Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Человек с голубиным сердцем


­Человек с голубиным сердцем

Исторический очерк


Философия сомнения в «религиозном вольнодумстве» Матвея Башкина


Писаниа бо многа, но не вся божественна суть.
Нил Сорский


1
Если заглянуть в историю оком свежим, пусть даже несведущим, то можно лишь удивляться, насколько причудливо извивалась в ней русская мысль: то отказываясь от себя с редкой беззастенчивостью и безоглядностью и уходя при этом далеко в сторону, то вообще топчась на месте чуть ли не столетиями, то вдруг задним умом спохватываясь и возвращаясь на круги своя. От огульного восхваления переходя с непостижимой легкостью к не менее истовому охаиванию, из обожествления власти и насилия впадая нежданно-негаданно в отрицание всего, что только можно отрицать.
Попыткам объяснить сие диво несть числа: тут и утверждение, что Россия – «игра природы, а не ума», и упоённые вопли о некоей «богоизбранности» или «судьбоносности» (словечко-то какое!) русского народа, и даже миф о какой-то загадочной, совершенно непредсказуемой в своих поступках и решениях «славянской душе».
Надо отметить, что во всех этих объяснениях присутствует немалая доля истины, подводит их лишь попытка «объять необъятное»: в двух-трёх словах разрешить то, над чем люди ломали головы тысячелетиями, а ещё лучше бы вообще – одним махом дать ответ на все вопросы, чтобы дальше уже ни над чем не задумываться, а только «жить и процветать».
Однако пусть не создастся у читателя впечатление, будто я собираюсь здесь пойти на поводу у очередной подобной крайности и утверждать, что всему виною наш знаменитый «русский максимализм». Моё мнение в том, что уж коли мы удостоверились теперь, заплатив столь дорого, что правда не есть истина, а лишь толкование её, то должны продвинуться и дальше в своих рассуждениях, выведя, что не может быть истины там, где нет совокупности всех правд.
Только полнота представленности рождает качество, всякая ущербность неизбежно оборачивается уродством. Эта ущербность-то как раз более всего прочего и держит нас сейчас в плену: никому уже не надо разъяснять, что мы до тех пор от той, прежней, исковеркавшей и выхолостившей нашу жизнь, Злоидеи не избавимся, пока не отыщется что-то, что могло бы ей противостоять.
Но поймём и ещё одно: любая мысль, не вбирающая в себя другие мысли, а их подминающая, становясь сверхмыслью, незамедлительно принимает характер Злоидеи и может быть направлена только на разрушение, ибо, безусловно, представляет собой попытку единственно возможный Абсолют – Истину подменить.
Ну а придя к такому убеждению, начнём не с современности – начнём с истории, явив миру в новом, более внимательном, прочтении имена тех русских философов, идеи которых до сих пор ещё толком не поняты и по достоинству не оценены.
К числу таких мыслителей, на мой взгляд, с полным правом можно отнести и «религиозного вольнодумца», «еретика», «диссидента» (на веки вечные!) Матвея Семёновича Башкина.

