого распоряжения. Но потом занятия возобновятся, хотя этот семестр, скорее всего, уже потерян. После окончания Бестужевских курсов она собирается держать экзамены в университет. Это такое безобразие, что им на курсах запрещено выдавать дипломы. Найти работу, даже имея диплом, женщине очень трудно. Это такая несправедливость! Это дискриминация! В двадцатом веке это просто варварство, какой-то пережиток средневековья.
Алексей смотрел на нее и улыбался. Она казалась ему такой юной, непосредственной, увлекающейся. Потом он вспоминал о Ксении, и улыбка его исчезала. Леночка ничего этого не замечала.
Она рассказала ему, что в тот страшный день, когда его ранило, их выручил Владимир. Он вовремя появился в переулке и смог откуда-то достать извозчика, на котором их привезли сюда, на квартиру Барского. При этих воспоминаниях, лицо ее помертвело, руки задрожали. Нужно было отвлечь ее, и Алексей через силу стал спрашивать, чем же окончился тот день.
Тот день? Она на улицу больше не выходила, но знает, что к уже обеду Средний проспект был перекрыт баррикадами. Бой шел до самой ночи и еще на следующий день. В людей стреляли и на Дворцовой площади и на Выборгской стороне. Очень много людей погибло. Это страшно. У нее был ученик. Он с другими мальчишками побежал к Зимнему Дворцу. Им хотелось на все это посмотреть. Там, у Адмиралтейства скверик, знаете? Мальчишки залезли на деревья, чтобы лучше все видеть. Когда колонны подошли на площадь, то по приказу первый залп солдаты дали поверх голов. Поверх, понимаете? И всех этих мальчишек… Леночка этого тогда не знала и через два дня как всегда пришла на урок, а там…
У нее задрожали губы, и она отвернулась.
В разных газетах называют от двух до пяти тысяч убитых. Вся общественность возмущена. Даже труппа Императорского Мариинского театра отказалась выступать в знак протеста. Самодержавие показало свое истинное лицо. И всех этих сановников, которые отдают подобные приказы нужно убивать. Без пощады.
При этих словах у Леночки начинали судорожно сжиматься кулачки, а глаза зажигались нехорошим мрачным огнем.
                                                                                                                                * * * * *
Его Высокородию, Надворному советнику
Яроцкому Стефану Афанасьевичу
Чиновнику по особым поручениям при
министерстве иностранных дел
от агента «Василек»
                                                                                                                      Рапорт.
Докладываю Вашему Высокородию, что, получив указание производить негласное следствие за объектом «Серб», я следовал за указанным объектом от момента его выхода из Петропавловской крепости. «Серб» проследовал через Биржевой мост на Васильевский остров. У здания Биржи взял извозчика и направился в сторону Среднего проспекта. На углу Среднего проспекта и Первой линии извозчика отпустил и далее шел пешком. Следуя вашим указаниям, я двигался за объектом, соблюдая максимально возможную дистанцию.
«Серб» вошел в магазин торгового дома «Путилов», где пробыл сорок семь минут. Вышел оттуда одетый в новую одежду (полушубок светлый, шапка меховая, сапоги). Двадцать две минуты стоял у магазина, наблюдая за проходящим мимо шествием. (Позволю себе напомнить Вашему Высокородию, что в это время происходило шествие рабочих к Зимнему дворцу).
После первых выстрелов, проявил заметное нетерпение, но с места не сошел. Через двенадцать минут началась атака казаков войска Донского, во время которой я получил удар нагайкой по голове и потерял сознание.
Вследствие вышеуказанного обстоятельства, я находился без памяти около сорока минут. Очнувшись, «Серба» в пределах моей видимости не было.
В настоящее время местонахождение объекта «Серб» неизвестно. В места его вероятного появления направлены агенты. Наиболее вероятный контакт – дворник при доме, где ранее проживала мать и сестра «Серба».
18 января 1905 года.
«Василек»






Глава 10.
Санкт-Петербург.
28 января 1905 года.

