Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Дарник и Княжна ЧАСТЬ 1 (2)


6
Едва солнце встало, Дарник был уже на ногах. Войско, красуясь перед князем, приходило в движение быстро и слаженно. Катафракты вперед, пешцы и колесницы вперемежку за ними, далее двумя колоннами повозки, жураньцы мелкими ватагами с боков и сзади, дабы не допускать отстающих.
Черный Яр весь высыпал навстречу запозднившемуся войску. В город их разумеется не пустили, как и другим наемникам им отвели отдельное место на берегу реки и это было весьма удобно – исключало погрузку на лодии с городской пристани. Рядом располагались стойбища булгар и горцев, чьи воины с любопытством разглядывали новую рать, с удивлением обнаруживая в рядах липовцев булгар и хазар.
Наказав Лисичу как следует всех ратников накормить, Рыбья Кровь с ватагой арсов направился в город. Первым, кого он встретил во дворце тудуна, был Завила. Два года назад он с полутысячным войском преследовал липовцев, разгромивших Казгар, но это преследование закончилось полным разгромом самого Завилы и его пленом. Хороший выкуп вернул воеводу домой, и вот теперь им предстояло сражаться плечо к плечу с общим противником. Следом в приемный покой вошел и порядком встревоженный тудун Нахум – сорокалетний мужчина с изрядным брюшком. Обменявшись приветствиями, они стали ждать остальных воевод. Завила вел себя невозмутимо, словно и не было никакого его пленения. Тудун, напротив, мелко суетился, расспрашивая князя, как он разместился и зачем плавал на Левобережье.
– Искал место для высадки. Есть ли у тебя, тудун, двадцать лодий для переправы?
– Лодии есть. Но насчет переправы ничего еще не решено, – высказал тудун, не слишком уверенно подбирая словенские слова.
Вскоре прибыли и остальные воеводы. Бывалые воины, они смотрели на юного баловня судьбы со скрытой враждебностью, которая принималась Дарником достаточно беззаботно – слишком велика опасность на Левобережье, чтобы они рискнули на совсем уж откровенные выпады против него.
Тудун начал военный совет с обрисовки общей ситуации: кутигуров много, нас мало, но у нас есть суда, и мы не должны допустить переправы степняков на наш берег. Другие воеводы поддержали его: еще месяц, и солнце окончательно выжжет всю траву, тогда кутигуры сами уйдут в другое место. Осталось только как следует распределить разъезды дозорных по правому берегу и очередность плаванья сторожевых судов по реке. Дарник выслушивал все самым безучастным образом, словно его это не касалось. А потом наступила пауза – воеводы вдруг вспомнили, что липовский князь еще не высказался.
– А ты что скажешь? – напрямую спросил Нахум.
Дарник не спеша встал и обвел скучающим взглядом присутствующих.
– Мне заплачено, чтобы я переправился через Итиль и разбил всех, кого там встречу. Военные действия будем обсуждать на том берегу. Здесь о них говорить не вижу смысла.
Он слегка поклонился и направился к выходу, дав знак присутствующему на совете гонцу следовать за собой и оставив за собой окаменевших воевод.
Гонец нужен был ему, чтобы подтвердить его распоряжение на пристани. Пятеро коноводов повели лошадей с собой, а пятнадцать арсов вместе с князем, поднявшись на хазарские лодии, поплыли к липовскому стану. Еще через два часа началась погрузка и переправа на Левобережье всего липовского войска. Князь с удивлением услышал, как воины с восторгом повторяют его шутку насчет кутигурских коней. Каким-то непонятным образом эти слова вселяли в них бесшабашную отвагу и воодушевление.
Дарник поднялся на переднюю лодию и дал знак отчаливать первым двадцати судам, в каждом из которых, помимо гребцов, поместились по ватаге воинов и одной колеснице без коней. Преодолев верстовую ширину реки, колонна судов разделилась надвое: десять с князем пошли вверх по течению, десять с Бортем – вниз. Рыбья Кровь очень надеялся, что густо заросший кустарником и камышами левый берег будет мешать кутигурским дозорным следить за перемещением лодий, и они не сразу определят настоящее место высадки. Он и сам долго не мог найти ту песчаную отмель, куда прошлой ночью высаживал дозорных, если бы те сами не вышли на дубице ему навстречу. Для них обе ночи и день на вражеском берегу прошла спокойно, они даже прочесали все окрестности вглубь на полверсты и не обнаружили ни плотов, ни других следов противника. Зато нашли сухое и ровное место для большого войскового стана.
Князь отдал приказ как можно тише высаживаться и сразу же готовиться к бою. Воины повиновались беспрекословно. То, что рядом с ними князь, придавало им дополнительную уверенность.
– Ну что, назад дороги уже нет, – пошутил Дарник, когда разгруженные лодии отошли за другими ватагами.
– Да уж через такую ширь даже не каждый хороший пловец переплывет, – поддержал его один из старых еще короякских ветеранов.
На бедном Корнее, увязавшимся за князем, лица не было от страха.
Воины на руках выкатывали колесницы и составляли в линию, рядом с ними занимали свое место пешцы с большими прямоугольными щитами и двухсаженными пиками. Пращники собирали по всему берегу дополнительные камни, возницы колесниц рубили кусты, расчищая место перед общим строем для результативной стрельбы. Очевидно было, что никакая конница через густую прибрежную поросль не пройдет, но нападение могло произойти и пешим порядком. Когда подошли десять лодий с Бортем, все вздохнули с заметным облегчением. Позже прибыла вторая очередь воинов, принеся новость, что гурганцы тоже хотят переправляться, но только со своими лошадьми.
– В четвертый заход пусть грузятся, – разрешил князь.
Один из полусотских, блестя веселыми глазами, рассказал, что в городе целый военный бунт, воеводы продолжают осторожничать, а большинство воинов требуют присоединиться к липовцам.
Появившийся дозорный сообщил, что видел двух вражеских лазутчиков.
– Они нападут, когда нас будет здесь достаточно много, – «успокоил» заволновавшихся воевод Дарник, и разрешил воинам жечь костры, раз их появление все равно обнаружено, и рубить широкую оборонную засеку вокруг стана.
Катафрактов Сеченя встречали уже на правах левобережных старожилов.
С четвертым заездом прибыла полусотня гурганцев со своими скакунами. Сухощавые, чернолицые, они с любопытством и почтением поглядывали на липовского князя.
– Среди них есть и те, кого ты разбил у Калача, – шепнул Дарнику приплывший с ними сотский арсов Копыл.
Теперь лодии перевозили лошадей и конников без всякой скрытности. К ночи на левом берегу собралось две тысячи воинов. Рыбья Кровь уже сожалел, что отказался перевозить повозки – под прикрытием одной засеки из срубленных кустов все чувствовали себя не столь защищенными. Едва стало смеркаться, как вдали раздался страшный шум: по железу стучали сотни обухов, затем на стан навесом полетели стрелы, послышался топот сотен копыт, бой барабанов и рев медных труб. Все воины были в доспехах, поэтому стрелы на излете не причинили особого вреда. Выстроившись у засеки, все ждали нападения. Однако его не последовало, с разными промежутками шум то нарастал, то стихал. Дарник понял в чем дело: его высадившемуся отряду хотят устроить бессонную ночь. Основные силы кутигур где-то далеко в своих юртах безмятежно спят, а три или четыре сотни изображают, что вот-вот готовы пойти на ночной приступ. Хотел было послать лазутчиков-арсов, чтобы они добыли языка, но передумал – нет смысла в каких-либо сведеньях, в любом случае придется сражаться чем есть у него и у них. Да и судя по собачьему лаю, кутигурские псы вряд ли подпустят к своим кострам чужаков.
Оставив у засеки половину воинов, князь велел другой половине спать. Подавая пример, сам, завернувшись в плащ, улегся возле одного из костров. Многие тоже легли, хотя вряд ли кому в эту ночь пришлось толком выспаться. Дарник тоже полночи пролежал без сна, удивляясь не столько своему безрассудству, которое он теперь совершал, сколько безмерной вере в него окружающих людей. Ведь и слепому ясно, что легкими потерями здесь не отделаешься, хорошо, если хотя бы треть останется жива.
На рассвете камнеметчики привезли на лодии четыре разобранных больших пращницы. Их быстро собрали, зарядили мелкими камнями и с расстояния в двести сажен начали стрельбу по пасущимся вдали коням степняков. Это сразу же принесло результат. Сторожевая кутигурская сотня быстро подхватилась и отступила на безопасное место.
В Черном Яре, между тем, убедившись, что дерзких липовцев никто за ночь не уничтожил, началась настоящая погрузка на лодии всех наемных отрядов с лошадьми и повозками. Иначе повели себя и кутигуры. Полоса зарослей вдоль реки была шириной в сто саженей, резко переходя в ровную степь с высокой пожухлой травой. Липовцы вырубили вглубь берега последние деревья и кусты, и теперь их стан уже ничто не отделяло от открытого места. И напротив вырубки стали накапливаться целые тучи всадников, вооруженных копьями и луками.
Дарник не заставил себя ждать с ответными мерами. На краю зарослей он тонкой выгнутой вперед дугой выстроил шестьсот пешцев, вплотную к ним камнеметными задами стали сорок колесниц, чтобы стрелять поверх их голов. Во второй линии, держа в поводу коней, стояли катафракты, жураньцы и гурганцы. Все вновь прибывающие воины, тут же присоединялись к общему строю.
Кутигуры не спешили, давая черноярскому войску как следует рассмотреть свою силу. В ширину виден был не менее чем двухтысячный ряд всадников, а сколько в глубину этих рядов приходилось лишь догадываться, но не меньше пяти-шести так точно. Наверняка по бокам укрыты были и их засадные конные полки.
Рыбья Кровь подал знак, и его пешцы под звуки труб медленно, соблюдая строй и катя на руках колесницы, двинулись вперед. Отмашка сигнальщика – и в кутигур полетели стрелы из малых охотничьих луков, многие из них просто не долетали до противника. Уловка удалась – навстречу выбежали две или три сотни спешенных кутигурских лучников-застрельщиков, выпустив по две-три стрелы, они тут же вернулись назад. Строй липовцев продолжал медленно наступать. Вот в атаку поскакала первая линия панцирных кутигурских лучников. Как только расстояние сократилось до пятнадцати сажен, одновременно ударили каменными яблоками камнеметы, дальнобойные луки и самострелы. И линии кутигурских лучников не стало – кожаные панцири оказались плохой защитой – перед строем липовцев лежали и бились в агонии триста поверженных людей и коней, а оставшиеся в живых в панике скакали назад. Дарник, стоя на колеснице у кромки леса, внимательно за всем наблюдал и отдавал нужные распоряжения.
