Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Почти всемогущие


Почти всемогущие
Моим родителям, которые подарили мне жизнь,
и моей бабушке, которая научила меня читать

*** Она с удовольствием откинулась на спинку крутящегося кожаного кресла, скрестила лодыжки на столе и посмотрела в иллюминатор.
—Думаешь, там ей будет лучше?
—Конечно. Там ей не придется идти на преступление ради того, чтобы выжить. Там она сможет чувствовать себя человеком.
Она коротко усмехнулась.
—Человеком. Я уже и забыла, каково это.
Сделав большой глоток коретто[1], она продолжила:
—Забавно, что единственное место, где мы можем общаться без прослушки, — космический вакуум, ты не находишь?
—Смешнее не придумаешь.
Он бросил взгляд на беззвездное пространство под ними. Пространство, оказавшись в котором они смогут прожить 120 секунд, прежде чем встретят вечность.
—Здесь готовят изумительный глинтвейн, зря ты все время отказываешься. Переизбыток кофеина еще никому не продлил жизнь.
Она удивленно подняла бровь.
—Ты в самом деле думаешь, что мою жизнь укоротит именно кофе?
—Не знаю. Но у нас впереди есть целых 160 суток, чтобы попытаться устранить другие возможные причины.
—Сто пятьдесят восемь.
Он улыбнулся и взял ее за руку.
—Точно.
Сто пятьдесят восемь.














Часть I.

«14 ноября 2237 года.

Сегодня в школе был вполне обычный день. Изучали предел функции, а также работу легочного и трехстворчатого клапанов сердца. Преподаватель заметил, что, когда предки наших предков еще жили на планете Земля, эти темы изучали только в каких-то институтах (аналогах наших университетов). Только у них все это было в упрощенном варианте. И еще Роман Владимирович на лекции по истории сказал, что в шестом классе они на уроках математики изучали только такие темы, как наименьшее общее кратное, на биологии-строение животных, а логистики у них и вовсе не было. Но уж в этом мы ему, конечно, не поверили.
Погода прекрасная, УФ-индекс сегодня значительно ниже, чем вчера, так что самое время прогуляться с Андреем и Константином.
Дневник я этот начал вести потому, что получил соответствующее задание. Наш преподаватель (и одновременно автор упрощенного журналистского курса для школьников) дон Альваро считает, что ведение дневника научит нас лучше анализировать события, произошедшие за день, поможет отточить литературный стиль языка и приучит к самодисциплине. Признаюсь, у меня нет никакого желания сейчас его писать, и, подозреваю, к концу семестра, когда нам нужно будет резюмировать опыт ведения этих самых записей, от моих теплых чувств к журналистике не останется и следа. Понятия не имею, в каком стиле его вести. На всякий случай, буду пробовать каждый. А я-то думал, мы будем друг друга интервьюировать.
p.s. Еще Роман Владимирович сегодня рассказывал, что раньше люди называли друг друга какими-то «короткими» именами. Например, Маргариту звали бы Рита, Бенджамина-Бен, а Анну-Аня (хотя в этом-то имени и сокращать-то нечего).
Глупости, по-моему. Если имя у тебя состоит из десяти, к примеру, букв, зачем же его укорачивать? К тому же, когда полное имя одного твоего соседа — Юсукэ, а второго — Юкио, как им понять, к кому ты обратился: «Ю»?
Домашних и близких друзей, если они не против, можно называть, как хочешь. А вообще — может, человеку не нравится это сокращение в принципе? Убудет от кого-то, что ли, если произносить чье-то имя на две секунды дольше? В общем, очень странные обычаи.
Хотя сокращение «Аня» мне почему-то нравится. Звучит.

15 ноября.

Сегодня к нам в класс пришла новая ученица. Ее представили Анной.
Мы удержали зрительный контакт более трех секунд.
Говорят, что раньше, чтобы определить, сможет ли один человек быть с другим вместе, нужно было подойти одному к другому и у него об этом спросить. Как хорошо, что сейчас все проще. Удержание зрительного контакта в течение трех секунд уже само по себе означает совместимость двух личностей. Хотя, конечно, бывают и исключения.
Новенькая — невысокая, но стройная шатенка с глубокими зелеными глазами и безупречной улыбкой.
Анна — какое-то слишком тяжелое имя для такой хрупкой девушки.

16 ноября.

Сегодня день был наполнен открытиями благодаря Анне. Она села ко мне за парту на первом уроке, это была история искусств. Так мы и познакомились.
Первое, чем удивила меня эта девушка — тем, что она...с Земли.
Я знал, что на Земле до сих пор живет некоторое количество людей, которые следят за состоянием этой планеты, ведь оно критическое, а мы не хотели бы спровоцировать катастрофу масштаба Млечного Пути. Некоторые ученые прилетают туда в командировку, иногда к нам переезжают некоторые «коренные» земляне, но их никогда не было много.
На уроке она вела себя странно: какое-то время слушала педагога, конспектировала важные даты и события, а потом вдруг начала со мной разговаривать.
Меня это удивило. Если мы и обсуждаем что-то на уроках, то этим «чем-то» может быть только учебный материал. Если бы мы отвлекались на уроках, семи лет для освоения школьной программы нам бы точно не хватило, даже с учетом DOSeCFe. Но Анна, как оказалось, этого не знала.
—Н-да. И всегда вы все так подробно разбираете?
—Подробно? — удивился я. Это был первый урок, посвященный строению органа, а именно устройству его труб. Мы не изучали ни мануалы, ни педальную клавиатуру, а она называет это подробным изучением?
—Конечно. Никогда бы не подумала, что здесь так дотошно к каждой мелочи относятся. Мне говорили, что у вас все по-другому, но...
—У вас? — перебил ее я. — Насколько мне известно, программы у всех школ примерно одинаковые, если только ты не из…
—Я не из спортивной. Я с Земли.
Я на минуту замолчал. Перед моими глазами пронеслись топографические снимки этой далекой, таинственной планеты, фотографии, видеофильмы, снятые из космоса без монтажа...
Земля. Мы в обыденной называем так почву, а они когда-то назвали так свою планету. Никогда не мог понять, почему?
Когда-то я мечтал стать океанологом и изучать моря и океаны на Земле. Увидеть синих китов, о которых нам так много рассказывают и которых там так мало осталось, увидеть странное Саргассово море, покрытое зарослями, может быть, даже опуститься на дно легендарной Марианской впадины. Мое воображение тотчас воскресило детскую мечту, и я с любопытством спросил:
—Анна, а ты расскажешь мне о земных морях?
—Почему ты все время называешь меня Анной?!
—Тебя ведь так представили.
—И почему ты не называешь меня Аней?
—Так вы до сих пор называете людей короткими именами? — задохнулся от изумления я.
—А вы нет? — удивилась еще больше меня Анна.
—Только дома. Иначе может возникнуть путаница, у нас много похожих имен. Или человеку, может, не нравится это ваше «сокращение». Это же атавизм какой-то. А как бы на твоей планете называли меня? — спросил я с нескрываемым интересом.
Она задумалась.
—Или Максим, или Макс.
—Макс? Это же отдельное, самостоятельное имя.
—Как-то у вас все не по-человечески, — недовольно проворчала после паузы Анна.
Я не стал продолжать разговор, потому что мы и так надолго отвлеклись от урока. Когда Анна снова о чем-то спросила, я ответил, что поговорить мы сможем на перемене. Она приподняла одну бровь и тихо спросила:
—А разве вы не разговариваете на уроках?
—С учителем, само собой. Или обсуждаем тему урока.
Она опустила глаза, а потом хитро посмотрела на меня и спросила:
—И уроки вы тоже не прогуливаете?
—Что?
—Еще скажи мне, что ты не знаешь, что это означает.
—Прогуливают их только двоечники. Зачем гулять на уроках, когда для этого есть свободное время?
—Ты что, правда никогда в жизни не прогулял ни одного урока?!
—Получается, нет...
Анна надолго замолчала.
В течение следующих уроков мы почти не разговаривали, только иногда она спрашивала меня, как зовут того или иного учителя.
Я уже говорил, что мы обычно во время уроков почти не разговариваем, но на этот раз я понимал, что мы молчим не потому, что сейчас идет урок. Я чувствовал какую-то неловкость, как будто сказал что-то не то, но что именно, понять не мог.
После уроков она попрощалась со мной и ушла в свою сторону, вставив в уши наушники. Мне почему-то стало грустно. Наверное, это действие тех самых трех секунд.

18 ноября.

Пишу на скорую руку, так как завтра на рассвете мы отправляемся всем классом в поход. (Нет-нет, у нас все еще зима, но идем мы не в лес. Поход, на самом деле, начнется с небольшого перелета в Южное полушарие.)
Цель похода больше познавательная, так как это т.н. «биологический поход» — отправляемся в заповедник «Птичий рай», и все-таки это небольшое, но путешествие. Так что, надеюсь, приключения не заставят себя ждать.
Очень хочу увидеть Circus buffoni — длиннокрылого луня. Вообще, мне интересны все представители данного рода (Лунь) ястребиного семейства, но длиннокрылый — наиболее изящный. Беру дневник с собой и буду делать в пути заметки.

20 ноября.

Прибыли в заповедник. Погода замечательная. Стал замечать, что засматриваюсь на Анну.

21 ноября.

Как бы я ни любил лаборатории, выбраться на каникулах на природу — это прекрасно. Столько открытий делаешь за какой-нибудь час! Одно дело — изучать растения до мельчайших подробностей в оранжерее и выезжать для практики на какие-нибудь два часа, совсем другое — бродить размеренным шагом по «Птичьему раю».
Помимо чудесных пернатых, в заповеднике можно полюбоваться закатами и рассветами с таких ракурсов, с каких их почти невозможно увидеть в городах. Наслаждаюсь закатом. Иногда мне кажется, что закат — самое потрясающее из всего, что вообще можно увидеть в жизни.

23 ноября.

Сегодня самый счастливый день в моей научной деятельности. Наконец я увидел Circus buffoni и даже заснял на видеокамеру его охоту! Это было незабываемо. Поразительно, что мне настолько повезло, ведь самое большее, на что я надеялся — увидеть луня в гнезде (или, что более вероятно, луня, улетающего от меня).
Своим открытием я поделился с Юлией Павловной, педагогом по биологии видов и куратором нашей группы. Сразу после этого я отправился искать Анну, чтобы сообщить эту новость ей и заодно привести в исполнение свое намерение.
Я решил, что, так как после эффекта трех секунд прошло уже больше недели, нужно наконец начинать общаться и привыкать к странностям друг друга. Думаю, вначале будет сложновато из-за того, что мы жили до момента встречи мы жили на разных планетах.

Тот же день, 6 часов спустя.
Анна — совершенно удивительное создание. Я сообщил ей новость о своем скромном открытии и предложил прогуляться по заповеднику; она согласилась.
Хотя на нас были микродатчики геолокации, которые обязательны для ношения на территории таких заповедников, когда мы бродили по джунглям, воображали, что ничем не отличаемся от первооткрывателей этих мест. Кое-где нашими перилами и страховкой одновременно были прочные деревянистые лианы. Приходилось почтительно обходить папоротники, разросшиеся до неприлично больших размеров. Мы подолгу молчали, но тишина не вступала в свои права: мы наслаждались неповторимым звучанием этого дикого и вместе с тем притягательного места. Краскам природы словно кто-то намеренно увеличил яркость. Вокруг нас было настоящий праздник цвета: бесконечное многообразие оттенков, от свежего салатового и легкого аквамаринового до концентрированно-зеленого и напыщенного пурпурного. Мы были буквально околдованы джунглями.
Я все время недоуменно улыбался, видя, как Анна подпрыгивала и звонко смеялась, вспугивая какую-то птицу. Она делала это вовсе не специально — просто никогда прежде не была в таких заповедниках. Несколько раз мы чуть не споткнулись о мартинету — небольшую птичку с ореховым окрасом, которая слилась с деревом, а однажды застали за ловлей лягушки неуклюжую кариаму. Жизнь этой странной на вид птицы с оперением цвета сепия и неестественно длинными ногами практически не исследована, потому что привлекательной ее можно назвать с большой натяжкой. Отчасти по этой причине, а отчасти из-за скрытного образа жизни кариамы остаются одними из самых загадочных птиц.
«Перенаселенность» этой зоны преподнесла нам и некоторые неприятные сюрпризы. Когда мы с Аней наслаждались видом небольшого изящного водопада, наши руки соприкоснулись, и закончиться прогулка могла бы намного романтичнее, если бы не резкий звук, напоминающий карканье, раздавшийся прямо над нами. Оказалось, это был тукан. Этот нескромный обитатель джунглей с любопытством разглядывал нас, одновременно выставляя напоказ свою роскошную грудку, похожую на полукруглый ломтик апельсина.
Вот так своим вторжением этот чудесный абориген сегодня помешал устройству моей личной жизни.
Аня такая живая и непосредственная, она рушит все мои представления о землянах. Я их почему-то представлял замкнутыми и малообщительными людьми, но она совсем не такая. Узнал, что ей больше нравится поэзия, чем проза, а любимое направление в живописи — импрессионизм. Время с ней проходит незаметно и весело. Это был замечательный день.

26 ноября.

По возвращении из похода нам с Андреем удалось смонтировать двухминутный фильм об охоте длиннокрылого луня. В нашей параллели это было настоящей сенсацией. Дело в том, что луни — скрытные птицы, и те счастливчики, которым удалось его увидеть, редко успевают сделать хотя бы один снимок луня. Аня также присутствовала этим вечером в актовом зале. Ее больше всего в школе интересует экология, но биология видов Аню также занимает. Мы стали гулять с ней после школы, и я начинаю понимать ее, хотя еще очень отдаленно. У нее отличное чувство юмора, и я ценю это в людях. Пожалуй, мне с ней повезло.

30 ноября.

Вот и Новый год. Конец зимы только через два месяца, а я уже жду лета. Хочу проводить на улице больше времени. В этом году зима особенно холодная, так что долго не погуляешь. Ничего не имею против зимы, — она делает мир уютнее, — но в помещении мне всегда не хватает свободы, сколько бы открытого пространства в нем ни было.
Собираюсь пригласить Аню в кино на вечерний сеанс. Иногда требуется разгрузка.

6 декабря.

Нет, я не понял ровным счетом ничего из того, что произошло вчера вечером! Точнее так: я понял, что произошло, но не понимаю, как это могло случиться.
После сеанса мы вышли с Анной из кинотеатра, выпили горячего чая и отправились гулять по заснеженной улице. Мы разговаривали, шутили, все было как обычно. Но вдруг она задала мне странный вопрос:
—Почему ты до сих пор ничего мне не сказал о…о чувстве, которое ко мне испытываешь?
Я улыбнулся, так как уже почти привык к ее неожиданным и зачастую непонятным вопросам.
Однако на этот раз он был, напротив, лишним и ненужным. Я подумал, что, вероятно, у них, на Земле, все еще нужно говорить фразу: «Ты мне нравишься» — что-то вроде обычая или традиции, идущей с древних времен. И шутя ответил ей:
—Ну хорошо, я скажу тебе ее, если для тебя это так важно. Ты мне нравишься.
Но внезапно я понял, что для нее вопрос не был шуткой. Она вдруг покраснела, затем побледнела и дрожащим голосом спросила:
—Как понять «важно для тебя»? А для тебя это неважно?
—Согласись, это пережитки прошлого. Но, возможно, я недостаточно осведомлен об обычаях землян…
—О каких еще обычаях?! — взорвалась Анна. Я старался сохранять спокойствие, хотя делать это становилось труднее.
—Та фраза, «ты мне нравишься». Сейчас, когда уже больше семидесяти лет известен ЭТС, она потеряла…
Я не договорил. Я видел, что Анна отчаянно пытается понять меня, но у нее не выходит.
—Какой. еще. ЭТС? – чеканно выдавила она.
До меня начало доходить, что она действительно о нем не знает. Понадеявшись, что она просто не поняла аббревиатуру, я пояснил:
—Эффект трех секунд. ЭТС.
Анна посмотрела на меня так, как будто я только что вручную собрал звездолет.
—И в чем он заключается? И какое имеет отношение к чувствам?
Мне стало страшно. Максимально твердым голосом, на который я только был способен в этот момент, я заговорил:
—Все просто: если незнакомые и не встречавшиеся никогда до этого люди удерживают зрительный контакт на протяжении трех секунд и более, это означает, что произошло слияние мыслей, идеалов, внутренних стремлений людей. Как говорят у вас, «они созданы друг для друга».
Анна, казалось, находилась в ступоре. Она всё еще молчала. Потом медленно поднялась со скамейки, на которой мы сидели во время всего разговора, и надломленным голосом спросила:
—А если бы я тогда при входе в класс посмотрела не на тебя, а на кого-то другого, ты…ты бы никогда ко мне не подошел?
—Конечно, подошел бы. Мы бы общались…
—Общались. Но не встречались. Правильно?
—Да…— протянул я уже не совсем уверенным голосом.
—То есть ты хочешь мне сказать, что все, что происходило с нами до этого момента, было результатом действия какого-то…эффекта?
Я не знал, что ей ответить. То, что сказала Анна, было правдой, но для нее самой, вероятно, это было дикостью.
Она шагнула в сторону и сказала:
—А я ведь влюбилась в тебя просто так. Так, как это делают на Земле. Не зависимо ни от чего. Несмотря ни на что. И даже вопреки многому. Вопреки тому, что я часто тебя не понимаю; тому, что ты часто не хочешь понять меня. А это, оказывается, тоже было эффектом.
И она ушла. Я не пытался догнать ее, потому что не мог сдвинуться с места. Просто оцепенел. Всё то, чему меня с детства учили в школе и дома, я вдруг поставил под сомнение. Может быть, люди устроены совсем по-другому?
Я так и не понял, что произошло, и еще более непонятно, что будет дальше. Вероятно, сегодня я не засну.
p.s. И уж точно никогда не буду делать каких-либо выводов на основе ведения личного дневника на курсах журналистики.

8 декабря.

Все учителя сегодня отмечают мою рассеянность, даже Роман Владимирович. Согласен с ними, я сегодня сам не свой. Хочу думать, что это из-за того, что уснул только под утро, но понимаю, что обманывать себя бесполезно: я все еще нахожусь в прострации после разговора с Анной. Ее сегодня не было в школе, вероятно, они с родителями куда-то уехали или у нее появились неотложные дела, ведь они прилетели на Поверхность совсем недавно. Но мне все равно почему-то было не по себе. Сегодня мы проходили историю ПредСовременности. Разбирали причины переселения жителей Земли на Поверхность. Люди не сумели сохранить эту планету для всех своих потомков, теперь там всего несколько участков пригодных для жизни. Надо будет подробнее расспросить Анну, какие они? По земной географии мы это проходили, но все же она жила на этой планете, видела вживую эти реки и горные массивы…кстати говоря, она так и не рассказала мне о земных морях.

9 декабря.

Утром Анны по-прежнему не было в школе. Около полудня Роман Владимирович отозвал меня и попросил навестить соседку по парте и передать ей, чтобы она не волновалась по поводу пропусков. Оказалось, она заболела. После уроков начался диспут по поводу возможности встречи инопланетной цивилизации в ближайшие 30 лет. Эта тема меня интересует очень мало, и так как на ней присутствуют только желающие, я поспешил к Анне.
Ох уж эти земляне. Там, наверное, все жители такие. Я кружил по городу с полчаса, прежде чем нашел их дом. Раньше я и представить не мог, что в местности, которую я знаю чуть меньше десяти лет, буду блуждать столько времени.
Абсолютное большинство домов на Поверхности видно издалека, они отстоят на внушительном расстоянии друг от друга. Но дом семьи Анны оказался неприметным, как будто спрятанным за соседние дома, хотя и очень симпатичным. Когда я наконец пришел, дверь мне открыла молодая женщина, которая представилась мамой Анны. Внешнего сходства с дочерью у Эльмиры Юнусовны я не нашел. У нее светло-голубые миндалевидные глаза, черты лица мелкие, прямые темно-каштановые волосы. Эльмира Юнусовна оказалась очень приятной и деликатной женщиной. Хотя Анна еще слаба, она разрешила мне ненадолго зайти к дочери, провела в ее комнату на втором этаже и плотно прикрыла за собой дверь.
Вначале я не узнал Анну: в этой бледной девушке не было даже намека на энергию. Но как только она открыла глаза, я узнал прежнюю Аню (теперь мысленно я иногда тоже так ее называл).
—Здравствуй, — сказал я. Она кивнула.
—Очень рада твоему визиту, — язвительно ответила Анна.
— Роман Владимирович просил передать, чтобы ты не волновалась по поводу пропусков, сейчас мы разбираем несложный материал.
—На сколько несложный? Что-то вроде расчета количества опор для моста Сан-Франциско?
—Да нет же. Действительно несложный. Вчера была история ПредСовременности, сегодня…
—Можешь не продолжать, — жестом остановила меня она. — Передай Роману Владимировичу мою благодарность за заботу.
—Как давно у тебя держится жар?
—Почти двое суток, — со злорадной улыбкой ответила она — так, как будто это я заставил ее жар держаться. — Если это всё, что ты мне хотел сказать, весьма признательна за посещение.
— Не только это. Анна…
— Значит, точно всё. До встречи в школе.
—Ан…Аня. — Она повернула голову. — Я хотел поговорить о том вечере.
—Макс. — Протянула она и неестественно улыбнулась. — Я не хочу тебя видеть.
Ее взгляд вдруг стал жестким, а зеленый цвет глаз — ядовитым. От ее слов веяло холодом. Но что-то внутри мне подсказывало, что она, похоже, имеет право так говорить.
—Я зайду завтра, — сказал я и улыбнулся. — Выздоравливай.
Она не ответила. Я вышел из ее комнаты, погруженный в мысли о произошедшем в эти три дня, и уже собирался прощаться, когда услышал голос Эльмиры Юнусовны: «Нет, вы не можете уйти от меня без чая!» Я был рад отвлечься от своих мрачных размышлений и быстро согласился.
Чай действительно оказался превосходным, насыщенным и невероятно душистым. Дома мы обычно пьем какао или горячий шоколад, и я никогда не считал этот напиток каким-то особенным, и даже не всегда чувствовал его вкус. Наверное, это связано с тем, что мы пьем пакетированный чай, а сегодня мне предложили «настоящий», как выразилась мама Ани, крепко заваренный чай. Что ж, сегодня я распробовал этот древний напиток.
Рядом с домом семьи Моруа я заметил небольшую беседку, укрытую декоративным плющом, но чай меня пригласили пить на просторную веранду на втором этаже. Я не увидел ее, когда входил, хотя расположена она точно напротив ворот. Чуть позже хозяйка дома объяснила мне, что со стороны веранда и правда невидима, так как ее скрывает тонкая стена из метастекла[2]. Цвет крыши — темно-коричневый, а стен — бежевый. Мягкие, нейтральные тона и сглаженные углы создают впечатление уюта. Ничего необычного во внешнем оформлении дома нет, но у дизайнера этого строения, бесспорно, есть вкус. Неторопливо разливая чай, Эльмира Юнусовна рассказала мне, что этот дом она проектировала сама. На Земле она была востребованным и высокооплачиваемым дизайнером, проектировала дома для «командировочных», и однажды ей предложили переехать на Поверхность вместе с семьей.
На стенах в гостиной я заметил два стеллажа с книгами во всю длину стены. Заметив, что я их разглядываю, мама Ани с улыбкой пояснила:
—Эти выставлены здесь на случай, если кто-то устал до такой степени, что нет сил доползти до библиотеки.
—У вас есть библиотека?
—Конечно, — улыбнулась она. — Мы привезли с собой совсем немного. Остальное купили уже на Поверхности. Хотите посмотреть? — в ее глазах зажегся какой-то по-детски озорной огонек. Я чуть не подпрыгнул от радости.
Мы зашли в небольшую комнату с 3Dкамином и двумя креслами, которые так и манили уютно устроиться в них с одной из сотен книг, аккуратно расставленных на полках вдоль стен.
Они были во всевозможных переплетах, самых разных цветов и размеров. Со всех сторон на меня смотрели роскошные подарочные издания и небольшие «дорожные» книги в мягкой обложке; старинные фолианты и новенькие экземпляры, страницы которых еще пахнут типографской краской; толстые, сверкающие глянцевыми обложками энциклопедии и затертые издания брошюрного вида.
Хозяйка с дома с гордостью наблюдала за моей реакцией. Подождав, пока первый восторг пройдет, она заметила:
—Здесь около пятисот экземпляров. Многие в оригинале, мы с мужем не любим читать переводные книги. Даже самые талантливые переводчики не могут оставить книгу в первоначальном варианте. Это замечательная и нужная профессия, но мне больше нравится узнавать историю автора «из первых рук», чем знакомиться с ее интерпретацией. А мой муж, Эжен, вообще не признает переводную литературу, за исключением научных статей, где глобиш[3] приходится кстати. А как относятся к чтению Ваши родители, Максим? — неожиданно спросила она.
—У нас дома тоже есть библиотека, но бумажные книги читаем только мы с сестрой. Родители больше беспокоятся об экологии, чем о собственных глазах, поэтому принципиально читают электронные.
Ответом она, по-моему, осталась довольна.
—Это замечательно. Предпочитаете национальную литературу или мировую?
—Если честно, я как-то не задумывался над таким разделением.
—Понимаю. Я сама начала над этим задумываться не так давно, и еще не определилась с выбором, — улыбнулась она. — Скорее, мне просто нравятся истории, после которых невозможно смотреть на мир по-прежнему, и неважно, когда и кем они были написаны. А вот мой муж больше всего любит русских и французских авторов. Считает, что эти языки самые красивые. И Аня в него пошла.
—Она не говорила мне, что знает французский, — заметил я.
—Я думаю, она еще о многом Вам не говорила, — загадочным голосом ответила Эльмира Юнусовна.
—Мадам Моруа? — она обернулась. — Надеюсь, Вы не будете против, если я буду так обращаться к Вам?
В ответ она просияла.
—Конечно, нет. Хотя ко мне так почти никогда не обращались. — Она немного смутилась и пояснила: —У нас так не принято. Считается, что обращение в соответствии с национальной принадлежностью разъединяет людей. Якобы мы будем чувствовать себя ущемленными, если будем разделены по принадлежности к нации или религии. Но когда границы стираются совсем, мы тоже теряем частичку себя, Вы так не думаете? Простите, что-то я пустилась в философию. Конечно, я не против.
Я помолчал, пытаясь осмыслить ее слова, а затем спросил:
—Скажите, что все-таки случалось с Анной?
—Ничего страшного. Это всего лишь акклиматизация. Она скоро встанет на ноги, — широко улыбнулась мадам.
Перед уходом я попросил разрешения еще раз заглянуть к Анне. Эльмира Юнусовна ответила, что она уснула, но я могу немного посидеть рядом с ней.
Пообещав зайти завтра, я направился к дому. Я анализировал всё, что со мной происходило, и внезапно понял: я влюблен в Анну. Несмотря на то, что мы с ней во многом разные и даже, может быть, благодаря этому. И тут в моей голове появилась мысль: а что я вообще знаю о ней? Как я могу говорить о том, похожи мы или нет, если я даже не удосужился спросить, о чем она мечтает? Она была права, говоря о том, что я даже не пытался ее понять. Я полагал это всё само собой разумеющимся только из-за ЭТС.
Завтра непременно приду к Анне. И постараюсь поговорить с ней чуть дольше, чем сегодня.
p.s. Задумался о словах мадам Моруа. Неужели земляне и правда так считают? Разве это не прекрасно, когда каждый человек индивидуален и имеет свои, особенные черты? «В мире существует только одна нация — человек, и лишь одна религия — добро», — всегда говорит мама. Но при этом она не имеет в виду, что мы должны перечеркнуть все то, чем отличаемся друг от друга. Наша «вторая» религия — это наука, но храмы у нас есть, и национальными особенностями многие очень дорожат. Да, странные какие-то эти земляне. Очень специфичные.