2
В любом отечестве всегда есть пророки, с охоты на которых и начинается любой произвол. Сумеет общество защитить этих «прорицателей», «взыскующих», «блаженненьких» – не бывать разгулу насилия, не сумеет – захлебнётся в крови. Доказательств тому немало в истории, но их более чем достаточно и в том времени, в котором происходит действие нашего очерка: середина ХVI века, предтеча опричнины, стоит ли объяснять?
Прежде чем расправляться физически, нужно было лишить людей возможности сопротивляться духовно, а как это сделать, если во всём, от ратного дела до богословия, неожиданный взлёт, небывалый подъём?
Я не стану утомлять здесь читателя перечислением множества разных, доходящих порой до крайности, мнений относительно личности Ивана Грозного. В бесчисленности этой убеждение моё твёрдое: менее всего то славное, доброе, нетленное, что возникает в нашей памяти при упоминании о ХVI веке, следует связывать с его именем. Борьба с Церковью за власть, начатая двумя его предшественниками, – вот, пожалуй, то главное, что преобразило общество до неузнаваемости, заставив Иосифа Волоцкого даже в сердцах посетовать по этому поводу: минуло время «единомудрьствования» на Руси, «ныне и в домах, и на путях, и на торжищах иноки и мирские и все сомнятся, все о вере пытают». И уж дьяк Фёдор Курицын рассуждает о некоей «самовластной» душе и «заградах» ей в вере, а Фёдор Карпов жалуется Максиму Греку: «Аз ныне изнемогаю умом, в глубину впад сомнения».
Сомнение – вот она, живительная влага для ума омертвевшего. Однако что есть сомнение? В чём суть его, предназначение и имеет ли право на него истинно верующий человек? Вопрос из ряда первостепенно важных не только для рассматриваемого нами, но и для любого, в том числе и нынешнего, времени, так что остановимся на нём поподробнее.
В любой из существующих или когда-либо существовавших религий основным требованием мы обнаружим именно слепую, безоговорочную и безграничную веру. Однако во всех случаях таким образом нам предлагают верить не в Бога, а в то, что нам преподносится о Нём. Достойна ли человека такая вера? Не свидетельствует ли она как о непомерной гордыне, так и о столь же безмерном самоуничижении?
Истинная вера, на мой взгляд, не может быть слепой - она предполагает сама по себе некую осознанность, что и обуславливает единство в мировоззрении и мироощущении человека религии и философии. Религия – вера, философия – сомнение, ни без того, ни без другого человек не в состоянии обойтись. Сомнение, однако, не может идти впереди веры, а оттого – верую «усумняшеся», сомневаясь не вере своей, а в том, совершен ли я в этой вере, правильными ли, праведными ли путями в ней иду. А отсюда и первое, возникающее в каждой душе раздумье: не хочу верить в идола, хочу верить в Бога. Аз есмь: верую и люблю.
Вера дарует крылья, вера дарует жизнь. Сомнение дарит человеку любовь, оно никогда и не переходит в нём границ любви, за границами этими властвует уже совсем другое качество – отрицание.
Однако нам давно пора вернуться к герою нашего очерка.

