Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Где ты, улица Тамбовская моя?





Моё детство прошло на одной из окраин Астрахани, у которой в 50-е годы двадцатого века не было никакого названия. У других окраин были: Криуша, Кузнецы, Эллинг, а вот у нас не было. Просто был большой старый район за Канавой между Татарским пешеходным и Татарским проездным мостами. Это теперь Татарский пешеходный мост, что в створе улицы Мусы Джалиля, реконструирован и стал красавцем со всякими арками и фонарями. А тогда, в пятидесятые, это был простенький деревянный пешеходный мостик, с которого удили рыбу местные мальчишки. Да и улицы имени Муссы Джалиля тогда не было, она называлась раньше улицей Туйбахтина. А за мостом шли улицы со звучными названиями: улица имени Челюскинцев, Спартаковская, улица Зои Космодемьянской, улица Хадоят Эмильбекле (понятия не имею, кто это был такой, потом она стала улицей Епишина). А дальше с горки спускалась улица Бебеля (теперь она Гилянская), которая после пересечения с Туйбахтиной вдруг превращалась в улицу Тамбовскую. В начале Тамбовской, на углу Волжской, была старая «пожарка» с деревянной каланчой. А мы жили на другом конце улицы, где на пересечении Тамбовской и Туйбахтиной стояли старые доходные дома.
Проезжая часть Тамбовской улицы была выложена крупным серым булыжником. Такая же булыжная мостовая была и на ул. Мусы Джалиля (Туйбахтиной), вдоль которой к тому же шли канавки ливневой канализации. На Тамбовской канавок не было, и в дождь она превращалась в неглубокое озеро. Зато тротуар на Тамбовской был замощён красным кирпичом. Впрочем, всё это дорожное великолепие рухнуло, когда под тротуаром проложили телефонный кабель, а под проезжей частью – газопроводные трубы. Восстанавливать тротуар и проезжую часть уже никто не стал.
Но это было уже в конце пятидесятых, а тогда, в их начале, по булыжной мостовой грохотала самая настоящая пролётка, иногда проходила телега, во главе которой гордо шествовал верблюд. А к вечеру по Тамбовской возвращалось домой стадо, состоящее из коров и коз; и мостовую, и тротуар обильно усеивали тогда козьи «горошки» и коровьи «лепёшки». У нас, на Тамбовской, скотину не держал никто, а вот на Епишина жили несколько таких семей, и мы покупали у них молоко. А пастбище было совсем рядом: ведь за Тамбовской было до окраины всего три улицы: Бакинская, Плещеева и Ахшарумова, а дальше шла степь. Лишь в конце пятидесятых годов там стали строить дома, и возникли улицы Богдана Хмельницкого и Николая Островского. В начале пятидесятых там были пустыри, и с этих пустырей иногда возвращались с учебного полигона танки по улице Пионерской, ставшей затем улицей Бэра. Мы, дети, бегали смотреть на танки и бравых танкистов в кожаных шлемах.
Наш двор на углу Тамбовской и Туйбахтиной состоял из двух доходных домов. Один из них был во дворе, и в нём жили две мои подружки, обе Тани, одна на нижнем, другая на верхнем этаже. Другой большой двухэтажный дом одним боком выходил на Тамбовскую, другим на Туйбахтину. По бокам дворовых ворот стояли ещё два маленьких домика, в одном из них жила наша семья. Оба двухэтажных дома были с деревянными галереями по окружности двора. В одну из них вела крытая лестница, в другую – лестница без крыши и чаще всего без перил. Куда они девались периодически, один Бог знает… Мы, дети, с удовольствием лазили по этой крутой лестнице, рискуя сломать шею. Впрочем, всё обходилось без травм, а уж побитые коленки были, конечно, у всех и всегда.
На углу дома была хлебная лавка, она же бакалейная. Были там чёрный хлеб и батоны, крупы, сахар, макароны. Настоящим событием было, когда в лавке «выбросили» впервые маргарин. Все жители улицы выстроились в большую очередь. Нас, детей, тоже мобилизовали на укрепление рядов, т. к. давали по сколько-то грамм на человека. Получив вожделенную добычу, бабушка мне дома намазала хлеб маргарином. Помню своё горькое разочарование: маргарин показался мне таким невкусным, к тому же кто-то из взрослых сказал, что его делают из нефти.
Двор наш был весьма интернациональным. В нём жили русские, татары, армяне, евреи, казахи, поляки. Не скажу, что двор был очень уж дружным, но склок на национальной почве не было. Зато весь двор с азартом и волнением слушал бытовые перепалки местных бабушек Андревны и Петровны, а они, «отстрелявшись»,мирно усаживались на завалинке флигелька повязать на спицах и поболтать. А на втором этаже жила «бабушка культурная», её прозвали так за то, что у неё была дочка с высшим образованием.
Ещё в нашем дворе жили два милиционера: полный, добродушный дядя Коля и худой, вечно озабоченный Спасыб-пожалста. Так его прозвали за употребление этих слов по поводу и без повода. Оба стража порядка ходили в великолепной тёмно-синей форме, на кителях блестели надраенные мелом пуговицы, брюки-галифе заправлены в блестящие чёрные сапоги, а на голове фуражка с козырьком. Впрочем, Спасыб-пожалста вскоре лишился этого великолепия. Хотя в пятидесятые годы у нас не было такого понятия, как «рэкет», но за взимание связок воблы в свою пользу с торговок на Татар-базаре Спасыб-пожалста был выдворен из милиции.
Жили в нашем дворе и врачи, и инженеры, и дворники, и грузчики, и военные. Был даже свой дворовый вор Колька, его мать торговала семечками возле нашего дома, а он, отец семерых детей, работать не желал совсем. Был у нас и местный «барон» наркомафии, тихий, весь трясущийся старичок, продававший мальчишкам анашу. Милиция никак не могла его «накрыть», никто со двора на него не доносил, а он не губил своих дворовых ребят.
Мы, детвора, пользовались во дворе и на улице полной свободой: сделав уроки, мы бегали, играли, орали, и никто никогда не ругал нас за это, не гнал со двора. Играли в «коли»-догонялки, в прятки, в «цепи», в классики, бегали по толстым трубам ещё не уложенного в землю газопровода над двухметровой глубины траншеей. Мальчишки, конечно же, играли в «ножички», «чиж» и в альчики, девчонки – в дочки-матери. А ещё собирали разноцветные стекляшки, осколки от посуды, которыми густо усеяны были почему-то и двор, и улица. С какой гордостью показывали мы друг другу «вмонтированные» в землю свои роскошные коллекции стекляшек в потайном уголке двора.
А вот деревьев и травы у нас на Тамбовской почти не было. Росла одна акация перед домиком на улице, да во дворе был один палисадник, в котором росла касторка с огромными листьями и чудесными шишечками. Да ещё мой папа отгородил позади нашего домика крошечный дворик, где высадил помидоры, виноград и плодовые деревья. Но вишни и груши, дойдя до солончака, быстро засохли, яблоня дала всего три яблока, а кисти винограда в иной год бывали горько-солёными.