По его знаку липовцы стали пятиться назад, приглашая на себя нападать. Кутигуры не двигались.
– Давай я их расшевелю, – предложил Сечень, в отсутствие Быстряна ставший старшим воеводой.
С пятидесятью катафрактами он выскочил с правого фланга пешцев и помчался к убитым и раненым кутигурам. Не останавливаясь и, благодаря своим панцирным коням, неуязвимые для летящих вражеских стрел, они крюками-кошками зацепили три десятка раненых и убитых тел противника и поволокли их по дуге к левому флангу своего войска. Стерпеть такое было невозможно и не меньше полутысячи кутигур, похоже, даже без команды пустилось во весь опор за катафрактами. Удар пришелся по левому флангу сводного войска. Тройной ряд выставленных пик остановил кутигур, но не отбросил. Вмиг на маленьком пятачке образовалась страшная теснота, где наличие коней не только не давало преимущества, а лишь мешало. В скопление степняков безостановочно летели стрелы, сулицы, топоры, ножи, «орехи» и «яблоки» из камнеметов – и всякий снаряд находил свою жертву. На кутигур с воинственным кличем ринулись союзники: гурганцы, булгары, горцы и тарначи.
Дарник одного за другим слал гонцов, чтобы вывести из схватки своих конников, так как целая лавина кутигур устремилась на правый фланг пешцев, стараясь ворваться в промежуток между их строем и лесом. Навстречу им помчалась сотня жураньцев. Их двухсаженные пики имели опору в виде веревки, надетой на грудь лошади, поэтому в удар вкладывалась весь лошадиный вес и пика могла насквозь пробить и коня, и всадника с его щитом и доспехами. Наскок жураньцев остановил кутигур, но тоже не опрокинул. Завязалась отчаянная конная рубка. Князь посылал туда всех конников, что имелись под рукой, но это положение ничуть не улучшало – кутигуры сражались с завидной стойкостью. А вдали их еще виднелось целое полчище, которое могло ударить в любой момент в любое место.
Давно Рыбья Кровь не ощущал такого чувства беспомощности, в его распоряжении оставалось лишь собственная полусотня арсов. Вскочив на коня, он поскакал к берегу посмотреть, успеет ли прибыть очередная партия союзников до полного разгрома его войска или нет. Распушив паруса и загребая веслами тридцать лодий с попутным ветром быстро скользили к их берегу.
Ветер! Сильный ветер дул в сторону кутигур!
– Огня! – крикнул князь и, похватав вместе с арсами прямо из догоравших костров горящие головни и срывая пучки сухой травы, помчался назад.
К счастью, основные силы противника все еще выжидали. Пройдя сквозь строй пешцев в самом центре, где перед выставленными пиками было относительное затишье, Дарник сунул головню в пожухлую траву. Поняв его замысел, арсы сделали то же самое. Маленький, робкий огонек побежал по траве. Сначала казалось, что он вот-вот угаснет, и вдруг пышные языки пламени взметнулись вверх на добрую сажень. Порыв ветра подхватил их, и, раздувая, погнал прямо на кутигурскую конницу, стоявшую в двух стрелищах. Арсы хватали горящие пучки травы и разносили огонь дальше во всю ширь ратного поля. Теперь нападения по центру можно было не опасаться.
Вернувшись на свою командную колесницу, Рыбья Кровь уверенно бросал прибывающие отряды союзников на оба фланга. Степной пожар, расширяясь, подступал уже и к сражающимся кутигурам. То, что не могли сделать мечи, хорошо получилось у огня – упорный противник обратился в бегство. Его никто не преследовал. Черноярское войско радовалось своей тяжелой и столь решительной победе. Разноязычные воины обнимались и дружески похлопывали друг друга.
– Мы снова победили, – с удивлением заметил Борть.
– Это была только первая пристрелка, – охладил его пыл Дарник.
– Да нет. Самая настоящая большая победа.
Рыбья Кровь пошел осматривать поле боя. Убитых было около двух тысяч. Молодого князя мало смущал вид страшных рубленных ран: развороченных черепов, отрубленных конечностей, вывалившихся внутренностей и торчащих из кровавой плоти белых костей. Он видел прежде всего то, что хотел видеть: оружие и доспехи противника. Все кутигуры имели длинные туловища и короткие ноги, поэтому издали на своих невысоких лошадках они выглядели настоящими великанами, усевшимися на крупных собак. Их чешуйчатые доспехи состояли из толстых полос лакированной кожи, у некоторых имелся гладкий железный нагрудник. Круглые щиты тоже были из кожи, натянутой на сплетенную из лозы основу. Удивило полное отсутствие мечей, их заменяли булавы – железные пруты с круглым шаром, величиной с женский кулак. Луки составные, но более простые, чем у тарначей и его собственных лучников. Пятая часть коней имела также кожаные доспехи, которые, впрочем, защищали лишь переднюю часть лошади.
Слухи о женщинах-воинах подтвердились, их среди убитых было не менее одной четверти, правда, сразу отличить их от безбородых воинов-мужчин было нелегко. Горделивое настроение князя сразу улетучилось. К своим противникам, что в поединке, что на ратном поле он никогда не чувствовал ни злобы, ни ненависти, они просто были его соперниками по опасному и захватывающему состязанию. Зато само существование женщин-воительниц вызывало в нем глухое неприятие даже в детстве, когда он читал об амазонках в ромейских свитках. Дело женщин – визжать и ужасаться при виде крови, а не всаживать боевой топор в мужскую голову или торс. Даже к Всеславе он относился неприязненно во многом из-за ее глупой страсти к княжеской охоте.
– А что будешь делать с пленницами? – игриво спросил Корней, все сражение просидевший на верхушке дерева.
Среди полутора сотни пленных кутигур женщин набралось десятка четыре. Возле них уже вертелось немало пышущих вожделением гурганцев и горцев. Охраняющие пленных княжеские гриди как могли объясняли им, что женщин, и то на утро следующего дня, получат лишь самые отличившиеся воины. Подойдя к пленницам, Дарник внимательно оглядел их. Беспомощных красавиц, вызывающих жалость, среди них не имелось, наоборот, в каждой заметен был некий еще нерастраченный сгусток лютости и безжалостности. А их плоские бурые лица с ниточками-губами могли возбуждать вожделении разве что у самих кутигурских мужчин. Сначала он хотел тут же, не дожидаясь следующего дня, отдать пленниц на забаву воинам. Но липовцы вряд ли придут от этого в восторг, зная, про то, что потом пленницы станут для них тяжелой обузой, так как хорошо знали, что князь не выносит их слез и криков. Отдавать же чужим воинам – слишком много для союзников чести. Продать хазарским купцам как рабынь? Возни много, пользы мало. Самое лучшее – сделать что-то, что ударит по отступившим кутигурам. Наложить им на лица клеймо и отпустить? Однако это наверняка сделает их еще более уважаемыми среди соплеменников, к тому же по ночам красота лица не имеет особого значения. А сражаться они станут еще ожесточенней. Просто отрубить им кисть руки, чтобы не могли воевать? Тоже не то. Таких обременительных калек кутигуры могут просто принести в жертву своим богам и все.
– Позвать лекарей, – приказал князь арсам.
Когда лекари явились, он распорядился, чтобы каждой из пленниц на правой руке отрубили по три пальца – воевать не сможет, а заниматься домашним хозяйством вполне, да и ласки беспалой жены не самая приятная вещь на свете.
– Каких именно три пальца? – спросил палач.
– На твой выбор. И чтобы ни одна не истекла кровью! – последнее относилось к лекарям.
А с пленных мужчин Дарник, подумав, запретил снимать боевые доспехи.
По всему стану стучали топоры, ополченцы расчищали место для большого общего стана, складывали срубленные кусты и деревья для погребальных костров. Хорунжие доложили о потерях. Среди липовцев убитых было около сотни, еще две сотни не досчитались союзники и полторы тысячи составляли потери кутигур. Дарник прикинул, что если тех действительно двадцать-тридцать тысяч, то выигрыша в пропорции убитых никакого и нет.
Посланные разъезды дозорных сообщили, что гарь тянется на несколько верст, и следы большой конницы ведут далеко на север. Всех удивляло, что от кутигур не явились переговорщики договариваться насчет своих пленных и раненых.
– Для них кто упал с коня, тот пропал и должен еще заслужить, чтобы его приняли назад, – так объяснил один пожилой тарначский сотский.
– А если это будет хан или тысячский? – захотел уточнить князь.
– То же самое, – отвечал тарнач. – Они своих умерших оставляют прямо на земле для воронья и волков. Считают, что раз их предки-волки не хоронили своих погибших, то и им нельзя.
Сей чудовищный обычай до глубины души потряс Дарника. Вот она свобода ото всего и от всех! Не надо ни о чем пыжиться, ревниво сравнивать свое племя с другими. Пройдет время, и никто не вспомнит, кто такие кутигуры и были ли они вообще. Только сегодняшнее существование – без всякого прошлого и будущего. Каким все же великим народом надо быть, чтобы вот так не бояться забвения!
Восхищения заслуживали и кутигурские булавы. Еще в детстве Дарника сильно смущала взаимная порча при столкновении мечей и доспехов. Поэтому ему всегда больше нравилось орудовать обушком клевца, дабы лишь немного погнуть чужое железо, но оставить целым. Кутигуры пошли еще дальше, полностью отказавшись от острого ударного оружия. К тому же легкая булава была быстрей большого обоюдоострого меча.
Когда поставлен был княжеский шатер, Рыбья Кровь послал за союзными воеводами. Они входили в его шатер присмиревшие и настороженные, даже говорить первыми не решались. Про главенство Завилы уже и думать забыли.
– Гоняться без обоза по степи за кутигурами глупо и опасно. – Дарник первым нарушил общее молчание. – Сначала сделаем укрепленный стан здесь, куда всегда можно отступить, перевезем все повозки и припасы, и только тогда пойдем в степь. Кроме мужчин и женщин у них есть старики, дети и запасные табуны лошадей, их и будем искать. Заставим кутигур самих на нас нападать.
– А если быстро не найдешь стариков и детей? – спросил тудун, своим вопросом как бы давая право липовскому князю все решать самому.
– Вернемся в укрепленный стан, пополним припасы и снова пойдем искать.
– Дозорные говорят, что они пошли на север, на Булгарию, – хмуро произнес Завила.
– Если они пойдут на Булгарию, то только затем, чтобы просить помощи против нашего войска, – саркастически заметил Дарник.
Все дружно засмеялись. Разговор сам собой перешел на то, какие нужны припасы, сколько повозок и запасных лошадей, как будет строиться общее управление. К предстоящим боевым действиям не возвращались – подразумевалось, что все безоговорочно приняли предложение князя.
