Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Кержак, часть I


­­ЧАСТЬ I
На экране надпись: 1932 год

Нижний Новгород. По широкой лестнице административного здания поднимается моложавый мужчина средних лет. Задумчивый взгляд и милая улыбка, под пирамидкой жидких усов. Выбеленная рубаха навыпуск, короткий регат, наглаженные штаны, потёртый кожаный портфель – неброский обиход тех лет.
Мужчина зашёл на этаж с проходным коридором, подсвеченным немощными бра. Следуя ковровой дорожкой, вошёл в дверь с надписью СЕКРЕТАРЬ. За дверью комната в лаконичном интерьере: канцелярский стол с тумбами, массивный коммутационный телефонный аппарат на три клавиши, печатная машинка, шкаф для бумаг, узкие окна, горшки с цветами. Глухие двери по противоположным стенам, на одной табличка: НАЧ. УПР. ЗЕМЛЕВЕДЕНИЯ НИЖЕГОРОДСКОГО КРАЯ.
Пухлая секретарша перебирает бумаги. Мужчина подошёл, брякнул костяшками по столу, привлекая внимание, кивнул на табличку и вполголоса спросил:
— Здравствуйте. Кержаев Сан Милентич к Полежаеву Николай Иванычу. Ничего не напутал, надеюсь?
Секретарша обвела подошедшего строгим взглядом:
— Здравствуйте, товарищ Кержаев... проходите... Колай Иваныч ждёт вас...
Кержаев вошёл в больший размером обжитой кабинет. В центре стол-бюро в виде литеры «Т», тумба с телефоном, по бокам посетительской части стола спинки придвинутых стульев. Шкаф, кресла, напротив окон портреты в рамках:
«Красовский Феодосий Николаевич» и «Давыдов Борис Владимирович».
За спиной хозяина кабинета на стене две рамы с картами вертикального исполнения. Одна в занавеси, вторая приоткрыта: полотно цветной контрастной печати с заглавием: ТОПОГРАФИЧЕСКАЯ КАРТА НИЖЕГОРОДСКОГО КРАЯ. За столом человек не болезненной полноты, перед глазами держит разворот газеты. Завидев вошедшего, начальник отложил газету, учтиво предложил присесть к столу:
— Проходи, Сан Милентич...
— Здравствуйте, Колай Иваныч, — Кержаев подошёл, пожали руки, выдвинул ближний стул и сел: — Почто мне честь быть званым от краевых властей?
— Разговор... и предложение. Чайком угостишься?
— Чай не пил – какая сила? Чай попил – совсем ослаб!
— Очень понятно, Сан Милентич, — Полежаев поднялся, отошёл, приоткрыл дверь к секретарше: — Лизонька, подайте чай, пожалуйста... с сушками...
Вернулся, достал пачку папирос, двинул Кержаеву пепельницу:
— Закуришь?
— Так... не привык, знаете ли...
— Ну, как знать, — начальник закурил, вальяжно откинулся на спинку стула. В кабинет вошла секретарша с подносом. Стаканы в омеднённых подстаканниках, сушки в вазочке. Полежаев удивляется: — Ой, как быстро чай поспел?..
— Как же... просили уже? Вода скипела, заварка занялась, подавать хотела, а вы снова повторно просите..., — поворчала секретарь, поставила поднос возле посетителя и ушла. Начальник снова обошёл стол, сел напротив Кержаева:
— Вишь, работа поставлена? Не успел подумать, как чай горяч и сушки сладки..., — осмеял Николай Иваныч, взялся за подстаканник, отпил глоток и продолжил, — Так вот... Наблюдая работу по межеванию земель заречной части города, найдя работу твоей группы отличительной в высокой степени, я решил прибрать тебя в край. Должность, квартира, меблировка, внедолге и машина с водителем...
— От такого разве отказываются?
— Вот и не отказывай. Смотрел бумаги: сам из рабоче-крестьян, родители из мещан, сословие было податное, а науки постигал аж в Межевом в Москве?
— Дядька в Москве прижился... Видя мою прилежность к обучению и разным наукам, отец отправил ему на попечение и изыскал возможность выучить...
— Зажиточный?
— Не из богачей, скажу так. Артель три человека. Золотых рук краснодерёвщики... без дела не сидели, на краюху имели...
— Отрадно..., — хрумкнул сушку Полежаев.
— Портрет Красовского на стене – в мою бытность начкаф в Межевом...
— С Федосом учился, с Давыдовым, была оказия, на северах работал... Учёные мужи..., — Полежаев развернулся к портретам, потом к карте и подал головой, — А вот наше... Осилишь край?.. Учитывая, что добрая половина земель не изведаны?
— Даа, — протянул Кержаев, — Северные земли края исследованы неважно... Возьми выше Семёнова – глушь непролазная?..
— Глушь не глушь, а народ живёт? Без дорог, железнодорожного сообщения, и тем более электрификации? Пусть полюдье там старого уклада и иных обрядов, а бытуют, связи меж собой какие-то поддерживают?
— Согласен, Колай Иваныч. Наймиты мне на́свежо рассказали о нравах диких и жизни под общину обособленной, но большей частью всё ж таки хвалили... Люд тамошний надо из лесов выводить – образовывать время пришло...
— Вот и будь в первых рядах... Привноси своими знаниями цивилизацию...

Весна, деревья набирают цвет, трава силу. Широкий пустырь в низине. По краю цепь типичных каменных домов, в конце улицы несколько изб. По дальнему краю грунтовая накатка, череда складских строений. Высокой растительности в ложбине нет, лишь поросли приземистого куста, две ветлы, берёза да клён. На вытоптанной футбольной площадке босоногие мальчишки различного возраста и роста гоняют кожаный мяч. Ворота означены портфелями, обутками и наброшенной верхней одеждой. Возле поросли компания взрослых парней играют в карты. Низина просматривается с пригорка как на ладони.
На взгорок у домов вышли Александр Милентиевич с сыном подростком. Парень лет четырнадцати, ростом в отца, стрижен под бокс. Руки в брюки. Пыльные боты, штаны широкого покроя, запоясанная узким ремешком накидная рубаха из толстого сукна. Сын с интересом смотрит на бегающих ребят. Отец в похожих ботах, в строгом плаще, короткополой федоре. Проницательным взглядом инженер-землемера Кержаев отмечает перепады ландшафта дальнего укоса ложбины:
— Непочатый край... Иди, Шуня, бегай, пока есть где.
— Што случится, бать? — Шунька, не решается убежать без одобрения отца.
— Места эти скоро будет не узнать, — хлопком по плечу отец подталкивает идти, — Беги уже. Разве скажешь в двух словах?
— А с баулами подсобить... не надо? — держится Шунька.
— Баулы? Наше барахло второго числа, сегодня прибудет казёнка. С мебелью и без тебя управимся. Обещали помощников...
Шунька убежал. Отец обернулся на звук мотора, обрадовался подъезжающему грузовику и двинулся навстречу. Гружёный мебелью грузовик ещё не остановился, с пассажирской стороны открылась дверь кабины, с подножки отпрыгнула девушка в алой косынке, тёмной юбке ниже колена и форменной гимнастёрке телесного цвета с карманами на груди. Полусапожки настигла пыль, девушка, слегка задрав юбку, с ловкостью лани в два прыжка выскочила из пылевых клубов.
— Ух... какую пылищу подняло..., — воскликнула она. Пока отряхивала подол и поправляла ворот, подошёл Шунькин отец:
— Ловко. Мне так в молодые годы не под силу. А про пыль верно, но смею вас заверить, года за три преобразим до неузнаваемости. Я, вероятно, вас поджидаю?
Девушка осмотрела собеседника. Второпях чуть не обронив папку, развязала тесьму, достала вкладной листок.
— Смотрим... вы Кержаев Александр Милентиевич?
— Извольте, он самый и есть! Прошу любить и жаловать...
— Настасья, будем знакомы! — протянула руку девушка.
— Очень приятно, Настёна... Ничего, что я так?
— Можно и Настёна, да по-купечески как-то?
— Полагаете? Приятно, Настёна, что придерживаетесь условленного времени, невзирая на субботний день...
— Вы первый на сегодня, тарищ Кержаев, но подъездную искать пришлось. Вот вам список мебели на ознакомление... Покажете грузчикам куда носить?
— Покажу, только зовите, пожалуйста, Сан Милентич, — Кержаев пробежал взглядом по списку, — Немного всего... на четверых?
— Список составлен согласно нормам. Пишите в заявлении, что недостаёт... докупим и доставим...
— Ой, замечательно! Комплект карт десяти наименований..., — Кержаев оторвался и через пассажирское окно показал шофёру: — Следуй за мной, голубчик...
— Сан Милентич, завтра маёвка на площади Первого мая, помните? — Настасья догнала ушедшего вперёд Кержаева.
— Помню. Я приглашён рассказать о планах благоустройства... Как забыть?
— Много напридумали? Не секрет?.. — по-детски поинтересовалась девушка.
Александр Милентиевич перешёл на более комфортное для него «ты»:
— Напридумали, как ты говоришь, сделать Первомайскую значимой как та же Советская. От неё начнём расширение района, да и всей верхней части города...
— Ой, как интересно! Ещё вчера была окраина, рынок средной, а завтра уже значимость? — размечталась Настасья.
— А как иначе, милочка? Смотри, что в стране творится – вздымается страна, требует свершений, индустриализации, а пролетариату нужно где-то жить...
Собеседники скрылись в проходной арке, вслед за ними въехал грузовик.

К одним из «футбольных» ворот подбежал Шунька, встал поблизости. Вратарь покосился, но быстро вернулся в игру.
— Слышь, вратарь?.. — начал Шунька, но вратарь прервал его на полуслове.
— Тойди от волот, мешашь только... шляются тут всяки...
— Слышь, волотарь, можно с вами? — Шунька повторно обратился к вратарю и должно быть понятными ему словами.
— Кой волоталь? — обернулся пацан с недоумённым лицом. В этот момент ему в затылок прилетел мяч и сбил с головы огромных размеров картуз. Вратаря пошатнуло и занесло в ворота вместо мяча, — Сам ты волоталь...
— Но ты на волотах, вот и волотарь?
— Аа, — паренёк завёл глаза под лоб, грязной перчаткой потёр под носом, — Чё дразнишься? Влаталь, а не волоталь.
— Не обижайся... Подумал, тебе так понятнее будет?..
Вратарь сразу, казалось, забыл обиду и крикнул своим:
— Лебяты, нам новый иглок плосит.
Шуньку обступили дюжина пацанов. Самый высокий, рыжий и лопоухий с Шуньку ростом, остальные вполголовы и ниже. Лохматые, чумазые, босоногие, штаны подогнуты, рубахи навыпуск, или подвязаны узлами на животе.
— Здорово ли, ребята? — не растерялся Шунька.
— Здоровей видали, и то ничёво! Отких будешь? — за всех ответил рыжий.
— С Кунавина, со слободы...
— Из купчишек, али как? — настаивал открыться рыжий.
— Нам трёхкомнатку выделили. В том доме на взгорке, — понятным кивком ответил Шунька.
— Трёхкомнатку на семью? Знать, гепеушник? — пацаны усмехнулись, — Из гепеу да с управы эвон дом подселяют...
— Отец инженер-землемер градостроя, — гордо ответил Шунька. — И будет на том! Меня звать Шунька... Кержаев...
— Знакомства потом. Бей штрафной. Посмотрим, как тебя называть, — приговорил рыжий и сам встал на ворота. Шунька поставил мяч на одиннадцати шагах от ворот и отошёл на разбег. Тут он понял, погорячился с дальностью, так как от штанги до штанги было всего метра четыре, и рыжий с растопыренными руками и длинными ногами не оставлял пространства к манёврам. Шунька примерился, разбежался и хитро поддел ногой, что мяч пролетел выше рыжего, а звук удара послышался как от удара хлыстом по крупу лошади. Ребятня рассмеялась. Рыжий распознал уловку, но вида не подал:
— Мазила, хоть и шваркаешь хлёстко... С Рябыми знаешься?
— Ни с кем пока не знаюсь...
— Вороватые они... Будешь знаться, к нам не ходи...
— Мне всё пока вновь... а с вороватыми и на слободке дружбы не водил...
— Лады, ставай против меня за те ворота. Чёботы сымай, иныче все ноги нам засинячишь..., — скомандовал рыжий.
Разувшись, бросив чёботы за ворота и закатав по колено штанины, Шунька снова вызвал насмешки белыми култышками. Не обращая внимания, рыжий ввёл мяч в игру. Тактики игры у футболистов не было, разметок площадка не имела, ребятня просто гоняла мяч из угла в угол, не соблюдая ограничений.
По завершении игры проигравшая команда встала по линии ворот, приспустила штаны. Мал мала меньше в ряд, задница рыжего с краю. Каждый из выигравших, Шунька в их числе, метров с пяти мячом пробивают проигравшим «сало»:
— Кучно ставайте... а то растянули сало по воротам..., — командует новичок.
— Ничё, назавтра отыгрыш назначам, — задорится рыжий, пригибается и видит, к парням, игравшим в карты за кустами, подошла троица шпанистых пареньков. Здороваться не стали, сразу завели разговор с картёжниками:
— Пека, сапоги есть... на мену или продажу, — обратился заводила.
— Ну-ка, Рябой... кажи сапожки, — потушив папироску о подошву ботинка и сбросив карты на кон, откликнулся Пека.
— Новы, кожаны, мухой не одёваны, — усмехнулся Рябой и протянул обувь.
— Признавай, стащили? — ухмыльнулся Пека.
— Тебе зачем знать? Товар ходовой, если по нраву – бери. А нет и спроса нет...
Пека взял сапоги, пощупал, покрутил, высматривая изъяны, сложил подошвами. Проверил на совпадение размера, приложил подошву одного к подошве своего ботинка, о который тушил окурок. Показал несовпадение, бросил остальным:
— Маловата будет... обувка!
Другие пустили примерку на круг. Примерились двое, не подошло. Вернули Рябому и демонстративно отвернулись. Из валявшейся на кону пачки папирос достали по штуке, закурили от одной спички и без слов погрузились в карты.
— Ну... так какой ваш ответ? Брать будете? — не унимается Рябой.
— Гуляй, Рябой... товар не нашего внимания...

Квартира Кержевых. Большая дубовая дверь в два створа, побитая прихожая, стены крашены в человеческий рост, кое-где облуплены, верх и потолок белёные, но закоптелые. Мелкие трещины и редкие отвалы штукатурки. С потолка на проводке висит лампа в патроне. По одной стене межкомнатная дверь, в углу хромированная вешалка с плащом и девичьим пальтишком. На крючке одинокая шляпа.
Отец, мать и дочь копошились с привозной мебелью и мелкими пожитками. Примерялись, двигали, раскладывали. Раздался стук в дверь, среагировала дочь – девчушка лет восьми. Звонко отщёлкнула клямку и потянула створку:
— Тяжалущая-та какая.
— Обожди, помогу, — окликнула из комнаты мать.
— Сама уж справилась, — ответила дочь. Отвела створ, отошла и захихикала. Вытирая руки о подол, в прихожую вышла мать. Увидела проскользнувшего в дом сына, на секунду замерла в изумлении. Взяла себя в руки, по-матерински заохала:
— Ох, ты ж, Боже мой! Смотрите на него. Подрался с кем?
В прихожей стоял распаренный Шунька. Штаны грязные, рваные, поясной ремешок в руке, ноги босы. На лице разводы грязи:
— Да не, мам... только футбол гоняли, — ответил Шунька, потёр кулаком под носом, как тот футбольный волотарь, добавив разводов на щёки. Мать остановила взгляд на босых ногах, Шунька стеснительно скосолапил стопы и поджал пальцы.
— Четырнадцать уже, а носишься как сорванец. Боты где?
— Боты пропали... пока играл. Кожак вот уберёг, — сын показал ремень.
— Горе... луковое... Скидывай грязь и на кухню мыться.
В прихожую выходит Шунькин отец. Лыбится на сына:
— Выиграл хоть?
— Выиграли. Завтра отыгрыш... Мам, есть старьё на игру?
— Найду, как только привезём баулы..., — женщина повернулась к дочери: — Ве́рушка, корыто на кухне? Будем замарашку мыть...
— Какое корыто, мам? У нас ванная... для грязнуль...
— А ты прям-таки чистюля? — Шунька отошёл за спину и пальцами играючи подоткнул Вере под рёбра. Сестра привычно взвизгнула и отскочила к матери:
— Уйди, дурак... Чистюля, представь себе...
— Ой, да... ванная, — пробубнила мать, — Шуня, не дразни. Иди под холодной лейкой отмойся. Воду греть не на чем...
— А керогазка что, поломана?
— Керогазка ужин варит, к столу ещё не садились. Как на маёвку пойдёшь в драных... ботинках? Отцу стыдоба...
— Они не драные... Подчищу ваксой да пойду, — крикнул Шунька из ванной.