Зато рядом с нами был большой дом с садом. В Великую Отечественную войну в этом двухэтажном доме был призывной пункт райвоенкомата, а после войны там была КЭЧ, т. е. квартирно-эксплуатационная часть, и в доме проживали военные лётчики. Как и в нашем доме, удобства там были во дворе, вода – в колонке на улице, а семьи с двумя-тремя детьми ютились в крошечной комнатке с мини-кухней. Зато какие игрушки были у тех детей! Ведь они с родителями побывали кто в ГДР, кто в Корее, кто в Китае. А уж телевизор был для нас, местных ребятишек, и вовсе чудом невиданным, и в крошечной комнатке, на полу, мы усаживались всей кучей, чтобы посмотреть фильмы «Голубая стрела», «Песня Этери». Были, наверно, и другие фильмы, но я не помню уже их названий.
А на другой стороне Тамбовской, напротив нас, располагался стройдвор. Там лежали стройматериалы и какое-то оборудование. А по утрам на нашей завалинке сидели рабочие со стройдвора, ожидая заданий по работе, и рассказывали друг другу содержание увиденных кинофильмов, пересыпая рассказ отборной нецензурщиной. С тех пор я бестрепетно могу выслушать любую ругань, но такого изящества в её употреблении теперь почти уже не встретишь.
Но у нас, детей, тогда матерщина не была, к счастью, в ходу, даже отчаянные хулиганы при девчонках не ругались. Да и дружили мы все вместе тогда. Мы ведь были дети Победы, рождённые в конце сороковых на радость нашим родным, пришедшим с войны. Им, уставшим, исстрадавшимся в годы войны, наша будущая жизнь виделась светлой и радостной, надо только немножко потерпеть, подождать и тогда… Так, в ожидании лучшего и жили мы тогда на улице Тамбовской. А в 68-м, получив квартиру, мы уехали оттуда навсегда.


Опубликовано в «Волге» 3 мая 2007 года
с сокращениями


Люди нашего двора

Очерк о жизни на улице Тамбовской я написала давно – 11 лет назад. Тогда в газете «Волга» к 450-летию Астрахани была открыта рубрика «Моя Астрахань». Вот в ней-то и был напечатан мой очерк. Честно говоря, я могла бы рассказать об улице своего детства гораздо больше, но формат газетной рубрики был неумолим. Что ж, постараюсь сейчас восполнить свой давний рассказ о моей малой родине.
Наверно, начать надо с нашей семьи. Семьи Аслановых и Еремеевых переехали в домик на улице Тамбовской в 1933 году. И дом тоже был под номером 33 и входил в состав большого двора с двумя доходными домами во дворе и двумя флигельками по бокам ворот во двор. Наш домик был ближе к Военкомату, как мы все называли соседний дом и двор, хотя там после войны было жильё для лётчиков. Мама говорила, что между нашим домиком и Военкоматом раньше стоял ещё один флигелёк под номером 31, но его почему-то снесли вскоре после войны, и оставшиеся без жилья тамошние клопы активно бросились осваивать наш домик. Избавиться от них удалось, выжигая их с железных кроватей паяльной лампой и выбрасывая всё, где они пытались поселиться. Клопам это не понравилось, и они навсегда оставили наш дом.
До войны в крошечном домике на три комнаты жили сразу несколько семей. В одной комнатке жили моя будущая бабушка Анна Георгиевна Еремеева, её супруг Василий Логинович Еремеев и их дочь Нина, моя будущая мама. В двух других комнатках жила бабушкина мать Роза Назаровна Асланова с сыновьями Сергеем и Рафаилом и их жёнами Екатериной и Клавдией. Братьям бабушки вскоре дали квартиры в доме на углу улиц Спартаковской и Мечникова, и они съехали с Тамбовской, оставив на попечение сестры их мать.
Мой дед был белорусско-польский дворянин из обедневшей семьи, кадровый военный, в 51 год ушёл добровольцем на войну, был комендантом города Моздока. Умер от тяжелой контузии в 1942 году, и я никогда не видела его. Бабушка была из семьи армянского купца третьей гильдии Егора Асланова, окончила наш Мединститут во втором выпуске и стала врачом-терапевтом. Её дочь Нина в начале войны училась в Мединституте. На войну они ушли вместе и в одном госпитале дошли до Польши. Бабушка была начальником госпиталя 3262, а мама – ординатором. После войны мама вышла замуж за своего дальнего родственника Ивана Артемьевича Саградова, тоже фронтовика, прошедшего войну в сапёрных войсках. С войны бабушка и папа вернулись майорами, мама – капитаном. Я – их дочь, родилась в 1947 году и принадлежу к поколению детей Победы.
Нас, детей Победы, было много во дворе дома №33 на Тамбовской. Оба доходных дома во дворе были густо заселены. Семьи по нескольку человек ютились в крохотных комнатушках. Но тогда, после большой войны, это было не так уж и важно. Главное – выстояли, выжили и верили, что вот теперь-то начнётся хорошая жизнь.
Люди в нашем дворе жили такие разные, но никогда никто не попрекал другого национальностью или профессией. Хотя интеллигентов, конечно же, недолюбливали... Мне хочется вспомнить людей нашего двора поимённо, а помню я многих.
Начну с флигельков. Про нашу семью я уже немного рассказала. А во втором флигельке жили сразу две семьи, и там было два входа со двора, в отличие от нашего дома, имевшего ещё и парадный вход с улицы.
В одной половине второго флигелька, ближе к воротам, жил милиционер дядя Коля Суворков, полный, добродушный, незлобивый. Помню его в милицейской форме тех времён, я описала её в первой части очерка. Жена дяди Коли, тётя Маруся, была какая-то присушенная, блёклая, вечно озабоченная. Со свекровью она явно не ладила. Да и трудно было поладить с этой суровой старушенцией. Звали Колину мать Ефросинья Андреевна, но весь двор звал её попросту Андревной. Сварливость её проявлялась и по отношению к невестке, и в отношениях с соседями, а со своей приятельницей Петровной она часто затевала громкие перепалки с криком на весь двор. Тут уж наслаждалась моя няня Сима, с которой меня оставляли работавшие на нескольких работах родители и бабушка. Няня приникала к одному из окон на веранде и с жадностью слушала дворовый «концерт», повторяя: «Стой, стой!», если её пытались отвлечь от такого развлечения. А старушки быстро мирились и садились снова рядышком на завалинке.
Во второй половине домика жила семья Марковых: отец, мать и двое детей. Не помню имён взрослых, помню только, что отец семейства был моряк, ходил в морской фуражке. Выпить и он, и его супруга любили, видимо, поэтому их дочь Нелька была дурочкой. У неё была плохая координация движений, разум был, как у пятилетней, хотя было ей лет семнадцать или больше. Даже имя младшего брата она не выговаривала и называла Валерку «Бадедик!». Валерка был старше меня на пару лет и был вполне здоровым пацаном, только хулиганистым. А Нелька часто ходила просить подаяние к церкви Иоанна Златоуста.