3
Начнём с того, что достоверного о нём мало что известно. Где и когда родился, уж и не установить. Происхождения был не самого знатного, но и не простого – в Тысячной книге 1550 года упоминается как «сын боярский III статьи».
«Еретические» взгляды его обнаружились вроде бы случайно: Великим постом 1553 года Матвей попросился на исповедь к благовещенскому священнику Симеону, которому он сразу показался подозрительным («многих вещей спрашивает во Апостоле толкования, а сам толкует, толкует, только не по существу, развратно»). После недолгих раздумий Симеон решил поделиться опасениями своими с другим благовещенским священником, фаворитом царя протопопом Сильвестром: «Пришёл на меня сын духовной необычен и многие вопросы простирает, все ж недоуменны; у меня поучения требует, а иное и меня сам поучает; и я тому удивился». На что Сильвестр ему отвечал: «Каков то сын тот у тебя будет, не ведаю, а слово про него недобро носится». О «сыне необычном», конечно же, вскорости доложено было «Христолюбивому и Боговенчанному Царю и Государю», результат не заставил себя долго ждать: через какое-то время Башкин был схвачен вместе с ближайшими своими единомышленниками и заключён в подклети царского дворца.
Впрочем, не следует торопиться, имеет смысл отобразить ход событий поподробнее. Первоочередное, пожалуй, что здесь необходимо отметить – воззрения Башкина появились не на пустом месте. Уже в начале XI века мы находим туманное сообщение о некоем Андреяне-скопце, возмущавшем народ своими «хулами», да и затем в исторических актах упоминания о «ятых в еретичестве» иноках и мирянах не столь уж и редки, но лишь в XIV веке одиночные протесты эти начинают носить массовый характер, первое своё воплощение найдя в ереси так называемых «стригольников». Отдельные «хулы» и сомнения, накапливаясь, понемногу выстраиваются в устойчивую систему, где за осуждением священнослужителей за недостойный пастырей образ жизни («сии учители пьяницы суть, едят и пьют с пьяницами и взимают от них злато и сребро»), неприятием вообще всей церковной иерархии на том основании, что на чин ставятся за деньги, «по мзде», а значит – «не достойны суть, духопродавцы суть», отчётливо прослеживается яростное стремление мятущегося, омороченного сознания высвободиться из-под духовного засилья чуждого, пришлого образа веры.
Да, всё меняется, если именно под таким углом рассматривать историю русских ересей – как борьбу за свой образ веры. Нова ли мысль? Нет, конечно. Откроем хотя бы даже уж Валишевского, что мы у него находим? «Из первобытной и бесплодной независимости дикарей русские сразу попали под иго суровой и по-своему не менее дикой морали, преследовавшей свободу знания, свободу творчества и даже свободу существования. Все живые силы, которым человечество обязано было своей облагороженностью, были осуждены и прокляты этим учением. Предавался проклятию мир свободной науки, как очаг ереси и неверия. Проклинался мир свободного творчества, как элемент развращённости. Проклиналась даже сама жизнь свободная, с её радостями, счастьем, мирскими удовольствиями, как нечто позорное». Что ж, всё верно, и про «бесплодную независимость», но и про «не менее дикую мораль» тоже. Чуждый дух ожесточает сердце: можно отмахнуться от этого утверждения, но нельзя обойти суть его.
Что до нравов «учителей сиих», то они действительно оставляли желать много лучшего: «Попы и церковные причётники в церкви всегда пьяны и без страха стоят и бранятся, и всякие речи неподобные исходят из их уст», в монастырях царят «содомский грех», разврат, «упивание безмерное» – так, к примеру, характеризует их сам Иван Грозный на соборе 1551 года.
У Башкина же отношение к духовенству было иное, а отсюда и приход его к Симеону при ближайшем рассмотрении менее всего производит впечатление досадной оплошности, случайности. «Бога ради, пользуй меня душевно, - обращается он к благовещенскому попу, избранному им в духовники, - надобно честь, что в Евангелии написано, да на слово не надеяться, а и делом совершать. Всё начало же тут от вас. Прежде вам, служителям божиим, надо начало собою показать, да и нас научить».
Здесь хотелось бы особо обратить внимание на то, что Башкин пришёл к Симеону не в начале, а в итоге своих сомнений. «Инакомыслие» на Руси с разгромом «стригольников» вовсе не остановилось в своём развитии. На смену последователям Карпа пришла куда более серьёзная и опасная для церковников «новгородско-московская ересь», коей на века прилепили кличку «жидовствующих». Конечно, и это течение, и «стригольническое», да и те другие, которые ещё будут по ходу повествования мной упоминаться, заслуживают отдельного, обстоятельного разговора, однако я вынужденно коснусь их в данном очерке не более как мимоходом – лишь в той степени, в которой они имеют непосредственное отношение к герою нашего рассказа. Однако бегло ли, подробно ли рассматривать ересь «жидовствующих», одно несомненно: кружок «взыскующих» Матвея Башкина многое унаследовал от тех «злобесных» вольнодумцев, которые в своё время собирались на беседы в доме уже упоминавшегося мною великокняжеского дьяка Фёдора Курицына.