Площадь имени Первого мая. Семья Кержаевых пришла на маёвку в хорошем настроении, в полном составе и праздничном одеянии. Остановились на подходе высмотреть штаб-точку маёвки. Идёт на разворот трамвай, под руководством вожатой в красной косынке с улочки выходит отряд пионеров. Под шаг заикающиеся звуки горна, стучит барабан. Ряды пионеров по тройкам, все в белых рубашках, галстуках и пилотках. Один подпинывает под ногу впереди идущего, тот оборачивается, грозит кулаком. Вожатая отвешивает ему подзатыльник. На углу дальнего дома виден вчерашний грузовик с опущенными бортами, в кузове стол, за столом сидят три человека: в серёдке строго одетая женщина в красной косынке, мужчина в кожанке и Настасья в привычном одеянии. На столе штабников листки, стопка прокламаций, в вазе букет гвоздик, графин с водой, стакан.
Над передним бортом растяжка, белыми буквами через трафарет в два ряда намалёвано: С праздником 1 МАЯ, товарищи! Да здравствует ТРУД!
К левому борту для удобства подъёма лесенка деревянных ящиков. Недалеко от грузовика духовой оркестр на принесённых стульях, наигрывает разные мелодии. Вокруг праздно одетые горожане, молодёжь с красными флагами, женщины с цветами. Молодые комсомольцы в атласных пилотках, по одному и парами держат транспаранты: Первое мая праздник труда! День солидарности трудящихся! Праздник весны, праздник труда! Даёшь смычку города и села! Каждой сельскохозяйственной артели трактор и автомобиль! Наш пролетарский привет ТОЗ!
Горожане расступаются, к грузовику подходит пионерский отряд. Затихает горн, молкнут барабаны, дети обступают пятки и тыкаются в спину передним.
— Отряд, стой! К борьбе за рабочее дело – будь готов! — командует вожатая.
— Всегда готов! — многоголосно отвечает отряд.
— По окончании торжественной части можно остаться на маёвке или произвольно разойтись к родителям. Вертаться до школы не будем. Напра... во!
Пионеры развернулись, обступили грузовик. Три-четыре пионера переглянулись и растворились в толпе, когда вожатая расслабилась. Оставшиеся сомкнули ряды, словно репетировали ранее. Вожатая отошла к Настасье, отдала листок.
На произвольную трибуну по ящикам вскочил мужчина в костюме и рубахе со стоячим воротом. По вороту тесьма, яркий орнамент на русские народные мотивы. Мужчина подошёл к женщине, занятой листовками в середине стола:
— Варвара Антоновна, давайте-ка уже начинать. Объявите меня, пожалуйста.
Варвара Антоновна вышла в центр кузова, рукой попросила затихнуть. Последние звуки тубы унесло ветром, женщина сквозь улыбку обнажила прокуренные зубы немало претерпевшей революционерки и хриплым баском начала:
— Дорогие товарищи, начинаем маёвку. В планах праздника выступят председатель горсовета, индустриалы и гуманитарии. Заведующая городской публичной библиотекой имени Владимира Ильича Ленина. Дальше трибуна будет предоставлена нашим поэтам и всем, кто хочет высказаться. Первым приглашаю председателя городского совета Грачёва Алексея Петровича... Встречаем, товарищи!
Женщина захлопала в ладоши, незанятые транспарантами поддержали аплодисментами. Громче всех пионерский отряд. Градоначальник налил полстакана воды, хлебнул глоток, взял со стола лист с текстом, в который не заглянул до конца речи. Вышел на центр грузовика, галантно пропустив отступавшую к столу ведущую, протянул свободную руку вперёд перед собой и бойко начал:
— Дорогие земляки! Как председатель горсовета, по поручению городского управления хочу поздравить вас с весенним и самым трудовым праздником пролетариата и крестьянства, с праздником Первого мая! Не хочу по бумаге, скажу своими словами... от сердца, можно сказать. За последние годы различными управами города была проведена колоссальнейшая работа по размежеванию городских земель... (остаток речи можно отнести на задний план к следующей сцене) …Разработаны планы по застройке пустующих территорий, по благоустройству площадей парками, скверами и фонтанами. По постройке кинотеатров, спортивных сооружений, закладке жилых районов, прокладке новых дорог и трамвайных путей. Уже три года, как город расширяется в заречной части, я стою на борту грузовика, выпущенного заводом имени товарища Молотова в этом году. На стапелях завода «Кра́сное Со́рмово» закладываются корабли, ждём пуска авиационного завода. Начато строительство железнодорожного моста через Волгу. Наш город считался карманом России во времена самодержавных царей, карманом остаётся сейчас, и будем добиваться, таким останется впредь.

Кержаевы на удалении. Вслушиваются, ждут вызова главы семьи. Мать убирает в подмышку жидкий букет полевых цветов, поправляет сыну воротник рубахи. Отец держит пред глазами лист, по написанной вручную заготовке текста речи бегает взглядом. Дочь вихляется, держась за свободную руку отца, и подёргивает.
— Это будет лишне, — бурчит Александр Милентиевич, отпускает дочь. Сточенным карандашом перечёркивает строки три, смотрит на жену, — Быть может, тоже обойдусь своими словами? Душевнее будет звучать?
— Своими, конечно... Тебя в любой момент позовут или в очерёдность? — закончив с сыном, интересуется жена.
— Вызовут, Зиночка, вызовут... в свой черёд.
— Ве́рушка, подойди бант поправлю, — женщина манит к себе дочь.

Сквозь народ к семейству протискивается вчерашний рыжик с футбольной площадки. Одет повседневно. За рукав теребит Шуньку.
— Кержак, отойдём? Разговор есть...
— Потрудитесь, пожалуйста, объяснить, молодой человек, какой кержак из нас? — иронично среагировал отец, захихикала сестра.
— Меня, бать, — отреагировал Шунька, — Отойду?..
— Отойди... раз надо. Друга своего представишь?
— Шуша это..., — Шунька осознал, что знает только кличку товарища, и без тени смущения спросил, — Звать-то тебя как?
— Алексей... Шушканов....
— Вот так почтительно, молодой человек, — поддержал отец.
— Потому и Шуша, — догадалась Вера. Шуша застеснялся и понурил голову.
— Сан Милентич..., — отец подал руку Шуше, — Зазора, Алексей Шушканов, в поимении твоём нет. Например, вот забавнейшее прозвище Рублёво Ухо – от такого впору краснеть и стыдиться. Вам интересна история, молоды люди?..
— Канешна интересно, — расхрабрился Шуша под хихиканье Веры.
— Слушайте: жил у нас на Кунавине пострел, повадливый к воровству. Из погребка одного трактира таскал балычок, яйца, соленья и иные снадобья, и носил торговкам на базар. Однажды его выследила ключевая управка и оттаскала за ухо. Да так, что надорвала мочку! Мать мальчишки затеяла тяжбу за увечья, обидчица выплатила рубль компенсации. По тем деньгам это три пуда муки! Парень вырос и уже состарился, но обидное прозвище носил через всю жизнь.
— Надеюсь, не воровал больше? — в назидание детям, вступилась мать.
— Воровскими повадками Рублёво Ухо больше не замечался...
— Его пример другим наука? — риторически завершила мать и переспросила сына, — Вернёшься сюда или не ждать?
— Почём знать? — ответил Шунька, просчитав, родители не прочь отпустить до вечера. — Как получится...
— Смотри не пачкайся, как вчера, — успела предупредить Вера.
— Быстро Шуне прозвище наклеили, — буркнула мать вслед пацанам.
— В детстве меня тоже кержаком называли, теперь сын перенял. Хотя и на слободке, думаю, так звали. Фамилия тому потворствующая, — поддержал отец.
— Потому что все мы кержаки, — разъяснила Вера.

Пацаны двинулись по прилегающей улице. Одно-двухэтажные каменные дома, в промежутках каменные заборы с арочными вратами или глухими дверьми, отсекавшими от улицы дворы и придомовые территории. Почти в каждом доме первый этаж лабаз, салон, ателье и прочие торговые павильоны. У полуподвальной продуктовой лавки вдоль деревянного забора скамейка, разнорабочий курит папироску. Распечатанная пачка папирос призывно торчит из бокового кармана.
С обратной стороны забора двое убежавших с маёвки пионеров, через узкую щель в заборе таскают папироски при помощи длинного прутка. Втыкают в гильзу и с папиросой вытягивают наружу. У одного в руке уже штук пять папирос.
— Слухай, Штырь, хватит..., — настораживает один.
— Тише, Пузырь... ешшо одну... и дёру..., — шепчет, что бойчее.
— Почует, ноги же оторвёт?
— Не баись... Чай не впервой таскаю...
— И чё? Ни разу не попался?
— Тады без ног бы таскал..., — хихикнул воришка.
Рабочий услышал шорохи, встал, посмотрел через забор – никого. Потянулся и спустился в лавку, не замечая пропажи. Из ближайшей арки вышли довольные воришки, увидели Кержака и Шушу, побежали вдогонку.

— Занимательно у тебя отец сказывает..., — похвалил Шуша.
— Добрый он у меня и очень общительный, — добавил Кержак.
— Кержак, ты в нашу школу переведёшься? — издали зашёл рыжий.
— Вернее всего так. Мать сказала, после праздника пристроит...
— В девчоночьем классе Динку Юнусову не задирай..., — предупредил Шуша.
— Зачем мне? Уважителен я... к девчонкам, задирать не собираюсь, а ты меня ради этого вытянул? — поджал Кержак.
— Наперёд баю... Динку штоб не трогал... А тебя... слушай за́перва: видел вчёрась, кто твои чёботы прибрал. Рябой это... с братьями своими...
— Так-так-так... вчера почему смолчал?
— Их три брата Рябовы. Держатся вместе, связываться с ними все чураются.
— Поколачивают что ли?
— Не без того. Слушай дальше... С крыши моего дома вся Лапшиха на ладони, их как заметил – сразу домой побёг смотреть, куда оне ворованное сносят.
— На подволоке... или на дворе не проще хранить?
— Отец по ним злющ аки старый урядник. Нэпмановец недобитый, всё у него по полочкам... Рябого знаешь как вицей охаживал, когда не досчитал чего-то? Терь я проследил, у них в погребке над ручьём ныча запособлена.
— Ты, Шуша, канитель, вижу, тянешь... Никак приплетаешь к чему-то? Предложить что-то хочешь? Выкладывай смелее...
Шуша выдержал паузу и решился:
— К погребку через мосток можно незаметно сойти и пошарить... а тама, поглядь, и до твоего докопаемся?..
— Тебе кой резон вписываться? Знакомы второй день..., — заметил Кержак.
— На лад скажу..., — Шуша вытянул вперёд кулак.
— Замётано! — согласился Кержак и ткнул своим.
— Сегодня тятя с похмелья... молвил матке, на фабрике по случаю праздника премировали хромовыми сапогами. Ему малы, а сыну, бишь мне, в самый раз. Потом буздырял в шинке, и обчистили... Домой пустой пришёл, не помнит што и как.
— Что из этого следует?
— Помнишь там, в кустах... парни кон варили?
— Помню... в карты резались?..
— Ну да, в свару. К ним Рябые подходили... а оне тискаются по шинкам да по рынкам, у зевак и лишка хлебнувших тащат всё подряд. Уходили в помимо ворот и твои чёботы в котомку запихнули... Своими зенками видел...
— Заинтересно дело...
— Вот гадаю, если и сапоги у тяти стянули, наверняк схоронили вместе?
Пацаны замолкли, каждый представляя что-то своё.
— Что, если на балчуг успели снести? — очнулся Кержак.
— Потому и зову пошарпать. Они, поди, на маёвке крутются, не до балчуга?
— Да, если складывается, тянуть нельзя..., — нерешительно ответил Кержак.
— Не струсишь? — поддел Шуша, видя сомнения друга.
— Сам ты трус... Пошли... за своим полезу...

— Куды полезете? Можо́ с вами? — Шушу с Кержаком догнали пионеры, воровавшие папироски у подсобника.
— Вдвоём управимся, а вы тут как? — парировал Шуша.
— Вот! — пацанёнок вскрыл свёрток, там папиросы.
— У Бузатого опять натырил?
— У него... тягомотного.
— Смари, отхайдакает, коли прознает. Рука у него тяжела...
— Так я же штырьком... мастырно. Када поболе выйму, а в обычай одну-две..., — оправдался пионер. Шуша придержал Кержака:
— Андрейка по кличке Штырь. Эвон дружок его Пузырь – тоже Андрейка.
— Штырь и Пузырь? Прямое сочетание, — поручкался с пионерами Кержак и переспросил у Шуши, — Откуда такие прозвища?.. Хотя про Штыря понятно...
— Дюха нырять не может, — рассказал Шуша, — Голова в воде, а задница всё одно поверху бултыхается да пузыри пускает…
Штырь засмеялся, Пузырь отреагировал обидой:
— Сам ты пузырь... Было-то всего раз, кады чечевицей незрелой объелись...
— Лады, не дуйся, Пузырь! Нам дельце, а вы дуйте на овраг. Скоро обернёмся, — Шуша развернул пацанят, — Вы нас не видели, коли спрошать будут... понятно?
— Понятно дело!.. — мальчишки пошли, дразня друг друга:
«Штырь», «Пузырь», «Штырь», «Пузырь», «Штырь», «Пузырь», «Штырь»...

Заокольной тропой Шуша с Кержаком вышли к погребку. В пригорке бревенчатый конёк, поверху деревца и кусты. Пять деревянных ступенек вниз к притвору, за которым ничего не рассмотреть. Понятно, притвор не трогали много лет.
— Кержак, тебе воровать не боязно?
— Своё не воруют, но поджилки трясутся. В мыслях история бати, забирает до смеха: вот поймают, засудят и прозвище обидное дадут..., — ответил Кержак.
— Смех гонит страх, тятя уча́л. Рябые не явились бы, пока шарпаем...
Шуша спустился первым, осмотрелся, подёргал притвор, попинал обкладку – только осыпалась пыль. Осмотрелся вокруг:
— Коли есть ныча у Рябых, то не здесь. Пропали шобоны... валить надо-ть...
Шуша вылез наверх, его остановил Кержак:
— Дай спущусь... А ты полазь пока вокруг, осмотрись.
Шуша полез по кустам. Спускаясь, Кержак неожиданно почуял, средняя ступенька подалась вперёд. Подёргал – доска покачнулась. Потянул, увидел под ступенькой мешковину, под ней дорожный сундучок-подголовок.
— Шуша... что-то нашёл. Спускайся-ка сюда.
Шуша вышел к коньку погреба:
— Ух ты, глазастый. Подавай... тут вскроем. И подымайся.
Сундучок был не заперт. Откинув крышку, пацаны обрадовались. Поверх котомки с новыми сапогами Шуши лежали чёботы Кержака. Достав вещи, ребята раскопали также набор слесарного инструмента в кожаном кляссере, гирьки и запчасти от весовых механизмов. На полочке карманные как золотые часы на золотой же цепочке, курительная трубка, серебряный портсигар, блестящий водопроводный кран и прочая мелочь. В ящичке жестяная банка из-под конфет. Открыв, друзья переглянулись. Банка наполнена денежными купюрами разного достоинства. Трёх... и пятирублёвки, червонцы, трёхчервонцы...
— Тут мотоциклетку купить можно, — изумился Шуша.
— Не одну, — Кержак выдержал паузу: — Решаем, Шуша, всё берём – и тогда уши оторвут... Или только своё и будь, что будет?..
— Не хотелось бы жить без ушей-то?.. — ответил Шуша.
— Или с прозвищем по примеру Рублёво и даже Старублёво Ухо, — пошутил Кержак, и на радостях мальчишки рассмеялись.

