Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Дарник и Княжна ЧАСТЬ 1 (1)


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1
Поединок был как поединок, хоть и назывался судебным и сражались не простые воины, а лучшие воеводы Русского каганата. Парные мечи и обнаженные торсы поединщиков обещали быструю первую кровь, но она все не проливалась, хотя ожесточения, по крайней мере, с одной стороны было предостаточно.
Этой ожесточенной стороной являлся гребенский воевода Тан, высокий, широкоплечий, с узловатыми мышцами молотобойца, он яростно атаковал своего куда мене внушительного противника. Однако все собравшиеся во дворе кагана знатные зрители: князья, тиуны, воеводы – знатоки ратного дела, видели, что именно восемнадцатилетний липовский князь Дарник по прозвищу Рыбья Кровь ведет поединок, хладнокровно уворачиваясь и отбиваясь, выжидает удобный момент. Не достигая своей цели мечами, Тан дополнял ее словами.
– Ты жалкий безродный выродок! – рычал он свистящим шепотом, не слишком подходящим его великаньей стати.
– Верно, – коротко отвечал ему Дарник.
– Ты трусливый лесной разбойник!
– И это так.
– Княжны Всеславы не видеть тебе как своих ушей!
– Конечно, не видеть, – соглашался и с этим молодой липовский князь.
Захватив крестовиной своих мечей мечи противника, Рыбья Кровь сильно отбросил их в сторону и, продолжая разворот, повернулся к Тану спиной и из-под руки всадил ему в живот оба своих меча. Конечно, можно было пожалеть неразумного витязя, но поставить твердую точку в своем первом посещении каганской столицы для Дарника оказалось гораздо предпочтительней.
Потрясенные зрители не верили своим глазам.
– Ну что ж, ты победил честно! – произнес в полной тишине каган Влас.
Смертельно раненого Тана унесли его гриди, а князья, воеводы и тиуны вернулись к праздничным столам. В VIII веке мало кого могла смутить внезапная смерть сильного, хорошо подготовленного к любым испытаниям мужчины во цвете лет. Раз погиб, значит истек срок его жизни, стало быть никакой ловкостью и умением не укроешься от своей судьбы и винить в этом вряд ли кого следует, особенно если все произошло в столь чистом и ясном поединке.
Надо сказать, что средняя продолжительность жизни в то время на Русской равнине, как и во всей Евразии составляла 30 лет. Поэтому, чтобы человек мог чего-либо выдающегося достигнуть, он должен был с младых ногтей проявлять незаурядную энергию, нацеленность и осмотрительность. Но и всего этого могло не хватить, если у него не доставало гибкости ума, самообладания, умения ладить с людьми. Вот почему такое значение имела в ту пору знатность происхождения. Само взросление в достатке, умных разговорах и повиновении окружающих давало правящей верхушке ту фору, которой не было у простолюдинов. Если среди последних и появлялись яркие личности, то князья и тиуны смотрели на них без всякой зависти, заранее зная, что эта яркость долго не продлится – один-два промаха и все у очередного выскочки пойдет прахом.
– Ты такой же, как и мы! – закричит чернь и с радостью стащит своего вчерашнего кумира с самого высокого трона.
Другое дело – знатный честолюбец. Одно наличие богатой и влиятельной родни не даст ему сильно упасть, да и простолюдины всегда к нему более снисходительны, чем к своему брату смерду.
Воевода Тан был прав – Дарник являлся в глазах наследных князей самым вызывающим выскочкой. Его непрерывное восхождение наверх продолжалось уже третий год. В 15 лет сбежав в одиночку из затерянного в дремучих лесах селища Бежеть, он повстречался с тремя охотниками за рабами. Убив главаря и соврав, что ему двадцать лет, Дарник сам возглавил их бродячую ватагу. Через два месяца под его началом находилась уже дюжина удальцов-бойников. Чудом избежав княжеского суда в славном городе Корояке, юный бежечанин с небольшим ополчением разгромил непобедимую дружину разбойников-арсов, и свою первую самостоятельную зимовку встречал уже как воевода городища Липов. Еще два года сражений, и ратники вместе с жителями городища назвали его своим князем. И вот теперь на исходе своей третьей воеводской зимы он уже на съезде словенско-русских князей в Айдаре, столице Русского каганата.
Многие отговаривали его от этой поездки, убеждая, что там ему непременно устроят княжеский суд за все былые прегрешения. Дарник и сам прекрасно понимал это, поэтому ехал, сжав кулаки, с твердым намерением победить своим умом и характером всех возможных противников.