Однажды Леночка пришла на час позже.
- Заходила на рынок, - как бы оправдываясь, объяснила она. – Купила три фунта клюквы. Ягода такая хорошая, крупная, и замечательно дешево – всего три копейки за фунт. Сейчас я сделаю морс. Аполлон Иванович сказал, что вам нужно, как можно больше пить. А клюквенный морс – самое лучшее при болезни.
Леночка кинула в рот несколько ягод и сощурилась от удовольствия.
- Совсем сладкая, осенняя. Я люблю бруснику, клюкву. Особенно весной сразу из-под снега, она такая вкусная! А вы любите подснежную клюкву?
Говоря это, она ловко растолкла большим пестиком темно-красные ягоды в большой деревянной плошке, переложила их в банку и залила кипятком. Двигалась она легко и грациозно, и Алексей откровенно любовался ею.
- Вы знаете, Леночка, я никогда не ел весенней клюквы. Честно говоря, даже не знал, что такая бывает.
- Вы даже представить не можете, как это хорошо – собирать клюкву весной! Ну, ничего, вы поправитесь, и в апреле мы все поедем к нам на дачу. У нас дача в Териоках. – пояснила она. - И пойдем собирать клюкву. Хорошо?
- Договорились, - улыбнулся Алексей. Ему почему-то стало хорошо и спокойно. Он даже не мог припомнить, когда он последний раз чувствовал такое умиротворение. Неужели ему так понравилась эта девушка? Да, наверное. Леночка очень милая. Но дело, конечно, не только в этом. Ему вдруг показалось, что он дома. У него очень давно не было такого места, которое он мог бы назвать домом. В огромной девятикомнатной квартире доктора он обитал уже более двух недель. Да и Леночка так часто оставалась здесь ночевать, что у нее была своя комната.
Напоив его морсом, действительно очень вкусным, Леночка стала собираться.
- У меня сейчас урок, так что вам, Николай, придется поскучать одному. Ведите себя хорошо, не вставайте. Морс в кувшине на тумбочке.
Она помахала ему рукой и выпорхнула из комнаты.
Алексей задремал, а когда он проснулся, короткий январский день уже подходил к концу. Окно темнело, в комнате по углам густели тени. За дверью раздались шаги. У Алексея радостно трепыхнулось сердце, но тут же он понял, что шаги тяжелые, мужские. И действительно, дверь открылась, и на пороге появился Аполлон Иванович.
- Добрый вечер, Николай Иванович, добрый вечер, – на лице пожилого доктора была привычная добродушно-снисходительная улыбка. – Ну-с, как мы себя чувствуем?
- Добрый вечер, - ответил Алексей. - Спасибо, чувствую себя уже лучше.
- Позвольте ручку, - Аполлон Иванович присел на край кровати, достал из жилетного кармана массивные часы на серебряной цепочке и, взяв Литвинова за руку, стал считать пульс.
- Ну что ж, - заключил доктор, убирая часы обратно, - действительно уже лучше. Пульс ровный хорошего наполнения. Да-с, скоро на поправку, уже скоро. А пока давайте-ка сообразим чайку.
Он задернул плотные коричневые гардины, зажег свет. Через несколько минут на столе у окна уже пофыркивал самовар, а Аполлон Иванович резал свежий ситник на большие аппетитные ломти. Лампочка под потолком внезапно мигнула и погасла.
- Начинается, - проворчал доктор. – Ну, ничего, сейчас я свечи, – он вышел из комнаты и вскоре вернулся с большим старинным шандалом, в котором стояли четыре высокие стеариновые свечи.
Чуть колеблющееся желтоватое пламя разогнало тьму по углам. Комната сразу стала маленькой и уютной. Они, не торопясь, пили крепкий обжигающий чай и беседовали. О чем? Да ни о чем. И обо всем. О философии Канта. О русско-японской войне. О бездаре Куропаткине. О рыбной ловле. Об Эйфелевой башне: все же украшает она Париж или уродует? О последнем романе Льва Толстого.
А потом в голове у Алексея прозвучал негромкий звоночек. Он насторожился. Продолжая говорить, он быстро проанализировал ход их разговора. И тут же понял, что разговор только с первого взгляда мог показаться бессистемным и случайным. Ушлый доктор искусно подбрасывал ему все новые темы в точно рассчитанном порядке. Это же экзамен, проверка. Он тестирует уровень образования, словарный запас, степень компетенции в военных вопросах. И все это тонко, непринужденно, с ласковой улыбкой. Непрост доктор, ох, непрост. С этого момента Литвинов стал очень внимательно следить за своими ответами.
Тем временем Аполлон Иванович полез в карман брюк, достал оттуда небольшую, богато украшенную черепаховую табакерку и открыл ее.
- Табачку понюхать не желаете-с? Нет? А я люблю, грешным делом. Табачок сам смешиваю, по своему собственному рецепту. Такого в лавке не купишь, – он взял щепотку, тщательно заложил ее в ноздрю, подождал некоторое время, и потом оглушительно чихнул.
- Итак, молодой человек, я думаю, что нам пора поговорить. – проговорил Аполлон Иванович так, как будто он только что вошел в комнату и не было вовсе их длинной беседы.
- Вы уже, наверное, поняли, что волею судьбы - а эта дама весьма капризная - вы попали в организацию социалистов-революционеров. - Он взялся руками за проймы жилета.
Да у него револьвер в кармане, - наметанным взглядом определил Алексей.