На следующий день с прибытием последних наемников состоялся смотр всего черноярского войска. Дарник, не торопясь, обходил весь строй, пристально разглядывая не столько внешний вид и оружие, сколько сами лица воинов и давая им рассмотреть себя. Без малого пять тысяч бойцов выстроилось перед ним, большинство – опытные бойники, привыкшие каждое лето проявлять свою сноровку и храбрость. Обычно они с небрежными ухмылками встречали любых незнакомых воевод. Сейчас было иначе. За два дня липовский князь не только подтвердил все прежние хвалебные слухи о себе, но буквально покорил их своим презрением к осторожности других воевод и безупречными действиями на поле боя против куда более сильного противника. И все жадно глядели на Дарника, уже не замечая его молодости и худощавости, а видя лишь прирожденного воителя, способного вырвать с мясом громкую и славную победу.
Тут же прошло награждение особо отличившихся воинов и вожаков. Каждый полк заранее выбрал по три лучших воина и два воеводы. Все они получили от князя по медной фалере. Не забыл князь наградить и четверых гридей, ночевавших на Левобережье две ночи. Те, кто вовремя не успел вовремя переправиться и не участвовал в сражении, бледнели и краснели от досады и зависти.
Затем настал черед пленных.
– Никто из кутигур не сдался сам, всех взяли силой, – объявил Рыбья Кровь. – За храбрость наказывать нельзя, поэтому в рабство они не пойдут.
Для раненых пленных выделили десяток телег, мужчинам вернули их булавы и луки без стрел, а с женщин, наоборот, в добавление к изуродованной руке сорвали всю одежду. Затем всем пленникам указали: идите, вы свободны. Пугливо оглядываясь, колонна кутигур тронулась в степь.
Опять никто князю не перечил, хотя мало кто понимал его распоряжение. Позже один гурганский сотский не выдержал и через толмача спросил:
– Почему пленным отдали их оружие?
– Так они покроют себя еще большим бесчестием, – объяснил Дарник. – Имея оружие, они не смогли защитить своих женщин – что может быть позорнее.
– Когда их женщинам отрубали пальцы, оружия у мужчин не было, – подумав, сказал гурганец.
– Эту подробность двадцать тысяч воинов не заметят, – уверенно заключил князь.
Теперь главная задача Дарника состояла в том, чтобы привести в единое целое всю свою разношерстную рать. Как в былые временя в Липове, пока одна половина воинов союзного войска копала ров и возводила вал с плетнем вместо частокола, другая половина показывала, что она умеет на ратном поле.
Хороший боевой конь для любого бойника всегда был предметом гордости и считался очевидным преимуществом в любой схватке. Однако теперь, когда воины воочию увидели в действии сомкнутый строй пеших бойцов с длинными пиками, и колесницы с камнеметами, их мнение о безоговорочном превосходстве конников существенно поколебалось. Да и велики оказались потери среди лошадей. Поэтому перевод в пешцы безлошадных наездников не вызвал возражений даже у степняков-тарначей. Разумеется, за два-три дня научить их держать ровный строй было невозможно. И Дарник прибег к другому боевому порядку: своих ратников строил малыми квадратами по сто воинов (60 щитников и 40 лучников), а в промежутки между ними по сигналу должны были выбегать толпы союзных пешцев с копьями, мечами и секирами. Такой способ действия понравился как липовцам, так и союзникам, раз за разом они строились, шли вперед, следили за сигнальщиками и как мальчишки с радостными воплями бежали куда надо. Еще большее удовольствие они получали от своего перемещения по ратному полю верхом за спинами конников. Подобный маневр мог хорошо пригодиться, когда все кутигуры ввяжутся врукопашную в центре поля и неожиданный удар пеших сомкнутых пик с фланга или тыла решил бы исход битвы.
Панцирные конники союзников тем временем учились взаимодействовать с липовскими катафрактами. Слить их вместе не получалось, зато возникло полезное соперничество, когда каждый отряд стремился доказать, что он самый лучший. Общее число тяжелой конницы составило четыре сотни.
Колесницы как всегда продолжали оттачивать свое мастерство по быстрым и слаженным перемещениям, разворотам и скоростной стрельбе из камнеметов.
Как обычно после любого сражения в стан войска пожаловали купцы из Черного Яра, желающие задешево поживиться трофейным оружием кутигур. Рыбья Кровь всех удивил, приставив к трофейному добру крепкую стражу и сам назначая цену.
– Вы что его с собой в поход заберете? – пытались торговаться купцы.
– Не хотите брать, продам кутигурам, – шутил князь. – А то им сейчас поди нечем со мной воевать.
И поднял-таки цену, положив шесть тысяч дирхемов в общую войсковую казну. Пару сотен лучших булав и вовсе отказался продавать.

7
Через три дня, когда перевезли все повозки, съестные и боевые припасы, и закончили укреплять береговой стан, черноярское войско выступило в поход. Повозки с высоким полотняным верхом двигались двумя колоннами, между ними вышагивали пешцы и катились колесницы. С внешней стороны повозок располагалась конница. Катафракты и панцирники ехали на запасных лошадях, стараясь не отдаляться от своих привязанных к повозкам обряженных в доспехи боевых коней.
Скрыть передвижение по степи большой орды кутигур было невозможно, и черноярцы просто пошли по ее следу. Стояла середина лета, солнце жгло немилосердно, но хорошо снабженное и уверенное в себе войско продвигалось как купеческий караван: размеренно и сильно не напрягаясь.
Трое оставленных пленных, говорившие немного по-хазарски, содержались отдельно друг от друга, чтобы при допросе можно было получать более верные сведенья. Про точную численность своего войска и его ближайшие намерения они ничего сказать не могли, зато о порядках и обычаях кутигурского племени сообщили князю немало интересного. Оказалось, что всей их ордой руководит Мать-ханша, потому что мужчины всегда истощают друг друга в борьбе за верховную власть, а у мудрой ханши соперников и соперниц нет. Да и тщеславного азарта и упрямства у нее меньше, чем у мужчин, знает, когда начать войну и когда ее остановить. Семьи у кутигур тоже существуют, но всегда находятся в скрытом и безопасном месте. Воинов-женщин в каждой сотне обычно по два отдельных десятка, их мужья тоже могут быть в сотне, но до своих жен им во время похода дотрагиваться не разрешается.
Развлекая себя разговорами с пленными, Рыбья Кровь не напрягался и в ратном деле – ему было все равно, нагонят они кутигур или нет. Громкая победа уже одержана, свою оплату он отработал, большой поживы все равно не предвидится, так чего из кожи лезть?
Придумал он и как от ответного степного пожара уберечься. Когда поднялся встречный ветер и дозорные сообщили, что кутигуры тоже степь подожгли, князь с полусотней арсов поскакал вперед и быстро сделали поперечную полосу выжженной травы, дойдя до которой, огонь тут же остановился. Не больно новая выдумка, но она еще сильней укрепила славу Дарника как ратного чародея. У костров на стоянках только и разговоров было обо всех его прошлых и нынешних победах. Булгары, хазары, гурганцы и тарначи уже не стыдились своих прежних от него поражений, а, наоборот, с удовольствием придумывали чародейные подробности того, как все это происходило. Корней, принося все их досужие домыслы, подначивал:
– Ты знаешь, какие испытания колдунам в западных христианских странах устраивают? В воде топят и смотрят: утоп или нет. Если утоп, значит не колдун. Рано или поздно тебе такое испытание тоже устроят.
– На моих знаменах нарисована рыба, – весело подхватывал Дарник. – Вильну хвостом и уплыву от вас всех неблагодарных.
На десятый день безрезультатного преследования, когда стали подходить к концу запасы еды и питья, князь повернул войско обратно.
– Пускай теперь они за нами погоняются, – сказал он воеводам.
– А если кутигуры не станут нас преследовать? – спросил Завила.
– А что им еще остается делать: овец разводить? – уверенно отвечал князь.
В самом деле, едва черноярцы свернули с северо-восточного направления на западное, к Итилю, как у противника тотчас сработал охотничий инстинкт. Вместо прежних отдельных сторожевых отрядов отступающую колонну с трех сторон начало охватывать все кутигурское войско. То там то здесь вперед вырывались их конные лучники, чтобы осыпать черноярцев своими стрелами. Дарник словно этого и ждал, всю конницу упрятал между повозочных колонн, а на внешнюю сторону повозок перевел липовских щитников с лучниками и самострельщиками. Стоило кутигурам приблизиться, пешцы моментом образовывали закрытую большими щитами «черепаху», из которой по не защищенным коням противника неслись стрелы и самострельные болты. Камнеметы в ход не пускали – берегли боеприпасы.
Так целый день и продвигались с частыми остановками и изготовкой к сражению. Спокойствие князя передалось воеводам и ратникам, скоро все лишь смеялись над столь нерешительными преследователями. Ночью кутигуры устроили уже привычную шумиху: в темноте скакали сотни лошадей, раздавались боевые крики и битье железа о железо.
У многих черноярцев при всем желании заснуть не получалось. Не спал и Дарник. На одну из повозок приказал поднять колесницу и с ее площадки как с наблюдательной вышки долго в темноте обозревал окружающую обстановку. По огням костров видел, что основные силы кутигур расположились в полутора верстах от черноярского стана, а беспокоящий шум поднимали четыреста-пятьсот воинов сторожевого отряда. К утру решение было найдено.
Новый день принес повторение предыдущего: черноярцы двигались по степи на запад, а кутигуры не давали им расслабиться. Дарник намеренно вдвое сократил скорость и время перехода, а также спешил всех конников, дабы сберечь лошадиные силы. На дневной стоянке велел из белой материи нарезать длинные ленты, а на дышла и ступицы колесниц насадить короткие мечи. Союзные воеводы через Сеченя пытались узнать, что князь задумал:
– Вечером скажу, – пообещал Дарник, следуя ромейскому предписанию все самое важное держать в тайне до последнего момента.
На ночевку стали раньше обычного. Если прежде подыскивали место для стоянки с рытвинами и кустами, служившими естественной преградой для возможного ночного нападения, то теперь выбрали наиболее гладкое и ровное поле. Пока воины отдыхали и трапезничали, Рыбья Кровь собрал на последний совет воевод, чтобы каждому дать точное поручение.
Как только стемнело, снова поднялся шум со стороны сторожевого отряда кутигур. В стане черноярцев все занялись делом. Нарезанные белые ленты повязали на шеи воинам и лошадям, а копыта коней обвязали двойной материей. Затем, уже в темноте с двадцати колесниц сняли камнеметы, а камнеметчиков сменили звенья метателей сулиц. Еще двадцать колесниц поставили на повозки со стороны ближнего кутигурского стана, так чтобы их выстрел каменными яблоками удлинился на лишний десяток сажен. Длинные пики щитников заменили короткими рогатинами и лепестковыми копьями, а лучников снабдили боевыми цепами и двуручными секирами для предстоящей рукопашной.