Так уж вышло, что вчера, 22 августа 2018 года я побывала на родной Тамбовской улице и повидала наши места, привычные с детства. Теперь всё там переменилось… Дом КЭЧ продан частникам, обделан сайдингом, а во дворе его сада влепилось страхолюдное строение из красного кирпича, сляпанное удивительно небрежно и глупо. Зато стены вокруг кирпичные… Наш домик совсем врос в землю и обрух. А ведь был крепким и высоким, на его завалинке сиживали взрослые, а дети вставали на завалинку, чтобы открыть ставни. Теперь окна почти у самого тротуара, ставен нет, зато есть решётки, а двери в домик и во двор металлические. Но никто не обкладывал домик сайдингом, и я узнала старые его деревянные стены. А вот второго флигелька больше нет, вместо него вытянулось вдоль улицы уродливое кирпичное строение, сляпанное на скорую руку. Зашла я и во двор домов №33, там совсем мало изменений. Посмотреть подробно не удалось из-за выбежавшей откуда-то кудлатой белой собачки. Она активно изображала из себя хозяйку двора, и я не стала спорить с ней и ушла. На углу улиц Тамбовской и Мусы Джалиля по-прежнему была лавка. Правда, называлась она магазином «Продукты» и вместо торговавших в ней русских и татарских продавщиц товары предлагала девица явно кавказской внешности. Набор товаров был куда богаче, чем во времена моего детства, но я купила там только мороженое за 15 рублей.
А потом я прошлась по улице Гилянской, которая раньше была улицей Бебеля, и меня удивил забавный её вид. По нечётной стороне её выстроились сплошь новые особняки, порою с претензией на оригинальность. Один из них был даже с башней из белого кирпича. И среди них всё-таки не затерялся старый дом с террасой наверху, с затейливой крышей, которую помню с детства. А на чётной стороне вообще почти не было новых домов, только на углах такие нашлись, а остальное было с детства знакомо. У одного из домов росло ореховое дерево, и я украла с него веточку с тремя орешками – на память.
Память - вообще-то, штука странная, ведёт по местам детства уверенно, и вдруг вспоминается, что на углу улицы Бебеля, на нечётной стороне стоял маленький одноэтажный домик, и там жила хромая девушка; по-видимому, у неё был врождённый вывих бедра, и она ходила на костылях с этой ногой навису. А в другом домишке на чётной стороне разгорелся однажды скандал, и из окна его выскочила женщина с голубыми панталонами в руках. Видимо, любовное свидание не задалось… Теперь на месте этого домика выстроено нечто новомодное. А я возвращаюсь памятью во двор дома №33.
В глубине двора, прямо напротив ворот, стоял двухэтажный дом. Он и сейчас такой же почти, как полвека назад. Вот в нём на обоих этажах были квартиры поприличнее, и жили там люди более-менее обеспеченные. На второй этаж вела почти парадная лестница, выводившая на просторную веранду, из которой двери вели в две квартиры. В дальней квартире жили тётя Нюра и тётя Зоя Брагушины и их мать – бабушка Акулина. Сёстры были совсем не похожи друг на друга. Зоя была полная, спокойная светловолосая и светлоглазая женщина, работала она, кажется, бухгалтером. Её старшая сестра Нюра была совсем другая: темноволосая, худощавая, какая-то слегка высушенная и очень боевитая. Бабушка Акулина запомнилась мне тихой старушкой, во двор она не выходила.
А в квартире с окнами во двор жила семья подружки моего детства Тани Проскуряковой. Её отец, дядя Петя Проскуряков, работал по снабженческой части то ли в Исполкоме, то ли в Обкоме, словом, был немалой величиной. Был он крупный дядька со значительным лицом и вальяжной фигурой. Видимо, был он фронтовик и порою ходил в галифе. Тётя Маруся, Танюшкина мама, кажется, нигде не работала, растила двух детей – Танюшку и Юру, который был ещё довоенных лет рождения. Тётя Маруся была маленькая, уютная и казалась этакой домашней курочкой. Проскуряковы, как и наша семья, устраивали для детей на Новый год ёлки. Чем угощали нас тогда, почему-то не помню, зато помню, как тётя Маруся водила с нами хоровод вокруг ёлки и пела песенку : «Как у Фоки семь детей, семь детей, семь детей. Они делали вот так!», и тётя Маруся подпрыгивала, а мы все - за ней, или махала руками, и мы тоже махали. На ёлки приходили дети с нашего двора, и не имело значения, из каких они были семей – обеспеченных или не очень. Все были равны тогда, никто из себя богачей не строил. А в будние дни мы, дети, часто сидели на лестнице просто так.
На первом этаже тоже было две квартиры. В дальнем углу жила семья Якушевых – тётя Маруся, дядя Женя и их сын Вовка. Вовка был младше меня на пару лет и был участником всех наших детских игр. Он умер довольно молодым мужчиной от онкологии, после чего тётя Маруся ударилась в религию. Какие-то попы внушали тогда, что не надо получать новые паспорта, и тётя Маруся при обмене паспортов в 2000-ые годы отказалась менять паспорт и поэтому не получала пенсию. Дальнейшую судьбу их семьи не знаю.
Зато с Таней Иванниковой из соседней с Якушевыми квартиры я дружу и теперь. Так как Тань было две, то они так и прозывались – Таня верхняя и Таня нижняя. В квартире Тани нижней было целых четыре комнаты, правда, одна – проходная. Жили там Танина бабушка Капиталина Васильевна Руденко ( для нас, детей со двора – просто тётя Капа), Танина мама Лидия и папа Иван Иванович Иванников. А ещё жила там сестра Лидии Виктория, которую во дворе звали и Викой, и Торой. Тётя Лида была подружкой детства моей мамы, хотя была немного её моложе. Танин папа был военный, снимал квартиру у Руденко, влюбился в Лиду и после женитьбы на ней вышел в отставку и стал работать, кажется, в Осоавиахиме. Обе сестры Руденко были красивы, со светлыми глазами и с тонкими, нежными чертами лица. Помню, у Торы была удивительная причёска: на голове ровными рядами лежали букли диаметром сантиметра два. Как она это делала, и на чём держалась этакая красота?
Кстати, из-за Ториной красоты в 50-е годы случилась целая криминальная история. Виктория была радисткой на судне, плававшем по Каспию. Однажды, во время очередного приезда, она была в ресторане с капитаном судна. К ней стал приставать сотрудник КГБ. Я помню даже его фамилию – Тыртышный. Капитан попытался отшить непрошеного кавалера, но тут подбежал друг Тыртышного, врач Артём Айвазов, и сунул другу в руки пистолет, из которого тот застрелил капитана. После чего оба героя страшно перепугались, бежали бегом то ли до Канавы, то ли до Кутума и бросили пистолет в воду. Знаю эту историю от бабушки, которая рассказывала, что обоих драчунов посадили, но даже в тюрьме дамского угодника Айвазова не оставляли его дамы и писали ему туда кучи писем.
А Тора вышла замуж тоже за моряка Павла Давыдовича, и у них родилась дочь Ольга. Сейчас Ольга - кандидат медицинских наук, живёт в Пензе и забрала к себе мать. А в детстве для нас было странным отчество Давыдович, и у быстро говорившей Татки получалось вместо Пал Давыдыча смешное слово Калдабыч. У нас в семье так его и звали.
В детстве я бывала часто в этой квартире, и она казалась тогда большой и просторной. Особенно поражала моё воображение горка – высокий шкаф со стеклянными стенками с трёх сторон, в котором были всякие безделушки. Сын тёти Капы Геннадий служил в Германии, а там с безделушками был полный порядок. А его сын Эдик присылал Тане интересные открытки. Помню серию открыток про ёжиков, на одной из них ёжик спит, а его супруга обыскивает его карманы. Ещё помню совсем уж хулиганскую открытку, которая была вполне в бюргерском духе, как я теперь понимаю. На ней был изображён длинный общественный туалет на площади и бегущие к нему люди в старинных костюмах начала 20-го века. Дверцы кабинок на открытке открывались, и в них заседали мужчины и дамы в соответствующих позах. В детстве эта жуткая безвкусица нас забавляла.