* * * * *
Леночка спешила. Почти два часа она занималась со своим учеником и очень устала. Она сговорилась с родителями Мишеньки, великовозрастного балбеса, давать уроки по математике и словесности. Заниматься тот не хотел. Зачем учиться, голову напрягать, когда у отца три скобяных лавки да питейное заведение? Научить чему-нибудь его было крайне трудно, и Леночка давно бы бросила эти занятия, но не могла. Платил его отец, купец первой гильдии более чем хорошо (два рубля за урок!), а деньги Леночке сейчас очень были нужны.
Сегодня она устала до чрезвычайности и чувствовала себя совершенно опустошенной. Родная Лихачевка была недалеко (дом купца был на набережной), но она торопилась туда на Четвертую линию. Можно было бы взять извозчика, но жалко было гривенника.
Дверь она открыла ключом, который ей дал доктор. Быстро пройдя по коридору, она толкнула тяжелую дверь. С первого же момента, она поняла, что обстановка в комнате напряженная. Достаточно было взглянуть на лица обоих собеседников, чтобы осознать – разговор идет нешуточный.
- Аполлон Иванович! – удивленно спросила Леночка. – Что у вас тут происходит?
Гоголь Николай Васильевич называл это немой сценой. Оба уставились на нее, а у Аполлона Ивановича даже нижняя челюсть слегка отвисла.
- Э-э-э, да это никак Леночка! А я думал, что ты в Лихачевке сейчас. Ну, проходи, проходи, садись вот сюда, - доктор уже оправился от удивления, поднялся со стула и, кряхтя, потащил из угла комнаты кресло.
Алексей с восторгом смотрел на Леночку. Ее появление было для него как нельзя кстати.
Леночка прошла мимо него и уселась на кресло. Глядя на нее, Алексею живо припомнилась виденная им в одном из журналов гравюра под названием «Царица Египта Клеопатра объявляет смертный приговор казнокраду».
- Ну, что же я тоже хочу участвовать в вашем разговоре, Надеюсь, ничего непристойного вы не обсуждали?
- Ну, как ты могла такое подумать?! – всплеснул руками доктор.
- Конечно, Леночка! Сейчас мы побеседуем вместе, – сказал Алексей. Ситуацию нужно было срочно использовать, а девушка была для него крайне ценным свидетелем. – Дело-то пустяковое. Просто у Аполлона Ивановича возникли ко мне совершенно естественные вопросы: кто я, откуда, в какого бога верую. Вот и все.
- Это верно? – Леночка повернулась к доктору.
- В общем, верно. Ты пойми, Леночка, у меня гораздо больше опыта, чем у вас всех вместе взятых, и я хорошо знаю коварство третьего отделения. - Аполлон Иванович, не торопясь, достал табакерку, извлек оттуда понюшку табаку, засунул ее в нос, несколько раз чихнул. – И у меня действительно накопились вопросы к господину, э-э-э, Николаю. Ведь это не настоящее ваше имя? Это мой первый вопрос.
- Да. Это мое ненастоящее имя, - Алексей уверенно смотрел доктору в глаза.
- Очень хорошо, - наклонил голову Аполлон Иванович. - Я подозревал это с самого начала. Вы медленно реагировали, когда вас называли Николаем, значит, еще к этому имени не привыкли. Так как ваше имя, сударь?
- Алексей.
- Вы дворянин?
- Да. Потомственный.
- Вы из Петербурга?
- Нет. Но некоторое время жил здесь.
- А в последние годы?
- Последние годы я провел за границей довольно далеко от России.
Леночка сидела прямая и напряженная, как струна, переводя взгляд то с Алексея на доктора и обратно. Допрос, а разговор теперь больше всего напоминал именно допрос, продолжался.
- Вы были в эмиграции?
- Нет. Если вы имеете в виду, не был ли я связан с какими-нибудь революционными организациями за границей, то – нет. Я не связан с какой-либо организацией социалистов. Ни заграницей, ни здесь, в России.
- Так чем же тогда вы занимались за границей?
- На этот вопрос вы ответа не получите. Уж извините.
- Хорошо-c. Связаны ли вы, милостивый государь, каким-либо образом с сыскной полицией?
- Я уже имел честь говорить вам это. Повторяю еще раз. Я никоим образом не связан ни с отдельным корпусом жандармов, ни с сыскной полицией, ни с другими подобного рода организациями.
- Слово дворянина?
- Если я говорю, - твердо глядя в глаза доктору, медленно проговорил Алексей, - то это и есть слово дворянина. А если вы в нем сомневаетесь, зачем тогда весь этот разговор?
- Вы правы, вы правы, - чуть подумав, сказал Аполлон Иванович. – Тут либо верить, либо нет.
- И вы не верите Алексею? – Леночка, прищурившись, смотрела на доктора. Руки ее, сжимавшие подлокотники кресла даже побелели от напряжения.
- Верю, - отчего-то тяжело вздохнув, сказал доктор. - Верю. Да я и раньше не очень сомневался, но непременно нужно было выяснить все до конца. Уж таким делом занимаемся. Приношу вам свои извинения за сегодняшний далеко не самый приятный разговор.
- Принимаю, - наклонил голову Алексей, – и надеюсь, что никакого недопонимания между нами нет.
- Вот, Леночка, и все, – он повернулся к девушке. – Я же говорил – небольшой разговор.
- Ничего себе – разговор! Это же допрос, как в жандармском, право! – она все еще сердито смотрела на доктора, но уже успокаивалась. – Хорошо, хоть извиниться догадались!
- Сейчас, извините, я вынужден ненадолго вас покинуть, - засуетился Аполлон Иванович.
Когда дверь комнаты закрылась за доктором, Леночка встала с кресла и подошла к постели.
- Значит, вас зовут Алексей, - она смотрела ему в глаза.
- Да, Леночка, так уж получилось, я вам раньше я не мог этого сказать, - он попытался приподняться.
- Что вы, что вы, - забеспокоилась Леночка, увидев на его лице гримасу боли, - вам нельзя вставать! Нельзя! – Она наклонилась, чтобы поправить сбившееся одеяло, и Алексей вдохнул тонкий запах ее духов. И вспомнил Ксению. Когда он забыл запах ее духов?
Леночка, поправляя одеяло, коснулась запястьем его подбородка, еле-еле, мимолетно. Смутившись и покраснев, она отдернула руку и резко отстранилась.
- Ну, молодежь, - Аполлон Иванович, бочком вошел в дверь держа в руках огромный поднос, на котором стоял высокий хрустальный графин, рюмки и тарелки с какой-то снедью. – Сейчас мы ужинать будем. Жаль, кухарка уже ушла, а то можно было ее в лавку послать, чтобы вина сладкого принесла или мадеры.