13 декабря.

На протяжении трех дней я ежедневно заходил к Ане после школы. Она уже совсем оправилась. Все эти дни я пытался сблизиться с ней, понять ее.
Она понемногу смягчилась, и после нескольких моих визитов начала рассказывать о себе. Любимый композитор Ани — Прокофьев, создававший свои удивительные произведения в далеком двадцатом веке. Ей нравится такая музыка — немного непонятная и замысловатая. Прокофьев в каком-то смысле уникальный композитор: казалось бы, давно появилась электронная, цифровая и комбинативная музыка, но его 8-я фортепианная соната до сих пор исполняется на оригинальном инструменте при полных залах.
Еще она обожает серфинг и хочет записаться в команду художественного парашютизма. Очень своеобразный набор увлечений делает ее такой не похожей на тех, с кем я был знаком все эти годы.
p.s. А еще она жить не может без рока. Как-то так.

14 декабря.

Ане значительно лучше. Сегодня мы говорили о наших семьях, и я попросил ее рассказать о своем отце, так как я еще не был знаком с месье Моруа.
Оказалось, что он искусный резчик по дереву. «У папы много заказов, поэтому с тех пор, как мы переехали, я вижу его только на выходных», — с грустью пояснила она.
Неудивительно, что у ее отца много клиентов: у нас высоко ценится ручная работа, особенно, если каждое произведение мастера ярко индивидуализировано. Я попросил мадам Моруа показать мне некоторые работы ее мужа, и она с радостью продемонстрировала мне эти удивительные образцы древнейшего искусства. Изысканные, утонченные статуэтки — результаты филигранной работы десятков часов — настоящие шедевры, которые так не хочется выпускать из рук. Мне самому всегда нравилось работать с деревом — это уникальный, теплый и податливый материал, чувствующий твою руку, твои мысли, желания твоей души. Меня сложно назвать талантливым учеником, когда речь о резьбе по дереву, но иногда я вырезаю что-нибудь для себя или в подарок.
Завтра у родителей годовщина свадьбы, и я уже приготовил им в подарок небольшую композицию.

15 декабря.

Дом ходит ходуном весь вечер. Из-за громкой музыки уроки мы с сестрой делать все равно не смогли, так что посчитали это знаком Судьбы, и со спокойной совестью наслаждались общением с бабушками, дедушками, двоюродными братьями и сестрами и прочими многочисленными родственниками.
(При этом, ни я, ни моя младшая — Эстер — в судьбу не верим, но сознавать, что завтра пойдем в школу неподготовленными по собственной вине, как-то не хочется.)

16 декабря.

Ане уже разрешили посещать занятия. Сегодня после уроков мы с Константином решили сыграть партию в шахматы, но наш стол неожиданно оказался занят. Каково же было мое удивление, когда за столом я увидел нашего одноклассника Александра, который терял свои фигуры одну за другой! А напротив него, с невероятным азартом в глазах, сидела Аня. Мы замерли в дверях и наблюдали.
—Шах королю, — с довольным видом сказала Анна, передвигая по доске фигуру ладьи.
—Игра еще не окончена, — хмурясь, парировал Александр.
Но пару минут спустя партия была окончена, и победа была за Аней. Наконец она обернулась и заметила нас.
—Привет, — радостно поздоровалась она. — А мы тут с Сашей решили поиграть в шахматы.
Услышав свое искаженное имя, Александр поморщился.
—Как насчет того, чтобы сыграть со мной? — поинтересовался я.
Понятия не имею, как эта мысль вообще появилась в моей голове. Раз этой землянке уступил даже чемпион школы, мне она вообще за три хода объявит шах и мат. Тем не менее я сам предложил партию и уже не мог отказаться.
Аня согласилась и, к моему удивлению, вначале мы играли на равных. Но ее тактика, в отличие от моей, была не оборонительной, а атакующей, и в самом начале партии она одной продуманной комбинацией отобрала у меня обоих слонов. Через какое-то время я почувствовал, что лучше предложить ничью. Анна согласилась: хоть она и пыталась казаться беспечной, ее нервы были напряжены до предела, что я успел понять по ее мимике и положению рук во время игры.
p.s. Договорились разыгрывать несколько партий каждые выходные».
Конец дневника




















*** —Инспектор Кристиансен, мне доложили, что у Вас неотложное сообщение. Рабочий день окончен, так что у Вас две минуты на изложение.
—Господин директор…— женщина замялась. — Моя команда исследовала пробы воздуха, поступивших с борта ПЗ-80 четыре дня назад.
—Очень хорошо. И что же Вы там обнаружили? — нетерпеливо перебил ее директор.
Она внутренне передернулась от того, что должна была произнести. Сжала оледеневшие руки в кулаки и выдохнула:
—Мы обнаружили новый вирус. Единственный возможный источник — это Земля.
Директор побледнел, нервно сглотнул слюну и сдавленно прошипел:
—Вы уверены?
—К сожалению, да, директор.
—Но это же невозможно.
—Я тоже так считала, пока не увидела это.
Она нажала на кнопку пульта, и в пространстве прямо перед ними возникло несколько изображений.
—Изображения нечеткие, применялась маскировка. Однако с гарантией в 88% можно утверждать, что это — та самая лаборатория. Других на этой планете просто не зафиксировано, — слегка надменно добавила она.
Директор смотрел на неосязаемый экран во все глаза.
Она была права: это маленькое, сгорбленное серое здание действительно походило на уменьшенную уродливую копию любой из лабораторий Поверхности.
—Ваше мнение по данному вопросу?
—Ничего определенного. Впервые за все время работы в Институте у меня нет никакого мнения на счет поступившей информации. Не представляю, как можно произвести вирус в условиях, когда у тебя есть нечего и свет по часам дают.
—М-да, — протянул он. Директор был подавлен. Тем не менее он посчитал необходимым добавить:
—Спасибо за оперативную реакцию.
—Это моя работа. — Она не подала виду, но ей было приятно, что даже в такой ситуации руководитель отмечает усилия ее команды. — Я могу идти?
—Да. Скажите охраннику, что я спущусь через несколько минут.
—Хорошо. До свидания, директор. Счастливых выходных.
—Взаимно, инспектор.
После всего, что она ему сообщила, пожелания счастливых выходных прозвучало как издевка.
Но ему даже не было обидно. Мысли были заняты совсем другим.
Домой он теперь абсолютно не торопился.


Часть II.

Глава I.

После очередной шахматной партии июльским утром 2239 года и началась эта невероятная история, которая изменила жизнь на обеих планетах, а для меня самого понятия «хорошо» и «плохо» сделала весьма относительными.
Мы уже закончили школу и с нетерпением ждали начала студенческой жизни. В апреле были сданы последние экзамены, мы уже знали результаты своего поступления, до начала учебного года оставалось три недели, и мы беззаботно бродили по парку, не подозревая о том, что скоро наша жизнь навсегда изменится.
Мы выросли, и в свои семнадцать уже четко обозначили цели в своей карьере. Я поступил в наш Университет орнитологии, а Аня вот-вот должна была стать «временщиком» (она собиралась исследовать природу пространства-времени). Многих, и меня в том числе, удивлял ее выбор, потому что Аню никогда не прельщала не только четырехмерная физика[4], но и точные науки вообще. (Ни в коем случае не хвастаясь, хочу пояснить, что даже мне, у кого в течение последних трех лет обучения в школе по Суммарному курсу физики стояли твердые 9,4 из 10, четырехмерная физика, которую ввели у нас в качестве очередного эксперимента в конце шестого класса, казалась неимоверно сложной.) Однако в середине 7-го класса она добилась оценки 9,6 по десятибалльной шкале и после собеседования была принята в Элитное отделение «временщиков».
Что касается ее отношения к миру, где-то внутри она оставалась непоседливым ребенком, радующимся лучику солнца и первому осеннему дождю. В этом смысле она не только не изменилась сама, но еще и повлияла на меня — настолько, что за эти пару лет из скрупулезного исследователя луней я превратился в одного из самых активных школьников и даже попал в список «самых разносторонних людей выпуска».
О себе мне тоже рассказать приятно. По результатам итоговых испытаний я прошел в двадцатку лучших учеников, Андрей — в десятку, а Константин и Аня — в тридцатку. Те из читателей, кто знаком с пониманием системы образования первой половины 23-го века на Поверхности, могут удивиться, ведь в выпусках всего было сорок человек из пяти классов. (Ввиду освещения в моей книге сведений и событий, которые являются государственной тайной, до лучших времен она будет храниться в потайном отделении библиотеки моего отца, Ингвара Кристиансена, так что не знаю, кто из читателей будет с этой системой знаком.) Да, верно, и этим наш выпуск ничем от других не отличался. Но в понимании подготовки людей к профессиональной деятельности и частной жизни нашей юности лучшими были все, и финальный список «десяток» формировался только по результатам выпускных экзаменов. Анна состояла при этом на особом счету, ведь она провела в нашей школе чуть меньше двух лет из семи к моменту Главных испытаний.
Я действовал поступательно, как всегда выражался Роман Владимирович, и продолжил свое обучение в нашем Университете орнитологии, о чем уже упомянул выше. Единственной сложностью, с которой я столкнулся во время подачи материалов в университет, оказалась принципиальность моего принимающего. (Сейчас, поговаривают, хотят возродить приемные комиссии, но в мое время каждый преподаватель самостоятельно принимал решение о приеме студента в Университет, потому что именно он потом и становился его куратором и нес ответственность за его успеваемость в течение всего периода обучения. Однако в последние годы возросло количество жалоб на необоснованные отказы преподавателей.) Профессор Деминг Фэн наотрез отказывался помещать мои данные в общую электронную сеть университета только из-за того, что я задержался с визитом на сутки: я мог бы выслать ему по ОУС[5] всё необходимое в срок, но профессор Фэн прислал мне на почту письмо, в котором от имени Кафедры уведомил меня о том, что ознакомлен с моим резюме, но принять мои материалы сможет только лично и никак иначе. Как раз в это время мы всей семьей уехали на отдых в Ла-Рио. Примчавшись через сутки в университет, я два часа убеждал профессора, что действительно хочу продолжать обучение на кафедре Джарха[6]. Почти на каждый мой аргумент в пользу того, что он всё же должен принять у меня материалы, профессор Фэн парировал мне столь меткой репликой, что я уже начал сомневаться в том, что смогу вернуться сюда когда-нибудь еще. После продолжительной беседы профессор добродушно улыбнулся и сказал, что таким образом проводил со мной устное собеседование в форме в форме атаки на субъект опроса. Что и говорить, атака удалась. Но собеседование я прошел, и мне не пришлось приезжать туда еще раз до начала учебы, так как устное собеседование при приеме в университет тогда было обязательным.
Андрей, в чем не было никаких сомнений, отправился на кафедру исследования новейших вирусов при институте ПиОВ (поиска и обезвреживания вирусов), а Константин отослал своё резюме в отделение межпланетных связей.
В общем, наше будущее было определено, и оно нас вполне устраивало. Иногда я даже думаю, что, возможно, не попроси меня тогда Андрей задать Ане один-единственный вопрос, ничего бы этого и не случилось. Жалею ли я о чем-нибудь сейчас, зная, что все могло закончиться совсем по-другому?
Нет. Хотя бы потому, что это бессмысленно.
А попросил он меня уточнить у Ани, сможет ли она помочь ему с первой университетской научной работой: он собирался писать об особенностях состава атмосферы нашей планеты. Немного отклоняясь от своей непосредственной направленности, он захотел провести полноценное исследование влияние бактерий и вирусов на местные и завезенные организмы. Так как Анна перенесла акклиматизацию не вполне успешно, Андрей захотел включить в свою работу ее комментарии.
К моему удивлению, всегда открытая и увлеченная наукой Аня давать какие-либо комментарии на эту тему отказалась. Я объяснил, что мы пониманием, как тяжело ей вспоминать об этом периоде, однако никто и не просит ее говорить об акклиматизации в красках, достаточно сухого изложения симптомов и особенностей. Но Аня снова отказалась, на этот раз более твердо. Я решил, что ей действительно нелегко говорить об этом и перевел разговор в русло нашей предстоящей университетской жизни.

Глава II.

На протяжении следующих месяцев мы редко виделись — на первом курсе ни у меня, ни у Ани не было времени, свободного от лекций и не занятого подготовкой к диспутам. Мы становились всё более загруженными, за первые три месяца учебы я ни разу с ней не встретился, а Андрей и вовсе оставался ночевать при ПиОВе (и я не шучу!). Как ни странно, чаще всего я виделся с Константином-его университет располагался строго напротив моего.
У нас в Люмери́не не было студенческого городка, но некоторые университеты находились настолько близко друг к другу, что образовывали целый студенческий квартал. В скверах обреталось множество зубрящих, спящих, вопящих и хихикающих студентов. Мирно разговаривающие здесь, кстати, тоже были, но в небольшом количестве, так как спокойствие—несколько ненормально состояние для студента. Этим существам все время надо или в голос смеяться, или дрожать при виде преподавателя, или шумно злиться, или негодовать, или, в крайнем случае, впадать в тоску по поводу того, что их юная жизнь проходит мимо, пока несносные педагоги требуют от них выполнения неимоверного объема разного рода задач, статей, эссе, экспериментов, опытов, очерков и чертежей.
Большая часть нашего города была отдана под строительство жилых домов и инфраструктуры. Здания здесь были невысокие, в основном до трех этажей. Здесь располагались просторные школы, в одной из которых учились мы, дома медицинской помощи (слово «больница» ассоциировалось у людей со словом «боль», и их решили переименовать), торгово-развлекательные площадки и все прочее в этом духе. Здесь же были и университеты.
На окраине же располагался так называемый «деловой центр». (Почему этот район величиной в несколько кварталов на отшибе Люмерина назывался «центром», никто не знал. Скорее всего, кто-то из проектировщиков городской среды испытывал слабость к громким названиям.) Там считались и пересчитывались курсы валют; утверждался бюджет города; там же проводились самые разнообразные исследования (к примеру, туда был вынесен основной корпус ПиОВа), там же находилась метеорологическая станция. Короче говоря, все, кто не работал в сфере услуг, каждое утро направлялись в этот самый «деловой центр».
Жилые дома выше трех этажей строить было запрещено, так как в окно каждого жителя по утрам непременно должно было попадать солнце. На самом деле, это было здорово. Когда я смотрел на «деловой центр», просто приходил в ужас. Этажность в таких районах не ограничивалась законами, и высота строений там могла достигать десяти и даже двенадцати этажей. Каждое здание представляло собой шедевр архитектуры, удивительный синтез инженерной и дизайнерской мысли. Словосочетание «типовая застройка» для архитекторов было сродни ругательству, поскольку каждое здание было воплощением уникального проекта. Но так как полностью избежать заимствований удается редко, авторов проектов так же часто можно увидеть в суде и в зале медиации, как и в кабинете за чертежом. В юридической науке архитектурное право отпочковалось от авторского права и образовало отдельный институт, а профессия архитектурного юриста считается одной из самых популярных и высокооплачиваемых во всем мире.
В стекле и металле преломленно отражался наш маленький Люмерин. По вечерам иллюминаторы устраивали настоящие световые феерии, пропуская свет сквозь прозрачный бетон на зданиях «Делового центра», чему по-детски радовались горожане. Тематика представлений менялась еженедельно, а идеи авторам проекта зачастую предлагали сами жители Люмерина. На тысячи фантастических оттенков спектра разрешалось смотреть только через RP-очки, охраняющие нашу сетчатку. Сюжеты на один час погружали зрителя в самые невероятные эпохи и обстоятельства; лучами света писались целые истории, которые затем нередко ложились в основу книг, фильмов, квестов и цифровых игр с «открытым миром», где участники выбирали пути развития героев самостоятельно.
На время представлений даже такие закоренелые критики высоток, как мы с Андреем, не могли не согласиться с тем, что и от них есть польза. Но если бы такие здания строили по всему городу, большинству жителей о существовании солнечного света пришлось бы забыть.
Внутри Люмерина было так много зелени, что летом солнце было отыскать труднее, чем зимой: местные экологи так горячо заботились о снижении вреда окружающей среде за счет высадки деревьев, что те в какой-то момент лишили большинство жителей возможности видеть из окна хоть что-нибудь, кроме листвы. Горожане возмутились, и проблема тотчас была устранена: часть деревьев перевезли за город и там пересадили, а экологам было поручено совместно с проектировщиками выработать «норму озеленения территории», чтобы это не повторялось. Так что с чем-с чем, а с тенью проблем у нас не было.
Но вокруг Люмерина все равно было зеленее. Горы, подходившие к долине с юга, огибали ее красивым полукольцом. Когда предрассветная дымка окутывала их плоские вершины, казалось, что это великаны охраняют спокойствие города света[7] от злых сил. Времена драконов и колдунов давно прошли, если они когда-то вообще существовали (мой внутренний ученый был против, но мне почему-то хотелось верить, что да), но коралловые облака вокруг этих неподвижных исполинов как будто воссоздавали какую-то древнюю сказку наяву. Память сразу же отыскивала в своих закоулках обрывки легенд и сказаний самых разных этносов и эпох, и мое воображение, уже не зависимо от меня, начинало рассказывать свою историю, сотканную из лоскутов странных воспоминаний детства, волшебных сюжетов прочитанных книг, захватывающих, пережитых вместе с героями, киноисторий и причудливых, когда-то услышанных (или придуманных мной самим) историй.
В таком удивительно красивом месте мне посчастливилось родиться и жить.

Несмотря на ворох заданий, в университете мне очень нравилось. Но иногда я немного скучал по школе — хотя бы из-за того, что вставать можно было чуть позже, так как занятия начинались только в 9:00. (К слову, это время варьировалось в зависимости от времени года, и зимой мы начинали учиться только в 9:30.)
В ноябре все студенты-первокурсники ждали только одного: новогодних каникул. Целая неделя отдыха! Даже Аня с Андреем, отличавшиеся колоссальной работоспособностью, не могли восстановиться за два свободных дня в месяц. Напрягая все свои 206 и 639[8], мы одолели последний рубеж — ноябрь. Ну кто может не радоваться каникулам, имея такой напряженный график? Как выяснилось, наш Константин.
30 ноября и первая неделя декабря были законными выходными для всей страны. И наш неожиданно ставший непоседой межпланетник уверял, что проводить каждый из этих дней дома или даже на катке с точки зрения науки непростительно. Не выдержав его причитаний, Андрей предложил всей компанией посетить выставочные залы ПиОВа. Константус, как прозвали Константина коллеги, милостиво согласился. К тому же, больше нам нечего было предложить: на первом курсе у орнитологов командировок не было, Аня еще не проучилась одного курса, после которого она могла бы оформить нам пропуска, а доступ в учебное заведение Константина был ограничен.
30 ноября мы отмечали Новый год. Стояла замечательная погода, и вечером мы отправились на каток, где нас поглотило всеобщее праздничное безумие. Небо превратилось в огромный интерактивный экран, на котором, сменяя друг друга, появлялись картины из фейерверков начинающих талантов и признанных мастеров пиротехники. Некоторые работы выглядели аляповато: это тренировались первокурсники, будущие создатели пиротехнических шедевров. Мы с Аней кружились под мелодии танцев разных времен и народов, все вокруг улыбались, смеялись и наслаждались этим прекрасным зимним вечером. Легкий снег был как бы послан природой для украшения праздника. Негромко шипели аэродворники[9]. Где-то чуть слышно скребся в двери 2240 год.
Внезапно свет погас, музыка прекратилась, и мы услышали жуткий свист. Громкость его была запредельной. Когда лица людей осветило подобие молнии зеленого цвета, сомнений не осталось: это метеорит.
Предупредительные сирены, хранившие молчание вот уже 50 лет, отчаянно завыли. Зеленая молния через несколько мгновений изменила направление на 120°, взмыла вверх и исчезла навсегда.
Но обо всем этом я узнал из рассказов родителей, знакомых и друзей. Потому что ровно в тот момент, когда я увидел в небе зеленую молнию, Аня резко повернула мою голову к себе и прошептала:
—Я люблю тебя.
—Подходящий момент.
—…и поэтому не могу тебе лгать. Я не могу ничего рассказать об акклиматизации ни тебе, ни кому-либо другому просто потому, что у меня никогда ее не было. Но если я тебе дорога, никогда больше не говори со мной об этом и никому не рассказывай о том, что услышал сейчас.
Потом она крепко поцеловала меня в губы и произнесла: «Забудь». И убежала.
Люди вокруг меня обсуждали едва миновавшую угрозу падения метеорита, восхваляли мгновенную реакцию космических служб, недоумевали по поводу такого чудовищного упущения Центра внешних космических угроз, а я стоял и осознавал, что благодаря урокам сканирования[10] я научился улавливать перемену настроения незнакомого человека по одному движению его губы, но за все годы, что знаком с Анной, так и не научился распознавать, что на самом деле творится в голове у этой хрупкой девочки с глазами цвета июльской травы.

Глава III.