4
Как и следовало ожидать, ересями дело не ограничилось, раскол проник и внутрь самой церкви, как бы поделив её на два лагеря: «иосифлян» – сторонников Иосифа Волоцкого и «нестяжателей» – последователей Нила Сорского. Сущность «нестяжательства», к сожалению, до сих пор многими исследователями трактуется однобоко (в лучшем случае как вопрос, «владети или не владети» духовности «земными богатствами»), в то время как самим Сорским стяжание (которое, кстати, он считал главным из всех человеческих пороков) понималось в первую очередь именно как присвоение плодов чужого труда. Далеко от истины и утверждение, что в учении основателя Сорской пустыни нет ничего нового, один только заимствованный восточный аскетизм. Все требования «Устава о жительстве скитском» на сей счёт сводятся лишь к умеренности в питье и пище, а также скромности в повседневном обиходе. Никаких самоуничижений, самобичеваний и истового умерщвления плоти – непременных атрибутов аскезы - здесь и в помине нет. Всё благое достигается через очищение, а не через иссушение, путем «мысленного делания», а вовсе не посредством смирения, покорности, отказа от собственной воли.
К сожалению, не представляется возможным достоверно установить, ездил ли Матвей в скиты к «заволжским старцам», однако множество косвенных подтверждений свидетельствуют о том, что бывать ему там доводилось. А коли так, наверняка среди прочей иноческой братии имел он беседы и с другим знаменитым ересиархом того времени – Феодосием Косым.
Влияние на мировоззрение Башкина, конечно, не исчерпывается «стригольничеством», «жидовствующими» и «нестяжательством», слишком много идей в то время витало в воздухе. Однако именно эти три течения, вне всякого сомнения, обусловили собой его «еретичество».
Итак, круг вроде бы очерчен. Прослежены, пусть коротко, тенденция, фон, воздействия. Но отчего же при таком традиционном подходе к ней фигура Башкина вдруг неожиданно блекнет и даже совсем исчезает? И становится непонятным, а что в ней, собственно, вообще интересного?
Так, может, в традиционности-то здесь как раз и всё дело? Не попробовать ли нам отойти от неё в сторону хотя бы на шаг?
Начнём с того, что практически все исследователи, даже те немногие из них, которые всерьёз симпатизировали личности Башкина (человеком «с глубоким религиозным чувством и вместе с глубоким и живым чувством нравственным» называл его, к примеру, историк русской церкви Евгений Голубинский; Николай Костомаров же так говорил о нём: «В душе его было какое-то волнение, жажда добра, стремление перелить слово в дело; в то же время он был недоволен тем, что вокруг себя мало находил приложения евангельских истин к жизни»), сходятся на том, что Матвей был человеком колеблющимся, в мировоззрении своём неустойчивым, а оттого и представлял собой явление несамостоятельное, наносное, чуть ли не вообще даже заимствованное. Удивляться тут особо нечему: тенденция оная настойчиво начала внедряться ещё при жизни Башкина. Впрочем, обратимся лучше к тем скудным историческим документам, которыми мы об этом человеке располагаем, чтобы уже на основании их делать какие-то выводы на сей счет.
Итак, «в лето 7062, в царство Православного и Христолюбивого и Боговенчанного Царя и Государя и Великого Князя, Ивана Васильевича, всея Руси Самодержца, бысть повелением его Собор в Царствующем граде Москве на безбожного еретика и отступника Православной Веры, Матвея Башкина…»
Был собор… Однако до собора было ещё следствие. Поставленный на «правёж» самим Иваном Грозным, Матвей был сломлен в одночасье и с того момента стал послушной игрушкой в руках прикреплённых к нему двух старцев Волоколамского монастыря, твердыни «иосифлянства»: Герасима Ленкова и Филофея Полева. Ну, а далее «признания» посыпались как из мешка.
Случайно ли в качестве учителей своих Башкин назвал «латынников», выходцев из Литвы аптекаря Матвея Литвина и Андрея Хотеева? Нет, конечно. И царю, и иерархам духовным необходимо было представить идеи Башкина чужеродными, из другой веры пришлыми, и лучше всего подходил для этой цели начинавший подступать к Московии протестантизм.
Однако были у митрополита Макария здесь и чисто свои, внутрицерковные счёты: он решил воспользоваться процессом, чтобы дать ещё один, быть может, последний, бой «заволжским старцам». Собственно, не в них было дело, а в царе, в очередной раз покусившемся на богатства и могущество Церкви, но прямо с царем спорить не следовало, ударить проще было по фигурам, которые тот двигал перед собой. Забегая вперёд, отмечу, что сделано это было мастерски, да и вообще Макарий, в отличие от митрополитов последующих, оказался слишком крепким орешком для Ивана Грозного, и основные позиции духовенства при нём во многом были сохранены.
Оказавшись между двух огней, Сильвестр, несмотря на свою близость к царю, всё же выбрал сторону митрополита. Следом за ним шла фигура Артемия, бывшего игумена Троицкого, признанного главы радикального крыла «нестяжателей», немало досадившего «иосифлянам», в частности на Стоглавом соборе. Духовник, в недавнем прошлом, Ивана Грозного, Артемий до сих пор ещё в какой-то мере пользовался его покровительством. Не случайно, когда одновременно с Башкиным в Симеоно-Сильвестровы доносительские сети попал ученик Троицкого Порфирий, царь приказал хода делу пока не давать.
Артемий был вызван в Москву, как предполагалось – для выступления на соборе с официальным разбором «ереси» Башкина, однако приехав и быстро смекнув, к чему клонится дело, он тем не менее не сумел правильно сориентироваться и совершил крайне неосмотрительный поступок: тайком бежал, вернувшись «за Волгу» («До меня дошёл слух, будто говорят про меня, что я не истинствую в христианском законе; я хотел уклониться от молвы людской и безмолвствовать»). Бегство это ему не помогло, конечно, а наоборот лишь в значительной степени усугубило и без того двусмысленное его положение. Настолько, что обратно он был доставлен уже закованным в цепи, в качестве обвиняемого.
С того момента ошибок он больше не совершал, построив свою защиту на версии, что Башкин, собственно, и не еретик вовсе, а просто человек запутавшийся, в религиозных вопросах несведущий, как раз и жаждавший получить «учительства» – помощи в разрешении своих сомнений от представителей Церкви («Матвей ребячье делает и сам не знает, что выдумывает. А в Писании того нет, не писано и в ересях». «Меня призвали еретиков судить, а не мне судить и предавать их казни. Да здесь и еретиков нет: в спор никто не говорит»).
Артемий в чём-то лукавил, конечно, однако в основном мнение его о Башкине вполне сходилось с той точкой зрения, которую он отстаивал на процессе. Беда только, что суждение это – воспринимать Матвея не более как заблудшей овечкой - так устойчиво закрепилось потом в истории. Лишь Александру Зимину, самому авторитетному, на мой взгляд, биографу Башкина, удалось до какой-то степени преодолеть сложившиеся представления.