Танина мама поступила в мединститут, когда мы уже были большими. Я помню тётю Лиду с чемоданчиком-балеткой в руках, с которым она ходила на занятия. После института она получила распределение в город Гурьев ( который теперь Актау в Казахстане), где у Иванниковых родилась ещё одна дочка, Танина сестра Ирина. Я её никогда не видела.
С Таней мы учились в одном классе, а Таня верхняя училась на год старше нас. Она родилась в сентябре 1947 года, и её взяли в школу в 1954 году. Я родилась в ноябре 1947 года, Таня Иванникова - в январе 1948-го, и мы пошли в школу на год позже, учились в одном классе, а после 8-го класса ушли из 11-й школы. Таня нижняя закончила мединститут, вышла замуж за институтского друга Григория Тараканова и уехала с ним в его родную Енотаевку. Муж её умер рано, сын Дмитрий тоже стал медиком – нейрохирургом. Таня вернулась в Астрахань, помогает сыну и снохе воспитывать внучку Полинку. Мы вместе с ней теперь вспоминаем наш двор и его людей. Когда я на днях побывала в старом нашем дворе, то увидела, что угол двора, где были входы в квартиры нижнего этажа, отгорожен забором из металлических листов. Вот куркули! А раньше там под окнами коридорчика-веранды был палисадничек, и в нём росла касторка с плодами в виде шишечек с шипами. И вьюнки плелись…
Однажды, лет двадцать назад, я встретила Викторию, ещё не переехавшую к дочке, и она сказала, что ей дали квартиру в районе универмага «Полёт», так как в их квартире жить стало невозможно – под полом хлюпает вода. Я очень удивилась, как это возможно, ведь дом стоит на маленьком взгорке выше улицы. Но на чётной стороне улицы выстроили пятиэтажку, под неё сваями уплотнили грунт, и все подпочвенные воды хлынули в наш старый двор. А ведь многие квартиры второго доходного дома были расположены вровень с дворовой землёй и даже ниже её. Что же с ними стало?
Во втором доме, который был П-образной формы, было невероятное количество квартир-клетушек. Прямо рядом с домиком у ворот (не нашим, а вторым) была на первом этаже квартира Агишевых, с семьёй которых мы дружили. Помню, там были земляные полы в прихожей, из которой были входы в две квартиры. Вход в прихожую был под лестницей. Семья Агишевых жила в одной комнатке, хотя народу было полно. Окна комнаты выходили во двор. Отец семейства, дядя Якуб, работал грузчиком во «Вторсырье» и получал грошовую зарплату, на которую кормил семью. Его жена, тётя Маруся, не работала и растила трёх детей. Старшая дочь Зайнап, а для всех просто Зина, училась на медсестру. Моя бабушка Анна Георгиевна Еремеева в те годы была директором медучилища и старалась взять туда учиться дворовых девчат из нищих семей. Она говорила: «Раз уж родители не смогли, то пусть хоть дети их жить хорошо станут». Ни о каких взятках в те годы и речи не было, бабушка таких «деятелей» не пушечный выстрел не допускала в медучилище. Брат Зины Ильдар был мой ровесник и учился в одном классе со мной, но вскоре остался на второй год. Школьная наука давалась ему трудновато, зато авторучки воровать он умел здорово. Ещё была у Агишевых младшая дочь Фая, а для нас просто Файка, она была младше нас на несколько лет и в игре в дочки-матери была всегда дочкой. Большая часть моих игрушек и одежды передавалась обычно этой нищей семье. Порой я не успевала и наиграться новой игрушкой, а няня Сима уже её относила Агишевым. Ведь степенный и обстоятельный дядя Якуб на свою зарплату не много чего мог купить своим детям. Спустя несколько лет семья Агишевых переехала в другой район в домик с двором и садом. Не знаю, как он им достался, но жить им стало полегче, и они даже собаку завели. Мы пытались поженить их Пальму с нашим псом Рэдиком. Но невеста была ужасной обжорой и умудрилась съесть выброшенную моей бабушкой пьяную вишню. Вот всегда видно, что пьяных ноги не держат; так у Пальмы было то же самое – у неё задние ноги еле шли, и она кувыркалась и падала. Через три дня её увели домой, а наш пёс так и остался холостяком. Ещё до меня дошли слухи, что Ильдар попал в плохую компанию и сел в тюрьму. Их компания ввязалась в драку с милиционерами, которых они попытались избить арматурными прутьями. Знаю эту историю от моей мамы, которая много лет работала врачом в поликлинике УВД.
В соседней с Агишевыми квартире, окна которой выходили на Тамбовкую, жила вдова с двумя детьми. Ни как её звали, ни фамилию я не помню. А с её сыном Абдрахманом мы были ровесники. Абдрашка учился на класс старше меня, он был сыном безногого инвалида, за которого его мать вышла после войны. Но инвалид вскоре умер, а у матери была ещё дочь от первого брака Минджан. Минджанка была уже молодая и интересная девушка, невысокая и очень шустрая. Помню её свадьбу. Во дворе, как раз под окнами нашего дома, был поставлен свадебный шатёр, в котором гуляли гости-мужчины. А Минджанка, вместо того, чтобы сидеть за занавеской, как положено татарской невесте, бегала с фатой-кыпчаком на голове и подавала угощение гостям. Ну, а мы подглядывали за свадьбой из уголка нашей веранды. Муж Минджан достался какой-то непутёвый, выпивающий, он как-то быстро исчез из виду, оставив Минджанке дочку Франгизу. Девочка однажды чуть не взорвала весь дом. В наши дома к тому времени провели газ, и девочка в отсутствие взрослых решила что-то подогреть на плите. Открыв газовый кран на одной из горелок, она полезла искать спички и долго их не могла найти. Пришедшие взрослые застали её в полуобморочном состоянии возле горелки с идущим газом. По счастью, девочка осталась жива, взрыв не состоялся. А вот Абдрахман прожил совсем недолгую жизнь, лет в семнадцать он покончил с собой, повесился. По какой причине – не знаю, но ведь водка и анаша до всего могут довести…
Кстати, коноводом у местных пацанов был Колька Шагин. Жил он в соседней с Минджан квартире с матерью. Он был старше нас лет на 15 и был профессиональным вором. И как его, такого, взяли в армию? Но он отслужил три года и вернулся из армии с женой-красавицей. Колькина мать, тётя Маруся Дрянникова, не возражала против женитьбы сына. Статная черноволосая и черноглазая красавица Нина работала крановщицей. Женщина она была смелая и родила Кольке семерых детей, из которых были две двойни. В декретном отпуске в 50-е годы сидели только три месяца, так что Нина умудрялась ещё и работать по специальности. А вот отец семерых детей Колька работать нигде не хотел. Целыми днями он сидел на крыше дворового сарая и высматривал, где что в соседских дворах можно стибрить. Надо сказать, что сарай был в ответвлении двора и тянулся, начинаясь позади нашего дома, до двора КЭЧ. Сарай был разделён на секции-сараюшки, в которых жители двора хранили дрова и всякую рухлядь. С торца его был ещё один, короткий, сарай, а перед ним - дворовый туалет на две кабинки, куда время от времени степенно шествовали местные старички и старушки с кумганами. А на крыше короткого сарая была ещё и голубятня. Но о ней – позже. Итак, Николай высматривал днём добычу, а ночью с помощью дворовых ребятишек реквизировал у соседей, что мог. Однажды он «осчастливил» и наш маленький