Медленно бежали ночные часы. Кутигуры ближнего отряда уже совсем не сторожась, расположились на земле и весело стучали булавами по всему железному, в то время как коноводы прогоняли вдоль стана черноярцев их верховых лошадей. Дальней ставки противника вообще не было слышно, только мерцание огней указывало ее расположение. Во второй половине ночи повозки на противоположной стороне черноярского стана раздвинулись и из него тихо вышло четыре тысячи воинов. Широкой дугой они обогнули сторожевой отряд кутигур и устремились на ничего не подозревающий большой стан противника. Стана там в общем-то и не было. Десять тысяч степняков беспечно спали на своих кошмах под открытым небом, положив под головы седельные подушки.
На острие атаки черноярцев находились три десятка колесниц и четыреста панцирников с длинными пиками, за ними следовала полторы тысячи легких конников с пешцами за плечами, еще пятьсот воинов просто бежали, стараясь не очень отстать. Тем временем шестьсот липовских ополченцев просочились между повозок и вместе с конной сотней жураньцев изготовились к своему броску. Едва со стороны большого кутигурского стана послышался шум, как колесницы на повозках дали залп «яблоками» по сторожевому отряду и липовцы с рогатинами в руках ринулись в ночную темень. И тут и там началось избиение застигнутого врасплох противника. Если черноярцы по белым нашейным повязкам еще могли как-то ориентироваться при лунном свете, то для кутигур такой возможности не было и, раздавая направо-налево ответные удары, они зачастую били по своим. А стоящие на высоких колесницах метатели сулиц вообще казались им некими страшными великанами. Поэтому серьезного сопротивления нигде не было, а сильная толчея и давка в обоих местах сражения объяснялась тем, что мало кто из кутигур знал, куда именно надо отступать или нападать.
Дарник сперва предполагал остаться в стане, но потом представил, что в темноте ему невозможно будет никем командовать, а от неизвестности он лишь напрасно изведется, и решил вести в ночную атаку катафрактов сам.
– Может, ты лучше с ближними кутигурами разделаешься? – предложил Борть. – Неизвестно, как еще все дело обернется.
– Не лишай князя последней радости, – беспечно отмахнулся Дарник.
Впрочем, скоро он сам здорово пожалел о своем ребячестве. Скачка в ночи оказалась невыносимой по напряжению. Чувствуя за собой сотни конников, которые, как и он, мало что видели в темноте, князь шепотом умолял коня: «Только не оступись!» Хотел было присоседиться к мчащейся сбоку колеснице, но вовремя вспомнил о мечах в ее ступицах. Двухсаженную пику придерживал возле колена – так сильнее был упор на веревочную петлю, надетую на лошадиную шею.
Кутигурские костры возникли сразу со всех сторон – черноярское войско без преград ворвалось в их стан. Дарник ощутил сильнейший толчок, от которого едва не вылетел из седла, его пика сама нашла свою жертву, да не одну, как позже он выяснил. Веревочный конец от удара лопнул и в руке осталась четверть древка пики. Князь потянулся за колчаном с сулицами, но колчан от толчка сорвался с передней седельной луки. Выхватив верный клевец, Рыбья Кровь изготовился наносить им удары. Впрочем, пустить оружие в ход ему удалось всего раз или два – арсы быстро нашли своего князя и, тесно окружив, оставили его в роли стороннего наблюдателя.
Шум быстрой расправы стал ослабевать, его сменил свист арканов – каждый из катафрактов и жураньцев стремился захватить по пленному. Светлая полоса у восточной кромки степи постепенно придавала всему чуть более отчетливые контуры. Над ставкой кутигур развевались только черноярские знамена. Самый кровавый урожай пожинали колесницы, возле каждой громоздились целые груды трупов с отрубленными конечностями. Пешцы ловили уцелевших лошадей и тоже в охотку вязали пленных. Легкая конница жураньцев ушла в погоню за убегающим противником.
Дарник нашел свою сломаную пику. Она пронзила троих степняков: в бок, шею и в плечо. Третий, раненый в плечо, был еще жив. Приказав его перевязать, князь вместе с арсами поскакал к сторожевому кутигурскому отряду. Там тоже праздновали полную победу. Ополченская хоругвь, неплохо показав себя еще в первой битве, сейчас чувствовала себя вообще женихами. Больше всего их радовало, что по традиции все, кто участвовал больше, чем в одной битве отныне могли с гордостью именоваться бойниками.
Утренний рассвет подвел итог сражению: пять тысяч убитых кутигур и две тысячи пленных. Во всем черноярском войске не досчитались около трехсот воинов. Услышав об этом, Дарник не поверил. В ромейских свитках правда встречались такие несоответствия потерь среди победивших и побежденных, но он всегда принимал это или за намеренное приукрашивание, или за ошибку переписчиков. Приказал еще раз все перепроверить.
– Сто три убито, еще двадцать при смерти, семьдесят пять ранено, – доложил позже уточненные данные главный войсковой писарь о липовских потерях.
Среди убитых оказался и булгарский воевода. Рыбья Кровь захотел проститься с ним. На теле Завилы была всего одна маленькая царапина, но эта царапина пересекала сонную артерию. Странная мысль пришла Дарнику в голову: все те, кто мог бросить его верховодству вызов, всегда как-то очень быстро погибали. Так было в самом начале с родичем Бортя Лузгой, еще был сотский Журань, затем пал Меченый, захотевший вместо князя покомандовать под Перегудом, теперь вот Завила, которого союзные воеводы выбрали главным военачальником вместо него Дарника.
Помимо пленных удалось захватить две с половиной тысяч кутигурских коней.
– Сколько же тогда кутигур ушло? – спрашивал воевод Рыбья Кровь.
– Не больше трех тысяч, – отвечал вернувшийся из погони гурганский сотский.
Князь попросил привести к нему пленных кутигурок.
– Ни одной женщины нет, – доложили ему.
Потом, правда, при осмотре убитых удалось обнаружить три женщины. Судя по доспехам и оружию, они были воеводами-тысячниками. Пленный кутигур рассказал, что всем отпущенным Дарником кутигурам по приказу их Мать-ханши перерезали горло, а покалеченных пленниц вместе с тремя тысячами женщин-воинов отправили в семейную ставку. Этой новостью князь остался доволен еще больше, чем проведенным сражением.
К вечеру на жаре от пяти тысяч убитых степняков пошел сильный запах и едва потух погребальный костер с собственными убитыми, все черноярское войско поспешило прочь, оставив тела противника в полном соответствии с их обычаем непогребенными. О дальнейшем преследовании кутигур речь даже не заходила – всякая кровожадность тоже имела свои пределы. Достигнув через сутки реки, они с попутным торговым судном послали известие о своей победе в Черный Яр и неторопливо вдоль левого берега направились вниз по течению. Одна из стоянок получилась как раз напротив Казгара, и булгарский полк, получив свою долю лошадей, пленных и трофейного оружия, с помощью казгарских лодий переправился на правый берег.
Спустя день войско подошло к левобережному укрепленному стану. Там уже выстроилась целая флотилия судов. Немало было и купцов. Обходя стороной не сговорчивого липовского князя, они осадили другие полки, по-хозяйски предлагая свою цену за рабов и военные трофеи. Но Дарник уже привык себя чувствовать главным не только на поле боя. По его приказу двоих самых крикливых купцов тут же принародно выпороли – и сразу все они притихли.
– Хотите торговать – торгуйте. А я буду переправляться на правый берег, – сказал Рыбья Кровь союзным воеводам.
Липовскому войску вместе с княжеской десятиной полагалась третья часть всей добычи, поэтому переправа с ней, со всеми повозками и лошадьми заняла целый день. В Черном Яре Рыбью Кровь встречали как героя. Тудун Нахум и богатые люди наперебой приглашали его на пиры и специально устроенные развлечения. Дарник стерегся: пил только из одного кувшина с хозяином и накладывал себе из того блюда, которое пробовала хозяйка – помнил предсказание Нежаны.
– Уж не думаешь ли ты, что мы собираемся тебя отравить? – обиженно спросил его один из хозяев – богатый судовладелец.
– Просто я сам родом оттуда, где победителей всегда травят, чтобы не смущал народ своими победами, – с улыбкой отвечал князь. – Как я до сих пор еще жив, не знаю.
Тудун настойчиво предлагал Дарнику полностью перейти на службу к их кагану. Уже зная про любовь князя к путешествиям, до небес превозносил морские походы в Персию, Кавказские горы или восточные пустыни.
– Великий эллинский царь Александр доходил до самой Индии, и ты дойдешь, – соблазнял Нахум.
– Два пуда золота на стол – дойду и до Индии, – усмехался Дарник.
Какое золото – у тудуна едва хватило серебра расплатиться со всеми наемниками. Да и то полностью обещанную сумму получили одни липовцы.
Благодаря наплыву пленных кутигур, цены на рабов на торжище резко упали, поэтому князь из всей добычи разрешил продать лишь часть коней и кутигурских доспехов.
– Что, неужели потащим этих плосколицых с собой в Липов? – высказывали недовольство воеводы.
– Цены упали не только на рабов, но и на рабынь, – хитро заметил по этому поводу Борть.
– И что? – не сразу понял князь.
– Все ополченцы только и мечтают, что вернуться с красавицей-наложницей.
Поразмыслив, Рыбья Кровь приказал выдать нужные суммы всем «женихам».
– Но только им, и чтобы непременно купили, полусотским проследить, – добавил князь. – Остальные пусть пропивают свои дирхемы в Липове, а не здесь.
Теперь оставалось превратить в серебро 600 пленных и 800 лошадей и можно было отправляться домой. Дарник медлил, говоря тудуну, что хочет дождаться хорошей цены на рабов. На самом деле ждал, когда из Черного Яра уйдут гурганцы, горцы, тарначи и для вида потихоньку распродавал кутигурских коней. Купцы же ни в какую не желали повышать цену в 5 дирхемов за пленного и 3 дирхема за лошадь, притом, что все знали, что в хазарском Калаче цена раба была никак не ниже сорока дирхемов.
Тут правда случилось, что хазарский посол намеренно оставленный со своей свитой в Липове сумел с купцами передать весточку, что Дарник взял с ромеев золото за разгром Калача. Отношение к князю черноярского тудуна тотчас сильно изменилось. Не успел уходящий посленим гурганский полк и десяти верст отойти по южной дороге, как ему велено было возвращаться. В готовность были приведены и все триста воинов городового войска. Затем Дарнику прислали приглашение во дворец тудуна на «важный совет». Чрезмерная почтительность приглашения насторожила князя, и он послал ответное приглашение Нахуму в свой шатер. После нескольких вежливых отговорок, тудун все же прибыл в липовский стан. Говорили о мелких нарушениях дарникцев на торжище и в городе. Рыбья Кровь настаивал на судебном разбирательстве: давайте жалобщиков и свидетелей. Тудун юлил: мол, славному полководцу не к лицу заниматься такими мелочами. Наконец сказал главное:
– Просочились слухи, что ты, князь в Липове взял у ромеев золото за разграбление Калача.