К пустырю в ложбинке Шуша и Кержак подошли налегке. Там суетятся полно ребят: мальчишки в лапту, девчонки в свои игры. Картёжники на прежнем месте, костерок горит, на тряпье готовые для запекания клубни картофеля, лук и хлеб.
— Кержак, спокоен как ничего, а меня дрожь настигла, каку вопервой чуял...
— Всё позади. Мне и весело сейчас, и нет спокоя..., — ответил Кержак.
— Как это так? — удивился Шуша.
— Шобоны вернули... а родичам как сказать?
— Скумекаем, коли спросят. Дрожь скорее бы унять. Бежим чижа гонять?
— Ты же сало отыграть хотел, помнишь?
— Придёт Плюха, будет отыгрыш. Мяч только у скрипача. Футбол по выходным, когда ему послабление дают.
— На неделе запретка? — теперь удивляется Кержак.
— Чай да... Всё зубрит што-то да смычок пиликат...
— Привезут пожитки со слободы, будет свой мяч! — гордо сообщает Кержак.
— Эвон нужная пожитка. Догоняй..., — крикнул Шуша, парни побежали вниз.

В прихожую Кержаевых вошли дочь, мать и отец. Не глядя под ноги, Верушка шмыгнула в большую комнату. Отец включил свет, хотел тоже пойти в зал, но жена остановила на пороге. Кивнула на одинокие боты сына:
— Ты глянь, Саня... Шунькины боты появились.
— Отыграл что ли?.. Вчера отыгрышем вроде грозился?
— Он же выиграл, как хвастал?
— Ах, да... не стыкуется... Пойду упражняться...
Отец вошёл в необжитую комнату. Кожаная тахта с высокой спинкой, всполок с зеркалом и шкафчиками по углам. Шифоньер, круглый стол по центру, комод, жардиньерка по местам. Занавеси, салфеток, скатёрок и прочего уюта нет. На тахте чемодан, на спинке тахты на плечиках школьные формы Веры и Шуньки.
— Ве́рушка, прибери вещи в вашу с Шуней комнату.
— Мама, а что у нас будет в дальней комнате? — спросила Вера, снимая со спинки тахты тёмно-синее школьное платье с белым фартуком.
— Наша с отцом спальня, и думаем отгородку поставить под кабинет. Должность, говорит, ответственная... Работы и на дом хватит.
— Как домашнее задание в школе?
— Похоже, дочь, — поддержал отец, приседая у комода.
— Как твоя спина? — обратилась к мужу Зинаида.
— После, как милейшая Рогнеда Францевна разработала комплекс упражнений и растяжек, легше и легше. Насидишься на работе... настоишься как сегодня – даёт знать, а подвигаешься по её мето́дам... боли как не было...
— Как теперь без неё?.. На слободку в клинику далеко... не находишься?
— Решим... Да и телефон обещан... Буду телефонировать...
— У нас дома будет телефон? — переспросила Вера.
— Будет... Карту к стене поможешь приспособить? — распрямившись, обратился к дочери отец. Достал из-за шифоньера рулон, начал раскатывать.
— Огроменная-то какая, — увидев полотнище, удивилась Вера.

Кержак и Шуша шли из школы знакомой нам улицей. На скамье Бузатый как всегда чадит папиросу.
— Шуша, давай ворота на поле поставим?
— Неплохо бы... Но из чего их делать-то?
— Неужели жердей не найдём? Лишь бы заняться...
— Вторым днём спускались с тятей на Слуду за опокой... Видел... стройки там идут аж до Ромодановского... Сходим пошарить? Аль в Лапшихе прясла отдерём?
— Опять к воровству подбиваешь?
— Тама своё иксприировали, воровством не считается... Твои же слова...
— Поймают за воровством жердей, несдобровать будет..., — упредил Кержак.
— А што тады о воротах мечтать?
— У бати спрошу... может, подскажет умную мысль?..
К лабазу подъехала подвода, гружённая мешками. За удилами мужик в купеческом жилете, прикрикивает Бузатому:
— Серпуха, примай разну сыпь.
— Что сегодня? — хрипло пробасил подсобник.
— Соли три пуда, мука, чечевица, пшено и други крупы.
— Немного-ть...
— Что удалось выпросить на продсбыте, тем довольствуем. Многое в Поволжье нонче гонют, запросы от мелкого торговца срезают... Бога в них нет...
— Ясно-ть, какой Бог? Церкви порушили, молиться не велят, только обсмеивают... Господь отвернулся, урожай отнял...
— Может быть... может быть... наказание господне...

Между Бузатым и подводой проходят Кержак в своих ботах и Шуша в кожаных сапогах тёмно-бардового цвета. Из приоткрытой двери за ними следит Рябой. Двое братьев у дерева за аркой, курят папироски, на пальцы пускают кольца.
— А нуй, сторонись... Видо́-ть, под спудом иду? — пробасил Бузатый, подсев под мешок у борта подводы и водрузив его на плечо.
Кержак остановился, Шуша дёрнулся и пробежал вперёд. Пока Кержак ждал и пропускал Бузатого, Шуша поравнялся к арке, где поджидали Рябой с братьями. Улучив момент, троица набросилась на Шушу, прижала к стене.
— Это вы заклад перетрепали? — надавил предплечьем в шею и замахнулся Рябой. Братья держали за руки. Шушу взяла дрожь, ответить не мог. Увидев бучу, Кержак изловчился, прошмыгнул за спиной Бузатого и с разбега вскочил Рябому на спину. Обхватил руками за шею и с силой рванул назад с криком:
— Не трожь его... своё брали... ваше нам без надобности...
Кержак повалил обидчика, тот извернулся, соперники сцепились в борьбе и начали перекатываться. Остальные смотрели от стены, не вписываясь в драку.
— А ну... бежись, покуда ноги не открутил..., — раздался бас Бузатого. Серпуха хватил драчунов за шкирки, без видимого усилия поставил на ноги и толкнул в разные стороны. Отпустив Шушу, братья Рябого отбежали. Их нагнал сам Рябой, обернулся на отдалившихся противников и пригрозил кулаком:
— Наше не брали – ваша правда! Иначе головы вам не сносить...
Братья ушли, не оборачиваясь. Трясущейся рукой Шуша пожал руку друга:
— Отчаянный ты... а я пужаюсь Рябых до онемения...
— Волков бояться – в лес не ходить! Я тоже крепко испугался, когда понял, что силёнок маловато... Без Бузатого надрали бы нам...
Друзья посмотрели друг на друга, засмеялись, отряхнули штаны и двинулись дальше. Пройдя немного в полном безмолвии, Шуша остановил Кержака:
— Думаю в кружок любителей бокса пойти, поддержишь? В новой школе за острогом такой открылся... Узнал, в одиночку не решался...

Александр Милентиевич поднимался по лестнице управы. В руке портфель с бумагами, Кержаев всегда боялся его забыть. На устах неразрешённый вопрос:
— И почто такая спешка?
Поднявшись на этаж, Кержаев столкнулся с Настасьей:
— Вот так встреча! Здравствуй, Настёна! Поспешаешь, в ноги не смотришь?
— Здравствуйте, Сан Милентич... Бегу... к начупре...
— Какой такой начупре?
— Промежду нами: начальник краевого управления землеведения..., — озорно прикрыла губки ладошкой и шепнула Настасья.
— К Полежаеву? Вот и мне телефон повелел прибыть...
— Телефон повелел? — улыбнулась завхоз и по-дружески взяла под руку, — Идёмте вместе... Как обустроились?
— Обустраиваемся. Мебель предоставили добротную, жена довольна. А современный кабинетный стол жуть неудобен, хочу назад отказать... Пришлось секретер и бюро со старой квартиры перевозить... но вышло к лучшему...
— Дело хозяйское, ненужное заберём. Ремонт закончили?
— Обещали к лету в четыре недели завершить, рабочие управились за три... Мои девчонки не нарадуются...
— Поздравляю... будут потребности – обращайтесь...
Александр Милентиевич и Настасья вошли к секретарю. Елизавета Петровна быстро строчит на машинке. На подоконниках появилось по одному горшочному цветку – заметил Кержаев, и на правах старшего обратился к секретарше первым:
— Лизавета Петровна, мы к Колай Иванычу...
— Да, товарищ Кержаев, заждались уже. И ты заходи, Настасья, не стой тут...
Вошли: за столом начальник и трое приглашённых. По одному краю уполномоченный ОГПУ в темно-синей гимнастёрке, на воротнике петлицы из крапового сукна с малиновой окантовкой. На петлицах по звезде и три прямоугольника. Фуражка защитного цвета, со звездой. На коленях тощий портфель. Напротив ОГПУ-шника двое в гражданских костюмах. Кержаев их знал – из плановых отделов.
— Колай Иваныч, вызывали? — начал Кержаев.
— Сан Милентич, здравствуй. Проходи, дорогой, садись...
Движением руки Полежаев показал Кержаеву присесть к столу, взял со стола пару печатных листов и протянул Настасье:
— Настасья, ознакомься... приказ на службу... Требования будут списком, Лизавета Петровна печатает. Дождись и....
— Поняла, Колай Иваныч. Одна нога здесь, вторая бегает.
— Вот-вот..., — согласился Полежаев.
— Работа поставлена? — Иронично заметил начальнику Кержаев.
Настасья подошла, взяла листки и вышла. Кержаев подсел к столу и, поочерёдно протягивая руку, поприветствовал:
— Здравствуйте товарищи!
ОГПУ-шник кивнул в ответ, сотрудники пожали руки.
— Итак, все в сборе. Товарищи..., — обратился начальник к подчинённым, — Командующий округом просит организационных мероприятий по подбору места и разработке проектного плана для устройства секретного аэродрома в ближнем доступе от города Котельнич. Совместная работа одобрена наркоматом. Для детализации и курирования проекта к нам прибыл уполномоченный отделения особого отдела штаба округа – товарищ Головач.
Уполномоченный встал, кивнул и достал из портфеля толстую папку:
— Товарищи, моё имя Мирон Ионыч, но прошу называть товарищ Головач... Всё, что узнаете, и следующие наработки будут носить гриф особой секретности. Проекту присвоено кодовое название «Гидроторф сто тридцать один»

Пасмурно. Собралась гроза, нависает туча, крапает дождь. Футбольная площадка в ложбине пуста. Стоят самодельные ворота. Штанги без подпора, перекладины на воротах выходят за штанги, на одном выносе висит забытый пиджак. Верхом ложбины быстрым шагом идут Шуша и Кержак. У Шуши на груди болтается пара боксёрских перчаток, на широкой перевязи через грудь Кержака сумка.
— Ловкие у тя встречный удар и атакующая двойка... Мне бы так, — хвалит Шуша и атакует воображаемого соперника.
— И у тебя получиться, тренироваться больше надо...
— Чай и так не спускаю занятия...
— У каждого, Шуша, свои расположенности. Кому трудно, кому быстро даётся... Знай одно, как батя говорит: начал – не отступай, пока не порадует результат.
— Бросишь сумку, выйдешь на наше место?
— Какое, выйдешь? — удивляется Кержак, — Дождь бусит, сочинение завтра контрольное, подготовиться надо... У тебя есть словари?
— Кой-то есть... в начале года матка повыменяла, ни разу не открыл. Как он поможет сочинению? Там же сочинять надо-ть?
— Посиди, полистай для интереса. Слова новые узнаешь... а словарный запас мысли водит, воображение расширяет... И оценку любого сочинения повышает...
— Мне и посредственно... за милу душу...
— Не в трояке дело. Больше знаний – шире круг возможностей. Ты же не всю жизнь будешь мячи гонять да удары отрабатывать для отпора всяким Рябым?
— Усердный ты, а кем думаешь стать? — ушёл от неудобной темы Шуша.
— Топографом, геодезистом или что-то близкое…
— Эвон на твою голову... А меня тятя ругает, что в школе дурак, что без школы дурак... В фабрично-заводское намеряется на кожное ремесло отдать...
— Шуша, ты вот коробком на уроках всё больше играешься, а надо учителей слушать. Историк вон... как умно говорит?
— Што говорит? — удивляется Шуша.
— Нашему поколению знания нужны... Кому как не нам жизнь выстраивать?..
— Мне подходит. Не хочу на фабрику, хочу учиться каменны дома строить...

Квартира Кержаевых приведена в порядок. Чистота, белёный потолок, в три плафона люстра. Орнаментные светлые обои, скатёрки, салфетки, занавески. По радио играют кантаты 20-х годов. В подносе на комоде небогатый чайный сервиз на четыре персоны. Зинаида сервирует стол в зальной комнате. В глубокую тарелку вывалена банка рыбных консервов. Вилки-ложки, порезанный каравай хлеба, в центре свободное место.
К входной двери подходит Кержаев-старший. В руках металлический ящик герметичного исполнения, массивную деревянную треногу прислоняет к стене. В дверь встроен механический звонок с надписью «прошу повернуть». Вполоборота туда-сюда Кержаев торкает рычажок звонка, внутри позванивает колокол.
— Ве́рушка, прошка твой тренькает... Иди, отцу открой, — просит Зинаида.
Вера, открывает дверь. Пыхтит отец. Дочь берёт штатив, помогает занести:
— Что это, папа?
— Тренога, а ящик позже откроем и покажу.
Зинаида обращается к сыну, лежащему на тахте:
— Шуня, отложи книжку. Отец пришёл, помоги и ужинать будем.
— Ща, мам, — неохотно отвечает сын и пролистывает страницу.
— Шунька, аппаратуру в кабинет, — крикнул отец. Шуня бросил словарь на всполок тахты, взял ящик, прихватил в подмышку треногу, понёс в кабинет. Вера пристроилась за штатив и озорно шагает. Мать улыбнулась и обратилась к мужу:
— Вовремя, Саша. Я думала аврал у вас, опоздаешь. Готова картофель в мундире подать... чистить не буду, чтобы не остыл... можешь сразу к столу садиться.
— Дай пару минут, Зиночка. Лицо и руки сполосну, — не входя в комнату, ответил муж и закрылся в ванной комнате.
— Шуня, Ве́рушка, не задерживайтесь, идите к столу...
Прибежала Вера, вышел Шуня, сели за стол...
— К столу... да тоже через ванную..., — напомнила мать. Вытирая полотенцем лицо и руки, из ванной вышел отец:
— В мундире, говоришь? Откуда... в мае... картофель?
— Представляешь, на средном... Рынок пуст как в девятнадцатом... Помнишь, с мезги на квас перебивались? Ты без дохода, Шуньке и года нет..., — Зинаида принесла кастрюлю, поставила на доску в центре стола.
— Помню-помню... голодные были времена...
— У Матроны Бузовой молоко да брынзу всегда беру, а тут разговорились по душам, вот и допыталась овощей купить. Заказала домой доставить завтра.
— Правильно сделала... запастись не помешало бы...
— И про запас, и у Шуни последний экзамен. По случаю хотела праздничный ужин организовать, а Серпион принёс не откладывая...
— Серпион... это Серпуха с продуктового лабаза? — уточнил отец.
— Он... Капёру сушёного да лука принёс, свеклу́, картофель, и главное...
Зинаида отошла на кухню. Из ванной к столу вышли дети, расселись. Зинаида вышла из кухни с глубокой салатницей:
— Груздочки... Матрона жбанчик груздочков из кадушки черпнула...
— Такое яство нами приветствуется, — обрадовался отец, и взялся обдирать кожуру с клубня. Зинаида порезала луковицу, подлила постным маслом:
— Грибочки мягче с маслицем. Кому что, угощайтесь... К чаю будут сласти...
— Ура-а..., — обрадовалась Вера.
— Ой... забыл..., — Шунька убежал, принёс кулёк конфет и сахарного петушка на палочке, — Ве́рушка... это тебе... с окончанием первого класса...
— Ура-а..., — снова обрадовалась Вера, подошла и обняла брата.
— Отложи до чая... аппетит отобьёшь, — попросила мать.
— Батя, а в ящике теодолит? — спросил Шуня.
— Новейший... Из партии московских на опробацию. Полигонометрию я тебе рассказывал, завтра покажу методику триангуляции данных реперов и марок...
— А мне покажешь марки? — встряла Вера, мучавшаяся с кожурой.
— Конечно, — улыбнулся глава семьи, дочистил свою картофелину, положил в тарелку дочери, — кушай, Ве́рушка...
— Водой обдала, шкурка почему-то туго сходит? — оправдалась Зинаида.
— Прошлогодняя... хоть и погребного хранения, — успокоил глава, — У меня к вам известие... Через месяц... раньше ли предстоит мне выезд в город Котельнич. Поставлена задача по разметке участка для нового предприятия торфодобычи.
— Когда это замов начальника землеведения на такие работы приглашали? — удивилась Зинаида, — Сколько по краю торфяников? На каждый выезжать?..
— Не ворчи, Зина... Меня не как управделами, а как специалиста пригласили. Геодезия сложнейшая. Рассчитываю недели на четыре, а то и раньше управиться...
— Вот ведь оказия? — забеспокоилась мать, отец продолжил:
— Сына хочу пригласить. Шуня, составишь компанию? Не всё по книжке постигать, попрактикуешь на земле?..
— От такого отказываются, бать?..