5
Итак, овечка, человек запутавшийся, несведущий. Всё вроде сходится. И в то же время диву даёшься, сколько усилий было затрачено, чтобы стереть в истории имя «сына боярского III статьи». Исчез бесследно ящик № 222 царского архива, а в нём «соборные дела, списки чёрные Матфея Башкина», в числе которых, по всей вероятности, была и единственная его рукопись, где он изложил свои мысли по приказу митрополита; в ящике № 189 чья-то заботливая рука оставила все материалы на Артемия Троицкого, а на Башкина столь же заботливо уничтожила. Так что, по сути дела, всё, чем мы располагаем, чтобы составить какое-либо представление о взглядах «безбожного еретика и отступника Православной Веры», – отзывы его хулителей и гонителей.
Какие же конкретно обвинения выдвигались в адрес Матвея и его товарищей? В послании Ивана Грозного к Максиму Греку, соборной грамоте об Артемии суть «злокозньства» их сводится к следующему: Таинство Причастия «ни во что полагают», отрицают храмы, называют иконы «идолами окаянными», жития святых отцов и отеческие предания почитают «баснословием»…
Однако что же здесь можно отнести непосредственно к Башкину? Анализируя ход средневекового русского вольномыслия, собственно и существовавшего-то единственно лишь в рамках «еретичества», так как философов-материалистов на Руси испокон веку не было, мы обнаруживаем два основных вопроса, волновавших в то время умы, «взыскующие об истине»: существо Бога и взаимоотношения человека и Бога. Причём надо отметить, что к началу XVI века первый из этих вопросов в общих чертах был решён: Бог един, Христос – человек, изображение Небесных Сил бесплотных в виде человеческих образов – выдумка, поклонение им – идолопоклонничество, храмы, в которых осуществляется это поклонение, не нужны, не нужна, бессмысленна и вся иерархия духовная. Человек должен общаться с Богом напрямую, без каких-либо посредников и промежуточных моделей, через собственную неповторимость и изначальное своё совершенство.
Нет никаких сомнений в том, что многие из этих положений Башкиным разделялись. Именно разделялись, о каких-либо заимствованиях или авторстве не идёт речь. Лишь в отдельных местах проявляется самостоятельность его воззрений. Вот, к примеру, как толкуется им вопрос о триединстве Бога: «Если я Сына прогневлю, то на страшном пришествии Отец может избавить меня от муки, а если прогневлю Отца, то Сын меня от мук не избавит». На первый взгляд рассуждение подобное может показаться наивным, однако попробуем вдуматься в него поглубже. Делая выбор в пользу Бога Отца в тех моментах, когда христианская мораль расходится с нравственностью, как Ветхий Завет не согласуется с Евангелием, Башкин оставляет за собой право не только на сомнение, но и на неповиновение. Ещё проще решается им вопрос о морали церковной: «Как перестанет кто грех творить, даже если у священника и не покается, так нет ему и греха». Что до мирских норм, то достаточно здесь привести хотя бы несколько тезисов старца Елеазарова монастыря Филофея о царской власти, чтобы понять, чему Башкин осмеливался противостоять: Царь получает свою власть непосредственно от Бога; он уподобляется Богу и, подобно Царю Небесному проникает во все помыслы человека; власть Царя выше власти духовной, которая в отношениях с Государем не должна забывать своё место. «Еретиками» же иерархическая лестница власти отсекалась на самом верху, исходя из безоговорочного убеждения: ничто так не разлучает человека и Бога, как поселяющееся между ними конкретное божество.
Говоря иначе, вера нужна не Богу, вера нужна человеку. И первое, что даёт человеку вера, – она освобождает его. Веруя в Бога, он становится свободным от веры в божков, божества и сатану, и в этом начало его неподвластности. Ибо рабство всегда предполагает в себе элемент добровольности.
Критически переосмысливая канонические тексты, которые «еретики» «не истинно» излагали, и посягая тем на самую суть церковных догматов, Матвей уже не может и дальше жить в раздвоении, ставшем нормой для «истинно» верующего человека. Он поневоле обращает внимание на то, мимо чего другие проходят с равнодушием. В частности, он так протестует против нарождавшегося в то время крепостничества: «Христос всех братьями называет, а мы Христовых рабов у себя держим. Я благодарю Бога моего, все кабалы, что были у меня, изодрал, а людей своих держу добровольно. Добро ему - и он живёт, а не добро – идёт куда хочет».
Его видение мира порой настолько свежо и наивно, что почти вплотную смыкается с другим традиционным направлением русского «необобществлённого сознания» – юродством, как раз и не желавшем воспринимать окружающее иначе, как только через нравственное начало в нём.