дворик, который мой папа организовал с другой стороны домика. Папа посадил там плодовые деревья и виноград, сделал возле винограда беседку, на крышу которой повесил новый полосатый тент. А мама положила на старенький дворовый стол новенькую клеёнку и привязала её по углам стола. На следующее утро ни клеёнки, ни тента уже не было, а на скамейке были следы детских ног. Но никто из детей не знал о новшествах, а вот Колька с сарая всё видел… Ругаться с ним папа не стал, пожалел его семерых детей. Прокормить столько ртов на одну Нинину зарплату было трудновато. Правда, тётя Маруся, Колькина мать, торговала семечками, но это ведь капля в море. Фамилия Дрянникова удивительно подходила тёте Марусе: одета она всегда была в дрянные линялые тряпки, поверх которых красовался фартук грязно-неопределённого цвета. И даже черты лица её были какие-то неподходящие для женщины, как-то грубо вырубленные, с крупным носом и мелкими глазами. Нажарив семечек, она садилась на улице под окнами своей квартиры со своим товаром, который насыпала покупателям в бумажный кулёк из старой газеты, зачёрпывая семечки немытыми руками. И ведь никто не заболел от такого лакомства. Мои родные брезговали её товаром, а вот няня Сима покупала семечки и с удовольствием их лузгала. Иногда она и мне тайком давала очищенную семечку. Но что это за заработок – семечки? И Николай разнообразил семейное питание, отлавливая диких голубей. Недаром лицом он был чем-то похож на лисицу. Время от времени его сажали, потом он возвращался, пока не сгинул навсегда. Спустя много лет я прочла в одной из газет о совершившем какое-то преступление Шагине, но имя было другое. Подумалось: кто-то из сыновей пошёл по отцовой дорожке…
Ещё на первом этаже большого дома, в глубине двора жила тётя Фатыма Долотказина с сыном Равилем и дочерью Сарой. Не знаю, правильно ли пишу их фамилию, но люди они были очень хорошие. Равиль был лётчик, ходил в красивой лётной форме, у матери он бывал наездами. А Сара была много старше нас, она была красивой барышней – настоящая казанская татарочка со светлыми волосами и голубыми глазами. Тётя Фатыма тоже была, видимо, в молодости так же красива. А я помню её полной пожилой дамой. Сара училась в Мединституте, а после его окончания осталась там преподавателем. Она вышла замуж за хорошего парня Вяли, которого называла Володей, и съехала с нашего двора. А моя мама вспоминала, как Сара была маленькой девчуркой и, когда её спрашивали, как её зовут, трогательно отвечала: «Сайка-татайка!».
Ещё внизу жили старушка тётя Сара и её взрослые дети: глухонемой Фатых и глухонемая Зайнап. Их младшая сестра Саодат была говорящей и работала медсестрой. А старшие оглохли после какой-то детской болезни, возможно, кори. В отличие, от полноватой младшей сестры, оба старших были худые, почти тощие и нигде не работали. Зайнапка ещё могла кое-как объясняться словами, выговаривая их с трудом, а её брат мог только мычать. Зато у Фатыха была голубятня на высоком сарае, и он гонял голубей длинным шестом. Как он с ними управлялся, ведь свистеть он не мог! Но голуби слушались его шеста и, полетав, возвращались в родную голубятню. Чем жила эта семья, как выживали на инвалидские пенсии? Помню, тётя Сара всегда ходила в линялом длинном платье, поверх которого была обязательно надета жилетка, а на голове всегда была косынка, повязанная по-старинному.
Но самой важной личностью в нижнем этаже был дядя Миша Иртуганов. Он весь трясся от какой-то болезни, и поэтому его прозывали дядя Миша-трясун. Его сын Шамиль работал шофёром, а сноха Соня служила продавщицей в магазине у кинотеатра «Комсомолец» на улице Кирова. Моя бабушка приняла участие в судьбе их семьи, когда у Сони должен был родиться первенец. Наметились трудности – у Сони были широкие плечи и узкий таз, при родах могли возникнуть сложности. Моя бабушка отвела Соню к знакомым врачам, и вскоре на свет благополучно появился Наиль, а через несколько лет и его братик Равиль. А вот их дедушка, несмотря на внешнюю немощь, был истинным местным наркобароном и вовсю торговал анашой. Товар приходил, видимо, из Ташкента. Когда в нашем домике папа провёл телефон, дядя Миша стал приходить к нам и звонить время от времени в аэропорт, интересуясь прибытием самолёта именно из Ташкента. Вскоре после получения товара дядя Миша выходил на улицу с маленьким свёртком в руках и шёл куда-то, а за ним обязательно увязывались несколько парней. Видимо, это были потребители анаши… Наша доблестная милиция не раз пыталась накрыть дядю Мишу, но никогда ничего у него дома не находила. И ведь во дворе жили два милиционера, все всё знали, но никто из дворовых никогда не доносил на старичка, а он не трогал дворовых ребятишек. С годами его семейство получило квартиру где-то в районе близ улицы Яблочкова. И всё, вроде бы, было хорошо, но судьба отомстила дяде Мише: его старший внук Наиль сел-таки в тюрьму по какой-то тяжкой статье.
В глубина двора, под второй лестницей, жила ещё одна татарская семья. Отец семейства был инженер-строитель и работал в Астрахангражданпроекте с моим папой. Почему-то наглухо забылась его фамилия, хотя я потом тоже работала в том же учреждении и прекрасно знала этого полного, добродушного и остроумного дядьку. Крутится в памяти фамилия Калимулин, но, точно не помню. Кстати, моя бабушка и его внукам помогла появиться на свет, т.к. у его дочери Али были те же проблемы, что и у Сони.
А ещё на первом этаже П-образного дома жили две проститутки. Одна из них, Рая, вселилась в освободившуюся квартиру Агишевых. А для второй, Дуськи, сделали специально комнатку из бывшего склада, т.к.она нанялась дворничать, а дворнику непременно полагалась квартира. Какими они были разными, эти жрицы платной любви! Дуська была маленькая, худенькая, светловолосая русская бабёнка с точёной фигуркой. У неё был сынишка лет пяти. С утра Дуська дворничала в нашем дворе и в соседних дворах, работала она честно, убиралась на совесть. А вечером, надев короткий пикантный красный плащ и красные туфли на шпильках, Дуська отправлялась на поиск клиентов.
Рая была совсем другая – рослая, полноватая, красивая татарка. Одежде она не придавала никакого значения, и на ней вечно было что-то вылинявшее и неинтересное. Зато она была добрая и душевная, подруг своих дочек она встречала радостным возгласом: «Исенмисес, кунак!». Дочек у Райки было три. Старшая была красивой стройной девушкой, играла в баскетбольной команде 11-й школы, а после школы удачно вышла замуж и ушла жить к мужу. Средняя, Файка, была нашей ровесницей и подружкой, она просвещала нас, рассказывая о любовных похождениях своей мамы. Мать она очень любила. Потом Рая родила ещё одну дочку. Вместе с ней она и погибла, когда девочке было года три. Будучи в гостях у очередного любовника, Рая в пьяном виде закурила в постели, да так и заснула с зажжённой папиросой. Маленькая её дочка в это время пребывала под кроватью. Начался пожар, Рая обгорела и умерла от ожогов, а девочка задохнулась от угарного газа. Такая вот печальная история случилась в нашем дворе.