Перед сходнями плавучей пристани-дебаркадера сын и отец Кержаевы. Одеты легко, у отца пиджак на руке. Сын сидит на большом чемодане, рядом чемодан меньше, на коленях герметичный ящик с теодолитом. Вещевой мешок на плече.
Среди ждущих пассажиров крутятся пацанята. Подходит судёнышко, люди с берега в очередь заполняют сходни, оставляя место для прохода прибывшим.
— Бать, фильянчик швартуется, — беспокоится Кержаев-младший, — идём уже, а то места не хватит?
— Ждём, Шуня... Попутчик нам будет...
— Какой попутчик? Ты ничего не говорил... Из ваших?
— Обязали дождаться. Попутчик из военных, но к нашему делу приставленный... Да и дорога с ним спокойнее будет...
С парохода кинули сходни, приезжие вышли. Очередь отъезжающих ожила и потекла по трапу. Контролёрша берёт монеты, проверяет квитки. Кержаев старший стоит, не торопится. Шунька нервничает. Вдруг контролёрша вскрикивает, хватает швабру и охаживает пацанёнка, подгоняя по зад грязным мопом...
— А ну, тикай отседа, прохиндей... Ишь... коммерсант выискался... Вот я тебе шваброй по наглой заднице...
Прогнав мальчишку, контролёрша поравнялась с Кержаевыми:
— А вы чего мух считаете? Посадке конец... Следующий рейс через три часа...
— Видимо пропустим, уж не взыщите. Нам велено попутчика дождаться..., — ответил старший, — За что вы парнишку?
— Представляете, что прохиндеи удумали?.. С началом навигации уведомление из пароходства, пассажиров с детьми до десяти лет переправлять бесплатно. Так эти коммерсанты подговаривают пассажиров и катаются за половину стоимости. Обман получается? Какие убытки пароходству останутся?.. Кто возместит?..
Отец с сыном улыбнулись, но в разговор не вступили. Поняв, что поддакнуть ей некому, кассирша приняла швабру на плечо, как солдат винтовку, высмотрела знакомицу, которой излить душу, и заковыляла в направлении дебаркадера.
Фильянчик убрал трап, отчалил. Кержаевы на берегу в одиночестве, и почти сразу на набережную вырулил грузовик. В кузове два мужика военной выправки. С подножки кабины спрыгнул Мирон Головач в форменной гимнастёрке без видных знаков различия, на предплечье тужурка, на кожаном ремне кобура – Шунька сразу вцепился в неё глазами. Головач подошёл к Кержаевым:
— Заждались, Сан Милентич? Вот и мы...
— Что не торопитесь? Терь куковать три часа придётся...
— Обстоятельства сложились так, что пришлось согласиться на транспортировку груза. На Бор пойдём на буксире, должен подойти. Товарищи с пароходства уверили, — Головач успокоил попутчиков и, пожимая руку, кивком обратил внимание на юношу. Кержаев-старший упредил вопросы:
— Сын Александр... главный помощник на первых порах, пока стадия подготовок. Потом решим, останусь нужным по окончании работ, отправлю домой...
— Не положено, вообще-то..., — Головач подошёл к привставшему Шуньке и подал руку, — Меня зовут товарищ Головач. Глухие леса не пугают, Сан Саныч?
— Я даже топких болот не боюсь..., — нашёлся парень.
— Находчивый... это радует...
К дебаркадеру подошла калоша, бросили сходни. Мужики перетащили из кузова на дебаркадер три длинных ящика защитного цвета с замазанными надписями. Погрузкой руководил Головач. Отчалили. Мужики держались при ящиках.
— Товарищ Головач, груз до места назначения при нас? — спросил Кержаев.
— Товарищи проводят до Моховых гор, перегрузят в багажный, по прибытии тоже будет кому встретить. Свои вещи можете сложить при ящиках в багажном... Ну, а наши места зафрахтованы в общем вагоне.
— Теодолит не сдам..., — озаботился старший, — С пристани до станции как?
— Машина будет ждать... Как куратор, и сопровождающий груза, я обязан доставить вас в полной сохранности. Будут неудобства – обращайтесь...
— Товарищ Головач, что вы лесом меня пугали? Предстоит пожить? — поинтересовался Кержаев-младший.
— Сан Саныч, отец за тебя поручается, и мне нужна уверенность. Вижу острый ум, не дерзкий язык, честный взгляд – меня удовлетворило. На постой в избе подселим в деревне... а леса там, по рассказам, сказками не опишешь...

Вагон дореволюционной постройки, отсеки по четыре лежака полны народа. Головач, отец и сын Кержаевы разместились по одной лавке в отсеке посередине вагона. Напротив подсели деревенские тётки, притиснулись тюками и котомками, сбоку к ним притулился скромный мужичок небольшого роста с пустой корзиной. Верхние лежаки заставлены тощими баулами, чемоданами, пустыми туесками.
Паровоз зашипел паром, испугал зевак гудком. За окном поплыл полустанок с надписью МОХОВЫЕ ГОРЫ. В вагоне шум и гам, потянуло дымом. Разговор в отсеке наших героев происходит с ярко выраженным нижегородским оканьем:
— Нет торговли нонче, — выдохнула тётка, увлекая в разговор вторую. Полезла в корзинку, достала, распотрошила узелок, предложила пироги. Все отказались, но тётка сунула Сан Санычу пирожок, — Кушай, молодо́к... не обрезгуйся...
Сан Саныч поблагодарил, принялся жевать...
— Скудна торговля. Раньше, не продашь, скупщику несёшь. Задёша, а с дневной маржой чай не в убытке? — вторая достала семечки, — Заедки надо-ть кому?
— Сейчас, девоньки, потребкооперация подмога, — протянул ей руку мужик, — Четыре корзины с ложкой и посудой из липовой щепы сдал за раз... Раньше сидел бы дня три, конца торговле не увидел... Или тычнику задарма отдал...
— Чай научи, мил человек... куда пойти и што сказать? — тётка отсыпала ему пригоршню семечек.
— На базаре Боровской слободки, в бывшем купеческом ряде контора устроена – потребительска кооперация. Артельный, ремесленный приём, человека поставили на ягоду и прочий лесной сбор. Можо узнать на товар, кой в потребу, сговориться на день и поштучность. Деньгу сразу дают...
— Ай ба... на-коть вам... как же ты прознал-то? Мы вот в неведении...
— Научили добры люди, я вас научаю. Кустарен продукт по предмету ценют, большу объёму и железну ковань на склады велят свозить, — продолжал мужик, в рот кидая семечки, шелуху сплёвывая в кулак и складывая в карман.
— Мать честна, богородица лесна... хоросве́нно-то как! Эвдак удобства вполонь? — восклицает тётка с семечками.
— Кованью сопчински, графински, на Красна Рамени заняты. Весовы да масляны заводишки имеют. Люди де́нюжно, поди, живут? А у нас что – мелка монета? Лесной сбор, мёд да посуда цветна? — веет пессимизмом тётка с пирогом.
— Не сиди без дела – будешь при товаре, а на товар купец откликнется, и сама останешься в прибытке, — отмёл мужик.
— А вы, милы люди, по службе али как путствуете? Далеко ли? Шобона на вас мало дорожного..., — перевела разговор первая тётка, глядя на кобуру Головача.
— Нам до конечной..., — прикрыв кобуру, за всех ответил Головач, — Шобона и не требуется много, завтра на месте будем.
— Далече, верно? — пробормотала вторая, откинувшись, — Я же вот дальше Светлояра-озера али Красных Баков не езживала...
Кержаев-младший слушал разговор, смотрел в окно, за окном нескончаемый лес. Старшего Кержаева дорога сморила, уснул, Головача тоже прихватила дрёма.
На станции СЕМЁНОВ из вагона сошло много народа. Хлебосольная тётка на выход собрала пожитки, но задержалась и подала Сан Санычу узелок:
— Возьми, милок, а то жамкашь как щабу́нька. Вам ешшо долищу сопутствовать, а мне сходить в самый раз...
— Спасибо, тёть... мы запаслись..., — замялся Сан Саныч.
— Бог спасёт, бери не чурайся..., — тётка насильно сунула Сан Санычу узелок.
В отсеке остались трое. Головач подсчитал чемоданы. Успокоился, растолкал Кержаева. Шуньке велел на верхний лежак, взрослые растянулись на нижних.
— Сан Саныч, спать хочешь? — спросил Головач.
— Нет... и пока не тянет... надо что-нето? — переспросил младший.
— Раз не спится, следи за вещами, по тревоге бей набат..., — Головач натянул на глаза фуражку. Сан Саныч достал книжку и погрузился в чтение.

Смеркалось. В проходе замерцали плафоны. Поезд остановился на полустанке, зажглись фонари, осветив вытоптанный перрон и вокзальчик в виде рубленного терема с табличкой КЕРЖЕНЕЦ. Народ сменился вошедшими. В отсек наших героев никто не подсел. Поезд тронулся, Сан Саныч закрыл книгу, из вещмешка достал ржаную ковригу и колёсико коммерческой колбасы. Кусок отломил к столу, проснулся отец. Увидев припасения сына, старший потянулся:
— Обожди, Шуня, не всухомятку. Пойду гляну по вагонам, кипяточек или даже чай может получится раздобыть?
— Кипяточек с меня, — встрял Головач, проснувшийся от разговора Кержаевых, — В следующем вагоне кандея проводника... найду, на чём воды согреть?..
Головач присел с вытянутыми руками, разминая ноги, и ушёл, прихватив котомку. Кержаев-младший спрыгнул с лежака, отец устелил столик газетой, достал банку тушёной говядины, нож и ковригу. Сын развязал тёткин узелок:
— Бать, оставь... Тут пирожки, яйца и пара луковиц...
— Хлеб не пропадёт, хотел к тушёнке. Узелок тётка оставила, добрая душа?..
— Тут ещё сала шмат, а пирогов на каждого...
— Пирожки так пирожки... Да и салу дадим ход... Пойдёшь по нужде?
— Иди, бать... пока терпится... Посижу, посторожу...
Кержаев-старший ушёл. Что успели выложить, Сан Саныч прикрыл тряпкой, забился в угол к окну. Спустя минуты, мимо отсека прошёл крепыш в потёртой одежонке и узкой кепке. Сан Саныча росточком. За ним высокий рыжеватый мужик, который задержался против отсека, осмотрел скарб на верхних лежаках, потянул руку к чемодану. Встретив взгляд Сан Саныча, сидевшего в темноте угла, рыжий цикнул и двинулся дальше, чем-то крутя в руке и насвистывая.
— Неприятные типы, — буркнул под нос Сан Саныч.

Сан Саныч в тревоге. Возьмётся за книгу, откроет, отложит. Выйдет в проход, смотрит в направлении, куда ушли взрослые и неприятные типы, вернётся. Снова за книжку, снова отложит. Увидел в соседнем отсеке тётку без ручной поклажи:
— Тёть, приглядите тут за нашим... Батю встречу...
— Да на тебе лица нет... Что стряслось?
— Сам не пойму... Беспокойно что-то...
— Иди... иди... успокой душу... Пригляжу...
Сан Саныч двинулся навстречу судьбе. Прошёл тамбур вагона, толкнул дверь соседнего. Дверь поддалась наполовину, но Сан Санычу хватило щели скользнуть. И тут его глазам открылась картина: на полу распластался грузный мужчина, на нём восседает крепыш и шарит по карманам. Длинный держит дверцы вагона от ненужных свидетелей. Одна уличная дверь тамбурной площадки настежь. Сан Саныч остолбенел на секунду, но чувства вернулись с окриком длинного:
— А ну... брысь... шпана...
Крепыш подскочил на ноги, развернулся и нос в нос встретил взгляд пацана. Сан Саныч вмиг произвёл выпад двойным ударом. Крепышу досталось в челюсть, отступая, он запнулся о толстяка и пролетел в дальний угол тамбура. Сан Саныч слышал, как сзади цыкнул длинный, почувствовал, как подхватил его за шкирку, силой дёрнулся на отбой, но в сутолоке борьбы был вышвырнут из вагона...

Затемно в камору станционного дежурного вошли Головач и Кержаев, Головач сходу к телефонному аппарату. Дежурный за столом не шевелится, наблюдает действо. Аппарат – скошенная коробка с трубкой на рожках. Головач бесцеремонно присел на стол, снял трубку, осмотрел аппарат и обернулся к дежурному:
— Ни ручки, ни наборника – как связь держите?
— Здравствуйте..., — за обоих поздоровался Кержаев.
— Рычажком..., — смотритель показно дёрнул пальцем, кивнул Кержаеву.
Головач постучал держателем трубки:
— Кто? Восьмая, на связи уполномоченный особого отдела ОГПУ. Срочно линию до Котельнича, номер в город: пять, шестьдесят восемь. Жду звонка...
Головач повесил трубку, повернулся к Кержаеву:
— Задал нам Сан Саныч задачу...
— Надо поиск незамедлительно организовать? — вздохнул Кержаев.
— Организуем, Сан Милентич. ОГПУ, путевую милицию, осодмил подключим. Ты душу не тереби раньше времени...
— Как не теребить? Сын всё же? — вздыхает Кержаев.
Головач снова повернулся к дежурному:
— Товарищ..., как ваша фамилия?
— Софронов.
— Товарищ Софронов, где тут у вас отделение ОГПУ?
— При лесохиме кабинет, а на посёлке тока милиция...
Затренькал аппарат, Головач снял трубку:
— Да, затребовал... Викентий Михалыч? Головач. Задержка непредвиденная, буду сутки позже. На перегонах Керженец – Сухобезводное – Ветлужский по неизвестным причинам пропал член группы, остаюсь к выяснению обстоятельств. Это тебе устно, и распорядись, чтобы с поезда приняли груз. Всё через начальника поезда, он проинструктирован. Я в Ветлужском, убуду завтрашним поездом...
Головач повесил трубку, Кержаев уже у двери:
— Мирон Ионыч, поторопимся...
— Торопиться некуда, Сан Милентич. В отделе оперативный дежурный, нам к начальнику особого отдела. Товарищ Софронов, где найти начальника ОГПУ?
— Комнату снимает в доме Шалтаевых. Выйдем на волю, укажу направление. До темени успеете...
Вышли из здания, ещё не темно. Головач Софронову:
— Фамилию-имя начальника знаешь?
— Не сталкивался, он у нас с месяц, два ли. Фамилия Хорев. Ольга Шалтаева мне седьмая вода на киселе, а с Николай Фёдорычем знаюсь. Руководитель парт-ячейки. Второй поворот направо по улице, дом шесть. Стучите в заулошно окно.
Головач с Кержаевым двинулись, куда показал Софронов.
— Сан Милентич, как у тебя дела обстоят с нервами? Сердце не шалит? Должен понимать, новости могут быть как хорошие, так и... разные...
— Понимаю, Мирон Ионыч... На сердце не пожалуюсь, а сознавать, что могло случиться... Поезд осмотрел, дважды туда-сюда ходил... ни следа, ни оговорка...
— Ты раньше времени душу не рви... Давай решения примать по результату?
— Страсть бежать охота, искать, что-то делать, но куда... в ночь? Не луна, так тебя не видно, а вдоль полотна пойти, даже с фонарями непроглядная темь...
— Не отчаивайся. Ночи вкороть, светает рано...
— Эта ночь для меня будет самой длинной...
— Я что думаю. В тридцатом слушал курс лекций на повышение квалификации руководящего состава, был в нашей группе среди слушателей товарищ с фамилией Хорев. Дружны были, чем чёрт не шутит, вдруг оный?
— Спасибо тебе, Мирон Ионыч... Другой бы плюнул, хуже того наклепал, что от дел отлучили, а ты помощь оказываешь...
— Полноте вам, Сан Милентич... Вот и шестёрка вроде блеснула... Окна потушены... спят хозяева.
Головач с Кержаевым подошли к добротной избе на фундаменте. Окна рукой еле достать. Головач дотянулся, постучал.
— Мирон Ионыч, в заулошное надо было...
— Так постучал уж...
Скоро щёлкнула задвижка, открылась створка окна. Донёсся женский голос:
— Кто тут? Што вам?
— Пожалуйста, передайте Хореву, Головач пожаловал...
— Ой, тенятники. В летнюю стучайте, спим уже, — пробурчал женский голос, окно закрылось. Со стороны крыльца послышалось клацанье засова. Открылась дверь, на крыльцо вышел человек с керосиновой лампой.
— Кто тут Головач? Мирон? Вот ты умеешь стушевать...
— Да, я... Анатолий..., — друзья пожали руки и обнялись.
— Мирон, дорогой, какие волки тебя сюда загнали?
— С бедой пришли... в дом пустишь?
— Проходите, конечно, через сени задняя дверь...
— Знакомься, это Сан Милентич... Заместитель начальника управления краевого землеведения..., — представил попутчика Головач.
— Анатолий Николаич, — ответил Хорев, и новые знакомые пожали руки...