На следующий день после семейного обеда я решил незаметно выведать какую-нибудь информацию об акклиматизации у папы. Это может показаться нелогичным, так как в ПиОВе работала мама, но ее команда занималась первичным исследованием новых вирусов и поэтому особенно о своей деятельности она распространяться не могла, да и не хотела. «Работы мне хватает на работе», — всегда отвечала она.
Сославшись на помощь Андрею, я попытался расспросить папу о симптомах акклиматизации землян: к сожалению, этой информации все еще не было в общем доступе. На это он удивленно поднял бровь и задал резонный вопрос: «Почему бы тебе не спросить об этом Аню?». Мне пришлось уклончиво ответить, что ей неприятно об этом говорить. Конечно, папа не хуже меня владел сканированием, но сделал вид, что поверил мне. Наверняка он думал, что мы с Аней просто поссорились. Как мне хотелось, чтобы он был прав.
Однако точных сведений я от него не получил. Лишь общие фразы: слабость, флегматичность, апатия, безразличие к происходящему. Я вспомнил поведение Анны в тот день, когда я впервые пришел к ней домой. Нет, о флегматичности говорить не приходилось. Не то чтобы я не верил ее словам, скорее, мне не хотелось им верить. Тогда я осторожно спросил, все ли земляне проходят эту акклиматизацию. «Да, безусловно. Такой перелет не может пройти незаметно даже для самого сильного организма».
Утром 4 декабря наша великолепная четверка отправилась в ПиОВ. (Все адекватные представители студенчества, конечно, еще сладко спали в этот ранний час, но мы, как величайшие поклонники Урании[11], уже в 7:35 шествовали по промежуточному залу Института.)
Нельзя передать словами гордость Андрея, который с профессорским видом проводил нам экскурсию по залу и рассказывал о применении того или иного приспособления.
—А это чудо, — торжественно произнес он, — праматерь нашего мозга, каким мы его знаем сегодня.
Мы замерли в восхищении. В пространстве прямо перед нами разворачивалась история создания самой знаменитой формулы нашего века — DOSeCFе.
Долгие годы блистательные ученые выделяли мощнейшие естественные стимуляторы памяти из продуктов, которые мы потребляем в пищу. Предлагалась группа витаминов В, витамин Е, фолиевая кислота и даже фосфор. Но комбинация должна была принести максимально возможный эффект. И однажды такую комбинацию создали. «Секретными ингредиентами» стали диметилэтаноламин, омега-кислоты, селен, витамин С и железо. После открытия DOSeCFе мы теперь без труда усваиваем гораздо больший объем информации, чем на это был бы способен мозг Homosapiens. Поэтому теперь мы называем себя Homonovus— Человек Новый.
Я смотрел на историю создания формулы и украдкой поглядывал на Анну. Она была поглощена процессом. С той минуты, как она сделала это странное признание, я не мог заставить ее голос в своей голове замолчать. Это была не акклиматизация. Но это не могло быть и новым или особо опасным заболеванием, ее бы изолировали. Что же с ней могло случиться такого, о чем нельзя было говорить и чем она в то же время не могла никому навредить? Для меня это оставалось загадкой.
На следующий день занятия возобновились. После третьей лекции по орнитологии видов профессор Деминг Фэн (по совместительству, мой куратор – тот самый профессор, который был моим принимающим) пригласил меня остаться на чай.
Это был высокий сухопарый человек чуть старше средних лет со слегка желтоватой кожей и жесткими темными волосами[12]. Высокие скулы и наличие эпикантуса выдавали его китайское происхождение. Профессор жестом попросил меня занять место около него.
—Итак, молодой человек, на сегодняшней лекции по семейству ястребиных ваши глаза блуждали где-то вдалеке от этих чудных птиц, — вкрадчиво начал говорить профессор, разливая чай. — Что же тревожит Вас до такой степени, что Вы позволяете этому чему-то занимать ваши мысли во время занятия по вашему профильному семейству?
Его глаза внезапно сузились, взгляд стал жестким и беспощадным. «Таким, наверное, был взгляд древних воинов», — подумал я.
—Простите, профессор Фэн....
Профессор остановил меня жестом.
—Деминг. Мы же не на лекции.
Куратора во внеурочное время было принято называть по имени, добавляя лишь приставку «профессор».
—Простите, профессор Деминг.
— Ничего страшного. У Вас еще не было возможности привыкнуть к новой форме обращения, — улыбнулся профессор одними губами. — Так что же Вас гнетет, юноша? Вы не можете жаловаться на учебную деятельность, Вашими успехами восторгаются кураторы второго курса. Значит, здесь что-то личное. Здоровье? Семья? Может быть, Анна?
Я вскинул голову.
—Вижу, догадка верна.
—Откуда Вы знаете об...
—Об Анне Моруа? Юноша, мы с ней соседи. Вспомните одноэтажный дом с плоской крышей из стеклянной черепицы по диагонали от дома Моруа. Он принадлежит мне. Так что именно Вас тревожит? Помедлив, чтобы не показаться невежливым, я ответил:
—Простите, это личное.
—Вы ошибаетесь. Если бы Вы не задумались о ней на лекции, это было бы личным. Но это Ваш предмет, и я, как персональный куратор, не могу допустить, чтобы Вы отвлекались в это время.
Некоторое время мы молча пили чай. Затем он продолжил:
—Вообще-то у меня есть некоторые соображения. Дело в ее происхождении?
От внезапно охватившего меня гнева я не мог вымолвить ни слова.
—Успокойтесь. Я не собираюсь оскорблять родителей Вашей избранницы. Все дело в том, что она землянка. Я прав? Не удивляйтесь. Я давно знаком с этой семьей. А Ваши эмоции и слова я предупредил потому, что проходил специальный курс сканирования.
Сделав глоток крепкого чая, он продолжил:
—Она удивительная девушка, не правда ли?
—Да. — Я вспомнил светящееся лицо Ани и улыбнулся. — Она изменила меня.
—Но Вам трудно понять ее. Я могу Вам помочь.
—Простите, но это весьма…непросто.
—Отнюдь.
Его глаза стали стальными.
—Профессор Деминг, неужели Вы...
—Да. Я прибыл на Поверхность 46 лет назад. Полагаю, несложно догадаться, откуда?
Я не знал, как поступить. К горлу подступал комок из накопившихся за всю жизнь вопросов о жизни на Земле, но я боялся показаться навязчивым.
—Я мог бы задать Вам несколько вопросов о жизни на Земле?
—Нет, — ровным тоном ответил мой собеседник. Казалось, он не смущен и не рассержен. Своим поведением он окончательно завел меня в тупик.
Только что он предлагал мне помощь в понимании землян, а через минуту отказывается о них рассказывать. Это разве объяснимо?
—Вопросы могут быть разного характера. А если говорить буду я, мы сможем избежать неловких моментов, — объяснил профессор как бы в ответ на мои мысли. — Тем более, что куратор обычно становится ближайшим другом студента за время учебы в университете. Вам не помешает узнать обо мне побольше, прежде чем начать мне доверять.
Я родился на Земле в 2168 году. Мы с сестрой еще учились в школе, когда наши родители умерли. После одной из университетских конференций меня пригласили сюда. Мне было двадцать. Посоветовавшись с сестрой, я продал дом, оставил ей часть денег и улетел на Поверхность.
Когда я окончил местный курс энергетики и прошел переподготовку, меня назначили руководителем проекта по планированию очередной линии станций «новой энергии». Пять лет я работал без отдыха и, наконец, перевез сюда сестру. Я накопил достаточно денег для ее переезда уже через пару лет, но необходимо было обзавестись жильем, оформить все документы...
—Простите мой нескромный вопрос, но разве билет на космоборт стоит так дорого?
—Не в билете дело, —сухо ответил он. — Ах да, Вы же этого всего не знаете. В общем-то, не думаю, что я совершу нечто ужасное, если скажу Вам, что гораздо дороже стоит разрешение на проживание на Поверхности. Бесконечные потоки документов также оформляются за счет инициатора переезда, — в данном случае, за мой счет.
—Неужели за право переехать на Поверхность нужно платить? Да еще и так много?
Он вздернул левую бровь.
Молодой человек, жизнь на Поверхности вообще стоит дорого, Вы не задумывались?
Конечно, я не задумывался. Просто всегда расплачивался картой, деньги на которой никогда не заканчивались. В свое оправдание могу лишь сказать, что все вокруг поступали точно так же, и поэтому не задумывался над этим — по крайней мере, вслух — никто.
Наступило натянутое молчание. Профессор Деминг, видимо, перебирал в голове воспоминания. Пару минут спустя он продолжил:
—Так вот, мы с Нари по случаю моего первого отпуска отправились путешествовать. И знаете, куда мы попали? В заповедник «Птичий рай». На мой взгляд, рай там не только для птиц, но именно с этой поездки началась моя любовь к пернатым, а вскоре и моя новая жизнь.
Вернувшись через три недели домой, я как будто нашел восьмые сутки в неделе. Помимо руководства отделом и разработкой новых планов, я стал изучать птиц, насколько это мне удавалось. Удавалось, прямо скажу, не на 10 баллов: у меня были только кое-какие начальные сведения о них, а DOSeCFe тогда еще не было. Но я решил, что буду изучать птиц, и после полугода бессонных ночей за материалами фондов Всемирной библиотеки я пришел к нашему консультанту по общему просвещению. После того, как я подробно изложил ему свою ситуацию, он стал искать решение моей неординарной проблемы. И нашел.
Неординарной моя ситуация была потому, что я был руководителем отдела планирования станций новой энергии. Смена области деятельности, даже более кардинальная, чем в моем случае, была не новой, но «новая энергия не терпит множества новых лиц», как говорил мой руководитель, и именно из-за этого моя ситуация становилась проблемной. Меня не хотели заменять.
Тем временем наш консультант по ОП нашел для меня курсы юных орнитологов. Не то чтобы я был юным — мне было уже 27, — но знаниями значительно уступал даже своим 17-летним сокурсникам.
Через три года мне разрешили покинуть пост, но еще в течение многих лет я занимался энергетическими разработками.
Окончив трехлетнее образование в Эгвентине и получив там диплом специалиста по хищным птицам, меня направили в Люмерин, где я задержался на 39 лет.
Так я попал в наш университет на направление Джарха. Хотите еще чашку чая? — спросил он как бы в продолжение рассказа, так что я не сразу понял, что это относится к настоящему времени.
— Да, с удовольствием. Скажите, а почему именно хищники? В «Птичьем рае» обитают не только они.
—Я и сам не могу определить причину. Возможно, мне было обидно за них. Нари всегда считала их жестокими. Но если не будет хищных птиц, природный механизм саморегуляции будет нарушен. Если у Вас пока не возникает иных вопросов, спрошу я. Так что же Аня сказала или сделала такого особенного? — в высшей степени невинно спросил он.
—Профессор Деминг, я не могу Вам рассказать при всем желании. Аня сказала, что ей будет грозить опасность, если о содержании нашего разговора узнает кто-нибудь еще.
—Она рассказывала Вам о жизни на Земле?
—Нет.
—Любопытно.
—Что именно?
—Что же может эдакого сказать землянин жителю Поверхности, чтобы его удивить, не говоря о Земле.
Я промолчал.
Профессор медленно поставил свою чашку и поднял на меня глаза. Не знаю, рождаются люди с таким взглядом или тренируются над его созданием годами, но экранирование[13] впервые в жизни мне не помогло. Профессор буквально считывал мою реакцию.
—Скажите, давно Вам стало об этом известно?
—Не очень.
Помедлив, он чеканно, почти по слогам произнес:
— Это было в Новый год. Во время падения метеорита.
—Как Вы узнали?
—Не это сейчас имеет значение.
Он посмотрел на меня в упор.
—Ничего не выясняйте и никого об этом не спрашивайте. Это важно. Если Вы дорожите Анной, делайте так, как я говорю. Ваше любопытство может стоить ей жизни.
Он посмотрел в окно, пожал плечами и как бы про себя добавил:
—Временщик, а ведет себя как глупая влюбленная девочка.

Глава IV.

Возвращаясь после занятий, я пытался мысленно собрать тот вечер из пазлов воспоминаний. Катание на коньках. Нет, тогда она еще вела себя как обычно. Время падения метеорита. Мгновенная реакция Анны на всеобщее замешательство.
И профессор каким-то образом безошибочно указал именно на эти секунды. Значит, было что-то, благодаря чему он это понял. Более того, похоже, это связывает только людей Земли. В этот момент в моей голове пронеслась смутная догадка. Действительно, а сколько же было времени?
Связавшись с Андреем, я зашел в кафе и стал ждать друга.
Зная его безупречную пунктуальность и трепетное отношение ко времени, я предполагал, что он наверняка зафиксировал момент падения метеорита. Однако Андрей с досадой в голосе сказал мне, что ему не удалось это узнать: когда он взглянул на часы, увидел, что стрелки остановились.
Теперь мне стало понятно внезапное признание Анны. Она сделала его, когда отключились приборы. Единственное объяснение этому — за Анной кто-то следил, причем и она, и профессор Фэн об этом знали.
Но кто? Если слежка легальна, это может быть только отдел предотвращения преступлений. Следовательно, заключил я, Аня под подозрением. Ее образ законопослушной гражданки и прилежной студентки закрытого отделения университета не имел ничего общего с тенью, которая падала на людей, хоть раз попадавших под подозрение ОПП. Будь у отдела опасения по поводу принадлежности ее личности к ситуативному или случайному типу преступника, Анну ни за что бы не допустили в практикантские временщиков. Значит, продолжал я, ни единожды не нарушив закон и не будучи замеченной в потенциально опасном поведении, она все равно чем-то не устраивает отдел.
Единственное, чем она могла заинтересовать их до такой степени, чтобы вызвать желание сделать ее героиней круглосуточного реалити-шоу «Жизнь временщика на первом курсе с двумя часами сна и тремя порциями ристретто», — ее земное прошлое.
В этот момент я понял, почему чувствовал недосказанность в течение всех этих лет, что знал Анну. Несмотря на то, что она многое рассказывала мне о земной природе, устройство общества она не описывала никогда, неизменно отвечая на такие вопросы: «Мне больно об этом говорить».
Но дело было не в том, что ей было больно вспоминать о жизни на Земле. Ей нельзя было о ней вспоминать.
И ОПП следил за тем, чтобы она этого не забывала.
А это означало, на Земле все совсем не так, как об этом говорят на Поверхности.

*** Брезжил рассвет.
Открывались магазины, дети спешили в школу, выстраивались привычные очереди за ежедневной порцией воды.
Пятнадцать миллиардов человек снова пыталось выжить.

На Земле начиналось обычное утро.







Часть III.

Глава I.

Мама знала тринадцать языков, и считалась полиглотом даже по меркам элиты Поверхности. Она была буквально влюблена в медицину; работа была для нее одновременно и самой большой страстью, «кроме, разве что, чувства к вашему папе», как часто говорила она сама. Мама обожала спорт и танцы, поэтому зимой мы всей семьей катались на лыжах, а каждое лето участвовали в местных соревнованиях по волейболу. Кстати, она даже была членом сборной волейбольной команды ПиОВа, а танго мама танцевала так, что некоторые профессиональные танцоры ей завидовали. Она не слишком часто говорила нам о том, что любит нас, но каждый день перед уходом в школу, а потом и в университет, я слышал одну и ту же фразу: «Хорошего дня, сынок, и всегда помни, что я люблю тебя». Мы с сестрой не чувствовали себя обделенными ее вниманием, но она никогда не демонстрировала излишнюю обеспокоенность нашей безопасностью, не контролировала, выполнил ли я внеклассное задание и что сделала со своими волосами Эстер. Зато мама всегда находила время обсудить с нами события в школе и поговорить на отвлеченные, деликатные, а иногда самые неожиданные темы (например, что, если на самом деле миром правят кошки, которые слишком хитры, чтобы позволить человечеству установить их истинный уровень интеллекта и разоблачить себя?). В силу своей профессии (или своего характера вообще) она не поощряла наши увлечения чем-то далеким от реальности, но в основном старалась поддерживать нас во всех начинаниях, даже если сама этого не понимала или не любила. Мама любила слушать о моих первых открытиях в биологии видов, а позже — в орнитологии. Она могла часами без единого вздоха досады или усталости слушать, как Эстер, которая мечтала создавать инструменты своими руками, сетует на недостаточную чистоту звука того или иного инструмента в школьном отделе музыкального обеспечения. (Мечта моей маленькой сестрички исполнилась: она стала искусным и именитым мастером. Я горжусь тем, что ты достигла таких высот, мой маленький гений.)
Что касается нашего отца, он тоже относился с большим вниманием к нашим интересам и уважал наши мнения. Если мы с сестрой спорили, а это обычно случалось по нескольку раз в день, папа внимательно выслушивал обе стороны и выступал в роли медиатора. Он был специалистом по цифровому дизайну и тоже знал немало языков, восемь или девять (на сколько мне известно, ни один человек так и не добился от него точного ответа на этот вопрос). Нам с сестрой пришлось выучить венгерский, чтобы оставаться непонятыми родителями. (Мы искренне надеялись, что венгерский — не тот самый девятый язык, знание которого папа скрывает.) Это не самый легкий, но и не самый сложный язык. После нескольких месяцев изучения венгерского мы с Эстер с гордым видом и сознанием собственного превосходства уже переговаривались на венгерском на самые разные темы в присутствии близких. Наше чувство собственного достоинства было уязвлено в момент, когда один довольно пожилой дядюшка с маминой стороны внезапно присоединился к разговору. Именно в тот момент мы обсуждали его усы, причем Эстер поспорила, что они накладные. Стоит ли говорить, что исходом не был доволен ни один из нас, поскольку дядя подошел вплотную к нам и продемонстрировал, что оторвать его ус не так-то просто.
Когда Аня впервые пришла к нам в гости, семья приняла ее очень радушно. Мама была в полном восторге от того, что «юная мадмуазель» профессионально играет в шахматы – в ее глазах это придавало человеку особый шарм. Она восхищалась способностью людей просчитывать свои действия на несколько ходов вперед, так как ей самой намного проще и привычнее было действовать «по ситуации», и, хотя ее врачебная команда всегда была в числе призеров Института, она утверждала, что стратег из нее никакой. Точкой соприкосновения Ани и папы стал дизайн: хотя сама Анна не была страстной поклонницей моделирования, она могла высказать свое мнение по тому или иному проекту. С Эстер они, само собой, могли часами говорить о музыке.
Когда мы поступили на первый курс, Эстер исполнилось пятнадцать. Один из «охотников за талантами», представитель великого Пьетро Рабиновича, предложил ей место в школе мастера в г. Альта, и с тех пор наша звездочка приезжала домой раз в несколько месяцев[14].
Аня нечасто приглашала меня к себе такой уж у нее был характер –, но, когда это случалось, меня встречали, как самого дорогого гостя. Мадам Моруа нередко настаивала на том, чтобы я выпил с ними «вечерний чай» на веранде после того, как провожал Анну до порога после длительных прогулок, но Аня при этом всегда как будто сковывалась. Однажды я случайно разбил самую обычную на вид чашку, которую Эльмира Юнусовна попросила меня передать Ане. Возникла неловкая ситуация, но мадам Моруа защебетала о том, что «посуда бьется к счастью» (наверное, я никогда не пойму некоторых умозаключений землян, но в тот момент я был рад любой поддержке), а Аня побледнела и убежала в дом.
—Эту чашку Аннет когда-то подарила близкая подруга, — объяснила мадам Моруа. — Это было очень давно.
Она всегда называла дочь Аннет, если та не присутствовала при разговоре.
—Мне очень жаль. Я могу как-то загладить свою вину? Может, стоит войти к ней?
—Не нужно. Она не терпит жалости. Сама выйдет, когда успокоится.
Чувствовал я себя ужасно. Хуже всего было то, что две подруги больше никогда не встретятся, и я отнял у Ани даже материальное воспоминание о близком человеке.
— Это всего лишь чашка. Она не воплощает человека, который ее подарил, — как будто в ответ мои мысли сказала мадам Моруа.
Я сомневался в том, что Аня разделяет мнение матери на этот счет, но разумное начало внутри подсказывало: не моя вина в том, что девушки больше не увидятся. Ей действительно был дорог этот подарок, но каждый раз, когда она смотрела на эту чашку, наверняка начинала тосковать по прошлому. Возможно, просто пришло время попрощаться с ним?

Глава II.

После разговора с Андреем, благодаря которому в моей голове окончательно сформировалось понимание, кто и почему следит за Анной, моей идеей-фикс стало стремление понять реальные события, происходящие на Земле.
Для начала я решил вспомнить и проанализировать школьный курс истории ПредСовременности. Эпидемии, голод, повышение уровня Мирового океана, буйство стихий и изменения климата привели к огромным жертвам среди населения Земли, которое к концу двадцать первого века находилось на грани катастрофы. Однако в Солнечную систему попала так называемая планета-сиротка[15]. Гравитация Солнца удержала ее и…продолжает удерживать до сих пор. Эта планета оказалась пригодной для жизни. Она даже вращалась на том же расстоянии от Солнца, что и Земля, что обеспечило нормальные климатические условия. Столкновение с Землей было предсказуемо, но не в ближайшие миллиарды лет. Весь секрет в том, что эта уникальная бинарная система сформировалась ровно в 149 миллионах километрах от центральной звезды (нашего Солнца), то есть ровно на расстоянии половины астрономической единицы. Малейшее отклонение от этого идеального числа — и обе планеты превратились в космический фарш. Но человечеству невероятно повезло снова.
Эту планету назвали Поверхностью.
Согласно официальной версии, в течение десяти лет строилось около сотни многоместных космических кораблей, на которых впоследствии в комфортных условиях находилось 10 000 человек. И, согласно этой же версии, в 2090 году состоялся первый и последний массовый перелет на Поверхность.
Из 11 миллиардов человек, проживавших на Земле, улететь успело лишь миллион жителей. Нас убеждали в том, что за «остальными» собирались вернуться, но в результате гамма-всплеска КС-2 в 2100 году более 90% всего живого на Земле погибло. На счастливом «двойнике» Земли этот выброс энергии не уничтожил биосферу в результате того, что вокруг КС-2 была плотная среда, и Земля стала последней жертвой коллапсирующей звезды. Но что, если никакого всплеска не было?
Что, если остальные погибли в результате крушения кораблей, но об этом предпочли не рассказывать?
Что, если кто-то не захотел покидать свой дом даже на пороге смерти?
Что, если изначально людей на борту было в разы больше, как в «Звездной бабочке» Вербера?[16]
«Это еще не самое страшное», вдруг осознал я. — «Что, если никакой эвакуации для остальных вообще не предполагалось?»
Сначала мой уставший мозг отказывался воспринимать эту гипотезу. Она казалась чудовищной нелепостью и только. Но несмотря на кажущуюся абсурдность этой закравшейся в меня на цыпочках мысли, я ее развил. И чем дольше я размышлял, тем больше склонялся к тому, что это единственное рациональное объяснение произошедшему полторы сотни лет назад.
Планета находилась на грани катастрофы. Свирепствовали голод, жажда, в некоторых частях света — аномально низкие температуры, в других — аномально высокие. Следовательно, о наличии у большей части населения финансовых ресурсов говорить не приходиться. Построение и оснащение кораблей, запасы провианта, чистой питьевой воды и энергии на такое длительное путешествие должны были обойтись в космические суммы. К тому же, были еще и расходы на разведку и испытания на Поверхности, которая на тот момент была еще всего лишь SW1 (SunWebb 1), названная в честь телескопа Уэбба, благодаря которому ее и заметили, когда она еще не соседствовала с Землей.
Я вспомнил об инциденте, который описывал в предыдущей главе, в связи с тем, что не мог поверить: возможно ли, чтобы предки всех тех, кто сейчас живет на Поверхности, оставили миллиарды людей на умирающей планете?
И, что еще важнее, что стало с планетой после того, как самые богатые «дети» Земли ее покинули?

Глава III.