– Ну да, взял и что с того? – в своем шатре Дарник чувствовал себя в полной безопасности.
– И ты мне в этом так спокойно признаешься?! – Нахум не скрывал своего изумления.
– Вы нанимаете дружины словенских князей для сбора дани со своих строптивых подданных. Почему тебя удивляет, когда меня нанимают для сбора дани с хазар?
– И когда ты думаешь идти на Калач?
– Когда ромеи пришлют другую половину золота. Если бы они смогли сразу заплатить все золото, мой шатер стоял бы теперь не здесь, а на берегу Калачки. Ты же знаешь, что прошлым летом он уже стоял там и Калач отделался лишь потерей одной биремы с ромейским огнем и одним гурганским полком. Кстати у меня к тебе и черноярским купцам тоже есть дело. Мне нужно срочно продать шестьсот кутигур и шестьсот кутигурских коней. Все вместе это будет стоить двадцать четыре тысячи дирхемов. Я бы мог увести их с собой в Липов, но мои ратники этого не хотят. Поэтому если через два дня дирхемы не будут заплачены, то мне не останется ничего другого, как отпустить и пленных, и их лошадей.
Князь хотел еще добавить: «…и вернуть им их булавы», но пожалел и без того побелевшего тудуна.
Через два дня серебро было выплачено, правда, не двадцать четыре тысячи, а только двадцать (Нахум клялся на Талмуде, что больше в Черном Яре денег нет), но Дарник и на двадцать не очень-то рассчитывал.

8
Если из Черного Яра выступили можно сказать налегке, то после основательной остановки в Остёре, когда ратникам была выдана часть причитающихся им дирхемов, войсковой обоз значительно потяжелел. За столом князя Вулича Дарнику снова пришлось стеречься с едой и питьем – слишком много кругом было славословия в его честь. Зато на торжище он уже хорошо знал, что именно надо покупать, чтобы насытить самый привередливый вкус Всеславы и ее челяди. Корней злословил:
– Все равно найдет к чему придраться. А как четыре наложницы тебя еще выпотрошат! Ты им постоянное жалованье платишь или подарками отделываешься?
Глядя на князя, трясли мошной для своих жен и воеводы, за ними и простые ратники. Запасливые становые сотские не забывали нагружать повозки разным железом и мешками овса с пшеницей. У первогодков-ополченцев теперь уже бойников вообще голова шла кругом – тратили монеты не понятно на что.
С большим трудом Дарнику удалось оторвать войско от этого покупательного морока и вывести его на Короякскую дорогу.
– Куда мы денем эту новую прорву бойников? – с беспокойством спрашивал Борть, едучи подле князя и оглядывая новоявленных бойников. – Ну хорошо, прогуляют они в Липове свою добычу, а дальше что?
– Будем закладывать новые городища, – говорил ему Дарник.
– А как ты их заставишь пшеницу и лен сеять?
– Перестанем даром кормить, сами за дело возьмутся.
– Или с кистенем на дорогу выйдут, – бурчал воевода.
Действительно обо всем этом приходилось беспокоиться заранее. И когда накануне прибытия в Липов произошла новая раздача монет, Рыбья Кровь обратился к первогодкам с небольшой речью:
– Когда мы придем в Липов, у вас останется лишь одно право: во всякое время приходить в Войсковое Дворище и есть за общим столом с гридями. Кто-то найдет себе новую службу, кто-то нет. Поэтому самым лучшим для вас будет вернуться до весны в свое родное селище с дирхемами, славой и кутигурской булавой. Пускай все родичи вам позавидуют. Кто не захочет зимовать дома, может вернуться в Липов, но только не один, а с наложницей или женой. Тогда станет княжеским бойником, получит дом, землю и рабов.
Молодые лесовики слушали с растерянным видом. Несколько месяцев походной жизни на всем готовом сильно расслабили их, многие не сомневались, что так должно продолжаться и впредь. Конечно, съездить домой и покрасоваться там своим воинским успехом было замечательно, но полностью возвращаться к прежней унылой лесной жизни казалось обидным и зазорным.
Забеспокоились и княжеские гриди:
– Им землю, дома и рабов, а нам?
– Вам тоже, если захотите.
– А где князь возьмет столько рабов?
– Это уж моя забота, – небрежно отвечал им Дарник.
– Вот видишь, как просто, – довольно сказал он чуть позже Бортю. – Если бы сразу обратился к гридям, они бы начали ломаться. А стоило предложить землю ополченцам, так и эти сразу загорелись.
– А в самом деле, где ты возьмешь столько рабов? – озаботился воевода.
– На это есть княжеский суд: строгий, но справедливый, – загадочно улыбался Рыбья Кровь.
Вообще он пребывал в прекрасном расположении духа. Даже княжеские обязанности в мирное время уже не так смущали его, как прежде. Ведь теперь он твердо знал, что будет делать в ближайшее время, как исполнять свое обещание насчет рабов.
И въезжая на последний взгорок, с которого открывался вид на пойму Липы и на сам Липов, Дарник думал о том, как все же ошибся староста гребенского городища, говоря, что его княжеский взлет перешел в ровное небесное парение. Ничего подобного – его взлет продолжается. Индия – не Индия, а укротить черноярское войско и дважды разбить кутигур тоже чего-то да стоило.
Вовсю пекло послеполуденное солнце, позади раздавался тяжелый топот сотен ног и копыт, локтевой щит и шлем повешены на переднюю луку седла, и удар внезапно вылетевшей из лесной чащи стрелы был столь странен, что в первый момент никто не поверил в происходящее. Стрела вонзилась князю в правый бок, и он сперва даже принял ее за отскочивший от дерева острый сучок. Но нет, это была именно стрела с оперением и двухгранным наконечником. Первыми сообразили арсы, ринувшись в чащу искать стрелка. Однако его так и не нашли – справа от дороги находился большой завал деревьев, по которому только белка или куница могли пробраться.
Ранение получилось не слишком сильное. Стрела, пробив кожаную безрукавку вошла в бок меньше чем на вершок. На князе была нижняя рубашка из шелка-сырца. Ее материя, не дав себя пробить вошла в тело вместе со стрелой и когда ее за края осторожно потянули, она так же со стрелой из раны и вышла. Лекарь смазал рану нужным снадобьем, наложил тугую повязку, и Рыбья Кровь вновь поднялся в седло. По войсковой колонне бежал слух, обрастая привычным кликушеством:
– Князь ранен, князь тяжело ранен, князь ранен смертельно, князь убит.
Но вот колонна возобновила движение, и по ней полетел другой шепот:
– Князь легко ранен, князь в седле, князь оцарапался о ветку.
Дарник с любопытством прислушивался к своим новым ощущениям: так вот что значит быть раненым. За три года сражений и поединков это было его первое ранение и стоило, как следует его прочувствовать. Копыл полусотский арсов виновато показывал кусок мешковины:
– Не нашли гаденыша. С дерева, собака, стрелял и скрылся. Вот на этом сидел, чтобы мягко ему на суку было. По этой тряпице его и разыщем.
– Да не суетись ты так, – успокаивал его князь.
К князю снова подъехал лекарь-булгарин со злополучной стрелой в руке.
– Как себя чувствуешь? – тревожно спросил он. – Стрела была отравлена.
– Разве тебе неизвестно, что на колдунов яд не действует? – сердито огрызнулся Дарник. – Никому про яд ни полслова, понял?
К жжению в боку добавилась страшная слабость, которая разливалась по всему телу. Но на яд едва ли было похоже, наверно, шелк не дал ему проникнуть в кровь.
При въезде в город встречающих воевод и тиунов, казалось, только и занимало ранение князя. Несколько раз Рыбья Кровь отшучивался:
– Все в порядке. Всего лишь обычный княжеский заговор.
Потом ему это надоело:
– Если еще кто спросит про эту стрелу, пойдет главным заговорщиком!
Даже Корней, встретив разъяренный взгляд Дарника, предпочел захлопнуть свой ехидный рот.
Всеслава про самочувствие не спрашивала. Коснувшись холодными губами щеки мужа, она чуть дольше положенного задержала в своих ладошках кисть его руки и с непривычной виноватостью заглянула ему в глаза, мол, опять предсказание моей Нежаны исполнилось.
Понятливые тиуны, приученные не нагружать князя при встрече лишними разговорами, все расспросы о походе обратили на Бортя, Копыла и Сеченя. Дарнику оставалось лишь терпеливо пережидать обязательное пиршество.
В княжеской трапезной убрали две перегородки, и теперь это был зал, где могли без тесноты разместиться больше ста человек. Они и разместились, придирчиво относясь к назначенному им Фемелом месту за общим столом. Но дворский тиун напрасно вопросительно смотрел на князя – всех ли он правильно рассадил – Дарнику было не до этого. После первых здравиц, когда на середину зала развлекать гостей выбежали плясуньи и акробаты, ему стало совсем плохо.
– Смотрите сильно не безобразничайте здесь, – с натужной улыбкой пожелал он Быстряну и, притворяясь пьяным, с трудом выбрался из-за стола.
Всеслава с левого бока поддерживала мужа. Стиснув зубы, Дарник с ее помощью едва добрел до опочивальни и мешком повалился на постель. Прибежавший лекарь обнажил торс потерявшего сознание князя. Вокруг маленькой раны образовалось черно-синее пятно величиной с блюдце.
Двое суток вокруг раненого князя шли непрерывные хлопоты. Компрессы и снадобья, бой в бубен и завывание дудок, окуривание спальни ароматическими запахами и окропление ее родниковой водой, растирание ног и прикладывание горячих предметов – чего только не было испробовано. И хотя молодой закаленный организм взял свое – к исходу вторых суток Дарник смог открыть глаза, полное выздоровление шло медленно и растянулось на добрый месяц.
Деятельная и трогательная забота жены лишь в первый момент приятно удивила его: оказывается, нормальные женские хлопоты ей тоже не чужды. Затем пришли другие мысли и настроения: острый стыд за себя столь беспомощного и ощущение, что Всеслава вяжет его своим вниманием по рукам и ногам. Еще хуже было с остальными приближенными, раздражал даже сам их взгляд сверху вниз на него, лежащего. А если они входили вдвоем-втроем, то за любыми самыми отвлеченными словами непременно чудилось их тайное переглядывание между собой по поводу такой же как у всех уязвимости непобедимого князя.