Но хватит о грустном… Ведь были в нашем дворе и весьма курьёзные личности и даже целые семейства. Такой была семья Культиясовых, жившая в дальнем углу двора. Про главу семейства я уже писала в первой части очерка. Он был милиционер, ходил в синей милицейской форме, пока не вылетел из милиции за то, что реквизировал воблу у бабулек, торгующих ею на Татар-базаре. Это был высокий, худой, длиннолиций, вечно чем-то озабоченный казах, который считал своим главным долгом вежливость и поэтому по всякому поводу говорил: «Спасыб, пожалста». Так его прозывали и во дворе, поэтому его имя осталось в безвестности. К моему папе он заходил по-приятельски, а к бабушке, которая была терапевтом, он приводил свою обожаемую жену Лидочку. Халида была казанская татарка, в противоположность мужу она была полненькая, светловолосая, светлоглазая, интересная. Недостаток у неё был один – она обожала болеть и вечно ходила с повязкой на голове от головной боли. Первая дочка у Культиясовых, моя ровесница Резида, умерла лет пяти, кажется, от кори. Смерть ребёнка совсем, было, добила Лидочку, но через тройку лет она родила новую дочку, и Наиляшка, которая была младше нас, в наших детских играх в дочки-матери стала хронической дочкой. Танюшки и я были в этой игре мамами, а Ильдарка, Абдрашка и Димка с верхнего этажа – папами. А мама Наили Лидочка продолжила свою любовь к болезням. Вообще-то, она была здорова, но так ей хотелось казаться больной! Приходя к нам, она усаживалась возле моих мамы и бабушки, рассказывала им о своих тяжких болезнях и приговаривала: «Что делать будем? Безвыходное положение!». Так она говорила всегда в любом разговоре с соседями по двору, поэтому эта фраза прилепилась к ней и стала кличкой.
Пожалуй, обо всех из нижнего этажа удалось рассказать. Но ведь на первом этаже была ещё и лавка на углу Тамбовской и Туйбахтиной (ставшей потом улицей имени Мусы Джалиля). Вход в лавку был прямо в скошенном углу здания. Торговали в ней по очереди две продавщицы, русская и татарка. Окрестные жители были все с ними в большой дружбе. В лавке всегда бывали кирпичики чёрного хлеба и толстенькие белые батоны, продавались там всякие крупы и консервы, сливочное и подсолнечное масло. Подсолнечное масло разливалось через воронку в принесённые бутыли, а остальные товары фасовались в кульки из грубой обёрточной бумаги, которые ловко сворачивали продавщицы. Продавалось ли там спиртное, не помню, ведь в детстве это меня не интересовало. А когда завозили муку, ею торговали прямо со склада. Дверь в склад была сбоку магазина, на улице Джалиля, её открывали и муку взвешивали на больших напольных весах. Наверно, муки брали по многу, народ запасался, да и пекли тогда много. Из конфет в лавке бывали «Подушечки», голенькие, без обложки, их тоже насыпали совком в кулёк. «Подушечки» были двух сортов, одни были в блестящей полосатой глазури, другие – присыпаны порошком какао. И те, и другие нам казались очень вкусными в те годы. А вот других конфет что-то не припомню. Когда привозили что-то дефицитное, то давали не по многу, а по сколько-то на человека, и нас, детей брали тогда за руку и ставили во взрослую очередь, чтобы больше товару досталось. Это было ужасно скучно – стоять в очереди, но раз надо… Вот только маргарин «подвёл»: стояли за ним долго, а он такой гадкий на вкус оказался! Но всё равно в готовку сгодился. И никого не смущало тогда, что обёрточная бумага добавляла лишнего веса товару, не было продуктов в красочных, завлекательных упаковках, всё было в нашей лавке простенькое, но зато безвредное и вкусное. Да и люди, приходившие в нашу лавку, были куда проще и чище душой, а продавщицам и в голову не приходило обсчитывать детишек, посланных за хлебом.
Ну, да, раньше и вода была слаще, и небо чище, и, главное, мы были моложе… Но всё же стоит вспомнить ещё и жителей второго этажа. Почему-то я никогда не знала их фамилий, да и людей помню не всех оттуда. Зато помню, что на второй этаж вели не только две деревянные лестницы со двора, но и была ещё одна парадная лестница. Дверь в неё была с Тамбовской прямо около лавки. Выходила лестница на веранду, шедшую по всему периметру дома. На эту веранду выходили двери квартир, которых там было меньше, чем на первом этаже. В одной из них, недалеко от парадной лестницы, жила Петровна – подружка и вечный оппонент Андревны. Вообще-то звали её Марья Петровна, но её тоже никто не называл так пышно. Петровна и Петровна… Кто они были, эти старушки, какую жизнь прожили, можно только догадываться.
Рядом жила старушка, имени которой и вовсе никто не вспоминал, её прозывали «Бабушка культурная», ведь у неё дочка была с высшим образованием и работала где-то инженершей. Бабушка была серьёзная, в очках, а дочка была худенькая и какая-то непримечательная.
Зато рядом жила семья, с которой мои родители дружили. Это были дядя Гоша Цендровский, его жена тётя Муся Кузина и их сын Вовка. Георгий Ксенофонтович Цендровский был высоченный, худющий, длинноносый. Он был поляк, а потому был человеком чести и стоял горой за правду. С моим папой они работали вместе в Автодорожном техникуме, и, приходя к нам, дядя Гоша громогласно, долго и жутко занудно обсуждал техникумовское начальство. Мой насмешливый папа немножко подзуживал дружка, но разделял его взгляды на начальство. В дяде Гоше было что-то, делавшее его похожим на породистого коня, и за это его а нашей семье дразнили Игогошей. А тётя Муся какое-то время служила вместе с мамой во ФТИ, она работала хирургом, была фронтовичкой и просто красивой женщиной с выразительными чёрными глазами. Брак у неё был второй, ребёнок от первого брака умер. Так что Вовка был истинной отрадой для своих родителей. Он был младше меня на год, унаследовал красивые глаза матери, а от отца получил длинный нос и горячий нрав. В наших детских играх стоило только задеть Вовку случайным словом, как он лез в драку. Сняв с ноги тапок, он начинал размахивать им, разгоняя своих «врагов». Вырос Владимир Цендровский красивым парнем, учился в РыбВТУЗе, а потом получил направление в город Волжский на военный завод и остался там жить. С годами он забрал туда овдовевшего отца.
Ещё на втором этаже в левом крыле дома жил товарищ наших детских игр Димка. Вообще-то его звали редкостным именем Данджал, но никто его так сроду не звал. У Димки была старшая сестра Румия, а для нас просто Румка. Она училась вместе с Зиной Агишевой в медучилище на медсестру. У неё одна нога была тоньше другой, но она совсем не хромала и была бойкой девушкой. Совсем не помню их маму, папы у них не было, как у многих после войны. Фамилию их я вообще не знала. Слышала потом, что Димка тоже покончил с собой в молодости, как и Абдрахман.
