Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XIV, 10


ГЛАВА 10

Миновало два года. Хмара Языкова, ставшая вновь Бедецкой (для смены фамилии ввергнувшая семейство в дополнительные расходы в связи с уплатой госпошлин за замену личных бумаг), крепко, безвылазно обосновалась в родительском гнезде: и никакими её из дома полицейскими нарядами нельзя было извлечь и выпроводить. Осевшей ей в доме родительском, взялась она изводить родичей, а заодно отчима своего, от которого она ничего, помимо благодеяний, не видела. Норов у сея ехидны был жутким, неуживчивым, до омерзения нетерпимым. Слова ей лишнего не скажи: «вот я думаю так и считаю так, а если кто думает не так и считает не так, тому, я полагаю, и дома делать нечего», нахально заявляла помешанная.
   И вообще от этой ехидны житья никому в доме не стало, особенно несчастному отчиму: языкастая ехидна преследовала отчима на каждом шагу и искала любого мельчайшего повода, чтоб потопить и обвинить в чём-либо, запятнать и опорочить. Ехидна клопиная утра до ночи перебранивалась то с мамкою своею, то с отчимом, и всё ей было не так, и всё было не по ней, и всякая мелочь вызывала в ехидной дамочке приливы и приступы бешенства. Она никого не любила, кроме себя самой, ей не было жаль ни мамки, ни своих братиков и сестричек. Ехидная зараза даже слышать ничего упрямо не хотела о своей неправоте: «это моя жизнь, муж виноват, я не собираюсь его терпеть и воспитывать, если он такой, каким я ввек не желала его видеть, в этом его самого личная вина; пускай тогда, если хочет, сделается таким, каким я хотела бы, чтобы он стал, вот тогда мы будем вместе». А когда до её сознания пытались донести мысль о том, что никто не обязан подлаживаться под кликушу, под взбалмошную бабёнку, Хмара Языкова вспыхивала гневом, рыльце у него приобретало пунцовый оттенок от дикой ярости, она уже никого не слышала и принималась истошно вопить: «я тоже никак не буду подделываться подо вкусы всех прочих личностей!» и т. д.
   Построить мост общения между этой бешеной кликушею и всеми остальными домочадцами не представлялось возможным. Язва, порождение ехидны, кусачая особь вообще не слышала ничьих ответов и возражений: существовала лишь она одна на белом свете и её пресловутое, дурацкое мнение. Все прочие домыслы и поучения эта ханжа без околичностей называла «доморощенным бредом», и трудно было заставить её услышать голос истины: она оставалась, к сожалению, абсолютно глуха advocemveritatis. Мужа она винила без передышки: он и такой, он и сякой, он и беспутный пьяница (излюбленное обвинение мужской половины общества), одна она в этом случае оставалась невольной жертвою судьбы. Мать обвиняла в том, что та вышла замуж за бедного отчима; зато папашу язва защищала с пеною у рта: «папочка не виноват, он замечательный и старается для своей новой семьи». Отчима ни во что не ставила, да ещё этой гнусной язве хватало наглости подначивать братьев и сестриц против бедолаги-отчима, на чьи деньги они все кормились и не подыхали с голоду. А те лентяи-переростки, «митрофаны» разлива 1717 года, как послушные животные, поддались внушениям и тоже развязали целую травлю против несчастного кормильца.
   Язва ехидная не уставала высасывать жизненные соки из мамки, из отчима, она утвердилась и заматерела на испытанном месте, ей, кликуше, доставляло садистское удовольствие мучить, изводить и доводить до белого каления своих близких, которые лично хорошо к ней относились, хотя она сама такого хорошего отношения вовсе и не заслуживала, но впору ей было задать основательную трёпку.
― Хмара, ― убеждала её мать, ― ты плохо поступаешь!
― Мама, не лезь не в своё дело! Я сама лучше знаю, как и что!
― Да в тебе веры ни капли, ни зёрнышка нет, бесстыдница.
― Сейчас же возьми свои слова обратно! ― завопила ехидна.
― Ты поступила неправильно, ты нарушила заповеди семьи...
― Да плевать я хотела на твои заповеди, понятно? Сама живу!
― Нет, не сама, ты испортила жизнь мужу, пустила под откос...
― Я сама разберусь! Отстань от меня! Не суйся не в свои дела!
― Ты ошалела и обезумела, в тебе явно бесы поселились...
― Плевать! ― верещала язва, ― это моя личная жизнь, отвянь!
― С тобою невозможно поговорить нормально, очень жаль.
― И не говори и не общайся, тебе никто об этом не просит!
   Вслед за тем дверь перед обескураженной мамкою захлопывают: дочкина аудиенция закончилась. Мамка стоит обиженная, опешив от удивления и немой обиды. А отчима, вступившегося за жену, та гадина скудоумная задумала избить дубиною. А потом психологи, социологи ещё заикаются о терпимости! Сами бы послушали бред помешанных дочек, совсем иначе бы запели, когда бы с ними дочь или сын вот таким непочтительным образом «побеседовали»! Они, вне всякого сомнения, первые же схватились за дубинку и отделали бы непослушное чадо, всыпав ему по первое число. Хорошо им советовать, сидя у себя в учёных кабинетах, и философствовать на всякие глупые темы: это, как правило, «синие чулки», для которых воспитание непослушной молоди ― безоблачная прогулка по саду со всякими сладостями и приятностями; им, социологам, которые, как известно всем, ратуют за терпимость в отношениях, невдомёк, что воспитание есть в первую очередь плод постоянной порки, оно не даётся само по себе, воспитание вколачивается дубинками, чтоб затем чадо само не дерзало наскакивать на родителей с дубинками.
   Равно как дерзость, так же и безделье нужно выбивать палками.







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 06.04.2021г. Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2021-3060706

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1