Ранним утром неприметной тропой из леса вышел мужичок роста среднего. Картуз, густая русая борода, чуть белёсая подо ртом, одет справно: штаны заправлены в низкие кожаные сапоги, тёмный шабур, под ним косоворотка, стоячий ворот оторочен вышивной каймой. За спиной сидорок. В руке высокий в плечо посох с резным набалдашником по форме головы ушастого филина.
Путник пригляделся в стороны, охнул – вдоль железнодорожной насыпи туман. Взобрался вверх, ещё раз осмотрелся и возле молодой осины заметил недвижимое тело в неестественной позе. Спустился прямым ходом, подошёл с опаской:
— Охо-хох, аки так? Сам... али с лихой руки?
Мужичок поднял посохом руку лежащего, рука вялая, спадает. Осмотрел голову, увидел небольшой застывший потёк крови из уха. Поднёс тыльную сторону кисти юнцу под нос, почуял дыхание.
— Ды́ша, посей живый, — ощупал голову, — Челом осинку вдарил... Охо-хох..., аки же так, аки так? Млад ишшо...
Бородач отставил посох, из сидорка вынул узелок. Подложил найдёнышу под шею и выровнял тело. Прощупал руки, ноги, шею, снова поднёс к носу ладонь:
— Не поломан. Ох, або не осинка, може чело сберёг? — сел у тела, в раздумьях посмотрел на набалдашник посоха, — Хохотун накличет вона рыкаря, остави тут...
Посидев-подумав, бородач скинул шабур, повесил на сук, оставшись в препоясанной широко плетёным кожаным ремнём рубахе. Справа на ремешке лестовка, слева топорик. Рубило топора вложено в добротно скроенный кожаный чехол.
Найдёныш судорожно вздёрнул веки, бородач склонился, ожидая, что юноша очнётся, но глаза его медленно закрылись.
— Тяжко те? Потерпи..., — пробубнил бородач. Достал из сидорка аккуратно свёрнутый отрез ткани, разостлал по траве и поводил взад-вперёд, пока ткань не намокла, — Роса на травь легла, зоб ладно-ть омочить...
Несколько капель росы, впитанных тканью, выжал юнцу на губы, сложил материю и накрыл ею лоб до носа:
— Легше буде, лежи. Срублю волочёк и двинем к людям...

По коротравью к самолёту-биплану У-2 идут лётчик с помощником, с отставанием Головач, его напутствует Хорев.
— Рейс спецпочты наркомата, Нижегород – Вятка. Вторая посадка в Котельниче. Явишься почти без опоздания...
Головач благодарит:
— Спасибо, Анатолий. Смотри за Кержаевым, не жалуется, но сын, пойми сам. Похоже, обстоит так, парня бросили с поезда. Живого, мёртвого ли неизвестно...
— За Кержаева не беспокойся. Помогу, чем смогу, пока внесём ясность. Шалтаев хваток, идейный большевик. Берётся организовать поиск, знай – организует найдёт! Будет результат, Кержаева отправлю назад, либо куда попросит...
— Будешь в Котельниче, найди меня через Собкова – надеюсь, помнишь такого?.. Ближайшие месяцы мы там безвылазно...
— Василий Тимофеевич в Котельниче? С оказией найду... Договорились..., — друзья обнялись и пожали руки.
Подошли к самолёту, Головач забрался на заднее сиденье. Лётчик подал ему шлём с очками и крикнул помощнику:
— Давай..., — помощник закрутил винт, мотор схватился, лётчик дал команду к началу разбега, — От винта!..
Головач с Хоревым прощально отсалютовались «под козырёк», самолёт тронулся с места и заскользил по короткой траве на взлёт...

Возле станционного строения собралось с десяток человек. В милицейской и железнодорожной форме, гражданской одежде. На приступке Шалтаев и Кержаев. Подходят люди, последними длинный и крепыш из поезда. Собравшиеся переговариваются о причинах внезапного сбора, прикуривая друг у друга папироски.
— Пошто сбор – известно?
— Како там... Велено всем осодмильцам прибыть до станции.
— Шалтаев созывал, может, что-то серьёзное?
Шалтаев осмотрел собравшихся и обратился к старшему майору милиции:
— Ещё люди будут?
— Пока только оповещённые. Кто подойдёт, проинформируем по ходу дела... Начинайте, Николай Фёдорыч...
— Прошу внимания..., — поднял руку Шалтаев, — Товарищи, обращаю вам за помощью... На перегоне Керженец – Сухобезводное – Ветлужский из поезда Моховые Горы – Котельнич бесследно пропал парень четырнадцати лет. Рост...
Шалтаев посмотрел на Кержаева, тот громко для всех уточнил:
— Метр семьдесят, русый, коротко стрижен... серая рубаха... штаны и боты...
Шалтаев продолжил:
— ...Предлагаю начать поиски, вдоль железнодорожной насыпи. Две группы убудут мотодрезиной на Керженец и Сухобезводное..., — Шалтаев глянул на железнодорожника, тот одобрил, — подключатся к местным товарищам... О результатах телефонируем на пункт милиции и станцию. Товарищ майор, командуйте...
Место занял милиционер, Шалтаев отвёл Кержаева в сторону и подытожил:
— Сан Милентич, тебе к смотрителю на телефон, как договорено. Дождись Хорева. Я с людьми выдвигаюсь на поиски...
— Помню-помню, Николай Фёдорыч...

Крепыша, у которого зиял струп от свежего рассечения, и топорщилась припухлость на верхней губе, отозвал длинный. Стоят, курят:
— Кыча, осмелыша того чай ищут, что с поезда бросил?
— Акий догадливый, Сыс..., — с сарказмом ответил Кыча и потрогал рану...
— Что, как отыщут? И потянется ниточка? — беспокоится Сыс.
— Найдут, так найдут. Полошит нежелательная огласка... Родитель пацана в высоком чине, похоже?.. Нам пристроиться бы надо, абы ближе к событиям быть...
— А как живый остался и нас покажет?
— Навряд ли пацан живый, все кости, поди, переломаны... Найдут купчишку – потянут, но дотянут ли до нас?.. А пацан, если жив – как пить дать распутают...
— Покуда ведать, что купчишка слаб? — оправдался Сыс.

— Вы кто такие? Добровольцы или с организации? — Шалтаев зашёл к Сысу и Кыче сзади неожиданно для них.
— Общество содействия органам милиции, — с перепуга честно ответил Сыс.
— Пройдите к старосте осодмил... и отметьтесь, если будете принимать участие в поисках, — Шалаев показал направление к отдельно кучковавшимся гражданским лицам, — Начнём, как подгонят дрезину...
— Пойдём, отметимся, — позвал Сыс. Бандиты подошли к человеку с листом бумаги, — Александр Иваныч, пиши Тарасова и Маркичева в группу на Керженец...
— Имена как ваши? — уточнил староста.
— Чай Николай и Георгий мы..., — ответил Сыс.

Солнце на спад. На опушке леса показался бородач, тянущий жерди волокуши. Впереди овраг, за ним вдалеке в лесном массиве деревянные строения.
— Уф, взмок с тобою. Огинём байрак, на зимёнках избудем темь, повернёшься в живот, уи́дем дальше...
Охотничье зимовье: две засыпушки с низкими потолками и сводами кровли. По два крохотных окна в четыре стекла, входные приступки друг напротив друга. Между изб длинный стол, с боков скамьи из таких же половинчатых брёвен. К одной засыпушке бородач дотащил волокуши, заметив на месте, с ноги спал башмак:
— Охо-хох, не усмотрел вона... обутки-та...
Вынул из-под найдёныша посох, поставил возле притвора. Зашёл в избу через небольшие сенцы, завешенные пучками разных трав. Внутри чисто, избытиё временное, без излишеств. Печь с лежаком в пояс, в угол свёрнуты подстилы и покрывала. На матице над столом подвешен глиняный горшок назначением керосиновой лампадки, лавки похожи уличным, меньших размеров. На стеновых полках пузатый самовар, щепная утварь, пара вёдер и ковшей, корзина, ушат, глиняные крынки, в углу в рычажном приспособлении для опрокидывания стеклянная бутыль с водой. Бородач осмотрелся, провёл по стеклу рукой, оставив полосу на пыли. Вынул сосновую пробку, повёл носом, поморщился, и быстро заткнул бутыль:
— Давно люд охочий не избывал... омертвела водица...
Бородач по-хозяйски раскатал по лежанке подстилу, в изголовье уложил туго набитую сухим мхом подушку. Сдвинул к стене стол, лавки. Вышел на волю, ловко подсадил найдёныша, крепко приобнял под плечи и задом потащил в избу. Уложил на лежак, по грудь накинул покрывную мешковину.
— Буде нам приют. Ужо не взыщи, милче, нашёл тя подле Керженца-реки, поиму́ю Кержак. Ничтожа человеку без имени... али прозвища...
Кержак снова попытался открыть глаза, но быстро стих.
— Вижу, худо, Кержак? Терпи, до криницы пои́ду, воды начерпаю, — бородач взял вёдра, деревянный черпак и вышел. С внешней стороны на притвор подвесил лестовку, перед дверью воткнул на силу посох в землю и направился к оврагу.

Прочёсывая железнодорожный откос, поисковики шли группами по двое, по трое, наперёд всех обособленно двигались Сыс с Кычей:
— Сыса... пацана далеко от моста швырнул?
— Чай поблизь... А купчишку супротив озера.
— Пацана точно по нашу? — уточняет Кыча.
— По нашу... Коли окочурился, уже должо́н найтись..., — убеждает Сыс.
— Смотри зорче, может под куст завалился...
Проходя заросли куста, задержались. Сыс окликнул Кычу:
— Кыча... мято тут. Куст на́свежо рублен, лист по земле...
— Дай посмотрим... Обойди в охват шагов двадцать, — Кыча, всматриваясь, присел на корточки. Поблизости Сыс обходит место. Обогнул, подошёл к Кыче.
— Нощны или утрешни зарубки видно-ть...
— Нашёл его кто-то. Вишь, берёзки под пенёк, ива резана. Волокуши вязали. Жив пацан, но поломан. Идти, получа́тся, не может?.. — определил Кыча.
— Тады сообщили бы куды нады?
— Тут иное... В лес уволокли. Знаешь, что с того кумекаю? Черемисы, отшелы люди или кулугуры это... Сколько их тут... по лесам?
— Чай далече отсель... черемисы-то?
— Нам первыми на парня выйти треба. Он тебя запомнил, и меня отметил..., — Кыча потрогал припухлость на губе, — Прознают, на старые грехи потянут...
— Будем народ созывать?
— О находке молчи до ро́здуми, понял?
— Как не понять..., — кивнул Сыс.
— Поискных бы как впомиму отвести?..

Бородач растопил печь, сложил на стол пучки сухих трав. На жестяном подносе пышет самовар, в жбан капает кипяток. До пояса раскутанного и раскрасневшегося Кержака, колотит сильный озноб, на лбу сырая тряпка. Звуков не издаёт. Бородач отлил из стеклянной бутыли ковш воды, несёт к юнцу. Смочил тряпьё, омыл тело. Ворочает на бок, омывает спину. Подсунул руку в подстилы, проверяя наощупь прогревание печи, прислонился щекой к спине парня, трогает лоб:
— Охо-хох... Не оварить бы тя, милче...
Переходит к горнилу, кочергой вытаскивает не прогоревшие поленья, тушит в ушате с водой. Туда же сгребает угли, оставляя топку пустой, открывает задвижку тяги. Идёт к столу, наполняет жбан кипятком, добавляет пучки трав и прикрывает дощечкой. Вертается к Кержаку, снова проверяет жар.
— Силься, Кержак, гони болести... Взвар поспеет, окрепишься...

В каморке станционного дежурного Хорев с Софроновым потчуются бутербродами, запивают чаем. Кержаев в подавленном состоянии возле телефона мусолит кружку, прихлёбывая содержимое мелкими глотками. Хорев беспокоится:
— Сан Милентич, перехвати хлебцами с колбаской...
— В рот не лезет, Натоль Николаич...
— Сахарок возьми..., — двигает блюдце Софронов.
— Спасибо, обойдусь... Вот разве что чай... пустой...
— Нервы делу не помогут... Поиски идут, никуда твой сын не денется... отыщем..., — успокаивает Хорев.
— Понимаю... да только надежды на благополучный исход всё меньше... Скоро сутки на излёт, а информации ни толики...
Зазвенел телефон, все замерли в ожидании известий. Дежурный снял трубку:
— Ветлужская, дежурный... Телефонограмма? Диктуйте, — Софронов открыл чернильницу, макнул перо. Пишет, необдуманно проговаривая некоторые слова:
— Не тыпи́рь... Кем обнаружен? Маркичевым и Тарасовым... на северной стороне дорожного откоса... в двух верстах? От Юрьев-озера...
Кержаев отставил кружку, встал. Дежурный продолжает:
— ...повтори... труп мужского пола?..
Кержаев в волнении, хотел что-то сказать и сопроводил мысли движением руки, но развернулся и вышел. Ноги подвели к билетному окошку, постучал и, не дождавшись открытия, побрёл к выходу на перрон. Распахнул дверь в сумрак, закрыл, вернулся в зал ожидания, сел на край скамьи для отъезжающих. Сидит каменный, спина прямая, руки на колени. Лицо без эмоций, ручейки слёз из глаз.

— Охо-хох... в живот повернулся, — воскликнул бородач. Из щепной плошки дочерпывал кашицу, так и замер, не донеся до рта. Кержак высунул руки, потрогал в воздухе что-то невидимое, откинул сукно и сел на лежаке, свесив ноги.
Вид парня болезненный, волосы торчком, глазами водит, осматривая помещение. В стене между брёвен стебель с прорезью держит тонкие лучины, горящие неярким пламенем. Темновато, яркий свет только ослепляет. Бородач отложил яство, подошёл, подсел напротив. Кержак поймал его взглядом, закатил глаза под лоб и начал заваливаться на бок. Бородач придержал, слегка тряхнул:
— Охо-хох... не отымайся, Кержак...
Кержак открыл глаза. Полное отсутствие мысли. Охватил руками голову, еле слышно застонал. Бородач завалил его на бок, придерживая с терпением няньки:
— Полежи, озырься, милче... Взвару поднесу, окрепни...
Кержак откинулся. Бородач поднёс жбан со взваром, приподнял ему голову и промочил губы. Кержак сделал глоток, потянулся к жбанчику. Не давая в руки, бородач налил на глоток. Парень поморщился, хочет ещё, но бородач отказывает:
— Ни-ни-ни... водицы подам...
Торопится к ведру с водой, подносит в черпаке. Кержак жадно пьёт, понятно, что черпака мало – хочет ещё...
— Ни-ни-ни, взвару поёлусь... опосля водицы подам...
Бородач снова позволил пару глотков взвара, поднёс черпак воды. Напившись, Кержак ослаб, закрыл глаза и затих. Оставив парня в покое, бородач вышел из избы, снял с двери и подвязал лестовку, занёс посох и вернулся к плошке:
— Охо-хох... в живот вернулся... и то на лад...