Иногда мы полагаем, что на поиск ответов на наши вопросы уйдут годы. Иногда благодаря случайности мы узнаем их за один день.
Загвоздка лишь в том, что зачастую мы жалеем о том, что все-таки их нашли.
Где-то в середине декабря мы с Аней выкроили время для прогулки. Она сильно похудела, под глазами появились синие круги, взгляд стал перманентно серьезным, говорила она намного меньше, но более обдуманно, чем раньше. От бесконечной работы в лаборатории в ее речи стало гораздо больше научных терминов, чем обычных слов. Я подумал, что, наверное, потерял свою Аню, которая вспугивала птиц в заповеднике, и попытался сменить тему учебы на веселые школьные воспоминания.
Однажды я все-таки прогулял урок. Если не ошибаюсь, это была самооборона. Непосредственно перед ней у нас был обеденный перерыв, с которого в тот день мы на занятия уже не вернулись. Исследуя тайные аллеи школьного парка, мы в конце концов вышли к противоположному входу. На следующий день я получил первый и единственный выговор от школьного педагога. Ане повезло больше: посещаемость уроков самообороны у девушек проверяли лишь в том случае, если девушка не умела драться.
Она входила в пятерку лучших.
Помню, что я сказал Ане на следующий день после нашего небольшого приключения: «Рядом с тобой я часто поступаю неправильно, но именно из-за этого чувствую себя каким-то более… — Живым?»
Когда через пару часов мы заглянули в кино на какой-то детский фильм, она наконец-то снова смеялась.
В зале было очень душно, и сразу после сеанса я купил нам пару бутылочек воды. Когда мы вышли в коридор, я начал поливать водой лицо и голову, а оставшуюся часть тут же выпил. И тут я впервые в жизни увидел во взгляде Анны ненависть.
—Для этого есть вода из левого крана, — глухо сказала она.
На улицах и в общественных местах было множество раковин с двумя кранами, при этом из левого текла вода для умывания, а из правого — для питья. Около них было несколько многоразовых стаканчиков, которые стерилизовались на месте для дальнейшего потребления. Сделано это было с целью защиты природы Поверхности от участи Земли, которая когда-то задохнулась в пластике.
Аня всегда соблюдала требования и даже пожелания в сфере защиты окружающей среды. (Пожалуй, это была единственная сфера, следование правилам в которой доставляло ей удовольствие.)
Но тогда я увидел в ее взгляде не уязвленного защитника природы. Она смотрела на меня, как будто я осквернил нечто священное. Таким взглядом на судебных процессах близкие погибшего награждали убийцу. Я видел, что Анна еле сдерживается, чтобы не ударить меня. Она была в ярости.
—Я знаю. Но сейчас очень жарко, мозг, видимо, начал плавиться, а еще я умирал от жажды, — неубедительно попытался пошутить я, не понимая, что стряслось.
Ее лицо на мгновение исказила боль, как будто кто-то пропустил через мою Аню электричество. Потом она снова овладела собой и тихо сказала:
—Ты понятия не имеешь, что значит умирать от жажды.

Глава IV.

После этого странного случая мы с Анной не виделись несколько месяцев. Она не избегала меня: у нее действительно было много работы, о чем она мне и рассказывала через голосовую почту, но я чувствовал какую-то отчужденность с ее стороны.
Как-то в конце февраля я неожиданно получил от нее сообщение: «Нам надо встретиться. Можешь сегодня в 19 часов в парке энтомологов?»
Я ответил утвердительно, хотя на вечер у меня была запланирована командная работа. Сообщив коллегам, что начинать им придется без меня, я поспешил к университету, в котором учились обожатели насекомых.
—Я соскучилась.
Она часто говорила прямо, но не припомню, говорила ли она мне еще когда-нибудь эту фразу вместо приветствия.
За всю прогулку она так и не сказала, в чем заключалось это «надо», а я не спрашивал, потому что надеялся, что причина и правда только в том, что она захотела увидеться.
Идея отложить роспись и даже совместную жизнь до окончания университета принадлежала ей. Я не стал возражать, причем по большей части из-за того, что переубедить ее в каком-то решении было крайне сложно. Она была терпима к мнениям, отличным от ее собственного, но повлиять на ее выбор было практически невозможно. Я скучал по ней, хотя времени, которое мог бы посвятить Ане вечером, живи мы вместе, почти не было: я с головой ушел в любимую орнитологию так же, как она — в свои пространственно-временные измерения.
При прощании я услышал, как она положила мне в карман какой-то листочек. Я решил открыть его, когда вернусь после университета, но, конечно же, не сдержался и просмотрел его по дороге на круглый стол.
Это был список книг. Я подумал, что это произведения, которые она прочитала за последние месяцы, которые она хотела бы обсудить со мной, и решил начать читать их сегодня же вечером.
Придя домой и отложив в сторону несрочные проекты, я достал список и принялся его изучать. Я уже собирался открыть «На вершине бездны», когда случайно заметил приписку в правом верхнем углу: «Счет 3/2». Это заставило меня задуматься. Я помнил такой ритм из курса музыки, но причем здесь книги? Присмотревшись внимательнее, я увидел еще один странный знак: слева внизу была нарисована стрелка, направленная вверх.
Выписывая книги снизу вверх, отмечая первые три из пяти, у меня получился следующий список:
«Всего одна миллиардная»
«Неидеальные люди»
«На вершине бездны»
«Земля ангелов»
«Испытание радостью»
«Жажда обладания»
«…И вчера наступило «завтра»
«Динозавры новой эры»
«Роботы: третье человечество»
Шифр. Это было вполне в духе Анны – она любила загадки, символы, судоку.
Мне оставалось понять, как именно она зашифровала текст. Относится ли принцип «3/2» и к словам в названиях? Имеют ли значение фамилия и имя автора?
Возможно, прелесть природы была для меня в том, что в ней, по крайней мере, все предельно просто: хищник, добыча, инстинкты, борьба за территорию, жизнь, смерть. Хотя я никогда не тяготел к консерваторам, которые отрицали наличие чувств у птиц, поведение соколов и луней всегда можно было объяснить, в отличие многих поступков Homo (non) sapiens.
…Когда к восходу солнца я расшифровал то, что хотела, но не могла сказать мне Аня, у меня наступила прострация. Я смотрел на слова, которые сложились два небольших и стройных предложения, но отказывался понимать их смысл. Я не мог заставить себя поверить в то, что это и есть правда, которую я так хотел узнать.
Я вышел на улицу и сел на большой валун в нашем саду, чтобы оконная рама не урезала картину позднего февральского рассвета.
«Миллиарды людей на Земле испытывают жажду. Наступила эра роботов».
Мой мир перевернулся.
«Ты понятия не имеешь, что значит умирать от жажды».
«Молодой человек, жизнь на Поверхности вообще стоит дорого, Вы не задумывались?»
Я смотрел на огромное солнце цвета персикового пирога, которое поднималось прямо надо мной. Люмерин еще спал. Казалось, что во Вселенной остались только я и Солнце, которое каждый день видели миллиарды землян, о существовании которых не знало абсолютное большинство жителей Поверхности.
Но ведь некоторые все-таки знали. Что видели те, кто отправлялся на Землю в командировки? Значит, это и есть причина, по которой они никогда не возвращались после этих «путешествий» в места, где жили раньше на Поверхности.
Так вот почему они так назвали SW-1. Чтобы возвыситься над теми, кто не попал в мир, в котором «право на потребление чистой питьевой воды является естественным и неотчуждаемым правом любого человека по рождению, а размер потребления для личных нужд не может быть ограничен».
Объявляли ли населению о том, что теперь оно брошено на милость угасающей планеты? Объясняли ли такую «избирательность» необходимостью спасать самых богатых, умных и выносливых? Наверняка ничего из этого не произошло.
Удивляться особенно нечему. Богатые почти никогда не помогали бедным, если не имели от этого хоть каких-нибудь выгод, начиная от прощения грехов и заканчивая налоговыми льготами. Впрочем, у них на этот счет наверняка имелись свои соображения. Во всяком случае, так нам говорили на уроках истории, — которая, возможно, оказалась чьим-то талантливым художественным вымыслом.
Но почему не предоставили право покинуть Землю в кредит, наконец? Наверное, на кораблях было слишком мало мест. Или у людей «золотой расы» было слишком мало времени.
Если старушкой-Землей теперь управляют роботы, превзошел ли искусственный интеллект человеческий? Где они находили средства и людей для поддержания в рабочем состоянии части своих алюминиевых тел? Все это выглядело более, чем странно.
Так как Земля и Поверхность поддерживают космическое сообщение, получается, что люди и роботы ведут переговоры на равных. Я попытался представить себе эту сюрреалистичную картину: делегаты от нашего правительства обсуждают с необычными представителями Земли распределение сферы ответственности в области безопасности рейсов «Поверхность—Земля».
Если у носителей искусственного интеллекта есть такие обширные возможности и права, не является ли он той самой причиной, по которой горстка людей отправилась в такое длительное путешествие? Возможно, превзошедшие своих создателей алюминиевые «братья по разуму» предъявили элите общества ультиматум, как это уже случалось в монархических обществах, где старая династия уже изжила себя, а новая еще недостаточно окрепла для того, чтобы сразиться? Может быть, истории про умирающую планету были придуманы талантливыми политологами, а настоящие проблемы с водой начались там гораздо позже?
Но сборы длиной в 30 лет мало походили на бегство. Даже если предположить, что искусственный интеллект настолько превзошел наше меркантильное сознание, что не пожелал «пачкать» Землю телами ее бывших правителей, они вполне могли отправить их под стражу. Наверняка нашлось бы немало желающих обеспечить этим людям возможность бежать, но ненавидящих в таких случаях бывает больше. Так я отказался от второй теории, которая предполагала ссылку правящего класса на Поверхность (и я, конечно, имел в виду не президентов, премьер-министров и многих других людей, которые длительное время на самом деле воспринимались населением как руководство государств).
Но главный вопрос, который мучал меня, был связан с Анной. Почему она решила рассказать об этом мне? И почему именно сейчас?
Записку и листок, на котором я производил расшифровку, я сжег. Текст списка уже впечатался в мою память на случай, если мне когда-нибудь понадобится его воспроизвести. А я точно знал, что мне это понадобится.
Я все еще смотрел на солнце, которое теперь снисходительно поглядывало на меня сверху вниз. В тот момент я чувствовал себя хуже, чем потерявшийся ребенок: дети еще ничего не знают об этом огромном мире и обо всем происходящем вокруг. А мне казалось, что я только думал, что знаю, как устроен этот мир, а на самом деле провел полжизни в изолированном от него пространстве.
В кино и книгах я часто встречал фразу: «Вопросов было гораздо больше, чем ответов». Что ж, тогда я завидовал этим героям, потому что у меня ответов не было вообще.

Глава V.

На Поверхности начиналось обычное утро.
Люди шли, ехали и летели на работу; студенты опаздывали на лекции; дети в возрасте от 9 до 17 торопились на занятия в школе.
10 миллионов счастливчиков ждал еще один потрясающий день.

Я шел по аллее нашего университетского парка и чувствовал непроглядное одиночество. Я не мог улыбаться, потому что теперь, глядя на радостные лица прохожих, осознавал, что где-то внизу живут те, кто не улыбается годами или даже десятилетиями, потому что невозможно улыбаться, когда твои близкие умирают от жажды.
Если истории о состоянии Земли в конце 21 века не выдуманы, и переселенцы действительно оставили там тех, кто не мог оплатить перелет, мы все становимся косвенными соучастниками этого жуткого преступления. Это значит, что на моем месте мог быть кто-то другой. Или таких парней, как я, могло быть двое, но мой далекий предок решил иначе.
Я смотрел в горящие глаза людей, которые спешили на работу мечты, и думал: как бы отреагировали на эту новость они? Попытались бы что-то изменить? Помогли бы тем, кто остался на далекой планете по вине их праотцов? Или просто…не поверили бы в то, что правда, которую видим мы, — на самом деле лишь половина правды?
С такими мыслями я зашел в университет.
Само собой, в тот день ни о каких лунях думать я не мог. Отчасти я был рад, что у нас не было лекции у профессора Фэна, потому что от него я бы точно не смог скрыть свою отрешенность, но с другой стороны — мне было жизненно необходимо поделиться с кем-нибудь такой невероятной информацией. Кроме профессора Деминга, я никому об этом рассказать не мог, и весь день ходил подавленный и наэлектризованный.
В перерыве между одной из лекций и практикой я бродил по парку. Своим теплым дыханием весна уже вернула из летаргического сна деревья и некоторые цветы. Когда я увидел нашего садовника Арна, мне в голову пришла интересная мысль. В курсе истории ПредСовременности нам рассказывали, что к третьей четверти 21-го века многие профессии, связанные с физическим и умственным трудом средней сложности были автоматизированы, что привело к резкому росту безработицы по всему земному шару. Поэтому полное отсутствие какой бы то ни было робототехники, заменяющей человека (например, тот же нехитрый труд садовника), объяснялось стремлением правительства обеспечить стабильно высокое количество вакансий в разных отраслях деятельности. Конечно, простые операции выполняют машины, но именно машины, а не роботы. У нас даже в новостях практически не используется понятие «роботизация», которое заменяет «автоматизацией». Никогда не считал это странным, но после того, что я узнал той ночью, аргумент показался мне искусственным. Что, если те, кто пришел к власти на новой планете, просто не хотят делать капиталовложения, которые не окупятся, если придется перебираться куда-нибудь еще?
«Нет, причина в чем-то другом. Этой-то планете ничего не угрожает, — пытался я договориться с самим собой. —Во всяком случае, пока».
Чтобы немного отдохнуть от такой деятельной работы мозга, я предложил своим университетским друзьям Вивьен, Хуссейну и Амите сходить в парк аттракционов.
Незаметно для себя самого, я начал интересоваться их мнением об альтернативных вариантах развития человечества. Что, на их взгляд, могло бы произойти с людьми, если бы нашу историческую родину удалось спасти от участи «тлеющей» планеты? Ни один из них не знал, что я встречаюсь с землянкой, так как за эти три года, что Анна провела на Поверхности, со стороны практически ничем не отличалась от ее остальных жителей. (Разумеется, так казалось только со стороны. На самом деле она всегда оставалась особенной.)
Мечтательная Вивьен предположила, что мы бы уже наверняка нашли каналы связи с другими цивилизациями, если бы не потратили столько времени на «переезд» в новый дом и обустройство нашей уютной планеты. Прагматичная Амита отметила, что такой исход для Земли был неизбежен, и возможности отсрочить катастрофу она видела только в таких радикальных шагах, как резкое сокращение выбросов СО2 в атмосферу, или всеобщий переход на бережное потребление ресурсов, или значительное уменьшение городского населения — в общем, одно другого невероятнее. Хуссейн удивил всех нас, высказав мысль о том, что Землю, вообще-то, все еще можно спасти, если очень захотеть.
«—Подумайте сами. Некоторые люди там все еще живут, хоть и временно, а значит, как бы плохо ни было, и восстановить ее можно. Жаль только, что не для кого, правительство и спонсоры ведь не будут выделять столько средств просто ради того, чтобы нам было куда слетать на пенсии», — пошутил он.
Вероятно, так и думали те, кто отправился обживать Поверхность много лет назад и не вернулся в свой старый дом: не для кого было это делать.

Через две недели, в середине весны должен был состояться традиционный студенческий бал. До этого времени я не встречался с Аней, проводя все свободное время в орнитариуме и ФВБ. Я пытался найти хоть один аргумент в пользу или противовес своей теории. Несмотря на часы, потраченные на чтение хроники и документальной литературы и просмотр доступных отчетов по состоянию обеих планет на момент переселения, ничего добиться мне не удалось.
Поэтому накануне бала я решил зайти на вечерний чай к профессору Демингу.

Глава VI.

—Добрый вечер, профессор. Прошу прощения, я не помешал?
Вид у профессора Фэна был, мягко говоря, удивленный. Несмотря на то, что жил он один и неоднократно приглашал меня к себе в любое удобное время, в десятом часу вечера он меня явно не ждал. Тем не менее он как можно более доброжелательно ответил:
—И вам доброго вечера, юноша. Проходите на веранду, я как раз собирался пить чай.
Минималистичная обстановка дома граничила с аскетизмом. Ни одно из помещений не выдавало в его владельце орнитолога. Никаких энциклопедий, никаких изображений птиц вообще, за исключением небольшой статуэтки, припрятанной на дальней полке. Из рассказов других преподавателей я знал, что это — премия за вклад в изучение хищных птиц. Профессор Деминг Фэн стал вторым человеком, получившим такую премию за всю историю существования нашего университета, а она насчитывала около сотни лет. Он никогда не говорил о своих достижениях иначе, как в формате изложения сухих фактов для объяснения материала в публичных выступлениях. Я не знал причины, но чувствовал, что это действительно не доставляет ему удовольствия, и никогда не задавал ему банальных вопросов наподобие: «Что вы чувствовали, когда на церемонии награждения назвали Ваше имя?», потому что ответом наверняка была бы фраза в духе: «Биение собственного сердца и сотни завистливых взглядов на себе. Невероятно, не правда ли?»
Профессор приготовил для нас чай, с достоинством опустился в кресло, жестом пригласил меня занять место напротив, мельком окинул взглядом дом и прилегающую территорию (спиной он сидел к глухой стене) и наконец спросил:
—Какая же новость Вас так встревожила, дорогой друг?
Я молча положил на стол две бумаги: одну — со списком книг, другую — с расшифровкой.
Не знаю, удалось ли ему тогда так поразительно совладать с собой, или он действительно ожидал увидеть нечто подобное, но выражение его лица осталось совершенно спокойным и даже каким-то равнодушным.
—Замечательно, — с сарказмом сказал он после небольшой паузы. — Теперь у Вас есть все шансы встретить совершеннолетие в тюрьме, психиатрической лечебнице или на кладбище, если покажите эти записки кому-нибудь еще.
—Это не оригиналы. Их я сжег. И с этими листами будет то же. Так это правда?
Молчание.
—Когда Вы улетали с Земли, все было именно так?
Молчание.
—Могло ли с тех пор что-то измениться?
Он сделал глоток чая и наконец поднял на меня глаза.
—Скажите, считаете ли Вы меня разумным человеком?
Я был удивлен таким странным ответом, но поспешил кивнуть.
—Считаете ли Вы меня богатым человеком?
Я пожал плечами. У нас было как-то не принято говорить о людях «богатый» или «бедный», потому что большая часть населения (причем это было абсолютное большинство — около 97%) получала примерно одинаковые доходы. Имущественное и социальное расслоение практически отсутствовало.
—Видимо, нет. А теперь подумайте: захочет ли разумный и небогатый человек вдруг покинуть место, где он счастлив, и отправиться на другую планету без права возвращения?
Я молчал. На Поверхности действительно существовал закон, по которому переселенцам с Земли было запрещено возвращаться туда когда-либо с какими бы то ни было целями. Нам всегда объясняли такой жесткий запрет заботой об организме переселенца, который и так изрядно пострадал от жизни на этой планете. Даже находящимся на Земле в командировке (таких людей было крайне мало) разрешалось жить там не более двух лет.
—Ответ: нет. Варианта может быть только два: или он не вполне разумен, или не вполне счастлив.
—А люди? Их действительно…столько?
Он не ответил. По его взгляду, полному горечи, я понял, что ответ «да».
—А роботы?
—Какие роботы?
Я начал терять терпение.
—Простите, профессор, но я не был на Земле и ни разу не видел на Поверхности, за исключением кино, роботов, способных чем-то управлять.
—А, вот вы о чем. Они действительно там есть. Причем в большом количестве. Но Анна… — он замялся. — Полагаю, она неверно истолковала их роль. Она тоже не может знать, что происходит на Земле. Все не совсем так, как Вы себе представляете. Но даже если бы я был уверен в том, что мои предположения соответствуют действительности, я бы не стал их озвучивать, подвергая Вас еще большей опасности.
У меня не было права настаивать, но внутри я буквально сгорал от любопытства.
—А чем могу помочь я? — спросил я после паузы.
Он прищурился, как будто хотел понять, насколько серьезно я настроен.
—Как Вам известно, по достижении совершеннолетия каждый рожденный на территории Поверхности получает право распоряжаться средствами на своем личном счете, на который в момент регистрации ребенка автоматически зачисляется часть наследства. Вы можете использовать эти деньги в пользу других. — Он остановился, как будто собираясь с мыслями. — На Земле есть вода, и ее много, но она преимущественно соленая. Хотя и это не основная проблема. Большая часть опресненной воды имеет низкие показатели качества, и она практически не пригодна для внутреннего потребления, вот в чем беда. Но если Вы захотите помочь, Вам придется договариваться с множеством органов взаимодействия с Землей.
—Думаю, это не так уж сложно.
—Зря Вы так думаете, — коротко ответил профессор, разливая нам по третьей чашке чая. — Во-первых, это другая планета, и, чтобы пожертвовать средства, нужно соблюсти n-ное количество формальностей и получить множество разрешений, а во-вторых, и в-главных, мне крайне любопытно, как Вы собираетесь объяснять, откуда у начинающего орнитолога появилась засекреченная информация о происходящем на Земле?
Он был прав. Я не мог бы сослаться ни на Аню, ни на профессора, чтобы не подставить их под удар. Но бездействовать, зная о том, что творится на другом конце орбиты, я не мог.
—У Вас есть лишь одна возможность помочь тем, кто остался. Для этого надо попасть на Землю. Вы должны добиться настолько внушительных успехов в орнитологии, чтобы Вас взяли в экспедицию. И тогда по возвращении у Вас появится вполне обоснованная причина такого своеобразного желания.
—Профессор, но ведь экспедиции на Землю совершаются уже давно. Неужели никто до сих пор не хотел помочь тем, кого видел там?
—Резонный вопрос. Почему же, были и такие. Но большинство этих меценатов давали рыбу, а не учили держать удочку[17]. Вместо того, чтобы очищать Мировой океан и строить опреснительные станции, они присылали партии чистой питьевой воды. Но я благодарен им и за это. Благодаря одной из таких партий мы с Нари остались живы.
Когда мы допили чай, было около полуночи. Он проводил меня до внешней двери.
—Подумайте на досуге, стоит ли Вам ввязываться в это. Если Вы действительно хотите попасть в экспедицию, на несколько лет Вам придется забыть о развлечениях, друзьях, личной жизни, а успеха никто не гарантирует. Более того, Вы можете не вернуться. Трагических случайностей на борту никто не отменял, не говоря уже о самом пребывании на Земле.
Тогда я подумал, что, может быть, отнесся бы к этой ситуации по-другому, если бы не помнил выражения лица моей Ани, когда я умылся водой для питья.
—Спасибо за участие, профессор Деминг. Но я должен хотя бы попытаться.
«Как минимум, ради нее, — подумал я».
Он понимающе улыбнулся.
—У Вас есть все шансы изменить мир, юноша. Помните: он принадлежит таким, как Вы.
—Если бы у меня не было средств, я бы не смог ничего сделать.
—У Анны их не было, но она изменила Вас.
— Это так. Но я всего лишь человек.
—И состоите из тех же элементов, что и звезды. Так что не стоит недооценивать себя: даже с точки зрения физики Вы — микровселенная. А раз мы можем изменить Вселенную, мы почти всемогущие, верно?


Глава VII.

Разговор с профессором успокоил меня, но оставил чувство незаконченности.
Выходит, зря мы с Андреем не верили в возможность существования других цивилизаций на ближайших планетах. Одна из них оказалась у нас под самым носом. Если, конечно, обладателей искусственного интеллекта вообще можно назвать цивилизацией.
Значит, роботы действительно обрели сознание и превратились в полноценную цивилизацию (которая, видимо, и выдворила наших предков, и оказалась при этом настолько любезной, что одолжила нашим предкам 30 кораблей). Но с какой стати им нам разрешать вмешиваться во внутренние дела — например, принимать помощь? Если бы они в самом деле хотели изменить ситуацию, построили бы эти очистные и опреснительные станции сами. Если нет…то что там, в конце концов, происходит?! И профессор явно что-то хотел сказать этим своим «неверно истолковала их роль». Все это было очень нескладно и непонятно.
Я возвращался домой в первом часу ночи. Вглядывался в звездное небо, безуспешно стараясь различить Землю. Увижу ли я ее когда-нибудь? И самое главное, действительно ли я хочу увидеть ее после всего, что узнал?