6
Да, пожалуй, мы так ничего и не поймём в учении Башкина, если не уясним себе, что оно было в первую очередь учением нравственным. Однако что же такое нравственность и в чём отличие её от морали? Казалось бы, донельзя прост тут ответ: нравственность – всё, что от Бога, мораль – всё, что от человека, однако хотя, по сути дела, вся первая половина XVI века на Руси была в той или иной мере посвящена исследованиям различных моментов взаимоотношений Бога и человека, лишь двум философам – Башкину и Косому - удалось вырваться здесь из плена привычных представлений.
Оно, собственно, и само собой явствовало: коли Христос – не Бог, значит и человеку должно жить отныне иначе. Однако как жить? По-разному решая этот вопрос (один – через сомнение, другой – через отрицание), Башкин и Косой вместе с тем ни в чём друг другу не противоречили, а уж тем более друг друга не опровергали. Чем объяснить сей феномен? Первое объяснение, на мой взгляд, именно в разности и заключается: нет одного, абсолютного пути к Истине, как мы уже говорили, все пути относительны, но все они ведут к Ней. Второе – в том, что оба за основу в подходе к интересовавшим их проблемам взяли нравственное учение Нила Сорского и вытекавшую из него философию очищения в противовес столь характерной для христианства философии покаяния. Ну и, наконец, третье: отвергая идола-Спасителя на пути к Богу истинному, и Матвей, и Феодосий равно далеки от желания создавать или отыскивать каких-либо других идолов Ему взамен.