Утро. Кержаев возле стола в каморе станционного дежурного. Всхлипывает, платком вытирает слёзы. Софронов читает газету, Хорев поддерживает Кержаева:
— Поплачь, отец... Плакать надо не только с горя...
— Понимаешь, Натоль Николаич, как заново родился... В ступор впал первый раз в жизни. Помню, как в лоб стрельнуло, думал, не выйти уже. Хорошо, растолкал ты меня. А слёзы... это слёзы радости... Жив Шунька где-то...
— Да... Задача оттого удвоилась... Подойдёт майор, узнаем подробности...
— Угощусь хлебушком? — спросил Кержаев у дежурного.
— Конечно, кушай, Сан Милентич, не стесняйся... Колбаску, чай вот не остыл, и сахарком прикусывай..., — пододвинул дежурный, что было на столе. В камору вошёл Шалтаев, следом милиционер Гурьяшов, с порога с докладом:
— Товарищ Хорев...
— Михал Викторыч, давайте своими словами ..., — осёк Хорев, и представил майору незнакомца, — Кержаев Сан Милентич, отец пропавшего...
Милиционер подал руку Кержаеву:
— Гурьяшов Михаил Викторович, видел вас прошлым утром. По виду сразу понял, родственника искать будем.
— Сан Милентич, — привстал Кержаев.
Милиционер расслабился и продолжил:
— Мне проще по вопросам, задавайте. Сначала обращу внимание на одну существенную деталь. Возле моста через Керженец у насыпи, товарищами осодмил Маркичевым и Тарасовым обнаружены следы деятельности неизвестных лиц.
— Своими словами, Михал Викторыч, — напомнил Хорев.
— Извините... так вот... осодмильцами обнаружено место задела волокуши. Свежие порубы деревьев и ивового куста, разброс листвы... Следы волочения уводят в северном направлении в леса, а места там, надо прямо сказать, дикие.
— Жив..., — Кержаев смахнул слезу, майор продолжил:
— Мои измышления такие: если до сих пор нет сигнала, не доставили, поиск может быть долгим. Либо старообрядцы нашли сына вашего, а неучтённых деревень по верховому заволжью до наших дней великое множество, либо иной неучтённый элемент из вольных или беглых от нашей власти людей...

Кержак проснулся с первым лучом солнца, сел на краю лежака. Услышал какие-то звуки, осмотрелся, в окошке что-то мелькнуло. На ослабленных ногах вышел из избы, на пороге зажмурился от ярких солнечных лучей. Подошёл бородач, взял парня за руку, но Кержак опасливо одёрнулся.
— Не полошись, милче, нема лиха..., — бородатый снова прихватил за руку, Кержак поддался на знакомый голос. Бородач подвёл к скамье и заглянул в глаза:
— Осядь, осядь вона... Зычешь... али нем?
Кержак, помаргивая, открыл глаза. Смотрит на бородача, еле заметно улыбается. Осмотрел местность, остановился взглядом на овраге и растянуто произнёс:
— Нем... Нем...
— Зычешь, охо-хох, — бородач обрадовался, отпустил руку. Сел рядом, приложил к груди ладонь, — мя Тихон... а ты?
Тихон приложил ладонь к груди найдёныша, ждёт ответа.
— Тихон..., — повторяет Кержак.
— Ни-ни-ни... мя Тихон, — снова прикладывает ладонь к своей груди, затем переносит ладонь к груди Кержака, — ты?
— Кержак? — переспросил найдёныш.
— Охо-хох, — удивился Тихон, — Во бреду, а слухал мя?..
Кержак встал, повёл рукой и разговорился:
— Дерево, дом, солнце...
— Твоя правда, — радуется бородач.
— Небо, трава..., — Кержак переводит взгляд на бородача, — Всё вижу, узнаю, но кто я – нет понимания...
— Охо-хох. Охоч до слов, до инших. Нашёл тя околя железного пути, и нейму, кто и аки вона очутился...
— Слова твои незнакомые, как чужие, как не слышал таких, а понимаю... Говорю... потом думаю, то ли сказал? И в голове пусто...
— Былое осинка отымала. На издохе лежал, обойти не от прави шло... Денно и нощно опекал, травью опаивал. Кержаком тя нарёк, как участь повела...
Кержак выдержал долгую паузу, сознавая услышанное:
— Оставь меня при себе, Тихон?
— Оставлю... сгинешь иныче..., — Тихон показал на голые ноги Кержака, из сеней вынес лапти, — Вона лапотки сплесть успел... Поиду, силки озыркаю... може курку аль тетёйку половлю... Осилиться нати, и к насельникам путь озьмём...

В горнице деревенской избы в отгороженной кухоньке возле печи копошит старуха. Стол, тройка стульев, короткий иконостас, в углу сундук. Шкаф, застелена кровать: покрывало, пирамида в три взбитые подушки. Через сени летняя комната бобыля. Неприбранная койка, комод, этажерка, стол по стене, вокруг три стула. Отдельная тумба с керогазкой, над тумбой полка с ложками и плошками.
С крыльца в летнюю проходят Сыс с Кычей. Сыс проскальзывает через сени, Кыча открывает дверь в горничную и с порога голосит старушке:
— Мать, булёба осталась? Набери, сварю себе на керогазе...
— Молоко в крынке, кортошник уж в печи, Герка. Скоро готово будет, подам, если черти изнова не унесут, — отвечает старуха.
Сыс в задней каморе выкладывает из котомки кирпичик ржанухи, консервы, тушёнку, кулёк с конфетами, второй с пряниками. Заходит Кыча с четвертной бутылью самогона, ставит на стол. С полки берёт пару плошек, говорит Сысу:
— Раскидал? Где ложки знаешь... В погребок дойду, с кадушки грибов черпну, да капёра с луком надёру..., — из кульков откладывает горсть конфет и пряников, остатки забирает, — Это матери отдам... ко вечёрке...

Сыс с Кычей закрылись в летней. Стол заставлен, в глиняной плошке в центре картошник. Едят, пьют и тут же курят, говорят:
— Сыса, что знаешь про староверов всяких?
— Чай по россказням... Народ, говорят, ловок да боек. Нашего брата не привечают и со своих угодий гоняют...
— Это и я знаю... Как пацана будем искать?
— Мошну на базаре тряхнуть или житника присмотреть – словчу, а думать... ты голова, ты и думай.
— Отсидеться надо день, обстановку пощупать...
— Што потом?
— Потом соберём узелок в дорожку, скажем до Нижегорода, сами сойдём на Керженце и пойдём по следам волочки.
— Ровно толчёшь. Кады найдём, што делать будем? — боится догадок Сыс.
— А кады найдём, Сыс... тады и решать будем...
— Чай завсегда. В лагерях, Кыча, грят, ноне туго жмут, шобы им сказиться... Заход на лагерь всяко нежелательный...
— Поутру дуй к старосте, выведай про купчишку. Не прямо, а како-нить без особых интересов, — научает Кыча, — Больше слушай и запоминай, потом обскажешь... А мне золотишко скинуть самое время... да в дорогу прикупиться...

В летнем приделе избы Шалтаевых завтракают Кержаев, Хорев и Шалтаев. На столе самовар, чашки с блюдцами, сахарница с кубиками пережжённого сахара, пироги. Кержаев вприкуску сахаром пьёт чай из блюдца, обращается к Хореву:
— Натоль Николаич, ночь не спал, думал группу на поиски организовать... С вашим, если не откажете, содействием.
— Решай, Сан Милентич, поддержим..., — ответил Хорев.
— Мне тоже не спалось, мысли одолевали. Дело нелёгкое по местным лесам человека сыскать, — поддержал Шалтаев.
— Отзвонюсь в Котельнич, — продолжил Кержаев, — Попрошу неделю отсрочки. Пообещаю управиться – не откажут?..
— Давай усилим позиции, — ответил Хорев, — Выйду на Головача, обрисую обстановку и попрошу дней десять... Торфяники не сгорят, не военное время...
— Не военное..., — загадочно обронил Кержаев.
— День людей подобрать, и на прочие сборы, — сказал Шалтаев, — Надо деревни поблизости обойти, желально с проводником.
— Милицию трогать не станем, пусть смертника отработают. Дам тебе человека, помощника своего. Молодой да прыткий, это раз..., — предложил Хорев.
— У нас дед есть, прозвище Леший, поговорю с ним и со старшим своим. Думаю, два и три..., — поддержал Шалтаев.
— Я четвёртый, — напомнил Кержаев, — Группа есть...
— Провизией обеспечу, кое-что на рынке тоже справим. Поди, не осудят, если временно воспользую партийную кассу? — сам у себя спросил Шалтаев.
— За тебя слово скажу, коли отчёт понадобится, — поддержал Шалтаева Хорев, — Сапоги, порты и тужурку тебе из обмундировки выправлю, Сан Милентич...
— А я возмещу позже, — сказал Кержаев.
— Не думай об этом, отец... Тебе сына главное найти...

К месту возле железнодорожной насыпи, где Тихон нашёл Кержака, подходят Сыс с Кычей. С сидорами на плечах, у Сыса в руках длинная в плечо, с рогатиной на конце палка. Ножичком подтачивает, украшает её резьбой.
— Узнаёшь место, Сыс? Вон и тряпкой уже отметили..., — спросил Кыча, показав на стволе ленту белой материи.
— Чай как не позабыть?.. Мильтоны сюда наведались... Слышал от старосты, гепеу за дознанием следит пуще прочего.
— Про купчишку были толки?
— Чай разведали... кто таков есть...
— Неровно дело... Перекурим давай...
Присели к дереву, закурили папиросы. Сыс режет узоры.
— Кыча, что... как на медведя наскочим? Не удерёшь же?
— Зверь по эту пору сытый, на людски запахи не охоч...
— Не охоч... а коли лес сведёт, не пропустит же?..
— А ты, кажись-ка..., от медведя палку точишь?
— Може ево... Дед сказывал, лещину драл и не заметил, как медведь подстерёг... Дед ткнул рогатиной в зенки и драпача... так вот и цел остался...
— Леший твой, полоумный, треплет, как метлой метёт... Щука двухметровая утопила, еле с Ветлуги выволокли, то волк в болоту загнал, два дня искали... У него, что не байка, то дыхло залихватом... Дети малые только и верят...
— Снова собирается, а куды молчит как сыч... Дело серьёзное, бает, и нашего глупого мозга сия оказия не касаема...
— Молчит? Жди геройских россказней... Баламошка, он и есть баламошка...
— Может и баламошка, а с палкой в лесу сподручнее...
— Смотри, Сыс, с чем в лесу сподручнее...
Кыча достал из мешка свёрток. Размотал, там два нагана и пачка патронов:
— Где тако добро наладил? С двадцать второго в руках не держал..., — удивился и потянул руки Сыс.
— Где наладил, со мною останется... Патронов двадцать восемь штук всего... Пулять тока по прицелу, просто так не дам, — Кыча вскрыл пачку, из сорока семи ячеек заняты патронами двадцать восемь.
— Гадал, пугач прихватить, а ты вона чем владешь? — Сыс осмотрел наганы, — А машинки старые, Кыча, хоть и в масле...
— А где новые добыть? Не военное время..., — пробубнил Кыча, — Ступаем... неча тут языки чесать...
Зимовье, утро. В горниле печи вокруг чугунка тлеют угли. Кержак в рубахе и штанах, до половины голеностопа намотаны суконные онучи, на ногах новые лапти – сидит, рассматривает. В избушку входит Тихон, направляется к печи:
— Охо-хох... Не спорхнула курка-то?
— Тихон, а лапти раньше я не носил? Смотрю не них, в голове ничего нет... На стол, понимаю – стол... печь – печь, керосинка – зажжёшь фитилёк, светить будет...
— Не свычен к керосинкам, лучинку вона жгу...
— А за лапти что скажешь? Ты вон в сапожках?
— Охо-хох... Лапоточки мя приклад, видел надысь... Нашёл тя в обутках, а волочил, отымали одную...
— Вторая куда делась?
— Отбросил за притвор, поди, и лежит тама?
Кержак вышел в сени, пошвырял в углах, нашёл ботинок:
— Тихон, мой чёботок?
— Правда...
— Получше лапотков-то?
— Охо-хох... ноги не воймёшь в одный-то?
— Это верно... А мне где сапожки добыть?
— За богомоленкой обитель, у доброго люда справим...
— Далеко туда?
— Утром сойдём, до потьмы поспем. Ты вона не хром ужо, осилел дюже?

Дальняя комната избы Шалтаевых. Кержаев стоит возле сковороды на керогазе, перемешивает жарево. Отходит, садится за стол, на столе прибранная обеденная утварь. Берёт лист с рукописным списком нужных для поисков вещей.
— Смотрю, закусь жаришь? — входит Хорев с мешком.
— Скоро готово будет. Всё боюсь... не упустили чего?
— Что упустишь? Обмундировка, как обещал..., — Хорев свалил содержимое мешка на койку, — Примерь сапоги, Сан Милентич, и штаны прикинь на пояс...
— А человека... в подмогу? — Кержаев идёт на примерку.
— Портянки вот, тужурку тебе откопали и дождевики...
— Помощник будет, Натоль Николаич?
— Люди при деле, отрывать не ко времени. Сам пойду с тобой. Зам толковый у меня... сказал, прикроет, коли что... Возьмёшь меня в помощники?
— О чём речь, Натоль Николаич...
— А вот и мы..., — первым вошёл Шалтаев и пригласил из сеней невысокого мужичка, — Проходи, Макар Степаныч...
Вслед за Шалтаевым вошёл живенький старичок с походной палкой в руках, сделал шаг вперёд, снял картуз и приклонил голову:
— С миром к вам, люди добры...
— Макар Степаныч, — представил старика Шалтаев, — Местный лесообходчик, ударный заготовитель и отменный сказитель всяких достоверных историй...
— Ишь, ты... привирать-то?.., — засмущался старик.
— В лесу чувствует себя как медведь в малине. Знатный грибник и ягодник...
— Буде вам, Николай Фёдорыч...
— Оставь палку на крылечке, Макар Степаныч, — Шалтаев выпроводил старичка, прикрыл дверь и договорил: — На посёлке зовут его Леший, юродив мальца, имейте снисхождение...
Шатаев тоже вышел. Пока расставили утварь, вернулись Леший с табуретом, Шалтаев несёт пучок лука с укропом, тарель солёных огурцов и бутылку с этикеткой «Водка из ректифицированного спирта», запечатанную сургучом. Принялись за обед. Шалтаев отколупал сургуч, разлил по лафитникам, обратился к Кержаеву:
— Меня возьмёшь в помощники, Сан Милентич?
— Интересная команда у нас собирается, — улыбнулся Кержаев.
— Да, точно так, давайте тряхнём стариной... За удачу предприятия! — поддержал Хорев. Чокнулись, выпили и налегли на закусь.
— А ты, Макар Степаныч, чураешься или какая-то причина? — Заметил Хорев отодвинувшему водку Лешему.
— Нельзя мне горячку... Дурён становлюсь и беспамятен...
— Скажи, что кумекаешь по поводу тебе сказанного, — предложил Шалтаев.
— Дело обстоит лёгкое..., — начал Леший, закатывая глаза под лоб, — И нелёгкое... Отрок ваш принял участь чуждую, не отыщем его...
— Вы, Макар Степаныч, из огня да сразу в полымя..., — поперхнулся Кержаев.
Леший как не слышал, но пронзил взглядом, что все впали в транс:
— Жив отрок. Лесным людом забран... Лес таким мать и отец, и на праздник гарнец. Гонимы недругом, стали они житовать в чащобах, правду и веру свою хранили. Кондовая Русь, истовая, дружна природе, не берёт лишнего, природа добром тому отвечает. Живёт лесной народ в труде, оттого в достатке. Избы у них на камень ставлены, полы охрой крашены, горницы осветлены, печи белены. Мужики в сапогах, бабы в котах, зимою в валенках, а на тот свет в лапотках отходют...
Леший с прищуром посмотрел, все напряжённо слушают:
— Будете книжки читать, и тоже знать будете...
— От... ты... балабол, — первым среагировал Шалтаев.
— Прямо испарину выбил, Макар Степаныч, — Кержаев откинулся на спинку стула и вытер пот со лба.
— Ты читать умеешь, Макар Степаныч? Вот не знай..., — удивился Шалтаев.
— В приходской школе грамоте обучен, письму и арифметике. Газеты обчитываю да считать, бывает, поможу нашим бабкам, кады на вечёрку сойдёмся гнуса окормить, а надысь..., — начал было Леший.
— Почему парня не найдём? — опередил Хорев.
— Што думаю?.., — серьёзно ответил Леший, — Третий дён оказия... а толков нет, мертвецом не видан. Ушёл с людьми... а отдысь редко по своей воле выходят...
— Или недвижимого унесли..., — добавил Хорев, — А по своей воле не выходят – как понимать? Лесные не отпускают?
— Не внимашь... Жизнь там мирна и сытна, дрязгам не разбитна. Голод, каки по нижней Волге души отымает, им неведом. Ежели лесные восприняли человека к себе, уходить человек сам от себя желания не покажет..., — зыркнул Леший.
— Это тоже из книжек? — спросил Шалтаев.
— Это правь писания, нравов старых... веры истинной...
— Опять заговариваешь, Макар Степаныч? — оборвал Хорев, — Сегодня вечером Гурьяшов доложит о последних наработках, выдвигаемся с утра пораньше.