* * * * *
Свеча в шандале затрещала и погасла. Остальные четыре свечи пока еще горели, но видно было, что надолго их не хватит. Графинчик с коньяком почти опустел. Только самовар бодро попыхивал горячим незаметным для глаза дымком. Они сидели уже больше часа. Леночка сделала всего один большой глоток пахучей темно-янтарной жидкости. Рот сразу обожгло, как огнем. Она поперхнулась, закашлялась:
- Лучше уж чай.
- А ты, Леночка, тогда добавляй коньячок понемножку в чай, - посоветовал Аполлон Иванович.
Леночка попробовала. Оказалось, очень пикантно. Она пила маленькими глоточками из маленькой чашечки костяного фарфора. Пила и слушала разговор мужчин. Именно слушала, не особенно вдумываясь в смысл. Тем более что говорили они о совсем неинтересных вещах. Маньчжурия, война, броненосцы, бризантные снаряды, Порт-Артур, Стессель, Руднев, Куропаткин. Все это было ужасно скучно. Леночка сидела, уютно устроившись в кресле, и смотрела на Алексея. Какое у него волевое лицо! Уверенное и мужественное. Потом она услышала, что разговор идет уже не о броненосцах, и прислушалась.
- … она была необыкновенной. Я никогда ни до того, ни после не встречал подобной женщины. За ней можно было пойти в огонь, на край света, в каземат. Наверное, так шли французские латники за Жанной Дарк. – Аполлон Иванович глубоко вздохнул. - Да-с. А любил я другую женщину. Как это сочеталось - не знаю, но сочеталось. Любил одну, а боготворил другую.
«А ведь доктор захмелел, - удивленно констатировала Леночка. - Вот интересно, никогда не видела его пьяным!».
- … тогда она мне отказала. Не взяла. Правда, накануне у меня была высокая температура, горячка, но дело было не в этом. В чем? Не знаю. До сих пор ломаю голову. Хотя желающих было, хоть отбавляй. Соня[15] сама все проверила. Бомбы, расстановку метальщиков. Все прошло отлично, – он помолчал. - Когда ее казнили, во мне потух какой-то огонь. Навсегда потух.
- А та женщина, которую вы любили, что стало с ней? – не удержалась от вопроса Леночка.
- Что с ней? – Аполлон Иванович посмотрел на Леночку. Глаза у него были жалобные. – Мы с Оленькой поженились. Мы очень любили друг друга.
- Так вы были счастливы?
- Да. Целых три месяца. А потом все и случилось. Мы готовили покушение на Петербургского обер-полицмейстера генерал-майора Козлова. Вы такого, небось, и не помните. Тогда высочайшим указом градоначальника упразднили, а вместо него стал полицмейстер. Да-с. Готовили мы покушение. Хотели показать властям, что со смертью Перовской наше дело не остановилось, не умерло. Бомбы мы готовили сами. Гремучая ртуть, химический взрыватель. Это очень опасно – готовить такие бомбы. Поэтому и занимались этим на даче в Комарово. Оленька это делала лучше всех в нашей группе, пальцы у нее были самые чуткие.
Леночка видела, как доктор судорожно вздохнул и вытер рукой лоб.
- Как-то раз я в лавку пошел за хлебом. Уж не знаю, что у нее там случилось. Наверное, рука дрогнула. Взрыв такой был, что в округе у всех стекла повылетали. Когда я на место прибежал, от дома даже головешек не осталось. Даже пожара не получилось. Просто – ничего. А Оленька… от нее тоже – он замолчал.