Еще помню, что на втором этаже какое-то время жил сотрудник КГБ, у которого был сын Славка. Полный, румяный Славка был жадина и никому не давал прокатиться на своём двухколёсном детском велосипеде. Он гордо разъезжал на нём, а мы бежали за ним. Ни у кого из нас такой роскоши не было. Мы были тогда в младших классах, а вскоре эта семья съехала от нас. Наверно, получили квартиру. Ведь ни у кого из нас дома никаких удобств не было тогда. Никто не сожалел об их отъезде, их не любили…
У второй лестницы, что в глубине двора, жили две девушки старше нас – Соня и Фая. Старшая сестра Соня была красавица – черноволосая, черноглазая, аппетитно полненькая, но не толстая. Фая была полной противоположностью своей сестры – высокая, худощавая, этакая газель в очках. Соня была гордячка и вела себя, как знатная дама. А Фая была удивительно милая, приветливая и добрая. Спустя много лет, когда я была приглашена в областную библиотеку на какое-то мероприятие по поводу создания книг о местных врачах, я встретила дочь Фаи. Прочитав мою фамилию в списке приглашённых, одна из библиотекарш воскликнула:
- Ой. это вы!
Я взглянула на неё с удивлением.
- Я дочь Фаи с Тамбовской улицы, мы читали вашу статью о нашей улице в «Волге»!
Она была удивительно похожа на мать – такая же стройная, тоже в очках. С Тамбовской они давно съехали.
Ещё с одной семьёй, жившей на втором этаже, мои мама и бабушка дружили. Это были тётя Валя Абрамова и её дочь Лиля. Тётя Валя была красавица еврейка, невысокая, полноватая, очень яркая, с крашеными рыжими волосами. Она торговала в шляпном магазине на улице Кирова. Теперь в этом месте магазин «Рубль-бум». А во времена моего детства там на болванках рядами стояли шляпки и шляпы, а тётя Валя порхала вдоль прилавка среди этой красоты. Её дочь Лиля была много старше нас, где-то училась, и после окончания учёбы уехала на работу куда-то на Север. Помню, как она зашла к нам во время отпуска и рассказывала про оленей. Отработав на Севере, она вернулась домой с двумя дочками, старшая из которых, Света, была хромая – одна нога у неё была короче другой. Но она играла с нами и бегала вовсю. А вторую девочку совсем не помню. Потом Лиля переехала, а тётя Валя вдруг удивила весь двор – вышла на старости лет замуж и привела к себе жить старичка-еврея. Характер у супруга оказался не сахар, он вечно ворчал, всё ему было не так: и мальчишки шумят, и улицу не так замостили. Но Валя терпела всё, ведь статус замужней дамы после войны был не у многих.
Жили на втором этаже и другие люди, но я их почему-то совсем не помню. Был среди них даже вор, но он не был такой яркой личностью, как Колька Шагин, и я даже имени его не помню.
Бывало, часть семей съезжала с нашего двора. Кто-то получал квартиру, кого-то увозили родственники, кто-то умирал. В их квартиры въезжали новые жильцы. Вот так в одну из верхних квартир въехали тётя Тамара и дядя Федя Каверины, у которых была дочка Иринка. Хорошенькая черноглазая девчурка была младше нас на год и быстро включилась в наши игры. Но подружиться с ней я не смогла, мы были уже подростками, и не было общих корней и интересов. Повзрослев, Ира стала работать парикмахером.
Ну, пожалуй, всех со двора №33 вспомнила. А сам двор? Он был земляной, его ничем не замостили. Помню выходившие в него остеклённые веранды нашего домика и дома, где жили Тани. Окна нашей веранды на ночь заставлялись деревянными щитами, а открытые части стёкол всегда были забелены мелом. У Тани-нижней стёкла веранды не белили, а прикрывали вьюнками. Никаких решёток на окнах тогда никто не ставил, и в голову не приходило такое. Хотя после гибели моего папы в автокатастрофе мы остались в домике одни – две женщины и 15-летняя девчонка. Стало страшновато, особенно по ночам, когда часа в 2- 3 ночи вдруг начинали колотить с улицы в ставни с воплями:
- Где здесь Райка живёт? Где Дуська живёт?
Моя наивная мама купила трёх неваляшек и ставила их на ночь на окна, мол, будут звенеть, если воры к нам полезут. Господи, кого мог бы испугать тихий и мелодичный звон детских игрушек. Да и ворам было проблематично к нам влезть через окна. Ведь на ночь окна закрывались ставнями. Сверху ставен перекидывались металлические кованые планки со стержнями на шарнирах, почему-то эти стержни назывались болтами. Стержни просовывались в отверстия в стене, а внутри в паз такого стержня вставлялись обыкновенные ножницы. И всё – стопор шикарный, чтобы его преодолеть, надо распилить болты. А кому это надо, тем более, что в домике никаких сокровищ, кроме книг и холодильника, не сыскать. Да и холодильник был крошечный, «Саратов», он появился у нас уже в 50-е годы. А до этого вполне хватало маленького погреба, лаз в который был из прихожей.
Удобства у нас были во дворе, который папа сделал на месте снесённого дома №31. Так как того дома уже не было, с годами этот номер присвоили нашему домику, и мы стали номером 31. По игре судьбы, я и сейчас живу в доме №31, только находится он на улице Яблочкова.
Воду в наш домик няня Сима носила в вёдрах на коромысле с Туйбахтиной, где была колонка возле одного из домов. Потом мой папа провёл водопровод во двор №33, поставив там водоразборную колонку, а в нашем домике появились умывальник, туалет и ванная комната. Папа для такого дела просто отгородил и утеплил часть веранды. Но канализации всё равно не было, и выгребную яму папа сделал во дворе. Очищать яму и соседские туалеты приезжала цистерна из соответствующего автохозяйства. А я помню, как в 50-е годы для этой цели приезжала телега с бочкой, на боку бочки был прицеплена длинная палка с ведром-черпаком на конце. Возчики таких бочек ещё до революции назывались золотарями, видимо, по цвету содержимого бочки.
Мой папа и газ провёл в наши дворы. Для этого было сделано ответвление от магистральной газовой трубы, прошедшей по нашей улице. Мысль о нашей улице подал в Астрахангражданпроекте опять-таки мой папа. Вот так в 50-е годы люди нашего двора стали обзаводиться современными благами. Правда, чтобы провести к нам газ, папе пришлось много раз поить и кормить заведовавшего в те годы этим вопросом очень забавного человека. Ашот Иванович Аракелов выпить был не дурак. Подружившись с папой, он ходил в гости к нам с удовольствием. Подвыпив, он начинал изображать что-нибудь.
- Декада армянского искусства! – объявлял он и начинал барабанить какой-то кавказский ритм по донышку кастрюли.
- А теперь декада азербайджанского искусства! – провозглашал музыкант и барабанил тот же самый ритм по той же кастрюле. Все смеялись… Бедный Ашот Иванович! Власть сладка, и он заигрался, беря большие взятки за газификацию В конце концов, его посадили, и он умер в тюрьме. И опять игра судьбы: похоронен он совсем рядом со своим дружком - моим папой - возле церкви на старом кладбище.