На следующий день состоялся бал. Моя спутница не появлялась до самого начала торжества.
Когда на часах было 17:59, она внезапно возникла прямо передо мной. На ней было изящное платье в пол королевского синего цвета. Оно идеально сочеталось с ее глазами, которые обладали фантастической способностью менять цвет от морской волны до светло-карего, в зависимости от настроения Ани, ее одежды и даже освещения. Когда наступило время танцев 20 века, она незаметно нажала на камбиар[18], и ее длинный пышный наряд превратился в облегающее миди.
Больше я не мог думать ни о разговоре с профессором, ни о предстоящих месяцах кропотливой работы в орнитариуме и в заповедниках. Я смотрел только на нее, такую соблазнительную и манящую. Иногда она что-то говорила мне, пыталась перекричать музыку, но я все равно ничего не слышал. Тогда Аня запрокидывала голову назад и так заразительно смеялась, что я начинал смеяться вместе с ней. Мы смотрели друг другу в глаза и бешено кружились в танце несколько часов подряд. Когда освещение убавляли и включали медленную музыку, ее платье начинало подсвечиваться. Это было все равно что держать в руках воплотившуюся в женщину звездную ночь.
Но когда звучал рок, мне открывалась новая Аня: из нее вырывался какой-то демонический огонь, воспламеняя все вокруг.
Мы так страстно целовались, что, казалось, от нас разлетаются искры.
Когда около полуночи бал, превратившийся к тому времени в пьяную вечеринку, подходил к концу, мы вышли на улицу. Разгоряченные, мы стояли под ветром без курток, наслаждаясь возможностью побыть вдвоем.
Вас когда-нибудь пьянила юность? Не алкоголь, не наркотики, а просто — юность? Если да, вы меня поймете.
Ее глаза горели желанием. Мы провели эту ночь вместе, и это было незабываемо. Странно, но восхитительно. Как взрыв одиночного фейерверка: ты увидел лишь короткую вспышку света, но ее хватило, чтобы внутри тебя зажглось нечто прекрасное.
С рассветом мы вышли на балкон, чтобы взбодриться мате[19], наслаждаясь видом на горы. Комната находилась в другом крыле здания Студенческого центра Люмерина, где и проходил бал. В ночь после бала незанятых номеров обычно не оставалось.
Блики робкого солнца золотили снежные шапки на горном хребте Венеры. Не знаю, чем исследователям он так напомнил поверхность этой планеты, но, если сравнивали красоту этой гряды с внешностью древнеримской богини, — пожалуй, они не ошиблись. Перед нами расстилалась долина, в которой уже зацветали яркие тюльпаны, пришедшие на смену наивным крокусам. Балкон нашей комнаты на двадцать первом, последнем этаже Центра, располагался между двумя выступающими стенами, создавая неповторимое ощущение уюта и уединения. Мы как будто остались вдвоем на этой планете.
В то утро мир принадлежал нам.

Глава VIII.

Моя первая внеплановая командировка от кафедры состоялась в июле. Приглашали в эту поездку всех желающих, но, учитывая, что это был последний месяц каникул, желающих нашлось не так много. Так у меня появилось целых пять дней, чтобы собрать для университета эксклюзивные данные и доказать, что я чего-то стою.
В заказник Степпен, в 400 километрах от нашего городка каждую весну прилетало множество пернатых. Это живописное место было труднодоступно для посещения, что для нашего брата-исследователя являлось огромным плюсом. Студентам, чья специальность была напрямую связана хоть с какой-то частью этой экосистемы, пропуск и транспорт предоставлялся бесплатно. Из моих знакомых в автобусе оказалась только Амита, изучавшая ястребов, и за разговором два часа пути прошли незаметно. Мы очень сдружились за первый курс. Я уважал ее за умение оценить любую ситуацию с разных сторон и принять во внимание разные мнения, за удивительную сдержанность и невероятный такт. У нее был проницательный и цепкий взгляд, которым она раз и навсегда фиксировала все происходящее своей исключительной памятью. Темно-вишневые глаза смотрели так, как будто их обладательница читала ваши мысли. Амита выражалась довольно прямо, но никогда не позволяла себе прямоту и резкость в отношении других. Волосы она всегда собирала в толстый пучок на затылке, который оттягивался вниз из-за тяжести волос.
В целом, выглядела она как сама Диди Практичность[20], и черные очки с квадратной оправой только усиливали это ощущение.
Но несмотря на деловитость и расчетливость, Амита умела быть по-настоящему хорошим другом. Она была довольно закрытым человеком, хотя поддержать беседу могла практически на любую тему, но сблизиться с ней по-настоящему удавалось немногим. Но если человек попадал в круг ее немногочисленных друзей, на Амиту он мог положиться на нее в любой ситуации. Она была одной из тех, кого я называю безоговорочно надежными.
Она никогда не флиртовала со мной, как другие девушки, хотя о наших с Аней отношениях знали на потоке все. У многих начинались «двойные связи»: в университете — одна пара, за его стенами — другая. Мы с Амитой были не из таких. Никогда в жизни я бы не предал мою Аню. Амита тоже была верна своему избраннику. Но счастливого финала у этой истории не было.
Расставание она переживала тяжело переживала. На людях вела себя как обычно, но во время нашей шестичасовой поездки дала волю чувствам.
«Понимаешь, он же проучился целый год в нашем химико-технологическом, а недавно ему предложили место в Эклектосе. Он тут же согласился перевестись, даже не переговорив со мной. А потом предлагал поехать с ним. Да я всю жизнь готовилась к поступлению в Джарха!» — зло сказала она со слезами на глазах. — «Я должна была его отпустить, но он ни разу не сказал, что может остаться ради меня. Ни разу. А ведь мы вместе с пятого класса…» — она больше не могла сдерживаться и заплакала у меня на плече.
На первом курсе распались многие пары. Часто одному или другому приходилось выбирать между чувствами и любимым делом. Многие выбирали последнее.
Некоторые пытались сохранять отношения еще достаточно долгое время, но даже те, кто сохранял верность на расстоянии, в конце концов расставались. Но те отношения, которые начинались в университетах, часто длились потом всю жизнь.
Вечером мы прибыли в заказник. Там мы с Амитой разделились, так как объекты наблюдения у нас были разные.
Степь тянулась до самого горизонта. Ветер, не сдерживаемый ни деревьями, ни домами, беспощадно хлестал по щекам. Необузданная стихия полновластно распоряжалась бесконечностью степи. Время казалось здесь лишним, несуществующим измерением. Оно напоминало робкого призрака, который молча наблюдает за происходящим, но ничего не может изменить. Я видел планету такой, какой она была, наверное, миллионы лет назад, когда ее еще топтали динозавры. Сумасшедшая, неистощимая сила ветра приводила меня в какой-то дикий, почти первобытный восторг. Мне казалось, что я почти вижу вдалеке племя кочевников, которое вот-вот разобьет здесь свой стан. По спине бежали мурашки. Ветер большими, широкими мазками создавал свои странные картины, легко перегоняя увесистые облака, нависшие над степью. Многие считают такие моменты «потерянным» временем, но именно они в конечном счете и запоминаются на всю жизнь.
Именно в Степпене я ухитрился запечатлеть момент появления на свет птенцов самого малочисленного и скрытного представителя моего профильного рода ястребиных — степного луня. Редкая птица настолько ревностно следит за сохранностью кладки, как степной лунь, так что как исследователя меня можно было считать счастливчиком. Эти сенсационные кадры обеспечили мне студенческую премию первого уровня «За вклад в изучение редких видов».
Мне было очень приятно получить эту премию, особенно из рук профессора Деминга, но еще больше я радовался тому, что она должна была стать первой ступенькой на пути к участию в экспедиции.
На вручение премии ночным рейсом из Альты примчалась моя дорогая сестренка. Глаза у Эстер блестели так, что я сразу догадался, что дело тут не только (и, вероятно, не столько) в моем достижении. После церемонии мы вдвоем с сестрой зашли в нашу любимую кофейню, заказали по чашке горячего шоколада и стали взахлеб делиться новостями.
Мы не виделись несколько месяцев, но от этого скорее сблизились, чем отдалились: никто не понимал меня так, как Эстер, и никто так не чувствовал ее, как я. С детства мы играли в одни и те же игры, гуляли с общими друзьями — Андреем и Константином, но Эстер всегда была более энергичной, чем я — до тех пор, пока в моей жизни не появилась Аня.
Некоторые сестры ревнуют своих братьев к их девушкам и даже женам, но с Эстер получилось наоборот: она была в полном восторге от того, что у нас появился еще один друг, как она первое время называла Аню, да еще такой же непоседливый, как она сама. Она не мешала нам, когда мы хотели уединиться, но всегда с удовольствием соглашалась провести время, когда мы звали ее с собой. Когда нам с Аней было по шестнадцать, а Эстер — четырнадцать, они вдвоем уговорили меня пойти в поход. Маршрут проходил по холмистой местности Прасинос. Я всегда любил природу, но предпочитал (и, честно сказать, до сих пор предпочитаю) организованные поездки, групповые экскурсии, или, в крайнем случае, самостоятельные путешествия по заповедникам и национальным паркам. Отправляться же в поход в одиночку мне абсолютно не хотелось. Но если мои обожаемые юные леди чего-то хотели, они добивались своего. Последней каплей стала фраза одной из них: «Ты не станешь выдающимся орнитологом, если всю жизнь будешь ездить по расписанию в заповедник со своими коллегами в спецавтобусе полтора раза в месяц». Я страшно оскорбился, но согласился пойти в поход — прежде всего, чтобы доказать, что я стану настоящим орнитологом. И мне неожиданно так понравилось, что с тех пор мы сбегали на природу при любой возможности.
—Так что все-таки в Альте случилось такого? — решил я выведать у нее после того, как на двоих было выпито с десяток чашек шоколада и по две чашки кофе сверху.
—Какого такого? — хитро улыбнулась Эстер.
—Выкладывай. Может, другому на моем месте было бы приятно тешить себя мыслью, что ты так рада за брата…но я-то сразу сообразил, что дело в чем-то еще.
—Ладно, сдаюсь. Мне сделали предложение.
Такого бурного развития событий я не ожидал, хотя и знал темперамент сестры.
—И что ты ответила?
—Разумеется, я согласилась.
Вот это да.
—Ты действительно хочешь замуж прямо сейчас? Ну, я имел в виду, что прошло так мало времени, возможно, одного из вас еще куда-нибудь переведут. Что это за парень, хотя бы? Ты же ничего мне о нем не рассказывала.
—Рассказывала. Только ты, наверное, не слушал.
Замечательно. Либо у меня на фоне всех этих головоломок с Землей в памяти стали появляться белые пятна, либо я действительно забыл прослушать какие-то сообщения от Эстер, в которых она рассказывала мне о своем избраннике. Мне стало так стыдно, что я, глядя куда-то под стол, начал бормотать что-то невнятное о том, что действительно стал немного рассеяннее, о том, что выбор сестры не может быть плохим и т.д. и т.п. Тут я боковым зрением заметил, что Эстер почему-то трясется. Когда я пересилил смущение и поднял на нее глаза, увидел, что она покраснела, как спелое яблоко, и еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос. Она прямо-таки ухохатывалась над своим наивным братцем.
—Ты…подумал…что я выхожу замуж? — Девушка, принесите мне водички, пожалуйста. — Даже мне не пришло бы в голову так тебя разыграть. Ну ты и выдал.
Она выпила стакан воды и наконец-то успокоилась.
—Слушай, а откуда такие мысли? Не собираешься ли ты вести под ручку мою подругу в ЗАГС?
—Нет, конечно. Я бы с радостью, но она этого не хочет.
—Вот это поворот. А она-то об этом знает?
—Да, но это ничего не меняет. Так что за предложение тебе сделали? — я поспешил сменить тему. Эстер сделала вид, что не поняла, что я просто ухожу от разговора о нас с Аней. Ее глаза снова заблестели, и она благоговейно прошептала:
—Мастер присутствовал на экзаменах. Он решил сделать меня своей ученицей.
—Эстер!
—Обниматься через стол — признак дурного воспитания, — предупредила мой порыв сестра. — Но мне приятно, что ты разделяешь мою радость. Я так счастлива, Макс! — (Эту форму обращения ко мне она явно переняла от Ани.) — А теперь скажи свое излюбленное: «Я горжусь тобой, мой маленький гений».
—Всегда, Эстер. И Рабинович здесь ни при чем.


























*** —Считаешь, они смогут докопаться до истины?
—Разумеется, нет, — уверенно ответил он. — Слишком глубоко она похоронена.
—Но что, если все-таки смогут?
—Умишка не хватит, — усмехнулся он. — Успокойся, дорогая. Ты их переоцениваешь.
—А мне кажется, что на этот раз ты недооцениваешь ситуацию, — раздраженно ответила она.
—Ну, а если докопаются…—он задумчиво затянулся кальяном и посмотрел куда-то вдаль. — Придется закопать их вместе с истиной, которую им так хочется найти. — Он сказал это с невозмутимым спокойствием, испугавшим даже ее.
—Но это же дети. Ты же не….
—Дети? — переспросил он отстраненным, знакомым ей тоном. Тоном, который означал, что решение обсуждению не подлежит. — Насколько я помню, совершеннолетие у нас наступает в восемнадцать.
—Да, но…
—Сабранн. — Его глаза цвета мха стали непроницаемыми. — Я не позволю каким-то доморощенным сыщикам разрушить наш мир. Или ты забыла, что произошло в 2090-м?
Это средство срабатывало безотказно. Она содрогнулась и с грохотом поставила чашку на стеклянный стол.
—Наверное, ты прав, — приглушенно ответила она после неприятной паузы. —Но, может быть, ввиду возраста, ты сделаешь исключение для них? Ведь есть и другие возможности заставить их замолчать.
Он саркастически улыбнулся жуткой полуулыбкой и ответил, с удовольствием растягивая каждое слово:
—Ты права, дорогая. Существует так много других возможностей.












Часть IV.

Глава I.

На втором курсе университета жизнь заиграла новыми красками. У нас появились такие увлекательные дисциплины, как «Новая орнитология», «История отрядов хищных птиц», «Профессиональный монтаж» и «Тактика взаимодействия с хищными птицами в диких условиях». (Появилось их, на самом деле, гораздо больше, но увлекательными я считал только эти четыре.) Появилось немного больше свободного времени (имею в виду, оно вообще появилось), которое я стремился проводить с близкими. Аня прошла повторный отбор в начале учебного года и стала гораздо спокойнее, потому что больше не боялась, что ей могут не разрешить продолжить обучение. (Ее отделение называли элитным не просто так: прием в университет после школы совершенно не гарантировал, что через год тебя снова сочтут достойным учиться на временщика). Аня блестяще сдала экзамены, результаты которых обеспечивали продолжение курса вплоть до защиты итоговой авторской работы по окончании трехлетнего обучения.
В октябре на каникулы приехала Эстер (в школе Рабиновича был несколько другой график обучения), и в один из вечеров мы устроили большой «Праздник веселья и безделья». Родители уехали к своим друзьям, оставив дом полностью в нашем распоряжении. А распорядились мы им вот как: пригласили Аню и ее университетскую подругу Катрин, Константина с Андреем, Амиту, Хуссейна и Вивьен, и решили насладиться выходными вместе.
Аня и Эстер, как я уже говорил, были схожи характерами, но совсем разные внешне. Эстер любила экспериментировать со своими волосами, и как раз перед приездом к нам она в очередной раз перекрасилась — на этот раз в синий — и отпустила волосы до плеч, а природный оттенок ее озорных карих глаз иногда просвечивался даже через цветные линзы. У Катрин с Аней, напротив, было нечто общее во внешности: обе были высокими светлоглазыми шатенками, но на этом их сходство заканчивалось. Я не понимал, как моя непоседа может общаться с флегматичной подругой дольше десяти минут. Но вскоре Катрин раскрыла этот секрет: во-первых, она тоже любила инструментальную музыку, а во-вторых, обожает фигурное катание, о котором Аня могла говорить часами.
Тем вечером я заметил, что Андрей смотрел на повзрослевшую Эстер совсем не как на сестру (а именно ею она была не только для меня, но и для них с Константином все детство). Мой друг, никогда не отличавшийся робостью, за весь вечер ни разу даже не приблизился к Эстер, хотя смотрел только на нее. Сестра, как я заметил, тоже время от времени бросала взгляды в его сторону. Понаблюдав за ними, я решил подтолкнуть Андрея к решительным действиям. Улучив момент, когда рядом (так мне казалось) никого не было, я неслышно подошел к нему со спины и начал декламировать:
—Без вас – хочу сказать вам много,
При вас – я слушать вас хочу:
Но молча вы глядите строго,
И я, в смущении, молчу![21]
Андрей тут же залился краской.
—Ты о чем?
—Не прикидывайся. И не «о чем», а «о ком». Ты знаешь, что я об Эстер. Послушай, если она ответит взаимностью не какому-нибудь парню с улицы, а моему лучшему другу, я буду спокоен. Так что давай, иди к ней.
Он пробормотал что-то невнятное, а затем, уже нормальным голосом, ответил:
—Во-первых, она на меня даже не смотрит. Во-вторых, мы живем в разных городах. В-третьих…
—В-третьих, необходим ЭТС. Ты это хотел сказать?
Мы оба вздрогнули от неожиданности и обернулись. Это была Аня, которая как раз шла мимо нас на кухню.
Она обратилась к Андрею:
—Так иди и создай его сам. Смотри не три секунды, а до того момента, пока она не увидит, что ты смотришь на нее. Пригласи полюбоваться ее небесными тезками на веранде. Приготовь чай с мелиссой, ты же знаешь, она его любит. Сделай хоть что-нибудь, чтобы Эстер поняла, что она для тебя больше, чем друг. — Потом выразительно посмотрела на меня и добавила: —Ведь ЭТС — всего лишь эффект, правда?
И, подмигнув, скрылась среди танцующих парочек.
Приободрившийся Андрей пошел в направлении моей сестры. Я перешел к противоположной стене — мне была интересна реакция Эстер — и стал ждать. Когда их взгляды встретились, они так долго смотрели друг другу в глаза, что ЭТС успел бы произойти с десяток раз. Наконец Эстер улыбнулась и пошла ему навстречу. Мой осмелевший друг протянул ей руку и что-то прошептал ей, она кивнула, и они скрылись на веранде.
«Надеюсь, вы будете счастливы», — мысленно пожелал им я.

Глава II.

Я часто вспоминаю тот вечер, когда все наши друзья собрались на уютные домашние посиделки. Эстер готовила глинтвейн, от которого по всему дому чувствовался обволакивающий аромат корицы, Амита подбирала музыку, Катрин с Хуссейном над чем-то колдовали на кухне (и дело было вовсе не в необходимости что-то готовить). Я был так рад наконец перезнакомить всех наших друзей между собой. Мы с Аней надеялись, что эта компания, которая со временем разрастется, станет нашей второй семьей. Она мечтала жить со мной в большом доме, в который можно будет приглашать столько гостей, сколько мы захотим, «и в котором не будут закрываться двери». «Совсем никогда? Даже ночью?» — подначивал ее я. Аня смущенно улыбалась, краснела и отворачивалась.
Как я уже как-то упоминал, она не любила приглашать кого-то в гости к себе домой. Это продолжалось вплоть до начала второго курса университета. Я не знал, с чем связана такая неожиданная перемена, но выяснять даже не пытался: к тому времени жизнь уже успела хорошенько забросать меня головоломками, и я сделал вид, что еще одну просто не заметил.
Новый год мы впервые отмечали у нее дома. Точнее, все, кто кроме меня, и дома-то у нее были впервые. Даже Эстер, к которой Аня искренне привязалась, была в гостях у подруги первый раз за четыре года.
У меня в запасе было важное объявление: за особое усердие в учебе (в переводе: за то, что я полгода разве что не ночевал на кафедре, а выезжал в течение семестра только в заповедники) меня наградили оплачиваемым путешествием в Новую Индию. (Дело в том, что именно там и зимует один из самых красивых представителей моего профильного рода — пегий лунь.) Как оказалось, новости были не только у меня одного. Константин заявил, что написал заявление на отчисление. Сначала ни одно слово не нарушало власти нависшей тишины. Потом кто-то начал упрекать его (этим кем-то был Андрей), кто-то за него радовался (если не ошибаюсь, это были Аня и Амита), Эстер вообще захлопала в ладоши от счастья — как она объясняла после, друг детства давно казался ей несчастным от того, что занят нелюбимым делом. Он решил переквалифицироваться в координатора беспроводных сетей. Все присутствующие были, мягко говоря, удивлены. Впрочем, учитывая, что профессор Фэн когда-то был энергетиком, я отнесся к выбору друга несколько спокойнее других. К тому же, я был рад за него: в конце концов, главное — вовремя уйти с дороги, которая не ведет тебя к мечте.
На Вивьен до самой полуночи лица не было. Она сменила специализацию с сипух на «настоящих сов» (это научное название семейства сов, но мы всегда над ним посмеивались), и куратора ей тоже пришлось сменить. Но из-за того, что у Вивьен резко ухудшилось зрение, она показала далеко не идеальные результаты на практических занятиях.
—Он считает, что я плохо учусь, потому что ястребиного совенка с воробьиным сычом перепутала. Да не увидела я просто этих оттенков дурацких, не увидела! А он мне теперь 3,5 ставить собрался, потому что я, видите ли, «не в состоянии отличить друг друга даже представителей своего профильного семейства». А я так рассчитывала на стипендию, мы в апреле с Мартитой во Фламанту собиралась лететь, — причитала она.
— Как будто стипендия — и правда твоя последняя надежда куда-то выбраться, — с сарказмом прокомментировала Эстер.
— Наследство — оно и есть наследство, а я хотела туда на собственные деньги слетать, — обиженно отозвалась Вивьен.
—Со мной похожая история была, — начала Катрин. — Учились мы на первом курсе. Сидим, значит, болтаем с Аней, какая-то скучная лекция была. А препод на меня давно уже косился, не знаю, чем я ему так приглянулась. Тут он вдруг замолкает, смотрит на меня в упор и ехидно так говорит: «Лебрен, добро пожаловать на трибуну, с нее нам теперь будете вещать». А на потоке у меня был однофамилец, Бартл Лебрен. Сижу и думаю, а вдруг не меня? Мало ли, может, это мне кажется, что он на меня смотрит, а на самом деле ему ирландец чем-то насолил[22]. Но нетушки. «Катрин, у Вас проблемы с реакцией или со слухом? В обоих случаях Ваша карьера как исследователя структуры пространства-времени находится под угрозой. Или Вы отказываетесь выйти к доске и продемонстрировать нам свои блестящие знания предмета?» — он прям с удовольствием это слово растягивал, когда кого-то донимать начинал. У него было много таких «любимчиков», но легче от этого как-то не становилось. Думаю, ерунда, расскажу ему про эти несчастные белые дыры. Не ту пугать собрался, старикашка. Подскакиваю со скамейки, чтобы поменьше придирался к скорости реакции, и на ходу вспоминаю, что я с утра линзы надеть не успела. — Вивьен расширила глаза, а Аня уже начала заливаться смехом. Катрин с укором посмотрела на нее и заметила: — Ну конечно, тебе смешно. Не тебе же у доски перед всем потоком объясняли, что врать преподавателю нехорошо.
Так вот. Думаю, ну и ладно, не увижу лицо моего «дражайшего» педагога, оно и к лучшему, а уравнения решать он меня сейчас не заставит: лекция, все-таки, не практика. Зря, зря я так подумала. Спускаюсь с последнего ряда нашей аудитории. Рассказываю ему и про белые дыры, и про черные, и про сингулярность, и гипотезу о путешествиях сквозь соединенные дыры разбила в пух и прах. Как думаешь, что случилось потом? В точку, детка. — Катрин расплылась в искусственной улыбочке. — Он заставил меня «иллюстрировать рассказ» уравнениями. Я знала, что он тоже линзы носит, подошла поближе, хотела тихонько объяснить ситуацию, так и так, я сегодня без линз. А он начал издеваться, что, мол, я с расстояния в десять сантиметров условие не увижу? Говорю, в том-то и дело, у меня дальнозоркость. А он разозлился и начал визжать на всю аудиторию, что студенты чего только не выдумают, чтобы отвертеться от «законной неудовлетворительной оценки», но с ним это не пройдет, и т.д. и т.п. Короче, веселье еще то. Поставил мне один балл по отрицательной шкале, даже не двойку[23]. И не экзамен никакой, и не зачет, но обидно было чуть не до слез. Я же эти уравнения как орехи щелкала. Ну правда ничего я тогда не видела. Так что, machère, не тебе одной педагоги не верят, — похлопывая Вивьен по плечу подытожила Катрин.
Далеко за полночь, когда я пошел на кухню за очередной порцией кофе «с добавками» для ребят, я услышал всхлипы. На кухне стояла Амита. Увидев меня, она попыталась быстро стереть следы слез, но поняла, что не успела.
—Я так рада за Андрея и Эстер. Честно, — виновато улыбаясь, сказала она. — И за вас с Аней тоже. У Хуссейна с Катрин что-то наклевывается. Просто я…просто… — слова прозвучали сдавленно. Ее душили слезы. Наконец она не выдержала и расплакалась.
Я обнял ее, потом внимательно посмотрел в глаза и спросил:
—Амита, ты ведь любила его?
—Конечно. А он…Или я…Наверное, надо было ехать за ним, а не ломать жизнь ради каких-то птиц!
—Это он так сказал?
—Ну, в общем, да, — куда-то в сторону ответила Амита.
—Ясно. Но, я думаю, ты и правда не стала бы ломать жизнь ради «каких-то птиц». Но для тебя они кое-что значат в жизни, правда?
—Да. Только теперь все не то, — упрямо твердила Амита.
—Хорошо. Скажи-ка, ты отговаривала его от поступления в университет, куда он так давно мечтал попасть?
—Нет, конечно, — слегка обиженно ответила подруга.
—А теперь скажи мне вот что. Почему ты считаешь, что должна была предать мечту, оставить друзей, уехать из любимого города ради человека, который не собирался жертвовать ради тебя ничем? Почему ему было не важно, чего хочешь ты?
—Я об этом как-то не думала, — смутилась Амита.
Я вспомнил профессора Деминга: «Временщик, а ведет себя как глупая влюбленная девочка». Наверное, это относится ко всем нам.
—Ты достойна того, чтобы тебя любили не только за жертвенность, Амита. Точнее, вообще не за нее. Тебя могут просто любить.
—Только что-то шлейфа из поклонников я не наблюдаю, — с сарказмом заметила она.
—За тобой уже месяц Рагнар с параллели ухаживает. По крайней мере, пытается. И ты это знаешь.
—Знаю.
—Он тебе не нравится?
—Дело в другом. Понимаешь, теперь я боюсь, что меня снова ранят. Когда я влюбились, как будто впервые увидела этот мир по-настоящему. Это было похоже на ослепительную вспышку света. А когда он уехал, внутри вдруг стало так пусто. И темно. Я не хочу, чтобы со мной так поступили снова. Не хочу еще раз пережить то же самое.
В этот момент бесшумно вошла Эстер. Глаза у нее блестели больше обычного, но совсем не от счастья. Выражение лица было почти печальным. Глядя прямо в глаза Амите, она тихо сказала:
—Прости, я случайно услышала, о чем вы только что говорили. Точнее, ты. Так вот. Ты вправе поступать так, как считаешь нужным, только не забывай: прячась от тьмы, ты закрываешься и от света. И однажды сквозь стену, которая ограждает тебя от боли, больше не сможет пробиться солнце.