Пораженная его рассказом, Леночка молча смотрела на замирающее пламя свечей. «Какая страшная судьба, - думала она, - как же он это все перенес? Судьба. Судьба».
Пламя последней свечи взвилось вверх и замерло. Комната погрузилась во мрак.
- Однако засиделись мы, - прервал молчание доктор. - Спать пора. Леночка, я постелю тебе во второй спальне. Не пойдешь же ты сейчас ночью в свою Лихачевку. Да я и не отпущу. Линейцы совсем распоясались.
- Что за линейцы? - не понял Алексей. - Никогда такого слова не слышал.
- Хулиганье, - коротко сказала Леночка.
- Хулиганье, - подтвердил доктор, - но организованное и опасное. Их еще котами называют или лобузами. По городу сейчас таких банд несколько: «Гайда», «Роща», «Пескари», ну а у нас на Васильевском – «Линейцы». Молодые люди, понимаете ли, ходят по улицам, как стемнеет. У них палки, ножи. Кто не понравится – избивают и тут же разбегаются. Полиция, может, и хотела бы что-нибудь сделать, да не знает с какого конца взяться. Даже на Невском шалят. Да-с.
* * * * *
Алексей проснулся от шороха. В комнате было совсем светло. У кровати на стульчике сидела Леночка, свеженькая и подтянутая, и читала какую-то книгу.
- Ой, я вас разбудила!
- Утро доброе, Леночка, - улыбнулся Алексей. – Как вы почивали?
- Хорошо. Спасибо. Сейчас я вам завтрак приготовлю. Аполлон Иванович на службу ушел. У него кабинет для приема больных на Большом проспекте, - пояснила она. – Он очень хороший врач. Только дела у него последнее время плохо идут. Он мне сам рассказывал. Недавно на Невском несколько частных врачебных практик открылось, и часть больных к ним и перешли. Вот ваш морс. Пейте. Пейте, пожалуйста, - настойчиво сказала Леночка, видя, что Алексей медлит. – Вам нужно больше пить, тогда вы скорее поправитесь.
Алексей улыбнулся и медленно выпил кисло-сладкую жидкость. От нее пахло лесом, хвоей, весенним воздухом. И ему вдруг захотелось оказаться сейчас в лесу, и чтобы на круглых коричневых кочках меж зеленоватой травы. И чтобы рядом была … Кто?
- Наша группа начинает активную революционную деятельность, - тем временем рассказывала Леночка. – Владимир разработал операцию. Вы понимаете, для партии, для революции нужно много денег, очень много. Поэтому мы в понедельник проводим «экс» на железной дороге Петербург-Вильно. Будем брать, - она с удовольствием повторила это слово, - брать кассу железной дороги. И меня тоже берут с собой. Да вы не беспокойтесь, - стала успокаивать она Алексея, у которого на лице явственно читалась тревога. – Все рассчитано по минутам. Ошибок быть не может.
Алексей действительно был обеспокоен. Что думает этот Владимир? Идти на операцию, имея в составе группы желторотых студентов, неопытных рабочих и барышень с Бестужевских курсов? Поговорить бы с ним.
- А Владимир сегодня будет здесь?
- Нет, - покачала головой Леночка, - он уехал в Вильно. Для подготовки операции. А сейф будет вскрывать профессиональный взломщик.
Профессиональный взломщик. Медвежатник. У Алексея возникло неприятное чувство. Он знал это чувство: опасность, опасность, опасность.