В плутании по тропам и поисках следов волочения Кыча с Сысом уже готовы были устроить ночлег. Кычу понесло на обход взгорка с елями, бандит сорвался с кочки и завалился в трясину. Поняв, что затягивает, Кычу охватила паника. За что схватиться не увидел, силы на исход, пришлось громко звать на помощь.
— Сыс... Сыса... Сыса, влип я... помогай...
На отсутствие дружка Сыс явил беспокойство, боясь в ночном лесу остаться в одиночестве. Услышал зов, кинулся на помощь – сообщник затянутый по грудь.
— От... ты влетел... неужто трясь не заметил?
— Рубани сук потолще... быстрее... сил уже нет...
Сыс отбросил сидор, забегал в поисках что рубануть, заметил тонкое деревце и пригнул его всем телом.
— Кыча, тя тащить иль сам вылезешь? Мокротно тут...
— Тащи... намочиться он боится...

Кычу вытащили с большими усилиями. Вымокли оба. В лесу темень, развели костёр, вокруг по кольям навесили одежды, к огню поставили обувь. Сидят голые, замотанные в плащевые полотна. Вприкуску хлебом едят тушёнку из банок.
— Кыча, тя пошто туда потянуло?
— Смарю, ельник на верее́, пошёл смотреть. Думал, порубили лапник, может тут и в ночь где стояли?
— А в болотину што попёрся? — поддел Сыс.
— Не приметил... и с кочки скользнул.
— А мне... чёбот вижу валяется, двинул проверить, а чую – потерялся што ль?
— Ну и где чёботок? — заинтересовался Кыча.
— Чай так и лежит там. Не дошёл, до тебя побёг.
— Утром осмотримся. Есть примета – правильно идём...
— Тут в овражке нашёл, ключ сочится, и дымок снюхал.
— Дымок? Деревня где-то недалече? — додумал Кыча.
— Чай не выйдешь уже к ней... в темени-то?
— Чёрт дёрнул в тряси бресть... Надрать бы лапника, и на боковую пора?
Сыс подносит и бросает у костра несколько еловых лап:
— Надрал, воды набрал. Примут ли в деревне, а то погонют дрыном?..
— Пусть гонют... нам пацана разведать... — Кыча закутался дождевиком.
— Спи, коли хошь... полуношничать буду..., — Сыс прикрыл Кычу пиджаком.

Чуть брезжит рассвет, Тихон и Кержак на ногах, приводят зимовье в изначала. Кержак сматывает тряпьё, Тихон расставляет утварь. Доходит до бутыли.
— Мёртву водицу со стеколки оменяем кричной.
— Тихон, почему уходить надо? Тут же никто не живёт?
— Зимёнка... охочих людей. Поди, споможи, — подзывает Тихон. Выносят бутыль, сливают содержимое к сосенке. Полощут бутыль свежей водой с ключа.
— Охочих – охотников что ли?
— Охо-хох... Одёная избывка постойная, вторыя копотная. Одолеют косульку, вепря ли – копотят враз и от зверя хоронят.
— Как это – хоронят?
— Прятают в копотной до отхода на становья.
— А кого опасаются?
— В лета рыкаря вона, озимь эвдак лютый аль роська.
— Звери что ли какие, Тихон?
Тихон нюхает бутыль, подаёт Кержаку пустые вёдра, суёт черпак. Берёт уголёк, и выходит из избы. Косолапит ноги и, попыхивая, изображает медведя:
— Рыкарь.
— Медведь, это понял, — смеётся Кержак, — А медведя сложно поймать?
— Пымать полдела, дело некусаным остать! — хихикает Тихон, рисуя угольком на бревне силуэт лося, волка, рыси: — Сох... лютый... и роська...
— Заинтересно дело...
— Поди, водицы начерпай.
Кержак несёт воду, льют в бутыль. На выходе Тихон оборачивается, смотрит на порядок, стучит посохом в пол, поклоняется помещению и ведёт Кержака в лес.

Едва Тихон и Кержак скрылись за деревьями, к зимовью вышли бандиты. Сыс сразу шмыгает в засыпушку и осматривается внутри. Кыча обходит снаружи, находит остатки волокуш, ногой швыряется в остатках лыка, проходя через сенцы, поднимает чёбот. Войдя в избу, сообщает о находках.
— Сыс, смари, чёбот как в лесу и волокуши ломаные. Парня сюда волокли...
— Зимёнка это, Кыча, — Сыс втянул носом, — Свежо, как надысь с хозяйской руки... Вот-вот разминулись...
— Плохо дело, Сыса... плохо...
— Чай... што плохого, не пойму?
— Лыко лапотное нашёл. Парень без обувки, значит, лапти ему на ноги плели..., — преследователи сели, сидоры на стол...
— Не поломан, коли так? — догадался Сыс.
— То и плохо. В кою сторону подались? Как узнать? Округу надо проходить, следок и другие признаки присмотреть...
— Коли выходился парень, домой захочет? — гадает Сыс.
— Тогда не лесом пойдут. Колёвку надо смотреть. Приезжают сюда как-то?
— Ездют..., — безнадёжно выдохнул Сыс. — Откуда тока?
— Давай, Сыса, метнёмся по кугу. Я в одну сторону, ты навстречу двигай.
— Чай не впервой... кружить-то...

К месту падения с поезда Кержаева-младшего, отмеченному белой тряпкой, подходит группа поиска. Трое в обычной одежонке, Хорев в щеголеватых кожаных сапогах по коленную чашечку и в тон сапогам тёмно-красных штанах галифе. Форменный китель без знаков различия, под ним гимнастёрка, на портупее кобура от пистолета Маузера. Леший в пожелтевшем плаще. Все с вещмешками.
— Сан Милентич, мы на месте, — останавливает группу Хорев, — Белая метка. Красной отмечен участок следствия по трупу.
Трое остановились, Леший щупает стружку, идёт осматривать кустарники.
— Натоль Николаич, ваше распоряжение на заметку? — спросил Кержаев.
— Гурьяшов дал команду... в первый же день...
— Нам также самое время определиться с руководителем группы, — предложил Кержаев, — Ежели вразнобой вдруг дело не шло?
— А за ежели да вдруг отвечает политрук! Командуй, Анатолий Николаич, — за всех решил Шалтаев.
— Тогда привал. И слушайте заключения, что известно на вчерашний вечер, — усадил всех Хорев, — Труп опознан. Сынок семёновского тысячника по фамилии Пафнутов. Ты должен бы знать, Николай Фёдорыч?
— Помню такого из тычников, — подтвердил Шалтаев.
— Пафнутов с сыновьями пропал в начале двадцатых. С тех пор ни слуху, ни духу. НКВД разыскивало, так как имелся признак содействия контрреволюции и всякому преступному элементу. Денежкой видимо снабжали, и укрывали на своих заводах, выдавая за работников. И вот одним милиционером, лично знавшим Пафнутовых от мала до велика, в найденном мертвеце опознан младший сын.
— Что это даёт к поискам? Не вижу связи, — оценил информацию Кержаев.
— Пока без привязки, прав, Сан Милентич, но исходные данные следующие: Пафнутов имел прикид от первоклассного портного, саквояжик пуст, но кожа отличнейшей выделки. Денюжки, значит, имел, был примечен и подвергся нападению. Догадки такие, парень стал свидетелем грабежа, за что его сбросили с поезда как ненужного свидетеля. Картина примерная и неполная... Ко всякому действию найдётся причина, и наши поиски имеют двойное основание, — ответил Хорев.
— Леший куда-то пропал, — заметил Шалтаев. Поисковики встали на ноги. Недалече в лесу зашевелился куст, вышел Леший и палкой показал направление:
— Нам туды... куды увёл незнамый след...

День за обедню. Кыча за уличным столом. На столе суконный свёрток с наганом, второй пистолет заряжает патронами. Коробку прячет в сидор, не оставляя на виду. К зимовью выходит Сыс, подсаживается напротив.
— Сыс, долго ходишь... Нашёл каку зацепку?
— Могу направление указать... На след пошёл, да потерял.
— Эх, растопыря... Наган готовь..., — Кыча двинул Сысу свёрток с пистолетом.
— Почистить што ли?
— Наган принял, принимай уход, чтобы сбою избежать. Пойми, найдём пацана... кончить придётся?
— Не знаю, как дело пойдёт. Ножом стушуюсь ткнуть, а с нагана..., — Сыс целится в никуда и нажимает курок, — Пальну без боязни...
— А с поезда пацана швырять не тушевался?
— Быстро всё было, испужаться не успел...
— А спужаешься при случае, тогда свинтишь, поди? — подзадорил Кыча.
— Не сбёгу... В двадцатых палил по людям и не трёхался. Да не знаю, погубил ли кого..., — Сыс без смущения снова нажал курок.
— Как ты тогда от тюрьмы отвязался, не понимаю?
— Чай как, отстреливался шибко... да драпал прытко, кады кодлой чу́хали от чека... Пафнутовых тады-сь с Семёнова вывозил. Не затеряй в Яранске, золотишко ихнее прибрал бы ешшо по ту пору. Два года искал... как в болоту канули...
Сыс достал шомпол, Кыча закончил и собрал свой наган:
— С местными урками хороводил?
— Спрашиваешь... с моим анкетом только на каторгу ходу давали... Чистить склады пошли раз, наскочили на засаду... Многих постреляли, а я ноги в руки и до дома. Батя кулаком встретил, подался на Ветлугу до дальней мамкиной родни...
— Леший, получается, родной или не родной тебе дед?
— Чай как... не родной? Приют дал, куском не попрекал – роднее нету терь. Мать с отцом знаться не желают, тока Леший остался. Слова нашёл правильны, от уголовщины всякой почти отвадил, тебя не встреть – завязал бы?..
— Вольному воля, Сыс... Слабину свою мне не вешай. Да и преступничали помалу. Тискали жирноту всякую на тюрьму недолгую. Не резали, не убили никого?..
— Верно баешь... а того не легше. Кады артельных щипали, Лексейку Пафнутова узнал... Скуперда шибче отца своего... Пройти бы надо-ть...
— Слабоват сердечком твой Лексейка стался. Как завидел ножичек, сразу поплыл... А саквояж его без узнанки было видно стоящий... как мимо пройти?
— Може ну его... пацана-то? — с надеждой спросил Сыс.
— Догадайся купчишку с вагона не швырять, парнишку к нам не притянуть... Терь, хошь не хошь, а вынь да положь...
В этот момент от копотной избы вышли поисковики Кержаев, Хорев и Шалтаев. Секундная сцена переглядом с незнакомцами, Хорев тянется к кобуре:
— Кто такие?
Сыс срывается с места, оставляя на столе шомпол нагана, палку с рогатиной, и тикает. Шалтаев за ним. Кыча рвётся в лес, на углу избы сбивает с ног Лешего и тоже не удерживается на ногах. Встреча взглядами, Кыча вскакивает и убегает.
— Ух... чертяка, — крикнул Леший, успевая прижечь тому по заднице палкой.
Хорев забежал за избу, там наткнулся на Лешего:
— Леший, ты как тут? — подал руку Хорев.
— Пошёл засыпушку кругом смотреть... а тут оказия с налёту...
— Цел? Ничем тебя не ткнул?
— Нее... толкнул больно маль... и побёг напролом, сохач безрогий...
Хорев дёрнулся продолжить погоню, Леший остановил:
— Стой, начальник, не догнать терь...

Тихон с посохом, Кержак в лаптях, рубахе, штанах, заправленных в онучи, плетёном из лыка головном уборе по форме горшка – идут по лесной тропе.
— Тихон, колпак твой хорош, — вертит в руках лыковку и хвалит Кержак.
— Не приветют инше, — ответил Тихон, — Чело должно быть убрано...
— И комара тучи, — отмахиваясь и щёлкая себя по шее, бранится Кержак, — А тебя и не кусают будто?
— Авдошкины слеги да тряси нелазные... далее вторых не отступи...
— Ни... о тебя ни на шаг... А кто такая Авдошка?
— Хозяин валежи и леса дрёмного.
Замечая муравейник, Тихон достал отрез ткани с портянку. Разостлал поверх и ждёт, пока облепят муравьи. После сворачивает и выжимает, давя муравьёв.
— Не возыми́те лихом, мураши, — словно как оправдался Тихон.
Развернув суконку, встряхнув и осыпав лишнее, накидывает Кержаку на голову и прижимает лыковым колпаком.
— Терь куси́ть не осмет...

Внедолге к зимёнкам возвращается Шалтаев. Сели за уличный стол, Леший с торца лавки, внимательно смотрит в лес.
— Не догнал, Николай Фёдорыч? — спросил Кержаев.
— Ретив уж больно... Скачет как жеребчик...
— Как сохач безрогий, Леший говорит, — поправил Хорев.
— Почто в погоню бросились? — спросил Кержаев у всех.
— Инстинкт охотника: они бежать – мы вдогон! — ответил Шалтаев.
— Наганы в руках были, — добавил Хорев, осматривая найденный шомпол, — Только за кобуру потянулся, а эти в драп. В пушку́, стало быть, рыльце-то?
— Может... испугались, что за маузер берёшься? — предположил Кержаев.
— Теперь-то что гадать? — Шалтаев присел за стол.
— Знаю их... Лихи жеребчики, — загадочно обронил Леший, осматривая и теребя в руках рогатину Сыса, — Должны возвернутся сюда...
— Зачем? — спросил Шалтаев.
— Мешочек второпях не прибрали, за лавкою лежит..., — кивнул Леший.
Хорев под лавку, достал сидор Кычи. Распотрошили. Среди банок тушёнки, крупы, хлеба в военном котелке, тёплых носков и другого тряпья, командир выделил пачку патронов. Открыл, там двадцать один патрон на сорок девять ячеек.
— Пачка неполная. Будем считать, наган в боекомплекте. Говори, раз начал, Макар Степаныч, что за люди, как узнал и почему вооружены? — спросил Хорев.
— Макар Степаныч мне любо. Не любо лешим кликаться, — поучает Леший.
— Не обижайся, Макар Степаныч, впопыхах заклеймил, другого слова просто на язык не пало..., — оправдался Хорев.
— Полад, — вроде как извинил Леший, — Жеребчики эти наши, ветлужские. Генка Маркичев и Николка Тарасов, внучатик третьего колена.
— Некие осодмильцы Маркичев и Тарасов поминались в докладе Гурьяшова, вспомните, Натолий Николаич? — вспомнил вдруг Кержаев.
— Интересно дело складывается, — удивился Хорев, — Давай-ка, Макар Степаныч, подробно... И без сказок своих...

Кыча с Сысом искали друг друга недолго. Залегли за бугор, издали следят за избами. В руках у каждого наганы.
— Сыса, ты што как драпанул-то?
— Смарю, красноштанник кобуру тянет, я и сорвался..., — правдался Сыс.
— Вот и я душа в пятки... аж сидорок забыл... Узнал кого?
— Шалтаева... да пацанёнкина отца, — ответил Сыс.
— Вишь, икспидиция? А поводырём Леший твой...
— Как так? Чай не видел я... деда-то...
— Здесь он... Хлестанул мне по заду... за избёнкой... старый хрыч...
— Вот куда он с вечёра сбирался... Што делать будем, Кыча?
— Сдаст, поди, баламошка? — забеспокоился Кыча.
— Коли узнает, что преступничали, молчать не будет...
— Плохо... А хорошо вот наган успел зарядить, — Кыча откинул барабан, вынул три патрона из семи, отдал Сысу, — Зарядись. Порешать терь надо всех...
— Деда не тронь... Попробую переупрямить...
— С дедом сам кумекай, а комуняк жалеть ни к чему, как и пацанёнкина отца. Он ведь не отступит, узнай, что сделали?.. Пропишет нас в лагеря...
— Створим мы с тобою беду большую?.. — осёкся Сыс.
— Не ной... назад ходу нет, что сделано, то сделано... Коли в лес пойдут, подстережём где-нибудь, а так... прижмём в избе...

Группа поиска за уличным столом.
— Вот что думаю, — вслух рассуждает Хорев, — Неспроста они нам попались. Тоже парня ищут. Теперь и нас за лишних свидетелей принимать будут.
— Поганцы... Человеческу душу губить?.. Нет прощения, — вздохнул Леший.
— Твёрдый ты духом, Макар Степаныч... Не прикрываешь внучатика, позицию держишь праведную, — сказал Хорев.
— На каторгу убивцев слать... Не дело преступничать вольно и души губить.
— Дорог тут ни коих, — отвлёк внимание Шалтаев, — В лесу стеречь будут, и пальнут... укрыться не успеешь...
— У нас только маузер, — Хорев дополнил мысли Шалтаева, — Перевес в короткий срок за ними.
— Ножи есть, — предложил Кержаев.
— Даже три клинка против нагана слабину дадут, — отмёл Хорев, — Следят, наверное, за нами, а мы как мишени. Давайте в избу пройдём... и будем наготове.
— Рискнут, полагаешь? — поднимаясь, спросил Шалтаев.
— По темени придут, деваться им уже некуда...