Глава III.

Мы с Аней сидели на плоской крыше ее дома, свесив ноги с площадки второго этажа. Молча смотрели на звезды, беспорядочно расположившиеся на торжественно-синем небе. Луна еще не взошла, и мне казалось, что сейчас нам виден свет от каждой, даже самой далекой и маленькой звездочки.
Временами Аня отводила взгляд в сторону и о чем-то задумывалась. Я видел, что она что-то хочет сказать мне, но не решается. Наконец она обернулась ко мне, внимательно посмотрела в глаза и неуверенно начала:
—Тебе никогда не хотелось заглянуть за горизонт?
—Ты ведь не о кругосветке говоришь, да?
—Нет, конечно, — улыбнулась она. — Я говорю о горизонте событий[24], за которым скрываются черные дыры.
— В теории, конечно, хотелось бы. Но оттуда ничего не возвращается, Аня, — серьезно сказал я. — Только не говори, что собираешься слетать туда при возможности, чтобы это проверить.
—Нет, конечно. Но…ты не думал о том, что то, что скрывается за горизонтом событий, и может быть другим миром?
—Каким другим?
—Тем, о котором всегда говорили люди. Просто они не знали, где он, не знали, как он называется на самом деле. Одни считали, что люди попадают в него после смерти. Другие были убеждены, что мир вокруг нас — только иллюзия, существующая в нашем сознании, а в настоящем мире находимся до рождения, и после смерти вернемся туда же. Но чем дольше я изучаю пространство и время, тем больше думаю о том, что правы были те, кто считал, что другой, потусторонний мир существует одновременно с нашим. И это не значит, что в нем живут умершие, привидения, духи, ангелы, демоны. Просто он другой, то есть совершенно, кардинально другой, может быть, противоположный тому, который мы видим здесь. В нем не действуют законы квантовой физики, и общая теория относительности тоже не в состоянии описать этот удивительный мир. Мы настолько привязались к пространству и времени, замкнулись на модели нашего четырехмерного мира, — или трехмерного, если принять, что время — условная величина, введенная для удобства человеком, — что не думали о том, что в другом мире может не существовать ни времени, ни пространства.
—И как ты представляешь себе мир вне пространства? — скептически отозвался я. Я знал, что такой тон будет ее раздражать, потому что рассуждала она очень увлеченно, но существование мира, как и чего-то вообще, вне пространства, вызывало у меня большие сомнения.
—Смотри. — Она указала на небо так, как будто перед нами могла открыться сущность черной дыры. — Черные дыры — самые плотные объекты во Вселенной, так?
—Угу, — отозвался я.
—Когда умирающая звезда коллапсирует в черную дыру, она становится…всего лишь точкой. Их ведь из-за этого называют червоточинами,— с любовью произнесла это неприятное слово Аня. — Но мы видим только горизонт событий, и не способны увидеть ее внутреннего содержания, как и сингулярности[25]. Потому что сингулярность вне пространства и вне времени, там их не существует. Но ведь она же есть! О чем я и пытаюсь тебе сказать. Мир вне пространства и вне времени, который мы видим только наполовину.
—Все это я помню еще с седьмого класса, но невозможно признать миром место, в котором ничего нет. Вне пространства и времени ничего не может существовать.
—Ничего из того, что знаем мы. Но мне интересно другое. Когда я произнесла мир, ты подумал о привычных измерениях, правда? Знаешь, почему? Это эффект «черного лебедя».
—Что?
—Гаральд, брат моего сокурсника Ивара как-то рассказывал об этом. Один ученый, Нассим Николас Талеб, когда-то сформулировал теорию неожиданных и труднопрогнозируемых событий для экономики, но она оказалась справедливой и для всего остального. Он назвал ее «Теорией черного лебедя».
—И что такого особенного он нашел в черных лебедях?
—Эх, ты. Стыдно такое не знать, ты же орнитолог, в конце концов. Люди тысячелетиями при слове «лебедь» представляли себе белых людей, пока однажды не узнали о существовании черных. И с тобой сейчас произошло то же самое. При любом знакомом слове большинство людей представляет стереотипные образы, хотим мы этого или нет. Нам удобно и привычно думать о каких-то вещах так и не иначе, представлять их в определенных, привычных для нас формах. Мы представляем свое жилище при упоминании «дома», или одну из конструкций, которые мы видим чаще всего. Представляем головной убор, а не часть гриба, при слове «шляпка».
Так что признавать или не признавать нечто внутри черных дыр «мирами» — дело каждого, — подмигнула она. — Пойдем вниз, я проголодалась.
Мы спустились, но я, не переставая, прокручивал в голове наш разговор. Я не мог понять, что именно в ее рассуждениях о черных дырах заставило меня задуматься, но мне показалось, что в ее словах был и другой смысл. У меня было странное ощущение, что помимо других миров, она говорила о чем-то еще. Но о чем — пока оставалось для меня загадкой.
«Еще одной», — мрачно подумал я.

Через несколько недель, проходя мимо кафедры утиных, я случайно услышал обрывок чьего-то разговора о тематической костюмной вечеринке. Один предлагал другому нарядиться в костюм робота. Из-за смеха я не разобрал, отклонили предложение или приняли.
Я машинально посмотрел на картину слева от двери. Это был черный лебедь.
«—А роботы?
—Они действительно там есть. Но Анна…Она неверно истолковала их роль. Все не совсем так, как Вы себе сейчас представляете».
«Люди тысячелетиями при слове «лебедь» представляли себе белых людей, пока однажды не узнали о существовании черных. При любом знакомом слове большинство людей представляет стереотипные образы, хотим мы этого или нет».
Я понял, что имел в виду профессор. Они управляемы.

Глава IV.

—Вы делаете грандиозные успехи, юноша. Серебряная медаль на олимпиаде исследователей хищников — это кое-что значит, — со сдержанной улыбкой произнес ректор.
Ее вручили мне после обнародования результатов моих наблюдений во время пребывания на Востоке. Но куда более ценной наградой стало само путешествие.
В Новую Индию мне поехать не удалось из-за разбушевавшегося там урагана, и меня перенаправили в Аравию.
…Белоснежные дома с полукруглыми крышами, напоминающими купола мечетей, ослепительно сияли на солнце Аравийской пустыни. Я брал в ладони горячий песок, который, мягко шурша, тек между пальцами, и бесшумно ложился обратно. Стоял полдень. Нигде не было слышно ни звука, город как будто замер или погрузился в сон.
Зато на базаре жизнь кипела и бурлила, брызжа своими самыми яркими красками. Торговцы на все лады зазывали покупателей в свои лавки за специями, ладаном, маслами и тканями. Тут же, на улице, предлагали попробовать оманский кофе, приготовленный по особому местному рецепту с добавлением кардамона. Этот напиток был своеобразным эндемиком той части Аравии, куда я прибыл. Его странный горьковатый вкус не принято было смягчать сахаром. Вместо этого к чашке кофе подавали несколько приторно-сладких фиников. Крепость местного кофе была в несколько раз выше, чем самый концентрированный ристретто, какой я когда-либо пробовал, поэтому местные никогда не пили кофе по нескольку чашек в день, как привыкли мы. Однако надо признать: несмотря на весьма специфичный вкус, со своей миссией — придавать бодрости — он справлялся отлично.
Я восхищался этими местами. После нашего шумного Люмерина Оман казался мне оазисом спокойствия и тишины. Когда муэдзин начал призывать верующих на дневную молитву, улицы ожили. Мужчины, одетые, как и тысячи лет назад, в просторные белые дишдаши[26], устремились в мечеть для совершения коллективного намаза. Через полчаса большинство из них вернулось к своим трудовым обязанностям: строить дома, учить детей, лечить пациентов, мирить (или разводить) поссорившихся супругов, создавать, исследовать, управлять.
Конечно, в Омане жили не только потомки арабских переселенцев, но в самом Маскате жили преимущественно они. Так что, попадая туда, я словно переносился на столетия назад.
Я поселился в студенческом кампусе одного из современных районов Омана. Дома здесь были в большинстве случаев обыкновенные, двухэтажные, из новых экологичных материалов. И при любой возможности я сбегал из него в овеянный легендами, дышащий сказками Старый Маскат.
Он стоял, словно затерянный во времени и пространстве. Оман — один из немногих городов в Аравии, как и на Поверхности вообще, который архитекторы воссоздали, в точности следуя его земному прообразу. Со временем город разросся, но район Старый Маскат аравийцы решили оставить без изменений. В нем не было даже неоновых вывесок. Стройные, изысканно-прекрасные минареты поднимались куда-то в заоблачный султанат. Некоторые, более массивные и неприступные, навевали мысли о заточенных в них восточных красавиц, томящихся в ожидании своего освободителя. Садики внутри мечетей были укрыты зеленью. Таинственные арочные галереи, в которых царил полумрак, освещали камерные светильники в старом мавританском стиле. С внутренней стороны стены украшали шедевры каллиграфии; сложный, замысловатый узор арабской вязи как бы вплетался в архитектурный орнамент, создавая единое полотно. Казалось, что все это — творение одного художника, чье имя — Гармония. Это место обволакивало путника своей, особой арабской магией, который совсем ей не сопротивлялся.
Однако посвятить все свое время этому чудесному уголку Омана я не мог. За пределами города я изучал поведение болотных луней. По возвращении я предоставил кафедре собственноручно смонтированный фильм о жизни болотного луня в естественной среде, который на олимпиаде исследователей хищников был отмечен Серебряной медалью.
В мой последний день в Омане волны Аравийского моря шумно и широко накатывали на берег, словно пытаясь дотронуться до меня и сказать: «Не уезжай». Взгляд цеплялся за голые скалы, такие отвесные и гладкие, как будто все неровности исполинским ножом срезали на заре времен. Выбритые от любой растительности, коричнево-серые гиганты надменно возвышались над бухтой, в которой стоял Оман. Я смотрел на них, почти не моргая, стараясь хотел удержать эту удивительную картину в памяти. Надеюсь, мне удалось.

В аэропорту меня встречала Аня. Она начала расспрашивать меня о путешествии, но через какое-то время я заметил, что ей не терпится чем-то поделиться, но из любви ко мне она из последних сил сдерживалась и не перебивала. Когда я спросил, что нового у нее, она, захлебываясь от восторга, рассказала, что готовится на следующий день выступить в университете с докладом под названием «Мир сингулярности». Я тут же пообещал прийти, какую бы пару мне на это время ни назначили. Она просто запищала от радости.
Это был успех. Через несколько дней после ее блестящего выступления материал был помещен в ОУС в открытом доступе. За два месяца Аня побывала на нескольких десятках форумов, встреч и конференций. К концу второго семестра она была страшно измотана, — от занятий ее никто не освобождал, — но очень довольна.
Хуссейн начал встречаться с Катрин, и вскоре они поженились. На нашем потоке это была первая свадьба. (У временщиков женаты были уже человек двенадцать: видимо, ребята и правда знали цену времени.) Собственно, никакого торжества не было: они расписались, пригласив нас с Аней в качестве свидетелей, и через несколько часов улетели в свадебное путешествие. Все, что мы успели ухватить от их «праздничного пирога», — чай с десертом в торжественной обстановке (насколько торжественной может быть обстановка в чайной в аэропорту). Но они были так счастливы, что один взгляд на эту пару способствовал повышению выработки эндорфинов. Мы проводили друзей до стойки регистрации и вернулись домой, наслаждаться собственной историей.

Глава V.

К экспедиции на Землю я готовился основательно. Все свое свободное время я делил между Аней и поиском информации о земной фауне, а заодно, скорее по привычке, чем в надежде что-то найти, о катастрофе 2090-го. Аня, естественно, об этом не знала, хотя наверняка догадывалась.
Когда мы закончили второй курс, каждый уже примерно догадывался, куда его распределят на практику. (Часто она занимала почти половину семестра третьего, выпускного курса). Аня и Катрин надеялись, что их отправят в Марканширский центр исследования пространственно-временного континуума, Андрей старался изо всех сил, чтобы его оставили при ПиОВе, Амита мечтала об экспедиции в горы Ян-Ву, Константину, в общем, неплохо было и в нашем Люмерине, Вивьен очень хотелось увидеть в естественной среде сову сплюшку, а Хуссейну, будущему специалисту по птицам-мышам, хотелось побывать в Асмэре-Джадид.
О своих смелых надеждах я никому не говорил.

Было дождливое начало августа. Мы с Анюткой с наслаждением шлепали по лужам, а потом прибегали домой и согревались горячим чаем. Она заваривала его из трав, которые мы собирали летом, или из тех, что ей привозили в подарок. Со временем Аня стала таким же замечательным чайным мастером, как и ее мам. Она была неприхотлива в еде, но к чаю у Ани было особое отношение. Она любила посещать мастер-классы по чайным церемониям и коллекционировала разные сорта чая у себя. Любила пить его настолько крепким, чтобы на кончике языка оставалось терпкое послевкусие. Если она вдруг отвлекалась и забывала разлить чай вовремя, и его вкус хоть немного отличался от идеального, всегда страшно сокрушалась по этому поводу, но выглядело это так смешно, что вызывало не раздражение, а приглушенный смех.
10 августа 2241 года мне пришло заветное письмо от университета исследователей хищных птиц в Эклектосе. Навсегда врезались в память эти строчки:
«Уважаемый Максим Кристиансен,
Ваша заявка на участие в экспедиции в 48-й зимней экспедиции на планету Земля, территория ЮАМ, одобрена.
Ждем Вас 20 августа в 12:00 по адресу: г. Эклектос, ул. Сиенциа, д.7.
С уважением,
ректор Университета орнитологии
Алексис Ламбракис.»
Сказать, что я был счастлив, значило бы не сказать ничего. Я ликовал; я был в восторге и в прострации одновременно. Свершилось! Я это сделал. Добился. Победил.
Позже оказалось, что все ровно наоборот. Потом до меня дошло, что добился я совсем не того, чего хотел. Но тогда я этого не знал. Мне и в голову не пришло, с какой это стати студенту из провинциального городка, который изучал не косаток, не страусов, не тигров, а каких-то луней, о которых многие, кроме названия, ничего и не слышали, приходит письмо от ректора главного профилирующего университета страны. Я подал заявку на участие в экспедиции в тот год, и ее сразу же одобрили, хотя тысячи других студентов ждали приглашения по нескольку лет. Я посчитал, что мои «грандиозные» успехи оценили по достоинству, и посчитал такой подарок заслуженным. Я был молодым, амбициозным, влюбленным парнем, зациклившимся на расследовании, которое в какой-то степени считал увлекательной игрой. Только и всего.
Перед отъездом в Эклектос, где меня должны были в течение нескольких месяцев готовить к экспедиции, я обрадовал профессора Фэна, который почему-то сразу насторожился. Но я не удосужился выслушать его опасений на мой счет.
А очень даже зря.
Маму переполняли гордость и страх, папа победоносно улыбался, Эстер сияла от радости за брата, Аня выглядела счастливой, но, отворачиваясь, нервно кусала губы. Перед моим отъездом мы закатили такую вечеринку, что, уверен, крыша ходила ходуном. (То, что мы это видели, обсуждению не подлежит. Но не употребляющие алкоголь Хуссейн и Катрин нам почему-то не верили.)
Когда через два дня веселье закончилось, в аэропорт меня провожало несколько десятков человек. Кроме моих самых близких, там были тетушки, дядюшки, дедушки и бабушки всех возможных степеней родства; двоюродные братья и троюродные сестры; друзья и коллеги моих родителей; мои одноклассники и одногруппники; преподаватели и, конечно, наш ректор. Глядя на него, мне казалось, что мою предстоящую поездку он явно приписывает себе в заслугу. Но меня переполняли эмоции, и поддразнивать его я не захотел.
Когда около стойки регистрации я простился с родными, на меня накатила волна одиночества. Только тогда я осознал, что, когда увижу их в следующий раз, мне уже будет двадцать один.
Но щемящая грусть от расставания быстро сменилась предвкушением праздника, ведь этот полет действительно был для меня самым долгожданным подарком.
Когда мы начали набирать высоту, мне показалось, что к этой неуемной, всеобъемлющей радости примешивается еще какое-то странное чувство. Это было похоже на тревогу, только ее я уже ощущал, а это чувство было каким-то…взрослым. Да, именно взрослым: тревогу я испытывал, когда мы с Эстер однажды потерялись в соседнем районе, а на улице начинало темнеть; когда мы с Аней прогуливали урок; когда я сдавал экзамен по профессиональному монтажу, но в этот раз это было что-то совсем другое. Но я решил, что это всего лишь страх неизвестности, и пристыдил себя.
Месяц спустя я понял, как сильно ошибался.

Глава VI.

Ровно в 12:00 я прошел в фойе университета.
Все еще находясь под впечатлением, которое испытывает любой провинциал, впервые попадая в бурлящий жизнью мегаполис, я оглядывался на бегущих студентов. Мы тоже были вечно заняты и всегда куда-то торопились, но местные могли бы поспорить с олимпийскими чемпионами по бегу (и еще неизвестно, кто бы победил). С дрожащими руками и колотящимся сердцем я поднялся на второй этаж и подошел к кабинету напротив конференц-зала. Вспотевшие ладони выдавали мое волнение, но я не старался это исправить. Никто бы не мог осуждать за эту мелочь человека, находящегося на пороге исполнения мечты.
Но оно обернулось кошмаром.
Ректор вежливо и участливо расспросил меня о моей учебе и достижениях. Я все еще не ничего не подозревал, хотя отсутствие других членов коллегии должно было меня насторожить. Наконец я подписал необходимые документы, после чего мы прошли в другой корпус, где должен был проходить первичный медосмотр. Никаких «явно выраженных физических отклонений» у меня не выявили, но для того, чтобы определить, выдержу ли я перегрузки, связанные с полетом, меня должны были тренировать в течение месяца, а затем протестировать еще раз.
Других участников экспедиции я не видел, но меня это не удивляло: состав участников определялся только спустя месяц, когда медики могут с уверенностью сказать, чей организм сможет выдержать такое серьезное испытание, как межпланетный перелет. Мне было разрешено посещать лекции по любым предметам с единственным условием: 75% учебного времени я обязан был посвящать учебной программе по собственному профилю.
Я бродил по городу, постепенно привыкая к количеству электромобилей на проспектах. С тех пор, как мы научились перерабатывать литий, их производство вышло на новый уровень, электромобиль стал самым популярным видом транспорта. Развитие клэйтроники здесь достигло небывалых масштабов, и я, завороженный двигающимися и изменяющими свой внешний вид фасадами офисов и жилых домов, останавливался едва ли не на каждом углу[27]. Яркие краски Эклектоса буквально ослепляли приезжих, и гости города ходили, запрокинув головы, потому что не любоваться таким многообразием цвета и форм было невозможно. Тесонитовые композиции украшали центральные площади и крохотные скверы внутри спальных районов[28]. От множества деревьев и кустарников на улицах Эклектоса глаза прохожих становились зеленоватыми, но я все равно скучал по своему Люмерину. Скучал по своим родителям, друзьям, Ане, Эстер. Из Альты она за несколько часов могла прилететь к нам, если у нее появлялся свободный день. Уверен, она и в Эклектос бы прилетела, если бы мне только можно было с кем-нибудь видеться. Этот запрет объяснялся наблюдениями за моей психоэмоциональной устойчивостью: экспедиция занимала около полутора лет, и, если человек не может справиться даже с разлукой продолжительностью в 30 дней, он в состав участников войти не может.
Наконец, 20 сентября 2240 года мне объявили, что мои физиологические показатели в норме, и мое участие в экспедиции утверждено.
Тут я обратил внимание на замешательство ректора. Очевидно, он так нервничал, что даже приемы обратного сканирования ему не помогали. Наконец он сказал, что нам необходимо проехать к месту сбора участников экспедиции, и мы направились на эту встречу в совершенно другой район города.
Он бесшумно притормозил около двухэтажного здания песочного цвета. На входе нас поприветствовали двое военных. Я понял, что внутри речь пойдет совсем не о птичках.
Ректор буквально втолкнул меня в помещение в дальнем углу третьего или четвертого коридора, а потом я услышал, как снаружи повернулся ключ. «Вот мышеловка и захлопнулась», — вспомнил я старую, как мир, фразу.
Я осмотрелся. Вопреки мрачным описаниям подобных мест в кино и книгах, в моем случае это был небольшой и светлый кабинет с двумя окнами в пол. Оба окна выходили в сад, который окружала высокая и глухая стена. Темно-зеленые шторы контрастировали с празднично-облепиховыми стенами.
Через несколько минут из тайной двери одной из боковых стен вышел человек. Он был невысокого роста, подтянутый, с бледной кожей и умными темно-серыми глазами. Когда его лицо полностью осветила люстра, я узнал в нем…
—Господин Алан?
—Мозги у Вас, честно говоря, так себе, но хоть со зрением все в порядке. — Меня покоробил тон министра внутренних дел, но я попытался ответить как можно более тактично и вежливо:
—Чем же скромный исследователь луней так заинтересовал министерство?
—Не притворяйтесь. Я не люблю тратить время зря, поэтому перейдем сразу к делу. Зачем Вы так старались попасть в экспедицию?
—Мою заявку одобрили с первого раза.
Он подкатил глаза и усмехнулся.
—Ну разумеется. Так зачем оно вам?
—Я думаю, это мечта многих ученых—попасть на планету, где зародилась наша цивилизация…
Он остановил меня жестом.
—Достаточно. Спрошу прямо: какой Ваш личный интерес в том, чтобы попасть на Землю?
—Никакого, — спокойно соврал я.
—Ясно. — Он шумно вздохнул и опустился на стул. — Значит так. Мне известно, что Вы более года собирали информацию о планете Земля, —монотонным голосом начал он. — Знаете, меня удивляет, что Вы, неглупый на первый взгляд человек, не догадались хотя бы вводить поисковые запросы с разных устройств, — сказал он.
—Мне нечего было скрывать, я всего лишь готовился к экспедиции.
Он поднял на меня глаза.
—Весьма тщательно готовились. Хотел бы я знать, чем Вам, как орнитологу, помогли бы знания о катастрофе 2100-го. — Они стали жесткими, как у хищной птицы при виде жертвы. —Чем быстрее и честнее будете отвечать на заданные, тем лучше для Вас. И для Анны, — вкрадчиво добавил он.
Я похолодел.
—Что с ней?
—Пока ничего, — деловито ответил министр. — И ключевое слово здесь «пока».
—В чем Вы меня обвиняете?
—Неправильная постановка вопроса.
—Чем могу быть полезен? Что я должен рассказать?
—Намного лучше, — полуулыбнулся господин Алан. — Что пробуждает в вас такой интерес к прошлому и настоящему Земли?
—Я задумался о том, что все могло быть не так, как нам рассказывали в школе.
—Похвально. — Видимо, министр остался доволен ответом. — Значит, система образования еще справляется со своей миссией. Воспитывает в гражданах критическое мышление, — пояснил он. — Допустим, я Вам верю. Нашли что-нибудь на эту тему?
—Вы знаете, что ничего, — процедил я.
—И с какой это стати Вы продолжали свои изыскания в течение полутора лет? Завидное упорство, — ехидно ответил он.
—Я пытался узнать истину.
Лицо министра скривилось в гримасе жалости.
—Ладно. Что Вы знаете о происходящем на Земле?
—То, что вы нам показываете, — парировал я. — Несчастная планета, на которой живут…
—Пятнадцать миллиардов человек, — закончил за меня министр.
Власть обрела тишина. Мне казалось, что воздух внезапно стал жестким. Дышал я с трудом.
—Она не пострадала? — только и смог выдавить из себя я.
—Я не люблю повторять. Нет, пока она не пострадала, — теряя терпение, ответил г-н Алан. — Для того, чтобы частица «не» не исчезла из этого предложения, расскажите мне все, что знаете. И еще важнее—все, что думаете на этот счет.
Когда я понял, что Аня им уже обо всем рассказала, я выложил ему все, что знал и о чем догадывался, начиная с того, что произошло на катке два года назад. Я умолчал лишь о роли профессора в этой истории. Не хотел, чтобы он тоже пострадал из-за меня.
—Ясно, — коротко ответил министр, когда я закончил свой рассказ.
—Что с нами будет теперь? Вы ее отпустите?
—Это буду решать не я, — ответил министр. — Хотите, Вам принесут чай? Кофе? Или просто воды? — при этих словах он с сарказмом улыбнулся.
—Чай, пожалуйста. Черный. С сахаром, — глухо закончил я.
—Хорошо. Примерно через полчаса к Вам придет…еще один посетитель. Отдыхайте, — похлопал меня по плечу г-н Аллан.
Я был опустошен. Выжат, как кусочек лайма в чае. Я не представлял, где сейчас Аня, что они с ней сделали и что могут сделать еще, если мой рассказ сочтут неполным. Где-то на задворках сознания мелькали мысли о родителях, которые могут потерять сына, об Эстер, горячо любящей брата, но я не мог ни о ком думать по-настоящему, кроме нее. Кроме моей Ани.
Судя по электронным часам в кабинете, прошло ровно 32 минуты, и ко мне вошел второй посетитель.
Высокий, атлетически сложенный брюнет с глубокими зелеными глазами. Его лицо было знакомо каждому гражданину нашей страны.
Передо мной был сам Микаэл Соболев-Шерр.
Я обомлел.
—Господин президент? — полушепотом спросил я.