[1] Le clochard – бедняк, босяк, бездомный (фр.) [2] … этот вокзальный вор украл часы у одного ротозея и понес их скупщику краденого, а тот обманул его.
- Молодой он еще. Неопытный.
- Ничего. Вот в тюрьме посидит, поумнеет. А то он только пьяных обирать хорошо умеет, да с друзьями гулять. (Жарг.) [3] Формазон – аферист, специализирующийся на золоте и драг. камнях. (Жарг.). [4] Умри – замолчи.
Баклан – пренебрежительное обращение к младшему, неопытному вору. (Жарг.) [5] Надысь – несколько часов назад, некоторое время назад. [6] Мент. Слово пришедшее в российский блатной жаргон из Австро-Венгрии, где этим прозвищем называли полицейских, носивших форменные короткие плащи – менты или ментики. [7] Золотое кольцо с изумрудами (Жарг.) [8] Дезертир (Жарг.) [9] В драке (Жарг.) [10] Золото (Жарг.) 50 [11] с Манчжурии – имеется в виду - с фронта, где в это время происходили бои с японцами. [12] с Сахалина – на Сахалине была самая известная в России каторга. [13] Жакан – специальная пуля с крестообразными надрезами, позволяющими ей «раскрываться» в полете. Наносит страшные раны. [14] 1 вершок = 4,445 см [15] Соня – Софья Перовская — одна из лидеров «Народной воли», непосредственно руководившая убийством Александра II.   