– Чтобы ко мне все входили по одному! – приказал Дарник Всеславе. Так хоть он мог подавить любые сомнения своих думцев четкими и точными распоряжениями.
Его собственное отношение к происшествию со стрелой было на редкость спокойным. В детстве и отрочестве он, как и все подростки считал, что самая лучшая смерть – это погибнуть с мечом в руках в славном сражении. Сейчас же, прикованный к постели, он стал думать об этом иначе. Смерть на поле боя хороша для хорунжих и сотских, для него, князя, она напротив полное бесчестие – значит, кто-то оказался ловчее, удачливей, умнее его. И выходило, что гораздо почетней погибнуть вот так: от тайной стрелы, отравленного питья или подпиленного моста над бурной рекой – тогда всем ясно, что справиться с тобой лицом к лицу ни у кого не получилось, поэтому враг выбрал удар в спину.
Копыл через день докладывал, как идет розыск «Стрелка», говорил, что найдет его во что бы то ни стало и очень удивлялся безразличию к своим стараниям Дарника. Разумеется, если бы «Стрелка» нашли, князь, не задумываясь, послал его на виселицу, но тогда все на этом и закончилось бы. Теперь же завершения не получалось и можно было всласть предаваться любым подозрениям, да и все первые лица Липова не могли себя чувствовать спокойно, предполагая существование возможного заговора. Поняв это, Рыбья Кровь открыл для себя замечательный способ, как устрашать своих приближенных.
Сначала он испытал его на Всеславе.
– Говорят, твой дядя Шелест возводит себе дворище не хуже моего? Он так уверен, что останется здесь?
– Он возводит гостиное дворище для короякских торговых людей, а не для себя, – оправдывала дядю княжна.
– И поэтому запустил руку в нашу казну?
– Я сама дала ему триста дирхемов в долг. Купцы привезут ему их из Корояка, и он отдаст.
– Лекарь сказал, что яд на стреле должен был не убить меня, а только отнять ноги, – безжалостно лукавил князь. – Если бы не шелковая рубашка, яд проник бы полностью, то так бы и случилось.
– Спроси Фемела, дядя Шелест вовсе не собирается здесь править. – Испуганная жена уже видела своего дядю казненным. – Он давно собирался уехать, это я его попросила немного подождать.
Следующей жертвой стал дворский тиун.
– Розыск показал, что яд на стреле из твоего ромейского Ургана, – строго обратился Рыбья Кровь к нарочно вызванному ранним утром Фемелу.
– Не думаешь же ты, что это я? – по-свойски огрызнулся ромей.
– Еще как думаю, – бесцеремонен был и князь. – Не ты, так твои христиане.
– Может, еще скажешь, зачем им это понадобилось?
– Причин целых сто. Вместо сильного князя посадить в Липове купеческую верхушку. Устроить распрю между липовцами и пришлым людом. Снова наладить для ромеев поток словенских рабов. Завести в Липове христианскую веру. Не дать словенам и хазарам объединиться против Романии. И много чего еще.
– Отсюда до Романии две тысячи верст. Какой толк во всем этом?
– Уж не хочешь ли ты сказать, что мое княжество столь ничтожно, что совсем не интересует Романию? – изобразил подходящий случаю гнев Дарник.
Фемел растерянно всматривался в раненного князя. Конечно, все походило на привычные дарникские шуточки, но ведь молодым людям свойственно меняться, особенно после блистательных побед и предательского выстрела засевшего на дереве лучника.
– Чем угодно могу поклясться, что живущие в Липове ромеи к этому не причастны, – волнуясь, произнес тиун.
Прежде князь обязательно постарался бы успокоить напуганного советника, но сейчас молчал – пусть думает, что тоже, как и все под подозрением.
Еще более жесткая словесная расправа ждала князя Шелеста. Тот не совсем до конца выполнил оставленные ему поручения. Селище-лечебница было отстроено лишь наполовину, вторая каменная башня вышла непомерно толстой, при переписи забыли всех стариков и детей, а лодий построили всего две. Зато гостиное короякское дворище поражало своими размерами, так что в нем вольготно разместился сам Шелест с привезенной из Корояка ватагой дружинников.
– Липов слишком маленькое место, чтобы содержать два княжеских двора, – выслушав отчет дяди Всеславы, заключил Дарник. – Отпустить тебя я тоже не могу – это будет нехорошо и для меня, и для тебя. До следующего лета со своими дружинниками поедешь воеводой в Северск.
Северск находился в полутораста верстах на север на пути в Перегуд, самое хлебное владение Липовского княжества.
– Ты забыл с кем разговариваешь. Я наследственный короякский князь, а не твой гридь. – Шелест весь так и кипел от негодования.
– И как наследственному князю тебе больше всех было выгодно подослать ко мне убийцу. И не волнуйся ты так, я тебя ни в чем не обвиняю, просто рассуждаю. Или делай как я говорю, или я замажу тебя таким подозрением на весь каганат.
Шелест долго молчал.
– Мои гриди не согласятся на это. Что им там делать, зимой в глухом лесу? – наконец возразил он, как всегда сильно заикаясь.
– Гриди, увидишь, согласятся. Все лето жировали в городе, теперь пускай немного послужат не только тебе, но и Липову.
– Мы ни о чем таком раньше не договаривались.
– Мы о твоем приезде сюда с ватагой гридей тоже не договаривались, – заметил Рыбья Кровь. – Так каждый князь в каганате начнет думать, что может приехать сюда и в волю куролесить как ему захочется. Ты хотел помочь своей племяннице, вот и помоги. Тебя, конечно, никто и пальцем не тронет, если откажешься, но твои гриди, если не послушаются, будут наказаны полной мерой.
Шелест не стал дальше спорить, ушел жаловаться племяннице, та тут же прибежала, дабы урезонить зарвавшегося мужа:
– Так нельзя. Ты обращаешься с моим дядей, как с каким-нибудь десятским ополченцев. Не только он, но и мой отец не простят тебе такой обиды.
– Я князь выборный, а не наследственный, поэтому у меня знатных захребетников быть не может, – ледяным тоном внушал ей муж. – В воинской службе обиды тоже не бывает. Твой дядя успокоится и все поймет правильно.
Это распоряжение Дарника произвело сильное впечатление и в городе, и в войске. Корней едва успевал приносить свежие пересуды:
– Тебя уже и князем перестали звать, а просто Молодой Хозяин, чтобы не путать с князем Шелестом, которого ты засунул в медвежий угол. Так и говорят: бьет своих, чтоб чужие боялись. Другие спорят: чужие племена нашего князя еще больше боятся. Скажи, а есть кто-то кого ты не станешь наказывать ни при каких обстоятельствах?
– Зачем тебе знать? – довольно улыбался Молодой Хозяин.
– Очень нужно. Я, когда поступал на твою службу, тебя совсем не боялся. А сейчас боюсь. И многие точно так себя чувствуют. Даже твои хорунжие и арсы.
Дарник крепко удивился и призадумался. Какого-либо особого страха перед собой он до сих пор не замечал, просто считал, что его требовательность ведет к большему порядку и все. Постоянно же находиться среди робких боязливых людей – что может быть противней! Перебирая в памяти свои встречи и разговоры с липовцами за последнее время, он все больше убеждался в правоте ехидного шута. Всегдашняя нацеленность говорить и действовать самым кратким и полезным образом не только унесла из его жизни глупые и приятные мелочи, но сделала равнодушным к таким же мелочам у окружающих людей. А они, видимо, рассчитывали, что со временем будут все больше сближаться со своим князем, и теперь принимают его сдержанность за враждебное к себе отношение и, вполне понятно, тревожатся и волнуются от этого.
Копаясь дальше в своих предположениях и догадках, Молодой Хозяин пришел к открытию, поразившего его самого. Да, он действительно совершенно равнодушен к окружающим людям пока они не доказали свою пользу ему, и причины этому две. Сперва, еще в Бежети он, Дарник, крепко привязался к старшему двоюродному брату Сбыху, защищавшему его от других мальчишек. Потом Сбых насмерть разбился при падении с лошади, и он уже ни к кому не мог испытывать подобной привязанности. Когда эта горестная потеря постепенно затянулась, появился Клыч из соседней Каменки, с которым они начали вдвоем готовиться в княжеские бойники. Три года готовились, а в самый последний момент Клыч ответил, что никуда пойти не может, и в большой, опасный мир Дарник пустился один. Эти два удара, по-видимому и приучили его никогда ни с кем сильно не сближаться.
Сейчас вот даже прежнее намерение в пику холодной жене продолжать посещать наложниц куда-то далеко отодвинулась, потому что тоже требовала болезненных сердечных затрат. А, в самом деле, кого бы он не стал наказывать ни при каких обстоятельствах?
– Послать за Шушей! – велел Рыбья Кровь явившемуся на вызов десятскому арсов. Шуша гостила в Арсе, показывала бывшему мужу, сотскому Головану его родную дочь, заодно разбирала дрязги арсов с их наложницами – в этом Шуша была большой мастер.
Приказ услышала входящая с горячим питьем Всеслава.
– Ты уже последний стыд потерял, – упрекнула она, едва десятский вышел из спальни выполнять поручение.
– Тебе самое время навестить своего дядю в Арсовой Веже, – вместо слов оправдания объявил князь жене.
– А если я не поеду? – не могла сдержать обиды княжна.
Дарник позвал караульного арса и отдал ему распоряжение:
– Приготовить для княжны лошадей и возок.
Коль скоро все меня боятся, то и жена должна бояться, ясно читалось в разом ставшем колючим взгляде Молодого Хозяина.
На следующий день на Войсковое Дворище приехала Шуша. В опочивальню князя она не вошла, а ворвалась. Уже зная об отъезде Всеславы, распоряжалась как полноправная хозяйка. Отослала слуг, потребовала себе горячего малинного отвара, небрежно сбросила в угол на сундук свою верхнюю одежду.
– Как ты здорово придумал! – начала она, когда они остались одни. – Наверно, это твой Фемел подсказал, ты на такие штуки не мастер.
– Какие штуки? – Дарник с удовольствием рассматривал ее пышную, подвижную фигуру.
– Да с этим ранением. – Шуша присела на край ложа, дотронувшись до него мягким бедром. – Так им и надо, пускай ждут и боятся! Ну, иди сюда, нянька тебя покачает. – Она приподняла его и прижала к своей большой груди.
Князь счастливо засмеялся, вдыхая ее запах взрослой женщины. Раньше Шуша столь свободно себя не вела, и эти новые оттенки в ее поведении удивительно шли ей.
– А Голован где? С тобой приехал?
– Конечно, куда ему деться. В гридницу пошел с друзьяками поздороваться.