Глава VII.

—Добрый вечер, Максим, — медленно опускаясь на стул напротив, ответил он. Слегка надавил на стол в левом углу и негромко попросил: — Ребекка, принесите нам чайник чая. Черного, пожалуйста. — Слушаю, господин президент, — ответил приятный женский голос.
—Не курите? — мягко спросил мой собеседник.
—Нет.
—Я тоже. Хотя к кальяну отношусь скорее положительно. Знаете, несколько затяжек помогает расслабиться после напряженного дня. — Повисла пауза. —Как Вам наша столица?
—Необыкновенно красивый город, — сдержанно ответил я. Несмотря на обаяние и располагающие манеры собеседника, я не чувствовал себя в безопасности.
—Расслабьтесь, — тем же непринужденном тоном повторил он. — Вы в теплом, светлом, просторном кабинете. Вам ничто не угрожает. Если проголодались, нам принесут ланч. Вам не о чем беспокоиться. — Последнее явно не соответствовало истине, но я сделал вид, что не заметил этого. Кудрявая рыжеволосая секретарша принесла нам два больших чайника, с заваркой и кипятком, два стакана в форме тюльпана и продолговатое плоское блюдо со сладостями. Возможно, мне показалось, но в дверях она как будто подмигнула мне. «Все должно закончиться хорошо, — подумал я. — Хотя бы ради тех, кто мне дорог».
—Теперь, я думаю, можем перейти к предметному разговору, — все так же беспечно продолжал президент. — Не хочу задерживать в наших стенах подающего надежды исследователя пернатых, хотя я охотно пообщался бы с Вами на эту тему. Знаете, в школе я тоже увлекался птицами. — Я воспользовался паузой и спросил: — И что же случилось? — Они мне быстро наскучили, — ответил собеседник. — Видите ли, я быстро изучил их повадки, и мне стало…неинтересно. То ли дело с людьми, — лукаво улыбнулся он. — Вы, конечно, со мной не согласитесь. Но сейчас я хотел бы узнать Ваше мнение об одной из представительниц…кхм…вида Homonovus. — Он сделал большой глоток чая и продолжил: — Вы ведь понимаете, о ком я хочу узнать?
Я понимал. Об Ане.
—Господин президент, я не знаю, что Вы хотите от меня услышать. Я уже все рассказал…
—Мне доложили, — невозмутимо перебил меня он. Он опустил чашку на поглощающий звук поднос и продолжил: — Так добавить Вам нечего?
Я кивнул.
—Ну хорошо. Тогда говорить буду я.
Я осведомлен о Ваших мыслях по поводу так называемой «колонизации» Поверхности. Что ж, прежде, чем Вы узнаете условия освобождения Анны Моруа, думаю, Вам будет любопытно услышать одну историю. Все эти версии со злыми Кощеями и Гобсеками[29], конечно, были созданы не без участия логики. Весьма правдоподобная теория. А теперь послушайте, что Вам расскажу я.
К концу 21 века на Земле запасы чистой пресной воды и плодородных земель подходили к концу. Золото, платина, даже антивещество — все это быстро падало в цене. Мировой валютой стала вода, а самыми богатыми людьми — новоиспеченные «водные» магнаты, которые продавали ее абсолютному большинству населения по варварски высоким ценам. Знаю, сейчас это звучит дико. Наши предки тоже, по-видимому, не верили в то, что когда-то такие времена наступят. Но однажды страшная сказка стала реальностью.
По счастливой случайности в это самое время в Солнечную систему попала небольшая планета-сирота. Она оторвалась от материнской звезды не настолько давно, чтобы ее поверхность успеть остыть, а гравитация Солнца по сравнению с несколькими предыдущими десятилетиями к 2080-м годам увеличилась в разы. И вот эту славную планетку SW-1 и притянуло на нашу орбиту Солнце. Так как массы планет были почти одинаковы, они стали сосуществовать мирно и не причиняли друг другу никакого вреда.
И вот тогда самые богатые люди планеты... . — Я перестал дышать, ожидая услышать нечто вроде «решили сделать ее своим новым домом». Но то, что произнес Микаэл, повергло меня в ужас:
—...Отправили туда нас. Точнее, тех, кто дал жизнь большей части сегодняшнего населения Поверхности.
—Что?
—То, что Вы так хотели найти. Правда. Вы не расслышали? Над населением этой планеты собирались ставить эксперименты. Не той.
В голове всплыл обрывок чьей-то фразы: «Истина приведет вас к свободе. Но сначала она приведет вас в бешенство».
Видимо, дождавшись, пока мое лицо примет более-менее осмысленное выражение, он продолжил:
—Они создали экспериментальную группу из самых выносливых и самых умных землян, которые прошли отбор перед стартом. В нее вошло около 250 000 человек, которые должны были попробовать построить здесь город. Их семьи оставались на Земле в качестве заложников. Если бы планета оказалась непригодна для жизни, они бы выжили. Если бы Новая Земля оправдала свое название и ученые вздумали бы создать там свое государство, их должна была остановить незавидная судьба их семей, а точнее, их уничтожение. — Бросив на меня быстрый взгляд, президент рассмеялся зловещим и немного истерическим смехом. — А Вы и в самом деле думали, что наши богатеи вот так запросто отправятся в космос, чтобы попробовать покорить его? Как бы не так.
К 2090 году корабли были построены, а через полгода их пассажиры высадились здесь. Армия межзвездных скитальцев, отчаянно веривших в возможность жить дальше. Нам, то есть нашим предкам, действительно повезло. Планета была живая. Умнейшие люди Земли начали создавать здесь свой дом. Снова.
Через пять лет после прибытия к ним должны были присоединиться инициаторы этого «проекта», как они называли миграцию в своих дневниках. Но вынужденные эмигранты впервые в жизни почувствовали себя по-настоящему свободными, они не захотели больше терять этот дар. Чтобы навсегда отделиться от землян даже на биологическом уровне, они стали называть себя Homonovus — расой Новых людей. Homonovus решили, что ресурсы планеты не будут принадлежать никому персонально, за исключением участков, на которых жители будут строить свои дома. И тогда же закрепили в «Первом документе свободных людей» то самое «право на потребление чистой питьевой воды». Вдохновленные возможностью построить новое общество, они работали по 18 и даже 20 часов в сутки. Иногда появлялись откровенно нелепые, но отражающие идеалы своего времени теории. Некоторые из них приживались и со временем стали фундаментом общества, которое тогда еще находилось в зародыше. Одна из них стала символом будущего, в котором от рождения равны люди всех национальностей, религий и цветов кожи. Догадываетесь, какая?
—ЭТС, — машинально ответил я.
Каким же дураком я казался сам себе.
—Правильно, — улыбнулся президент. — Глупо рассчитывать на то, что незнакомые люди, впервые встретившись взглядами на несколько секунд, будут счастливы до конца дней. Но кое в чем те, кто «открыл» этот эффект, были правы. Первые поколения людей Поверхности были объединены одной идеей — построить и отстоять новый прекрасный мир. Их было слишком мало, а трудностей было слишком много для появления такой «роскоши», как нетерпимость. Воевать за лучшие участки суши им тоже было ни к чему: на планете нашлось много мест, которые походили на Эдем. Благодаря эффективной системе управления государствами и их сотрудничеством имущественное расслоение, которое, конечно, со временем появилось, было сведено к минимуму. «Богатство» и «бедность» стали очень относительными понятиями.
И спустя тысячелетия ожидания у людей наконец появилась возможность просто быть с теми, кого они любят.
Но прежде, чем население Новой Земли, как вначале называли Поверхность, стало благоденствовать, ему нужно было обезопасить себя от незваных гостей и найти возможность воссоединиться с близкими.
Необходимо было противопоставить силе ядерного оружия еще большую силу, или создать иллюзию ее существования. Оба варианта казались неосуществимыми. Но, как известно, из любой ситуации есть три выхода[30]. — Президент замолчал. Сделав несколько глотков чая, он продолжил: — И у этих людей появился план. Они не были уверены в том, что он сработает, но это был шанс. Невероятно, но у них получилось. — Его глаза горели неподдельным восхищением. — Художники по костюмам и модельеры предлагали самые смелые и необычные эскизы, на какие только способна человеческая фантазия. Первые скафандры «инопланетян» — это ведь настоящие произведения искусства. Группа инженерно-технического обеспечения уже через два года представила небольшой космический корабль нового типа, а самые искусные врачи, стилисты и визажисты сообща работали над обликом «инопланетян», — представителей другой расы, которая якобы обитает на этой планете. Их работа была особенно важна: необходимо было изменить внешность тех, с кем встретятся земляне, до неузнаваемости, и одновременно избежать ущерба здоровью участников первого полета «Поверхность—Земля».
Но нужно было не только готовиться к экспедиции на Землю, людям и обустраивать жизнь на Поверхности. И блестящий союз архитекторов и физиков подарил переселенцам города будущего.
—То есть, на самом деле нет внеземных цивилизаций, которые управляют миром?—наконец догадался я.
Микаэл устало вздохнул, как человек, утомленный разговором с недогадливым ребенком.
—Вы это только сейчас поняли? Что ж, не удивлен. Миллиарды людей вообще уверены, что ими управляет искусственный интеллект. Но это так глупо— думать, что он в принципе существует. Роботы — это ведь просто машины. Многофункциональные, высокотехнологичные, но — машины. Не более.
А я-то все еще надеялся, что ответственность за «земной кошмар» лежит не на нас.
—Мы, потомки лучших умов человечества, до сих пор не можем не только смоделировать, но даже понять процесс возникновения мыслей, — продолжал президент. —А если ты не можешь чего-то представить, ты не сможешь это создать. Так что люди — единственная известная нам цивилизация.
—Как же тогда они могли бросить тех, кто остался на Земле?
—Не осуждайте, не услышав всей истории до конца, — спокойно, но твердо остановил меня президент. — Итак, первооткрыватели Новой Земли решили поставить свой первый и, возможно, последний, но самый масштабный и грандиозный спектакль из всех, которые когда-либо видел мир. Они должны были убедить землян в том, что на Поверхности есть еще одна цивилизация.
Первые результаты организаторы экспедиции планировали получить через пять лет: к тому времени на планете должен был быть построен «город будущего», в котором самые богатые люди Земли чувствовали бы себя как дома, и даже лучше. Переселенцы заранее готовились к этому роковому дню. Спустя несколько месяцев пребывания на Поверхности при передаче данных они стали намеренно создавать помехи; записывать аудиосообщения приглушенными, сдавленными голосами; говорить на видеокамеру с испуганными, бегающими глазами. Все должно было создать атмосферу страха и угнетения. От того, насколько хорошо они исполнят свои роли в этом спектакле, зависела их жизнь, и они постарались на славу. Их девизом была фраза: «Чем удивительнее, тем лучше», ведь за эти пять лет они должны были не только создать видимость появления другой цивилизации, они должны были стать ею.
И вот три с половиной года спустя две тысячи «инопланетян», не дожидаясь гостей, сами отправились на Землю.
Спектакль удался, им поверили. Мнимые инопланетяне, под видом «поиска самых полезных цивилизации представителей человеческой расы», забирали семьи тех, кто остался на Новой Земле. Решено было эвакуировать только ближайших родственников участников экспедиции, которые без выполнения этого условия якобы отказывались работать на «пришельцев», а также специалистов, в которых нуждалось новое общество. Взамен они предложили тысячу кубических километров[31] чистейшей воды. Такой обмен руководителей большинства государств устроил.
—А что было потом? Они просто улетели?
—Это было непросто, но в общем — да, в тот раз они улетели, как только забрали всех, кого хотели.
—И никто ничего не заподозрил? Корабли не обследовали, за «пришельцами» не следили, их не преследовали?
—Попытки были.
—И что же они делали?
На его лице появилась жестокая усмешка.
—Отстреливались лазером.
—Но использование лазерного оружия запрещено Всемирной конвенцией об ограничении использования вооружения 2050-го года.
—Мир, в котором оно было запрещено, еще не знал «водных» преступлений.
—Водных преступлений? — переспросил я. Не помнил этого в курсе истории права.
—Вы не ослышались. Те, кто подписывал Конвенцию, еще не знали, что через пару десятков лет тысячи людей каждый день будут убивать друг друга ради нескольких литров чистой питьевой воды.
Я находился в состоянии шока. Я всегда живо представлял то, о чем мне рассказывали, причем эти «картины» возникали вне зависимости от того, хочу я этого или нет. Никогда я об этом так не жалел, как в тот день.
—И многих они…много людей погибло? — у меня не хватило духа произнести слово «убили».
—Около тысячи. Немного, но достаточно, чтобы отбить даже у самых честных историков желание рассказывать об этом следующим поколениям.
—И когда же они вернулись? — спросил я после затянувшейся паузы.
—Когда жажда победила страх. Это произошло всего через пятнадцать лет, земляне вошли в контакт с нами благодаря спутникам. Обращение к «внеземной цивилизации» было вынужденной мерой, но к тому времени предположение о том, что пришельцы наверняка могли бы помочь с водой еще раз, превратилось в единственную надежду. О цене, которую пришлось бы заплатить за эту «помощь», никто не говорил. Когда дело касалось воды, цены, которая показалась бы слишком высокой, больше не существовало.
И когда они прилетели во второй раз, мир изменился.
Теперь они смогли выйти из кораблей без замысловатых костюмов «инопланетян»: жители Поверхности выдавали себя за «посредников» между людьми и вымышленной внеземной цивилизацией.
За двадцать лет пребывания на Поверхности ученые искусственно вывели несколько видов рыб, поглощающих пластик. Точнее, его основное вещество — полиуретан. На Земле задолго до этого были найдены грибы, обладающие подобными свойствами, но для уничтожения пластика в Мировом океане им понадобились бы сотни лет, поскольку их популяция была немногочисленна, а человечество успело здорово поработать над загрязнением планеты[32]. Размножались они очень медленно, пластик тоже поглощали неспеша, и видимых результатов их разведение не принесло. Рыбы, выведенные на Поверхности, были намного крупнее, и должны были справиться с этой задачей намного лучше своих земных соперников.
Взамен они забирали человеческие и материальные ресурсы, которые были необходимы на Поверхности, в неограниченном количестве. Так формировались капиталы, которыми жители Поверхности обеспечены до сих пор.
—Им позволили расхищать Землю?
—У ее жителей не было выбора, — печально улыбнулся Микаэл. Мне впервые показалось, что он действительно сожалел о случившемся. — С 2070 года им и так стали повсеместно запрещать иметь более одного ребенка. А если семья была неполной, права рожать у женщины не было вообще.
—Что?! А как же волны феминизма, и…
—Запрет был лишь банальным способом остановить рост численности населения Земли, во-первых, и сократить количество «водных» преступлений, которые захлестнули мир, во-вторых. Ущемление прав женщин здесь не при чем. Детям, у которых был лишь один родитель, выжить было очень непросто, потому что обеспечить ребенка водой, получая лишь одну зарплату, стало запредельно сложной задачей. Или пополняли «водные» банды дети, или на преступления шли родители.
Мы замолчали.
—А что было потом? — не выдержал я.
—Ничего особенного. Рыбки справлялись со своей задачей. Чистой воды становилось больше. Постепенно жизнь стала налаживаться. С 2145 года некоторые земляне вновь могли позволить себе такую роскошь, как рождение второго ребенка. Все уже было почти хорошо. Да, многие виды живых существ успели исчезнуть, таяние ледников было не остановить, но планета начала возрождаться. Но люди, как и всегда, забыли о том, кому они обязаны.
Они посчитали, что теперь в состоянии справиться без помощи «пришельцев». В 2160 году состоялась последняя поставка Piscisabsorbentis[33]. Но они не понимали, что процесс регенерации Земля запустила недавно, и ей еще нужна была помощь со стороны. Поняли они это с опозданием почти на сто лет.
—Но почему? Неужели количества рыб, уже завезенных на Землю, оказалось недостаточно?
—Разумеется, ведь они не могли размножаться. Точнее, их потомство, появлявшееся в природной среде, не обладало «способностями» родителей. Генетически это были самые обычные рыбы. К концу 22 века состояние Мирового океана вновь стало ухудшаться, только вот на этот раз чуда не случилось. По мановению волшебной палочки к ним никто не прилетел.
—А мы? Этих рыб все еще разводят?
—Конечно. Только нам больше не нужны переселенцы. Иногда мы позволяем перебраться сюда специалистам, представляющим для нас ценность. Все остальные должны платить за право жить на Поверхности.
—Когда же Новая Земля стала Поверхностью?
—В 2160-м и стала. Мы больше не хотели иметь ничего общего с теми, кто решил еще раз попытаться угробить собственную планету. Но нам иногда требовались люди, а им нужны были наши технологии. Например, мы еще в 2120-м разработали систему, которая ограничивает распространение световых волн заданной площадью, снижая негативный эффект засветки на животный и растительный мир[34]. Землянам, 80% которых проживали в мегаполисах, она была необходима. Возможность изучать земную геологию, флору и фауну была приятным бонусом. Но жителей Поверхности мы отпускали туда очень неохотно, чтобы избежать утечки информации.
Так что контакты не прекращались, но отношения стали очень напряженными.
—А откуда там появились…кхм…роботы?
—Хороший вопрос. Все просто: когда элита потеряла возможность сдерживать гнев человеческих масс из-за растущего дефицита воды, она решила направить его на роботов. Однажды утром все мировые СМИ взорвали цифровое пространство новостью о том, что государства захлестнуло то самое «восстание машин», о котором так давно писали фантасты. Знаете, что удивительно? Все поверили. Это так странно. Почему людям гораздо проще поверить в то, чего они не могут объяснить?
Думаю, это насмешило жителей Поверхности, которые наблюдали за землянами через спутники. Они, кстати, этого делать не могут: наша планета «укрыта» проекционным куполом с внешним отражателем, — с гордостью добавил президент. — Хотя им сейчас не до спутников, с электричеством на Земле тоже большие проблемы. При этом они еще и как-то пытались запустить к нам на корабль вирус, потому что мы, оказывается, по мнению некоторых, источник всех бед «несчастных землян». Клевета, дошедшая до абсурда. И огромное желание обелить себя, обвиняя в происходящем кого угодно, лишь бы не себя и своих дорогих предков. Ну да ладно, вести себя абсурдно — это их естественное и неотчуждаемое право. — Покрутив в руках чашку, он продолжил, обращаясь как бы к самому себе: —Смешные они все-таки. Неужели не понимают, что при современном уровне развития медицины Поверхности ни одна вредоносная бактерия не может покинуть корабль? Что меня в землянах поражает, так это их самонадеянность.
Но знаете, что я думаю? Многим жителям Поверхности как раз не хватает таких дерзких, отчаянных и безумных поступков. Такие вещи, как ЭТС, DoSeCFe и наши безлимитные карточки сделали нас слишком …рафинированными. Не надо слишком стараться ни для того, чтобы отправиться в путешествие, ни для того, чтобы получить знания, ни для того, чтобы тебя полюбили в ответ. Счастливым исключением остается только молодежь. И все-таки сегодня наш мир прекрасен.
Собственно, вот и вся история. Ребекка, принесите нам кофе, будьте добры, — попросил он.
Кофе мы пили молча. Ему нечего было добавить, а мне — ответить. Я пытался осознать все, что услышал, и наконец задал вопрос, который подтачивал меня изнутри, как только я вошел в это здание:
—Господин президент, Вы рассказали мне правду. Что я могу дать взамен?
Он прищурился. Казалось, он ждал его целую вечность.
—Как я уже сказал, молодые люди все еще горят желанием на самые безумные поступки. Вы ведь хотели попасть на Землю?
—Конечно.
—Вам представится такая возможность. Только не в качестве орнитолога. Как я уже сказал, земляне хотят, чтобы снова поставляли им Piscisabsorbentis, но наши условия изменились. И Вы убедите этих людей принять их.
—Какие же у нас будут условия?
—Ничего сверхъестественного. Нам нужны добровольцы, готовые спускаться в глубины океана и покорять самые опасные вершины Поверхности. Разумеется, среди наших граждан желающих тоже немало, но некоторые экспедиции слишком опасны. Мы бы не хотели рисковать своими людьми.
—То есть землянами рисковать можно?
—Самых ценных специалистов мы заберем и так, а вот добровольцев нам не хватает. А больше с этой планеты взять нечего.
—Вы не ответили на вопрос.
—Вы, как я понимаю, собрались толкать речи о том, что мы считаем их «низшей расой» и тому подобное. Что ж, отчасти так оно и есть. Только недоразвитая цивилизация может сознательно добивать свою же планету, не имея при этом в запасе еще одной.
—Наши предки не оставили им такого шанса. Мы могли просто забрать их сюда.
—Для чего? Чтобы Новую Землю они превратили в старую? Чтобы сделали с этой планетой то же самое, что и с той? Кто довел ее до такого состояния, в котором она оказалась в конце 21-го века? Правильно, они же и довели. И пару десятков поколений их предшественников. Удивительная, кстати, скорость. А что они сделали со своим обществом? «Термины «раса», «национальность» и прочие «разъединяющие общество» слова должны быть упразднены!» Ну, что скажете? Хотели бы жить среди них?
Я не нашелся, что возразить, и не знал, хочу ли я возражать ему теперь.
—И сколько добровольцев необходимо набрать? — спросил я после недолгого молчания.
—Десяти тысяч хватит. На первое время должно хватить.
Теперь замолчал я. А потом все-таки решился задать вопрос, который волновал меня уже почти два года:
—Почему Вы не расскажете людям правду?
Он устало посмотрел на меня и негромко ответил:
—Какую. Какую из множества «правд» Вы хотели бы им открыть? О том, что их предков отправили на чужую планету, оставив семьи в заложниках? О том, что они захотели сохранить ее для своих потомков ценой жизни тысяч людей, которые погибали от жажды? Или о том, как они пошли на жестокие убийства ради того, чтобы участь оставшихся однажды не постигла их детей? Вы действительно считаете, что люди хотят это услышать? Знаете, версия с катастрофой мне кажется гуманнее.
—Люди должны знать истину.
—Мы. Никому. Ничего. Не должны, — делая паузу после каждого слова, ответил он. — И первое поколение жителей Новой Земли жертвовали ради этого жизнями. — Помолчав, он добавил: — Скажите-ка мне, что принесло знание истины лично Вам? Вашей сестре? Девушке, которую Вы любите? Кстати, Вы вообще знаете историю Анны Моруа? Ее мать — талантливейший дизайнер, отец — искусный резчик по дереву. Мы перевезли их сюда, и им даже не пришлось оплачивать перелет для дочери. Девочка оказалась слишком чувствительной, датчик слежения не прижился. Мы пошли им навстречу, и предложили альтернативный вариант, хотя точность передачи данных у него отставала на 1,5 секунды от реального времени. Кажется, что это немного, но для обеспечения безопасности государства и всех жителей Поверхности мы стараемся исключить такие…неполадки. Она блестяще училась, чему также способствовало введение ей DoSeCFe, Анна Моруа отлично интегрировалась в общество. В прошлом году с нее сняли датчик. — Так вот почему она стала приглашать нас в свой дом. — Чем отплатила она? Эта упрямая девчонка нарушила наши условия. А Вам, кстати, теперь надо ее спасать.
Откуда я знаю историю семьи Моруа? Для каждого государства Поверхности во время ежегодной сессии СНГП[35] устанавливается миграционная квота. Решение о приеме в гражданство может принимать только президент.
—Но почему Вы решили отправить именно меня?
—Вы сделаете все возможное, чтобы их убедить, потому что у Вас нет выхода. От результата переговоров будет зависеть жизнь Анны Моруа.
—У меня нет даже диплома университета при МВД.
—Он Вам ни к чему. Вы лишь войдете в состав дипломатической команды. От Вас требуется проявить ораторское искусство, и больше ничего.
—А что, если они не согласятся?
—Она умрет, — равнодушно ответил он.
Меня била дрожь. Еще никогда в жизни мне не было так страшно, и в то же время я еще никогда не испытывал такой ненависти. Даже президентское кресло, думал я, не дает права так обращаться с людьми. Поэтому, желая поколебать его самоуверенность, я спросил:
—Но что, если мое чувство к Анне не так сильно, как Вы предполагаете?
Президент посмотрел на меня с жалостью.
—Торг неуместен, молодой человек. Поверьте, Вы далеко не в выигрышном положении. И Ваше отношение к мадмуазель Моруа мне хорошо известно. Но, чтобы быть уверенным в Вашей исполнительности наверняка, я решил кое-что Вам продемонстрировать. Ребекка, дайте нам крупный план гостьи, — с какой-то странной улыбкой попросил он секретаря.
На экране появилась Аня. Ее прекрасное лицо было изуродовано болью.