У человека есть много прав, дарованных ему от рождения, однако будучи правами в отношениях его с обществом, по отношению к Богу они, безусловно, являются обязанностями. Человек обязан верить, любить, сомневаться, быть счастливым, свободным, не таким, как все. Подобное, разумеется, никак не может устроить идола, и первое, что тот делает, встав между человеком и Богом – присваивает себе эти права. Проистекая из догмы, собственно – пребывая её воплощением, идол требует культа – безоговорочного, слепого поклонения, в основе которого, в свою очередь, всегда лежит жертвоприношение. И уж коли речь идёт о непререкаемых истинах, нетрудно догадаться, что должно быть принесено в жертву прежде всего.
Понимая, однако, что полностью подавить сомнение в человеке невозможно, Церковь как раз и даёт исход ему в самоуничижении. «Я тля в сравнении с этим миром, - как бы говорит себе «истинно» верующий человек, отступая перед несправедливостью, ложью, насилием со стороны общества, - не мне судить его».
Ну а что же Башкин? Менее всего склонен он считать себя «тлёю». Он судит, не вняв евангельскому грозному предостережению, проявляя удивительную твёрдость, твёрдость в сомнении.
Да, есть два мира во всём, что вокруг нас: мир Бога и мир Человека. Да, мир Человека, забыв о душе, погряз в испражнениях самовластного разума, неправеден. Однако что дальше, в чём выход? Попытаться, вернувшись к истокам, примирить христианское учение с нравственной природой человека, к чему так стремился Артемий Троицкий? Бежать от «злосмрадия» мирского в скиты для собственного самоусовершенствования по примеру Нила Сорского и «заволжских старцев»? Жить в отрицании по Феодосию Косому? Нет, Башкин приходит к другому выводу: мир должно и можно спасти. Вот только это не под силу одному какому-то человеку: каждый человек приходит в мир во спасение, из веры рождается и всю жизнь потом веру эту в себе осознает.

7
Мессия и апокалипсис. Изложив, что нам ведомо, попробуем угадать неизреченное. Итак, глубоко проникнувшись идеей «конца света» как кары, возмездия миру Человека за его греховность и несовершенство, в давнем споре о Спасителе-Помазаннике – приходил ли Он или ещё не пришёл - Башкин находит своё, вытекающее из всех его мыслей и поступков, решение: мессия – каждый человек. Отсюда и такое стремление его через Симеона и Сильвестра приблизиться к Ивану Грозному, в котором многие поначалу видели монарха просвещённого, склонного в корне изменить сложившийся порядок вещей.
Что из этого получилось, уже известно читателю. Если тезис о мессианстве национальном, государственном («Москва – третий Рим», всё тот же Филофей) был принят Иваном IVбезоговорочно, то откровение о душе как неповторимости, в которой Бог и Человек представлены как единый организм, а общество вторично, подрывало самые основы того изуверского, идольского самовластья, которое ему предстояло утвердить.
Надо отметить, что его ближайшие к нам по времени преемники оказались посообразительнее. Это естественное тяготение души не ускользнуло от их внимания и, сдобренное затейливыми суесловиями о сверхобществе и надчеловеке, в форме личностного мессианства успешно эксплуатируется до сих пор с тем же принципом в основе: человек плох, гадок, порочен, но его можно улучшить, надо только засучить рукава.
Совсем иное мы находим у Матвея Семёновича Башкина.

Что можно сказать о дальнейшей судьбе нашего героя? После процесса он был заключён в Волоколамский Иосифов монастырь, и там следы его уже теряются. Из его единомышленников история сохранила только два имени: братьев-тверичей Борисовых-Бороздиных. Один из них, Григорий, тоже сгинул бесследно, неизвестно даже, где он был заточён, другому, Ивану, больше повезло: сосланный на Валаам, он в конце концов бежал оттуда в Швецию.






Рейтинг работы: 37
Количество отзывов: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 23
Добавили в избранное: 1
© 08.07.2021г. Николай Бредихин
Свидетельство о публикации: izba-2021-3119014

Рубрика произведения: Проза -> Очерк


Валентина-Софи       12.07.2021   13:28:34
Отзыв:   положительный
Интересная публикация, заставляющая размышлять.
":Сомнение – вот она, живительная влага для ума омертвевшего."
Благодаря сомнению, зарождается мысль, которая приведет к осмыслению того, что ты нашел в себе.
Возможно, Вера в себя. И в свое предназначение.
Николай Бредихин       12.07.2021   14:04:24

Валентина! Башкин - один из исторических героев "Полковника". Но поскольку историю нашу русскую у нас никто не знает, пришлось написать отдельный очерк об этом замечательном человеке, попыхтеть пару месяцев в "Исторической библиотеке" под руководством моего земляка и большого друга, доктора и. н., главного научного сотрудника Института истории РАН (Российской Академии наук), профессора русской истории, учебники которого известны во всём мире, Николая Михайловича Рогожина. Есть даже одна интересная философская работа по этому очерку, но зачем нам в такие дебри забираться? Спасибо, что оценили мой труд. Николай.
















1