Кыча достал баклагу, отпил пару глотов. Сыс смотрит обстановку:
— Кыча, дело – табак, оне в дом подались...
— Торопиться треба, Сыса... На вот, для храбрости, — Кыча передал баклагу.
— Дрожь по хребтине, как впервой, — выдохнул и присосался к баклаге Сыс.
— Все там в сборе?
— Ух... крепко, — отпив, вздрогнул Сыс, — Четверо чай...
— Смари под ноги... Бежать надо тише тихого...

Поисковики вошли в дом. Осмотрелись, трое сели за стол. Кержаев дальше от входа, Шалтаев слева, Хорев напротив, без опаски выложил перед собой Маузер. Леший, не выпускавший из рук рогатину внучатого племянника, задержался у притвора, поднял в сенцах и всем показал найденный ботинок.
— Справный чёботок...
— Шунькин же ботинок? — привстал Кержаев.
— Значит, правильно шли, — поддержал Шалтаев.
— Не знаю, сходу ли палить начнут, но случись..., — остановил Кержаева Хорев, — Раскисать не время. Давайте угадаем события и распишем действия каждого из нас... Кое-какое небольшое время нам ещё отведено...

Кыча с Сысом бегом, и быстрым шагом подходят к избушкам. Кыча шёпотом:
— Сыс, как духу: влетаем, я ору во всю прыть, ты действуешь напогляд. Смари, с порога палить не начни, и зорче следи за хлыщом...
— Ты тоже не стре́льни ране нужного, а то с испуга могу беду натворить. Чай не дёрнутся на наганы-то?
— Да кто же тебе наперёд-то скажет?

В избе не успели расслабиться:
— Трудно гадать... Кто знает, эка дурь в головах, раз на мальчонку руку подняли? — высказался Шалтаев.
— Если Шуньку шли убивать, и нас не пожалеют, — успел сказать Кержаев.
Вмиг распахивается дверь, в избу влетают Кыча с Сысом, с наганами на прицел. Кыча левее на Шалтаева, Сыс правее, чуть позади. Кыча блажью орёт:
— Руки... руки на стол и не дёргаться, мать вашу! Перешью всех...
— Ты тоже, дед, не кипиши, стой не дёргайся, — Сыс оттолкнул деда к стене.

Кержак замер как истукан и выпучил глаза. Метрах в сорока между деревьев стоит молодой медведь. Тоже недвижим, на задних лапах, смотрит на Кержака.
— Ав-дошка? — с трудом выдавливает Кержак. Кто перед ним парень не понимал, но инстинктивный страх сковал тело.
— Охо-хох... Рыкарь вона... трилетый...
Тихон не паниковал, не суетился, ни одним мускулом под бородой не дёрнул. Лишь встал вперёд на неполный шаг и показал парню за левое плечо:
— По нам пойдёт, держи вона за лево плечо.
Медведь пошёл на сближение. Поводит носом, снюхивая запахи встреченных людей. Тихон сунул посох Кержаку, снял лестовку, из одного треугольника отсыпал на ладонь крохотную кучку порошка. Подсунул лестовку за опоясок, ладонями растёр порошок, взял посох, другую руку выставил в направлении медведя. Приблизившись метров до пяти, медведь снова поводил носом, недовольно зафыркал, развернулся и подался восвояси. Кержак стоит, ни жив, ни мёртв...

— Подумать не мог, что скоро так объявитесь, — выдавил Хорев, когда в избу ворвались бандиты и взяли всех на прицел. Маузер на столе, но потянуть руку, схватить и дать отпор уже нет ни времени, ни бескровной возможности.
И тут Леший, в толкотне оказавшийся за правым плечом Сыса, изловчается и захватывает рогатиной правую руку Сыса. Возле кисти, в которой у того пистолет. Резко толкает от себя, что ствол нагана втыкается под лопатку Кычи. В нервном возбуждении Сыс спускает курок, раздаётся глухой хлопок выстрела. Наган выскакивает из руки, падает на пол. Кыча стонет и оседает, успевая дважды нажать спусковой крючок своего нагана – две осечки. Кыча скорчился и пал замертво.
— Кыча! — поняв, кричит Сыс, на него в секунду набрасываются Шалтаев и Хорев. Заламывают руки за спину, валят на пол и со сторон зажимают коленями.
Сыс забился в истерике, вроде зарыдал, но быстро стих.
— Ну, Макар Степаныч, боевой ты дед. Три или даже четыре жизни спас. Постреляли бы иначе, — Хорев ткнул коленом Сыса, тот бессвязно заблажил.
— Я и моргнуть не успел, как всё случилось, — пришёл в себя Кержаев.
Хорев подобрал наганы, откинул барабаны, показал Шалтаеву:
— Смотри, Николай Фёдорыч. Убитому выпала боевая начинка, тебе из возможных пустышек холостой двойник. Такой вот розыгрыш получился...
— Это вроде как дважды родился? — догадался Шалтаев и посмотрел на Лешего, — А вдруг полный боекомплект окажись?
— А за ежели да вдруг отвечает политрук, — предовольно ответил Леший.

Тихон подоткнул Кержака посохом, приводя в чувства:
— Охо-хох... Впрыть спужался, вижу?
— Как зажало чем... руки-ноги отнялись...
— Всё позад... Обошло лихо, — успокоил Тихон.
— Как ты это сделал, Тихон?
— Сбор ношу от шатуна дикого...
— А я смотрю и думаю, что за висючки у тебя на пояске? — слегка трясущейся рукой Кержак повёл на лестовку.
— Лестовка... богомольцами дана. Иен молитвы, мя сыпучки в путь сбираю.
— А ты не богомолец?
— Охо-хох... Идти в пору... На деревню до тьмы поспеть...

Железнодорожная станция ВЕТЛУЖСКАЯ. Людно. У вагона поезда на Нижний Новгород стоят Шалтаев, Хорев, Кержаев. Перед посадкой напутствуют в дорогу, прощаются с Кержаевым. Из поклажи у него только вещевой мешок.
— Ты уж, Сан Милентич, не держи зла на места наши, — жмёт руку Шалтаев.
— Да какое зло? Столько людей помогало, поили-кормили, и монетой не попрекнули. А по двум нелюдям судить обо всех даже мыслей не возымею...
— Картину событий после допроса Тарасова я тебе обсказал. Надеюсь более-менее ясно. На подельника валит, но дай срок, разберёмся. Заявил, поганец... что Маркичева прикончил, чтобы тот нас не погубил, — рассекретил Хорев.
— Вот ведь ловкач оказался... Голь на выдумки?.. — мотнул головой Кержаев.
— Главное, опасность отвели. Пусть того не ведая..., — поддержал Шалтаев.
— Сына не нашли – так только пока. С людьми в лесу не пропадёт, а значит, отыщем или сам где проявится! — продолжил Хорев.
— Благодарность вам сердечная, — ответил Кержаев, — Думаю, что домашним говорить? Я же молчал о событиях...
— Большой беды не случилось. Говори как есть, живите надеждой на лучшее, — прямо высказался Хорев.
— Так и придётся сказывать по порядку...
— Найдём, в обиду не дадим... И лично доставлю в лучшем виде. Если, конечно, до тех пор на должности буду...
— Да хоть в обычном. Голова, и руки-ноги целы бы, — прослезился Кержаев.
— Форму подберу, чтобы не в лаптях, — улыбается Хорев.
— Вот и я поспел на проводины..., — появился откуда-то Леший:
— Макар Степаныч, можно вас обнять? — вскинул руки Кержаев, крепко обнялись, — Будешь в городе, в гости милости прошу!
Кержаев достал блокнот и сточенный химический карандаш. Вырвал листок, наслюнявил грифель и что-то написал.
— Вот тебе адресок и под ним телефонный номер.
— В гости наведаюсь, кады сына вашего отыщу, — ответил Леший, — Назавтре и отправлюсь по деревням, по становьям...
— Там, где в лапотках ходют? — оборвал Шалтаев.
— Ну... с таким человеком кого хошь сыщем... в любом нелазном лесу, — тоже улыбнулся Хорев.
— Спасибо... спасибо всем. За содействие ваше. Пойду я, — промакивая слёзы платком, Кержаев повторно пожимает руки, поднимается в вагон. Поезд трогается, Кержаев выглядывает из открытой двери и напоследок выкрикивает:
— Обязательно найдётся!

За длинным логом лесное упятье с деревянными избами. Вход в селение обозначен резными столбами с аркой, обшитой дощечками для стока осадков. От арки в охват поселения столбцы, ряды жердей. Перед столбами бегают босые дети. По не накатанной колее в ложбину входят Тихон и Кержак. Дети завидели путников, подбежали гурьбой и остановились поодаль. Кержак также в лаптях и лыковом колпаке. Дети осматривают незнакомца, смеются... Парень реагирует:
— Тихон, што на мне смешного?
— Не сумели чёботки выправить, вона и потешаются.
— На лапти смеются?
— Охо-хох... Твоя правда, лапотки издавна не носют...
— Видо-ть филина по востру уху, — дразнит девчушка.
— Како Тихона по посоху, — дети заливаются смехом.
— Каво ты нам ведёшь? — кричит бойкий пацанёнок.
— Войка, беги до старшины, дай знать, Тихон созывает, — в ответ прикрикивает Тихон, ватага бежит в селение.
— Почему филин, Тихон? — интересуется Кержак.
— Клич мой по роду на деревне...
— Это твоя деревня?.. И название имеется?
— Ох... Невейкин Ложок. Дюжина избищ, инши курёнки и моя мала избёнка...
— А старшина это кто?
— Старшина? Эко-ть те, Кержак... перво́й на становье...
— Начальник что ли?
— Охо-хох... твоя правда...
— Ты, Тихон, не злись... Мне всё вновь...
— Ай, — отмахнул Тихон, — Не серчаю мя...
Пока путники дошли до арки, за столбами уже собрались три бородатых мужика и пара баб. Народ подходил к столбам. Одеты все непривычно: мужики в широких штанах, заправленных в сапоги, косоворотках с опоясками, в кубашках и картузах. Бабы в опашнях, сарафанах, понёвах, борухах и повойниках.
Путники остановились метрах в пяти, наперёд вышли человек пять бородачей, из коих двое полностью седые старики.
— Здраве будь, Тихон! По́што звал? — начал бородач помоложе, одеждой отличавшийся от остальных: светлые сапоги из кожи, серо-васильковый распахнутый шабур, светлый картуз. В руке посох до груди, резной набалдашник.
— Здраве, Нечай. Отрока наявляю. Повидал в бездушье, опекал о трёх дён.
— Не отрок ужо... млад вповидах?..
— Охо-хох... Обойти не вправь шло. Сыном прижить хочу, ижно инший.
Старшина осмотрел Кержака, развернулся. Смолчали все. Нечай к путникам:
— Добро даём. Чай не кулугуры едино́шные, поганой посудой не встретим.
— Одно... без спроса хода нет, — подтверждает Тихон.
— Тыен нами знаем, Тихон. Имя иль клич младу истует?
— Кержаком назвал. Имя за былым обернётся.
— Кержак? — засмеялся Нечай, внеся в диалог одобрение, — Да все мы кержаки, эвон первый на клич...
Народ расступился, давая путникам проход. Тихон сделал пару шагов вперёд, снял картуз, ритуально приложил к груди и предупредил Кержака:
— Лыковку сыми и поклоном с подврат приветь...

На экране надпись: 1935 год.

Давно обжитая квартира Кержаевых. Салфетки, половики, занавеси. На стене отрывной календарь с будней датой: среда 31 августа. Заметно поседевший Александр Милентиевич просматривает за столом разворот газеты «Известия ЦИК СССР и ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов». Зинаида ходит от стола к буфету, на кухню и обратно. Сервирует стол к обеду. По радио звучит мелодия вальса «На сопках Манчжурии».
— Зиночка, представь, три месяца прошло, как произошла жуткая трагедия с самолётом Максимом Горьким, а вопросов не убавилось...
— Какие вопросы, если пишут, у них киносъёмка есть?
— Вопросы не по факту крушения, а по причинам, приведшим к катастрофе.
— Разберутся, всё для того есть. Не человека в лесу искать..., — Зинаида села и всхлипнула. Кержаев отложил газету, подсел к жене, приобнял за плечи.
— Держись, мать. Самое тяжёлое это ждать.
— Сколько ждать? — зарыдала мать, — Три с лишним года ни весточки...
— Хоть всю жизнь, а ждать надо. И действовать. Вот Верушку думаю бы привлечь в следующем году. Может и ты с нами?
— Доживём, и порешаем..., — Зинаида всхлипнула и вышла на кухню. Кержаев обошёл стол, что-то подправил, присел, с кухни вышла жена и бодро сказала:
— Будем ждать! Зови Ве́рушку, подаю горячее...
Кержаев послушно пошёл в комнату дочери. Она сидит за письменным столом, закладывает в портфель тетради.
— Ве́рушка, какой раз портфель перебираешь? Соскучилась по школе?
— А как же? Особенно по девочкам нашим...
— Пятый класс... Нагрузок больше... Осилишь?
— Папа! Ты в меня не веришь?
— Как не верить? Хотел вот... настрой проверить...
— Настрой самый что ни есть боевой! — по-взрослому отрапортовала Вера.
— Вижу-вижу, дочь. Идём, мать к столу зовёт...
Отец и дочь вышли, на столе парит глубокая сковорода.
— Садитесь. Сегодня картошка молодая, поджаренная с боровичками свежими, — пригласила хозяйка, — А к чаю печенье с кремовой промазкой...
— Ура-а..., — по-детски потёрла руки и воскликнула Вера.

Домашние расселись, едва наполнили тарелки, услышали треньканье звонка.
— Прошка тренькает... Ве́рушка, открой, — попросила мать. Вера ушла.
— К нам на ужин никто не звался? — спросил отец, — Подружки, наверное?
— Ну, а кто? — поддержала догадки мать, — К школе чай... посплетничать...
— Как быстро время летит? — потянув ко рту кусок хлеба, мотает головой отец, но замирает, слыша диалог из прихожей:
— Вера Александровна, помните меня?
— Да... а вы кто?
— Хорев Анатолий Николаевич. Родители дома, позволите войти?
— Вспомнила, Натолий Николаич... входите, папу позову...
— Хорев? Натолий Николаич? — удивился Кержаев.
Отложив хлеб, Александр Милентиевич встал и вышел навстречу. В притемнённом коридоре Хорев по форме: сапоги, галифе, накидная рубаха, стянутая портупеей, фуражка, походный чемоданчик в руках. Рядом с Хоревым сопровождающий тоже в форме, но без нашивок и знаков различия. С вещмешком на плече, под метр девяносто высокого роста – почти на голову выше Хорева с Кержаевым.
— Сан Милентич, принимайте гостей!
— Натоль Николаич, дорогой мой, всегда рад видеть, — Кержаев обнял Хорева, — Смелее проходите в комнату, как раз к обеду подоспели...
Вошли в комнату, Вера юркнула за стол. Верзила в дверях, снял фуражку, теребит в руках. К нему не обратили внимания. Хорев не представил, домочадцы с расспросами не торопились. Зинаида поприветствовала Хорева рукопожатием:
— Здравствуйте, Анатолий Николаич. Вы снова в город наведались, не забываете нас? Год... как гостили?
— Здравствуйте, дорогая Зинаида Михаллна! В Горьком бываю чаще, к вам по случаю вхож, когда время терпит... Вижу, Вера ваша растёт и краше становится?
— Спасибо, Анатолий Николаич. Летит время. Откушаете с нами? — уважительным жестом Зинаида пригласила к столу.
— Откушаем, но сначала... вот! — обеими руками Хорев обратил внимание к верзиле. Кержаевы вцепились в парня глазами. Русые посечённые волосы закрывают всю верхнюю часть головы, не видно лба и ушей, локоны до ворота гимнастёрки. По лицу прозрачная жиденькая бородка, редкие юношеские усики. Стоит, мнёт в руках фуражку, из обоих глаз поблёскивают ручейки слёз.
— Мам, бать, Ве́рушка... я это... Шуня...







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 22
© 03.08.2021г. Юрий Назаров
Свидетельство о публикации: izba-2021-3133453

Рубрика произведения: Проза -> Приключения


















1