Глава VIII.

—Пожалуйста, прекратите это. Умоляю.
—Сначала Вы узнаете, что с ней.
—Прошу Вас. Я выполню свою часть договора. Через год здесь будет десять тысяч добровольцев, обещаю Вам. Только отпустите ее.
—Предположим, я Вам верю. Прекращаем представление, — скомандовал он, и на экране появилась прежняя Аня, которую я знал. Только чуть бледнее, чем всегда. Затем экран погас.
—Что это было? Ее пытали?
—Самые большие страдания людям доставляет их собственный мозг. Точнее, их воображение. Как я уже говорил, мы не можем смоделировать процесс формирования мысли, но знаем, какие участки мозга отвечают за различные реакции на происходящее. В начале прошлого века мы научились одновременно воздействовать на участки сознания, которые хранят информацию о самых близких для объекта существах, и стимулировать гипоталамус миндалиной, вызывая страх. С тех пор получать информацию стало гораздо проще, — добавил он. — Мне совершенно не доставляет удовольствие смотреть на пытки, да и ситуаций, когда министерство прибегает к этому методу, не так уж много. Так что меня обвинять в садизме не стоит, — с иронией закончил он.
—Вы сделаете ее заложницей?
—Ну что Вы. Слишком много было бы разговоров вокруг этой истории. Она будет находиться под нашим отеческой опекой до окончания экспедиции, — мягко сказал Микаэл.
—А после?
—Зависит от того, насколько успешно Вы справитесь с поставленной задачей, — вкрадчиво добавил он. — До начала экспедиции будете жить в студенческом кампусе. Чтобы Вы случайно не проговорились кому-нибудь о том, что услышали, сейчас на Вас наденут браслет, о назначении которого, думаю, Вы уже догадались.
—Господин президент, у меня есть только один вопрос. Где Аня?
—С мадмуазель Моруа все замечательно. Так будет и дальше, если Вы не сделаете какую-нибудь глупость. Возможно, Вы даже сможете с ней увидеться, — чуть слышно добавил он.
Уже в дверях он обернулся и добавил:
—Надеюсь на Ваше благоразумие. Всего доброго.
После всего сказанного это пожелание прозвучало как насмешка. Я с ужасом подумал о том, что ожидает Аню, если я не смогу убедить землян прислать к нам добровольцев.
В кампус я возвращался пешком. Я ненавидел себя за то, что из-за моего легкомыслия и желания «дойти до самой сути» жизни Ани теперь грозила опасность. И в какой-то момент поймал себя на мысли о том, что ничто в мире, тем более истина, не стоит жизни любимого человека.

Со временем жизнь перестала казаться такой уж невыносимой. В конце концов, у меня был шанс спасти Аню и помочь миллиардам людей, умирающих от жажды на другом конце орбиты Поверхности.
Не буду описывать, в каком нервном напряжении я жил эти два месяца до старта. Это было ужасное время, и я не хочу о нем вспоминать.
За две недели перед стартом меня снова пригасили в то самое двухэтажное здание, от одного вида которого мне теперь становилось жутко.
Когда я вошел в тот же кабинет с темно-зелеными шторами, я ожидал снова увидеть там какое-то должностное лицо, и чуть не вскрикнул от радости, когда увидел невредимую и улыбающуюся Аню.
—Я так скучала. Даже не надеялась, что нам разрешат встретиться до старта. — Ее голос звенел от счастья.
—Аня, — только и смог, улыбаясь, произнести я.

Когда спустя полчаса я услышал негромкий писк, источником которого оказались электронные часы около одного из окон, на циферблате светились цифры «05:00», которые быстро сменили «04:59». Тогда я решил воспользоваться последней возможностью и попросить совета у Ани. — Ты ведь знаешь землян, может, подскажешь способ уговорить их?
Она посмотрела на меня, как на неразумного ребенка, и с грустью покачала головой:
—Ты наверняка будешь вести переговоры с их представителями, и только. В лучшем случае, тебе дадут прямой эфир в цифровом пространстве. Если бы ты мог лично встретиться с теми, кому предстоит отправиться на Поверхность, было бы гораздо проще. Но я уверена, что ты справишься, — подмигнула она.
—А я в этом не уверен. Мне хотелось бы тебе сказать, что я смогу уговорить десять тысяч человек отправиться на Поверхность для участия в экспедициях на самые опасные участки планеты, но почему-то мне так не кажется.
—Послушай, они такие же люди, как мы. Помнишь, сначала время мы тоже не могли…понять друг друга, правда? Но потом-то нам это удалось. Да, у нас давно стерлись культурные границы, у нас нет понятия «раса» и «нация», но люди там чувствуют точно так же, как здесь, может, даже острее. Просто будь с ними честен, говори с ними так же, как сейчас со мной, и у тебя все получится. Я хочу, чтобы ты кое-что знал, — продолжила она после паузы. — Я знала, что в Сети ты подтверждений моим словам о Земле не найдешь, а голословно обвинять никого не сможешь. Знала, что ты не будешь рисковать моей жизнью, поэтому никому о том, что узнал, не расскажешь. Ответственность за разглашение информации в любом случае индивидуализирована, так что родителей опасности я не подвергала. Просто не хотела, чтобы ты считал меня ненормальной из-за того, что произошло тогда, в кинотеатре. И…я не думала, что ты целый год будешь отправлять поисковые запросы из университетской библиотеки. Мне казалось, что в этом случае вероятность «засветиться» тебе очевидна, — приглушенно добавила она.
Мы молчали. Я не знал, что ей сказать на прощание. Поэтому просто смотрел на Аню, стараясь запомнить каждую черточку ее лица. Внезапно я услышал негромкий писк, источником которого были все те же часы на противоположной стене кабинета. На циферблате я увидел «01:01», и совсем скоро эти цифры должны были заменить четыре нуля. Когда у нас оставалось меньше тридцати секунд, я наконец спросил ее:
—Я часто говорил, что люблю тебя?
Она подняла на меня свои распахнутые синие глаза, наклонила голову набок и улыбнулась.
—Не очень. Но, если ты вернешься, у тебя будет целая жизнь, чтобы это исправить.

Глава IX.

Мы летели долгих шесть месяцев. 20-летие я встретил на борту космического корабля.
В один из последних вечеров рейса «Поверхность-Земля» я стоял у иллюминатора, зачарованный светом звезд. Несмотря на то, что я видел их каждую ночь в течение вот уже 150 дней, я не мог привыкнуть к тому, что они так близко. Я знал, что это иллюзия, и летим мы не к одной из небесных тезок моей Эстер, но продолжал подолгу смотреть на них сквозь стекло.
Сзади ко мне неслышно подошла Кэтлин Бэрр, член дипломатической команды, вместе с которой я должен был сойти на Землю.
—Странно, правда?
—О чем Вы?
—О звездах. Люди тысячелетиями смотрели в небо и мечтали открыть другие миры, а в результате не смогли сохранить даже свой.
—Но ведь чем-то они притягивают людей.
—Тем, что они недосягаемы. То, что находится под ногами, их волнует гораздо меньше.
Она подошла ко мне вплотную и с грустью сказала:
—Вы смотрите на них с обожанием, а ведь это просто холодные космические тела. Молчаливые сгустки вещества, и ничего больше. Почему никто не смотрит с таким же восхищением на заснеженные дома или первые весенние цветы? Неужели для этого нужно быть похожим на эти далекие и чужие звезды?
Я задумался и еще раз посмотрел в иллюминатор.
—Возможно, в чем-то Вы правы.
Она не ответила. Когда я обернулся, рядом со мной уже никого не было.

—Приземлились. В прямом смысле, — весело отрапортовала капитан нашего корабля Кирабо Окойе, смуглая молодая девушка с жесткими курчавыми волосами. Она с технической командой оставалась на борту, я в составе дипломатической команды покинул корабль. За нами прислали электробус (один из немногих функционировавших на тот момент, как мы узнали позднее) и привезли в Первый Межпланетный отель Земли в городе Сидней. Хуже, чем на материке Австралия, с водой было только в Центральной Африке. Демонстрируя эти безводные пустыни, на нас пытались воздействовать психологически. Но у нас была своя задача, и соглашаться на поставки Piscisabsorbentis только из чувства жалости мы не могли, хотя вид потрескавшейся земли и изможденных жителей удручал всю команду.
Через два дня после приземления, когда первый, самый острый период акклиматизации завершился, состоялись переговоры.
Нас почтительно провели в просторный и светлый конференц-зал с высокими потолками. В помещении было лишь три стены, а четвертую заменяла открытая терраса с видом на выжженную австралийскую землю. Когда представители самых влиятельных государств мира — России, Бразилии, Канады, США и Китая[36] — выслушали наши условия, они предложили озвучить их для населения в прямом эфире. Эти люди были согласны на любые условия, но они понимали, что немногие граждане будут готовы лететь на чужую планету, чтобы рисковать жизнью на горных хребтах или в океанских впадинах.
Когда дали эфир, вначале я лишь повторил заученный текст, который заготовил для себя несколько месяцев назад. Но никакого эффекта от моих слов не было.
И тогда я подумал о моей Ане, которая ждала меня на Поверхности, о том, что с ней сделают, если я не справлюсь, и о том, как она в меня верит.
«Послушай, они такие же люди, как мы. Просто будь с ними честен, говори с ними так же, как сейчас со мной, и у тебя все получится».
Я спросил себя: а за что готов умереть я сам? Перед глазами замелькали осколки воспоминаний, я думал о девушке, которую любил, об Эстер, о родителях и друзьях. И я обратился к пятнадцати миллиардам человек так, как если бы смотрел в глаза каждому из них:
—Земляне, послушайте. Если среди вас не найдется каких-то десяти тысяч человек, готовых рискнуть своей жизнью ради близких, ради человечества, ради планеты, — вы все погибнете. Жизнь исследователя опасна, и каждый из вас может не вернуться. Но в этом случае вы погибнете как герой, пожертвовавший жизнью ради спасения тех, кто вам дорог. Подумайте о родителях, которые идут на преступления, чтобы достать своим детям литр чистой воды. Подумайте о тех, кто умирает от жажды в соседнем доме. Посмотрите в глаза людям, которых вы любите. Посмотрите на задыхающихся в пластиковой ловушке животных. Вглядитесь в эту потрескавшуюся землю за моей спиной. Оглядитесь вокруг, и вы поймете, что ваша жертва будет оправдана.
Когда я закончил, никто не произнес ни звука. Только один молоденький официант, совсем еще мальчик, робко подошел ко мне и тихо сказал на ломаном глобише:
—Я буду добровольцем, мистер.
И спустя несколько секунд я услышал, что все сидящие в зале аплодируют.
*** Мы с Аней участвовали во всех экспедициях, в которые нас только соглашались брать. Вместе мы объездили множество уголков нашей планеты, и я до сих пор не перестаю восхищаться ее красотой.
Из первых 10 000 добровольцев выжили 9352 человека. Они забрали близких на Поверхность и остались здесь навсегда. Периодически к нам также прибывают добровольцы, благодаря которым удалось совершить невероятные открытия в географии, геологии, океанографии и океанологии, а также во многих других науках. За двадцать лет, прошедшие после моего возвращения, было описано свыше 200 видов животных и растений, исследована флора и фауна наиболее труднодоступных горных вершин. Благодаря этим исследованиям в недрах нашей удивительной планеты был найден такой наноматериал, как бакминстерфуллерен, или бакиболл, применение которого повысило точность GPS-навигации до нескольких миллиметров. Шансы на спасение водителей, попавших в аварию во время метели или урагана, а также заблудившихся туристов-одиночек выросли в сотни раз.
Земля практически восстановилась, и становится еще красивее. После 2242-го я побывал там еще несколько раз по делам министерства межпланетных коммуникаций, где я работаю с самого возвращения, вот уже 20 лет.
Я не проработал по специальности ни одного дня, хотя до сих пор интересуюсь новостями из мира орнитологии. В каком-то смысле Микаэл Соболев-Шерр, который недавно ушел в отставку, был прав: люди действительно преподносят гораздо больше сюрпризов, чем пернатые.
Последние несколько лет у нас в министерстве ходят слухи о том, что в ближайшие десятилетия планируется развивать межпланетное сообщение и внешний туризм. Как это осуществить, пока непонятно, но я надеюсь, что однажды между Землей на Поверхностью перемещаться можно будет беспрепятственно.
С Ани были сняты все обвинения. Она работает в нашем исследовательском центре пространственно-временного континуума, а также несколько раз в неделю читает лекции о природе сингулярности и черных дыр в университете, где училась в далеких сороковых. Мы поженились, как только вернулись в Люмерин, у нас трое замечательных детей — Малия, Александра и Филипп. Мы выстроили огромный дом, в который мы можем приглашать столько гостей, сколько захотим. А теперь и не только мы: 19-летняя Малия и 13-летняя Санечка периодически устраивают домашние вечеринки со своими друзьями. Правда, Малию мы теперь видим реже: моя девочка учится на последнем курсе Петербургского университета, и скоро начнет собственную карьеру в качестве модельера.
По возвращении с меня около года не снимали датчик слежения, но с рождением Малии необходимость в нем отпала: я слишком хорошо помню, что может случиться с теми, кто мне дорог, если хоть кто-нибудь из них попытается узнать истину. Но я уже усвоил этот урок: больше я не собираюсь платить за нее такую высокую цену.
Мне очень жаль, что я не могу рассказать всего, о чем написано здесь, Малии, к которой я привязан немного больше, чем к другим детям, но, надеюсь, однажды она узнает эту историю.
Часть денег, полученных в наследство от предков, я вложил в создание опреснительной станции на Земле. Остальное — это для нас. На путешествия.
На нашей свадьбе Андрей сделал наконец предложение Эстер, и они уже девятнадцать лет живут в счастливом браке. У меня есть два племянника, Хэвард и Владислав. Старший внешне похож на зятя, а младший — на меня, но характером они оба повторяют Эстер и нашу маму, Регину Кристиансен. Сейчас Андрей возглавляет в ПиОВе отдел разработки вакцин, а к Эстер за инструментами съезжаются музыканты со всей страны.
Амита спустя шесть лет после окончания университета действительно встретила человека, который не требовал от нее жертв, а просто любил. Они вместе уже тринадцать лет, у нее растет замечательная дочка Лия, на которую уже заглядывается мой шестилетний сынок. Сама Амита несколько лет назад выбрала экологию в качестве дополнительной специализации и недавно выпустила книгу, посвященную экосистеме Мармарены — уникальной местности, где она сейчас живет вместе с семьей. Это довольно далеко от Люмерина, но они с мужем и дочерью часто прилетают к нам, и я до сих пор с гордостью могу назвать ее близким другом.
Катрин и Хуссейн, к сожалению, развелись через два года после моего возвращения, но до сих пор поддерживают дружеские отношения и вместе растят сына Ибрагима.
Константин работает в соседнем городке Кастен-Льеж, восемь лет назад женился на землянке польского происхождения, гордится тремя сыновьями и любимой дочуркой Мари.
Вивьен еще не нашла себе спутника жизни, работает в Мон-Лавале и несколько лет назад начала преподавать биологию видов в местной школе, окончив дополнительный курс в университете.
Профессор Деминг, к несчастью, скончался два года назад, и я до сих пор по нему скучаю.

Теперь я точно знаю, что на человеческие чувства не могут влиять никакие эффекты. Я понял, что мы любим и ненавидим, влюбляемся и расстаемся не из-за зрительного контакта, не из-за внешности и не из-за черт характера — нас связывает и разделяет нечто, не поддающееся объяснению, но в этом, на мой взгляд, и есть прелесть нашей жизни.
Несмотря на то, что эту историю рассказал я, главная роль в произошедшем принадлежит совсем другому человеку. Не знаю, как насчет Земли и Поверхности, но мне страшно даже представить, какой была бы сейчас моя жизнь, если бы однажды в ней не появилась Аня.
В детстве я думал, что каждый из нас способен в одиночку изменить мир. Но со временем оказалось, что это далеко не так. Мы не всемогущие и не можем изменить Вселенную. Зато мы можем навсегда изменить мир другого человека, что, как сказал мне когда-то один мудрец, с точки зрения физики — почти то же самое.




































Благодарности Я благодарна каждому, кто внес вклад в создание этой книги. Иногда это были ваши фразы, иногда — ваши черты характера, иногда — истории, участниками или свидетелями которых вы становились.
Все образы героев произведения собирательные. Сравнение персонажей с их реальными прототипами некорректно.
Отдельное спасибо я хочу сказать:
Моей мамочке, которая поддерживает меня своей любовью и потрясающей внутренней силой. Без тебя Регина Кристиансен была бы всего лишь матерью главного героя.
Моему папе, который всегда верит в меня и принимает такой, какая есть. Без тебя Эжена Моруа бы не существовало.
Моей бабушке, которая подарила мне счастливое детство и научила никогда не сдаваться. Без тебя Люмерин не стал бы городом света.
Абием, которая вдохновляет меня своим жизнелюбием. Образ Э.Ю. Моруа появился благодаря тебе.
Моей сестре, которая однажды сказала, что где-то во Вселенной может существовать нечто, где нет ни пространства, ни времени. Без тебя не появилась бы Эстер.
Моей подруге Полине, которая однажды сказала, что наши возможности почти безграничны. Без тебя не было бы Кэтлин.
Моему первому учителю физики Роману Валерьевичу, который научил меня тому, что качественная фантастика должна основываться на научных фактах.
Блестящему ученому Стивену Хокингу за его «Кратчайшую историю времени».
И человеку, который вдохновил меня писать и подарил образ Максима Кристиансена. Без тебя этой книги бы не существовало.
Спасибо авторам, которые стали для меня примером: любимым Рэю Брэдбери и Терри Пратчетту, А. и Б. Стругацким, Василию Яну, Джеральду Дарреллу, Бернару Верберу, Маргарет Митчелл, М.Ю. Лермонтову, А.Н. Толстому, Лю Цысиню, Веронике Рот, Джону Толкину, Фрэнсису Фицджеральду, Джоанн Харрис и многим другим.
Создателям фильмов «Притяжение», «Интерстеллар», «Время», «Гравитация», «Марсианин».
Бесконечная благодарность рок- (и не только) музыкантам, под песни которых рождались строчки «Почти всемогущих». Спасибо авторам песни «Flyonthewall» рок-группы Thousand Foot Krutch за фразу Эстер о свете и тьме.
И любимой группе Nickelback, чья музыка всегда со мной.


[1]Итальянский вид кофе, готовится с добавлением ликёра. [2]Имеется в виду применение метаматериала с отрицательным преломлением, благодаря которому и достигается эффект «невидимостти». [3]Глобиш-упрощенная форма английского языка, принятая для международного общения на обеих планетах. [4]Подразумевается раздел физики, изучающая пространственно-временной континуум. [5]Общая университетская сеть. [6]От арабского слова جارِحة (джариха)-хищная птица. [7]От французского lumière—«свет». [8]Количество костей и минимальное количество мышц в теле человека соответственно. [9]Механизмы, удаляющие снег с катка с помощью воздушных потоков. [10]Расширенная версия верификации (выявления лжи); позволяет «считывать» эмоции окружающих. [11]Урания, согласно древнегреческим мифам, была музой науки. [12]При определении возраста жителей Поверхности необходимо учитывать, что средняя продолжительность жизни составляла 120 лет. [13]Прием психологической защиты; позволяет абстрагироваться от поведения человека путем выстраивания невидимого экрана между собой и собеседником. [14]Эстер в переводе означает «звезда». [15]Планета, по каким-то причинам оторвавшаяся от «материнской» звезды. [16]Имеется в виду роман современного фантаста Бернара Вербера «Звездная бабочка», где из 144 000 пассажиров одноименного корабля до места назначения добрались шестеро. [17]«Если хочешь накормить человека однажды, дай ему рыбу. Если хочешь, чтобы человек был всегда сыт, дай ему удочку и научи ловить рыбу». Восточная мудрость [18]От итальянского cambiare – переодеться. [19]Мате – тонизирующий травяной напиток; готовится из растения парагвайский падуб. Родина напитка-Южная Америка. [20] Диди-один из вариантов обращения к молодой незамужней женщине в Индии. [21]Цитата из стихотворения М.Ю. Лермонтова, посвященного А.О. Смирновой. [22]Бартл — мужское ирландское имя галльского происхождения. [23]Отрицательную оценку получают при отказе от ответа. При выведении итоговой оценки за семестр отрицательные результаты суммируются и вычитаются из суммы положительных оценок. [24]Внешнее кольцо вокруг черной дыры. Последнее, что можно увидеть около объектов этого типа. [25]Сингулярность (в космологии)-состояние бесконечной плотности материи. [26]Дишдаша-традиционная долгополая просторная одежда у арабов; летом носят белые дишдаши. [27]Собирательное название технологий, изменяющие физические свойства материалы. [28]Материал, сочетающий свойства керамики и металла. [29]Герой одноименной повести французского романиста Оноре де Бальзака. [30]Цитата из книги Стивена Кинга «Темная башня: Колдун и Кристалл». [31]1 тыс. км3=1 млн литров. [32]Такие грибы действительно существуют в наше время. Это Pestalotiopsis microspora. [33]Рыба поглощающая (лат.) [34]Засветка—световое загрязнение искусственными источниками освещения, приводящее к изменениям биоритмов живых организмов. [35]Совет независимых государств Поверхности. [36]Лидеры по мировым запасам пресной воды на Земле.  







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 8
© 30.03.2021г. Ирина Габбасова
Свидетельство о публикации: izba-2021-3054863

Метки: Миры будущего, расследование, новые технологии,
Рубрика произведения: Проза -> Фантастика


















1