Рейтинг работы: 21
Количество отзывов: 3
Количество сообщений: 4
Количество просмотров: 58
© 30.08.2021г. Виктор Александров
Свидетельство о публикации: izba-2021-3147900

Рубрика произведения: Проза -> Исторический роман


Людмила Зубарева       26.09.2021   17:04:37
Отзыв:   положительный
Очень увлекательно. Правда, "куски" хронологически так переплелись, что пока привыкнешь к одной истории, а тут - возврат ко времени предыдущего года-другого...
Виктор Александров       26.09.2021   20:59:17

Так и задумывалось. Но я старался, чтобы сюжет оставался понятным. Спасибо!
Марина Славянка       16.09.2021   20:15:23
Отзыв:   положительный
Роман-то Ваш посильнее будет,чем Прилеина "Обитель" или Дины Рубиной романы...

Сцена у бандитов очень интересно написана.
Да,,и в страшной тюрьме...Вот только когда его вернули в крепость на два дня...Еду дали,а что ж ему одеяло теплое не дали тогда уж?
Мне очень нравится Ваш герой,влюбиться в него можно.
СПАСИБО за труд.
Дай Вам Бог здоровья, благоолучия,любви.
Ваш роман самый лучший .
И какой материал у Вас богатый! Сколько знаний! Какие мощные образы!.....
Силища ...
Марина Славянка       16.09.2021   20:09:04
Отзыв:   положительный
Сы Рубиной казать могу лишь одно.
Роман-то Ваш посильнее будет,чем Прилеина "Обитель" или Дины Рубиной романы...
хотя мне
Сцена у бандитов очень интересно написана.... Да...
Да,,и в страшной тюрьме...Вот только когда его вернули в крепость на два дня...Еду дали,а что ж ему одеяло теплое не дали тогда уж?
Мне очень нравится Ваш герой
СПАСИБО за труд.
Дай Вам Бог здоровья, благоолучия,любви.
Ваш роман самый лучший изо всех современных,что я читала. А читала я их много.
Виктор Александров       16.09.2021   20:54:19

Марина, добрый вечер! Прочел Ваши отзывы на "Путеводную звезду". Вы даже не представляете, как мне было приятно эти отзывы читать. Мне это важно, потому, что в эту книгу я вложил очень много. Кстати говоря, исторически роман достоверный. Герои, конечно, вымышлены. Остальное - переворот в Сербии, страшный разгон демонстрации 9 января и даже ограбление поезда - исторические факты. Сидел в архивах прежде чем написать. Над лексикой бандитов работал отдельно. Вообще книга задумывалась как более глобальное произведение. Но пока обстоятельства не дают написать продолжение. Есть только небольшая повесть - "Балканское золото", являющееся предисторией одного из героев. Первую часть повести я выложил. Еще раз СПАСИБО!
Марина Славянка       17.09.2021   07:24:59

Если герой Ваш останется жив,хотелось бы продолжения,и на революцию,и на Ленина очень хотелось бы поглядеть Вашими глазами.
Да,ясно,что работы много. Но по опыту уже знаю,как интересно собирать материал,изучать, а Вы немного погодя соскучитесь по этой работе сбора информации. Да ведь и когда пишешь,как будто везде там в прошлом побываешь
Да,талант писательский-это такое большое счастье! Он путешествует по времени и эффект присутствия у него полный...
А я пишу сразу четыре романа. Потому что герои немножко наглеют и буквально отнимают реальную жизнь
А я молода и хочу жить.
жмть реальной жизнью.А они как бы узурпируют моё внимание.
Они в этом виртуальном мире романа
тоже живут
псешат говорить ,действовать.
а я по очереди главы пишу всех четырех.",приучая их к дисциплине и скромности". Спешить некуда,за работу мне вряд ли заплатят, потому налегаю больше на языки, которые я преподаю.
Интересно,а кто Вы в жизни? Было бы очень интересно знать Вашу биографию...
Может в личке можете рассказать?Пока у Вас звездно болезни нет ещё.?
Виктор Александров       18.09.2021   19:46:39

О себе я могу рассказать. Как написать в личку?









1