Дарник блаженно закрыл глаза, покачиваясь в такт ее движениям. Никому, даже матери в детстве, не позволял он так с собой обращаться. Конечно, каждый день иметь возле себя такую женщину как Шуша было бы невыносимо, но иногда… Как здорово он догадался позвать ее. Ужасно понравилось и то, что она посчитала этот выстрел из лука специально им подстроенным.
– В Арсе сразу вспомнили, как обещали тебе кровную месть и боятся, что ты подумаешь на них, – продолжала непринужденно болтать наложница. – Некоторые даже готовятся в бега.
– Между прочим, кровную месть мне обещал твой Голован, – заметил князь.
– Значит, деваться некуда. Сейчас придет и добьет тебя, – веселилась Шуша.
Позже заговорили о другом.
– Мне твоя жена очень нравится, – призналась словоохотливая гостья. – Только какая-то печальная. Все ты виноват. Привык к наложницам небрежно относиться, а хорошая жена другого обращения требует.
– Это какого же? – ему стало интересно.
– Ее тоже завоевать надо.
– Ты же говоришь, что я не привык к этому.
– А привыкать не надо. Чужое войско побеждать умеешь. Вот и тут как с чужим войском. Если захочешь, обязательно все как следует придумаешь.
Сравнивать завоевание жены с военным сражением было столь неожиданным, что Дарник не нашелся что ответить.
Наговорившись с раненым, Шуша вспомнила про мужа:
– Пускай войдет, что зря ехал?
Голован названный так из-за своей шевелюры и бороды, делавшей его голову вдвое больше обыкновенной, явился со своими новостями:
– Твои гриди вот-вот взбунтуются. Гридницы и конюшни переполнены, а запасов на всех не хватает. Как зимовать собираешься?
– Пускай об этом его тиуны хоть раз толком позаботятся, – сказала Шуша.
– Я уже завтра вставать собираюсь, – оправдывался Дарник.
– Не дури, – бросила толстуха. – В кои веки отдохнуть привелось, так и отдохни как следует. Похитрей надо быть. Не знаешь, что ли? Прикинься немощным, а сам все зорко на ус наматывай.
– Она научит. – Головану даже неловко стало за распоясавшуюся бывшую жену.
Но действительно пора было приступать к текущим делам. Притворяясь по совету Шуши все еще немощным, Рыбья Кровь созвал всех воевод и тиунов.
– Скоро зима, как будем зимовать? – задал князь главный вопрос.
Все в один голос заговорили, что не только гридницы, но и сам город сильно переполнен пришлым людом.
Два прошлых года дарникцы привозили из походов целые толпы освобожденных словенских рабов. Их предполагалось посадить на землю и превратить в работящих смердов. Увы, это получилось с их самой незначительной частью, остальные всеми правдами и неправдами старались остаться в Липове и поступить в услужение к воеводам и тиунам. Но лень и вороватый характер быстро приводили к тому, что разгневанные хозяева прогоняли их со двора. К ним немало добавилось неуживчивых лесовиков, которые явились в Липов якобы для войсковой службы, но оказались к ней совершенно не приспособленными. Жили и те, и другие в основном попрошайничеством, отрабатывая еду нехитрой колкой дров и перетаскиванием тяжелых грузов. Большинство две зимы провели, ночуя со скотиной в хлевах и конюшнях.
– Завтра вторую городовую смену на отдых не отпускать, – распорядился Дарник.
Назавтра по всему городу стоял крик: гриди второй городовой смены отлавливали в посаде бездомников и волокли на Войсковое Дворище. Под горячую руку попадались и те, кто служил в богатых домах.
Всего на Дворище согнали больше трех сотен рабов. К ним вышел князь. Стоял, облокотившись на перила крыльца, и молчал. Под его взглядом установилась напряженная тишина.
– Теперь вы больше не рабы и не бездомники, а войсковые закупы, – объявил им Рыбья Кровь. – Полсотни домов в ближних селищах и заставах ждут вас. Будете жить по пять-шесть человек в одном доме. Кому не понравится, может взять топор и до снега срубить себе отдельную избу. Кто самовольно уйдет оттуда в первый раз, получит двадцать плетей, во второй – будет повешен. Все ясно?
– Да какой же ты освободитель после этого! У хазар в рабстве лучше, чем у тебя! – раздался чей-то истошный крик. – Ты же всех нас отпустил на свободу!
– Вы и сейчас можете идти на свободу, – вынес приговор Дарник. – Но за вашу свободу многие ратники заплатили своей жизнью. Поэтому заплатите в казну тридцать дирхемов и идите.
– А те, кто раньше без этой виры ушел, те как? – завопил следующий бездомник.
– Они оказались поумнее вас.
– А я у хозяина работаю, то как? – спросил более спокойный голос.
– Если хозяин заплатит за тебя тридцать дирхемов, то можешь остаться.
– Да нет нигде такого закона над свободным человеком измываться! – Из толпы к крыльцу выскочил тщедушный мужичонка и картинно разорвал на груди рубаху, маленький ошметок грязи попал князю на грудь. Многие испуганно ахнули, зная, что Рыбья Кровь совершенно не выносит прикосновений к себе посторонних людей, а уж тем более брошенных комков грязи.
Дарник чуть щелкнул пальцами. Двое арсов подскочили и схватили мужичонку. Гриди, стоявшие по окружности двора, обнажили мечи. Толпа отшатнулась. Несколько мгновений и, суча ногами, мужичонка уже болтался в петле. Все оцепенело смотрели на его раскачивающееся тело.
Так осуществил Дарник свой замысел по обеспечению желающих сесть на землю ополченцев дармовыми работниками. Прежде чем закупов под охраной отправить в селища, их всех старательно переписали с отметкой места, куда направили.
Корней ерничал:
– Вот она настоящая княжеская ласка. Не боишься, что в вечевой колокол ударят?
Ему вторил Фемел:
– А не побегут ли от твоей крутости те смерды, что уже пристроены и работают?
– Лишь бы побежали из Липова остальные бездомники, – говорил Дарник.
В самом деле, многие из попрятавшихся рабов вспомнили, что рядом находятся более «добрые» княжества и поспешили отправиться в Корояк и Остер.
С рабынями было проще. В городе всегда ощущалась нехватка женщин, поэтому все бывшие пленницы и освобожденные рабыни быстро находили себе пристанище. Чтобы пополнить войсковую казну, Дарник назначил за каждую рабыню виру в десять дирхемов, говоря, что столько стоит одна доставка их в Липов. От владельцев, которые не смогли заплатить и этого, рабынь перевели в княжеские мастерские.
Так проводил Дарник подготовку к своей четвертой зимовке в Липове.

9
Всеслава из насильственного гостевания в Северск вернулась еще более отстраненная и замкнутая, чем прежде. Дворовые наушницы с удовольствием расписывали ей, как князь без нее ожил, принимая Шушу с Голованом, навещая Черну, Зорьку и Саженку, как был бодр и неутомим в своих каждодневных делах.
– Нашли, кто стрелял? – в ее первом вопросе мужу сквозила легкая издевка.
– Завтра найдут, – пообещал Дарник.
Назавтра арсы действительно притащили купеческого слугу, бывшего ополченца, который похвастал в харчевне, что это он стрелял в князя.
– Дело касается меня, поэтому я судьей ему быть не могу. Суди его ты, – заявил Молодой Хозяин жене, отведя себе роль стороннего наблюдателя.
Всеслава, подозревая подвох, взявшись за дела, принялась подробно расспрашивать, что видел обвиняемый на дороге, с кем ехал князь, во что был одет, какой масти был его конь. Купеческий слуга тотчас стал путаться, ошибаться, говорить наугад.
– Это не мог быть он, – вынесла уверенное заключение княжна.
– Он же сам признался, – досадливо заметил Копыл. – Огнем прижжем, так и сообщников вспомнит.
– Все равно это не он, – стояла на своем Всеслава.
Дарник рассмеялся и приказал глупого слугу, как следует выпороть.
– Ты меня проверял? – спросила жена, когда они остались одни.
– Да нет, – уклончиво сказал князь. – Просто иногда голова отказывается ясно соображать. Мне он тоже показался не тем, за кого себя выдает. Только я не знал, как его уличить. А ты сделала все превосходно.
Княжна даже зарделась от его похвалы.
Это и был новый подход Дарника к семейной жизни. Подумав хорошенько над словами Шуши, он, в самом деле, решил малыми, настойчивыми шагами завоевать ум и сердце жены, причем сделать это непременно раньше, чем исполнится год со дня их свадьбы – чтобы оставить с носом ее гадалок и звездочетов.
Как всегда, когда у него появлялась ясная и четкая цель, следом приходили и средства ее достижения. Всем людям хочется быть значительными людьми – знал он и из ромейских свитков и из своего уже порядочного опыта. Значит, надо предоставить Всеславе возможность как можно полнее проявить себя, завоевать уважение подданных не кукольной миловидностью, а верными суждениями и решениями. И чтобы во всем этом у нее было только одна опора – он, Дарник. То, что княжна полгода уже управляла Липовым, в расчет можно было не принимать, там имелись подсказки Шелеста и Фемела, да и сами липовцы особенно к ней не обращались, понимая, что князь потом все может переиначить.
Да и то сказать, его обязанности день ото дня становились все более сложными и противоречивыми. Проведенная перепись показала в Липовее три с половиной тысячи населения, не считая стариков и детей. Тут как ни решай, всегда найдутся обиженные и недовольные, чтобы всех их привести к согласию и десять лишних умных голов пригодились бы. Прежде свой княжеский долг Дарник видел в трех простых задачах: завести лучшее войско, умело судить человеческие распри и сделать подданных как можно богаче, потому что тогда, и он им будет больше нужен – для охраны их сундуков.
У этих правил имелся только один изъян: забирая в свою княжескую казну десятую часть военной добычи и других доходов, удачливый полководец быстрее всех своих приближенных оказывался в долгах – все уходило на разрастающееся войско, обустройство селищ и застав. Иначе было теперь. Превращение всех бездомников в войсковых закупов немедленно принесло в войсковую и княжескую Казну несколько тысяч дирхемов, хлебники собрали наконец-то хороший урожай, а впереди предстоял еще первый полноценный сбор подымных податей с укоренившихся селищ и городищ княжества, заметная прибыль капала с ремесленников, купцов, содержателей харчевен и гостиных домов. Словом, в шкурных делах можно было как следует перевести дух и побыть какое-то время с княжной Орлами Парящими.
– Как тебе нравятся порубки вокруг Липова? – спросил как-то Рыбья Кровь у жены перед заседанием княжеского совета.
– Мне сказали, что ты нарочно вокруг оставляешь одни пеньки, чтобы далеко видно было, и чужая конница пройти не могла.