Но всё это будет потом, а тогда, кроме газовой плиты, ещё и отопительный газовый котёл поставили. Для этого сломали большую русскую дровяную печь в кухне. От котла шли трубы к батареям отопления. А на газовой трубе стоял огромный газовый счетчик размером с трёхлитровую кастрюлю. Котёл назывался АОГВ-1 и был рассчитан на круглосуточную работу. Но после папиной смерти мои мама и бабушка боялись оставлять котёл на ночь и отключали его, поэтому к утру у нас дома было холодновато. Печь-то была лучше – затопил, и порядок! Каждый год завозили на зиму дрова, пилили их и складывали в дровяной сарай. Так делали все у нас во дворе. А однажды кто-то завёз для отопления опилки. Вот тут уж нам, детворе, было раздолье. Мы возились в опилках, выкапывали из них обрезки чего-то интересного. Одному их пацанов повезло, он откопал половинку рюмки на половинке ножки, после чего все мы бросились на поиски второй половинки. Жаль, так и не нашли…
Вообще, во дворе №33 было раздолье для детских игр, и мы разбегались по закоулкам двора при игре в прятки, а потом надо было опередить ведущего и быстро добежать до стенки и застучать себя. Кто опоздал, тот и становился ведущим. И в коли играли во дворе. Почему обыкновенные догонялки назывались колями? Кто знает, не нами придумано. А вот чтобы выявить «Колю», который будет всех догонять, надо было пересчитаться. Считалки были разные. Одна начиналась так: «Эники-беники ели вареники». И только несколько лет назад я где-то прочла, что Эник-Беник – это было имя еврейского мальчика, для которого его дедушка-поэт написал стихи. А другая считалка? Да это была просто поэзия: «На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной… Кто ты есть такой? Говори поскорей, не задерживай добрых людей!».
- Сапожник! - отвечал, например, тот, на ком остановили считалку.
Считалка начиналась снова и останавливалась на этом слове, и на ком остановились, тот и водит, то есть гоняется за всеми. А если за одним упорно гонится, тот кричит:
- За одним не гонка! Поймаешь поросёнка!
Какой народный фольклор! А ведь пришли все эти считалки к нам от старших, а к ним от их предков. Вот ведь какая цепочка!
Кстати, мы и в цепи играли, но тут уж был нужен простор, и играли в них на улице, возле углового дома напротив нашего двора. Дети становились, взявшись за руки, в две цепочки друг напротив друга и выкликали:
- Вам кого?
Нам Ильдарку! – отвечала вторая цепь, и Ильдар разбегался и врезался в ту цепь, стараясь её порвать. Если это удавалось, он уводил с собой кого-то в свою цепь, а если нет, оставался в той цепи. И снова выкликали кого-нибудь, а выкликнутый снова бежал на «вражескую» цепь.
Ещё на том же углу играли в «Море волнуется». Ведущий кричал:
- Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три! Фигура на месте замри!
И все становились в какие-то немыслимые позы, а ведущий ходил и выбирал самую интересную фигуру. Победитель становился ведущим, и всё повторялось.
Во время наших игр мы бегали, орали, топали вовсю, но никто из взрослых нас не ругал. Кстати, в угловом доме напротив жила участница наших игр Лорка Юдина. У её дяди с тётей был телевизор, и мы всей гурьбой туда тоже ходили смотреть кино, усаживаясь перед экраном на полу. А маленькая дочка хозяев телека Леночка в это время пыталась поиграть с собакой. Собачка была тоже маленькая, чёрненькая. Звали её Кнопка, но её маленькая хозяйка умела говорить ещё неважно и звала собачку: «Топка, Топка, Топка!»
А ещё в их дворе жила старушка Лиза Джабарова. Бабушка мне рассказывала, что в молодости Лиза была ярой комсомолкой, ходила в красной косынке. Когда мою бабушку выдвинули в депутаты райсовета, Лиза ходила агитировать за неё и кричала:
- Ярминову давай!
Бабушкину фамилию Еремеева она не выговаривала. Я помню Лизу боевой старухой, она ругалась с соседями, отстаивая своего непутёвого сына. Одета она была всегда в длинное платье, в длинных шальварах, а поверх платья непременно носила бархатную жилетку. Правда, всё это было непонятного цвета от старости.
Рядом с их двором в 50-е годы был стройдвор, который дожил до наших дней, там какое-то время даже работал мой троюродный брат. А за стройдвором был двухэтажный кирпичный дом, который выстроили уже в 50-е годы. Принадлежал он какой-то фабрике, в нём жила ещё одна участница наших игр Ольга Домашина. Странно, но удобств в доме предусмотрено не было, туалет был во дворе, и вода в колонке там же. Видимо, дом снесли, на его месте стоит пятиэтажка, которую, судя по всему, давненько не ремонтировали.
А раньше, пока нам воду не провели, за водой ходили на улицу Туйбахтина, где колонка была возле длиннющего дома, торцом выходившего на улицу. Дом был старый, двухэтажный, и на втором этаже его был подвесной сартир. Он стоял в торце дома на столбах и видом напоминал самую обычную уборную, только примостился на верхнем этаже. Выглядело это очень забавно. В этом доме жил бабушкин знакомый врач Фаля Вишневецкий. Не знаю, по какому профилю он был врач, но внешностью обладал яркой. Полноватый, в очках, за стёклами которых хитро поблескивали умные тёмные глаза, с полными губами, он важно проходил по нашим улицам и останавливался поболтать с моей бабушкой.
Как много лет прошло с тех пор, как много помнится ярких людей и событий, которыми были полны наш двор и наша улица! Тогда и двор, и улица были для нас огромным, полным важных вещей миром, в котором кипели свои страсти, сталкивались интересы и судьбы. Словом, шла своя жизнь… О другой жизни мы слышали по радио, а приходя в кино, смотрели перед фильмом киножурнал «Новости дня». До Астрахани киножурнал доезжал, объехав перед этим множество городов и весей, и мы смотрели по нему новости полугодичной давности, видели дорогого Никиту Сергеевича, а потом и дорогого Леонида Ильича. И, в сущности, нам почти не было дела до той далёкой столичной жизни. Главное, лишь бы не было войны… И смотрели такой журнал кое-как, чтобы поскорее дождаться кинофильма.
Прошло полвека с тех пор, большинство жителей старых дворов получили квартиры в дальних кварталах и покинули те места. Да и мир с тех пор изменился… Телевидение расширило границы нашего мира, и стало нам близким казаться то, что прежде нас не касалось. И мы переживаем из-за землетрясения в Японии, кризиса в Сомали, следим за курсом рубля и никак уследить не можем. И получается, что наш земной шар не такой уж и большой, как-то на нём тесновато множеству стран и народов, и они готовы спорить из-за клочка каких-то новых благ. Даже новое выражение появилось: «отстаивать свои ценности». У вас не те ценности, тогда мы идём к вам с ракетами и самолётами…
А жители Тамбовской улицы никогда и не слышали ни о каких таких ценностях. Но именно они, жившие в те далёкие годы на той простенькой улице, и были истинными хранителями настоящих и вечных человеческих ценностей, потому что умели дружить и любить, растили детей и помогали соседям в трудную минуту. Они были просто нормальными людьми, которых взрастила улица моего детства.

8.09.2018 г. Вера Саградова

























Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 27
© 28.03.2021г. Вера Саградова
Свидетельство о публикации: izba-2021-3053546

Рубрика произведения: Проза -> Очерк


















1