– Я хочу, чтобы ты на совете спросила меня про них.
Всеслава так и сделала, и Дарник вынес решение, что ближе двух верст от города лес не рубить, а в посаде запретить ставить бревенчатые заборы, только из жердей и досок.
– Забор из жердей пальцем проткнуть можно, – вскинулся хозяйственный Кривонос, чья дворовая ограда напоминала крепостной тын. – А если ночные разбойники?
– Тогда вези бревна за три версты, – бросил ему князь.
В другой раз он попросил Всеславу замолвить слово против нечистот, что выбрасывали прямо на проезды и проходы между дворищами, и повсюду в посаде появились большие бочки, нечистоты из которых золотари потом вывозили за город.
– Почему ты делаешь это через меня? – не понимала княжна.
– Потому что сам я такое предлагать не могу. А ты можешь, – просто сказал он. – И никто тебе слова поперек не скажет.
Так у них и пошло: договаривались и шли в совместную атаку на тиунов и воевод, которые не смели возражать, боясь обидеть князя замечаниями его жене.
Потом Дарник изредка стал рассказывать Всеславе что-то о себе. Больше всего ее поразило, как он сам по свиткам овладел ромейским языком.
– Потому что в детстве я был гораздо умнее, чем сейчас, – объяснил муж.
Ответом ему был непроизвольный хохот жены.
– Умнее, чем сейчас! – повторяла она, утирая слезы. – Значит, сейчас ты гораздо глупее?
– Ну, конечно. Когда я в пятнадцать лет покинул Бежеть, я ни на миг не сомневался, что через год стану первым воеводой у нашего кагана. А видишь: четвертый год, и я всего лишь какой-то там мелкий князек.
И новый взрыв ее смеха, теперь уже над «мелким князьком».
Не меньше впечатлил Всеславу и его рассказ о матери.
– Она ни на что никогда не жаловалась, сама делала и женскую и мужскую работу. Иногда говорила что-то сделать мне, но если я не хотел, никогда не настаивала. Может быть, поэтому я всегда живу только по своей воле, и мне никогда не нравятся люди, которые подробно и красочно про себя говорят. Я не люблю судить об окружающей жизни с чужих, пусть даже самых правильных слов, мне больше нравится догадываться о сути вещей своим умом.
Мало-помалу она и сама разговорилась, хотя и считала, что ничего такого особенного в ее детской жизни не было: ну любила прятаться под пиршеским княжеским столом, ну горько плакала над умершим ручным хорьком, ну потерялась однажды на полдня в лесу.
– Но ведь как-то к княжеской охоте привязалась, когда кровь и кишки по рукам текут? – безжалостно допытывался Дарник.
– Отец всегда говорил, что я ни в чем не должна походить на простолюдинок, – откровенничала жена. – Что удел князя не сражаться с другими людьми, а сражаться с собственной судьбой. На самом деле я не такая суеверная, как ты думаешь. Просто предсказания всегда выводят на какую-то ясную дорогу, по которой легче идти. Звезды предрекают делать то-то и то-то, вот я и делаю.
– А за меня замуж тоже предрекли? – любопытствовал он.
– Конечно.
– Но ведь я простолюдин.
– Ты же сам тогда на суде в Корояке говорил, что многие знают твою мать, но никто не знает твоего отца. Почему ты так скрываешь его имя?
– Потому что я сам его не знаю, – честно признался Дарник. – У меня всегда была такая гордыня, что даже если бы моим отцом оказался русский каган, я бы почувствовал себя слишком маленьким человеком. Не зря древние ромейские цезари искали своих предков только среди богов, а не людей.
– Значит, твой отец бог? – серьезно уточнила княжна.
– Причем самый, самый главный, – насмешливо отвечал он.
Такие их беседы весьма способствовали возникновению чисто дружеских и заговорщицких отношений против окружающих приближенных, но в любовных делах продвижение шло не так быстро. Уступая по утрам и вечерам его страсти, Всеслава именно уступала, первой никогда не изъявляя подобного желания. Это было не слишком приятно, и не будь пылких наложниц, он наверняка бы усомнился в своих мужских качествах, поэтому предпочитал просто выжидать, уже успев почувствовать вкус к такому вот медленному постепенному узнаванию другого человека, который вроде бы и весь перед тобой и в то же время скрыт не менее, чем он, сам Дарник, перед другими людьми.
Однажды князь пошел еще на один решительный шаг и позвал Всеславу с собой в дальний объезд. В сопровождении арсов они выехали в сторону Южного Булгара. Петляющая слева Липа, то появлялась, то исчезала за паутиной безлистного осеннего леса, брызги талого снега веером летели из-под копыт, попадая на сапоги Дарника и платье Всеславы, отчего обоим было легко и весело.
К полудню они добрались до Первой вежи, где гонцы из Усть-Липы меняли лошадей. Река в этом месте делала почти полную петлю вокруг скалистого холма. Пока арсы расседлывали лошадей и готовились к трапезе, они вдвоем с княжной объехали сам холм.
– Как отсюда все далеко видно! – воскликнула Всеслава, оглядывая противоположный пойменный берег реки.
– Нравится? – небрежно спросил он.
– Очень!
– Значит, быть здесь твоему собственному селищу.
– Моему? – насторожилась княжна. – Ты хочешь, чтобы я жила здесь?
– Не только ты. Если пустишь, я тоже буду жить здесь.
– Каждой наложнице по селищу! – Тут же вспомнила она.
– Не совсем так. Мне самому хочется жить там, где не будет слышно вечевого колокола.
– Никогда бы не подумала, что ты боишься его?
– Это не страх, а презрение, – пояснил Дарник. – Пускай хоть один раз в него зазвонят, и я навсегда отселюсь из Липова, например, сюда. Да и вообще нельзя позволять смердам каждый день видеть себя, они от этого распускаются.
Всеслава слегка призадумалась.
– А это не слишком будет далеко от Липова?
– В самый раз. Но заранее об этом не стоит никому говорить. Я хочу назвать это селище в твою честь Славичем.
– А как же торжище, пиры с дружиной, военные игрища?
– Это уже стало слишком назойливым для меня, – поморщился он. – Мне нужно место, где бы я принадлежал только себе и немного тебе и мог добиться вокруг полной тишины. Месяц будем жить в Липове, месяц здесь. Подумай, подойдет это тебе или нет?
– Мои дворовые скажут, что ты хочешь сослать меня от себя подальше.
– Значит, ты должна сама всем убедительно сказать, что тебе хочется жить в этом месте.
Княжна молчала. Дарник не торопил ее с ответом, ведь по сути это было первым настоящим испытанием жены: согласна ли она разделить его все более насущную потребность в одиночестве.
Они сделали еще один переход до следующей сторожевой вежи, после чего князь, сославшись на изрядно замерзшую жену, приказал возвращаться в Липов. Когда уже показался город, обратился к княжне за ответом:
– Ну, так что ты решила?
– Я согласна, – коротко сказала она.
Всего два маленьких слова, однако, они вмиг многое изменили. Оказалось, что все в Липове как будто этого от княжеской четы и ожидали. Горожане не только поверили, что, взойдя на красивый речной утес, Всеслава захотела там построить свои летние хоромы, но и нашли такое ее желание самым естественным и обоснованным. Князь – натура грубая, неприхотливая, ему и зимой у костра спать все ни почем, а княжна – создание нежное, тонкое, ей грязь и вонь посадских улиц в непривычку и в отвращение. В расстройстве пребывал лишь Селезень, переведенный с появлением Корнея из оруженосцев в княжеские казначеи:
– Где взять средства на все это? Опять хочешь потом побираться?
Дарник побираться не хотел, поэтому вызвал к себе воеводу-тиуна Кривоноса, отлично справившегося с обустройством дороги на Северск – Перегуд:
– Сможешь для всеми почитаемой княгини бесплатно построить селище?
Умные глаза хозяйственного соратника смотрели задумчиво то на князя, то на княжну.
– Если дашь княжескую печать – построю, – уверенно произнес он.
Теперь пришел черед прийти озадачиться Дарнику:
– Хочешь моим именем еще больше порастрясти купцов?
– Можно и без купцов обойтись, – пожал плечами Кривонос.
Князь сверлил его взглядом, пытаясь сам догадаться, а не спрашивать.
– Пускай он возьмет мою печать, – заметила вдруг Всеслава.
– Так у тебя же нет никакой печати? – удивился муж.
– Одно твое слово – и будет. – Жена лукаво улыбалась.
Оказалось, что Всеслава давно уже все это хорошо продумала – не про печать, тут просто к слову пришлось – а про собственную часть княжеского хозяйства, где бы она являлась единовластной хозяйкой: отдельные мастерские, стада, лес, покосы, пашню.
– Многие княгини так делают, чтобы мужа от мелочей освободить.
У нее даже был заготовлен список того, что она желала взять в свою опричнину. Дарник посоветовался с Фемелом. Тот воспринял новость невозмутимо:
– Для тебя это наилучший вариант. Разорится она или обогатится, но будет отделена от тебя. Зато у тебя всегда будет повод заключить ее в темницу за малейшие огрехи.
Это решило дело. Все княжеское имущество было разделено, и Всеслава получила собственную печать, которой тут же завладел Кривонос, и в опричнине княжны развернулась самая кипучая деятельность. Воевода-тиун действительно к купцам почти не обращался, его мишенью стали зажиточные липовцы, обогатившиеся на поставках в войско харчей, сукна и других припасов. Кривонос с писцами методично обходил их подворья и изымал все хранящиеся там бревна, доски, брусья, тесаные камни и глиняные плинты, взамен оставляя расписки с печатью княжны. Все это грузилось на такие же реквизированные подводы и отправлялось на Первую заставу, где два десятка землекопов и плотников пускали их в дело. Вместо дирхемов он расплачивался с работниками грамотами на землю, лес, выгоны и покосы во владениях Всеславы.
Дарник взирал на все это с изрядной оторопью, ожидая каждый день звона вечевого колокола от возмущенных липовцев. Но вечевой колокол молчал.
– Они еще друг перед другом хвастают, у кого чего больше забрали, – доносил о зажиточных липовцах Корней.
Однообразная жизнь Липова надолго заполнилась разговорами о разделенных княжеских владениях и затеянном Всеславой селище: одни переживали за княжну, захотевшую жить подальше от наложниц мужа, другие сочувствовали чересчур сговорчивому князю, третьи злорадно толковали о том, что будет, когда княжна переберется в свой Славич насовсем, четвертые жадно выспрашивали условия самих сделок.







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 16
© 27.03.2021г. Евгений Таганов
Свидетельство о публикации: izba-2021-3052752

Рубрика произведения: Проза -> Исторический роман


















1