Князья каганата действительно собирались если не судить выскочку-бойника за его бесчинства, то хотя бы поставить на место, но их расчетам не суждено было сбыться. С легкостью отбив малые претензии, Рыбья Кровь сам атаковал своего главного обвинителя, короякского князя Рогана, который три года назад едва не отправил его, вожака вольных бойников, на виселицу:
– Весь сыр-бор в том, что у князя Рогана есть дочь Всеслава. Три года назад я увидел ее и навсегда потерял покой. Все, что я ни делал с тех пор, я делал во славу ее, чтобы она обратила на меня свое внимание. Два месяца назад я посватался к княжне Всеславе. И князь Роган прав, если он откажет, я приступлю к Корояку с войском и заберу силой свою зазнобу. Но я не понимаю, в чем тут незадача, ведь год назад князь Роган отдал мне свой город Перегуд, разве это было сделано не в качестве приданого?
Ответом на его слова был дружный смех князей – всем понравилось превращение захваченного Дарником короякского города Перегуда в щедрое приданое прижимистого Рогана неукротимому жениху. Каган Влас, не любивший князя Рогана, охотно подхватил:
– Ну так надо помирить влюбленного князя с его сердитым тестем.
– Помирим! Поженим! Свадьбу прямо в Айдаре! – раздались веселые голоса.
Позже, когда Роган с Дарником остались наедине, короякский князь сердито высказал:
– Но ведь ты все это придумал! Три года назад ты и видеть не мог мою дочь.
– Видеть не видел, но уже тогда знал, что нам суждено породниться, – Дарник и не думал отрицать свою хитрую уловку.
Высокий, но не огромный, ладно скроенный, но без избыточных мышц, неуловимо быстрый, однако умеющий напускать на себя внешнюю неторопливость, с лицом, которое нельзя было назвать ни открытым, ни замкнутым, ни особо красивым или чрезмерно обыкновенным – таким выглядел сей дерзский молодец. С раннего детства Рыбья Кровь привык до всего доходить только собственным умом и своим пониманием справедливости, поэтому ни на кого и ни на что не умел смотреть снизу-вверх. Причем, получалось это у него как-то совсем не обидно. Никогда не забывал приветствовать окружающих должным образом, если и делал какие-то совсем крошечные паузы в своих речах и жестах, то это выглядело скорее, как легкое тугодумство, чем намеренная гордыня или высокомерие. Никто ни разу не видел его рассвирепевшим или чересчур радостным, хотя и назвать его человеком с холодной рыбьей кровью тоже вряд ли кто мог. Словом, те, кто был много наслышан о нем, при виде живого князя Дарника бывали обычно сперва крайне разочарованы его не слишком внушительным обликом. Но уже через час-другой, приглядевшись и прислушавшись к его словам и поведению, круто меняли свое суждение, говоря, что, видимо, действительно с этим юнцом не все так просто.
Находчивое сватовство в приемном зале Каганских палат закончилось не совсем успешно. Гребенский воевода Тан, припомнив, как полгода назад четыреста его гридей перешли на службу к Дарнику, вызвал его на роковой для себя судебный поединок.
Несмотря на смерть Тана, свадьба Дарника и княжны Всеславы все же состоялась. Зачем, спрашивается, бывшему бежецкому смерду это вообще понадобилось, особых чувств он к Всеславе не испытывал, да и дома, в Липове у него имелись четыре наложницы? А просто хотелось подняться на новую ступеньку знатности, подвинуть плечом надменных наследственных князей и занять среди них должное место. Да почему бы и не пошалить, представ перед важными серьезными мужами в качестве пылкого, глуповатого влюбленного. Склонность к точным расчетам была у Дарника с детства, и на этот раз он тоже не ошибся. Даже будущий тесть к концу съезда не только перестал кривиться от такого зятя, но уже разговаривал с ним как с ровней.
– А знаешь, почему князь Роган так благоволит к тебе? – нашептывал жениху на ухо Корней. – Потому что у него у самого все идет наперекосяк, и, породнившись с твоей удачливостью, он хочет в первую голову поправить собственные дела.
Корней, вихрастый пройдошистый мальчишка, прилепился к Дарнику полгода назад. Каждый день говорил, что вот-вот сбежит на все четыре стороны, но только неотступней всюду следовал за своим молодым князем.
– Ну и что мне по этому поводу думать? – снисходительно подтрунивал над ним «глуповатый жених». – Это его право поступать, как он считает нужным.
– Все говорят, что он постарается облапошить тебя с приданым Всеславы.
– А я посажу княжну в темницу и не выпущу, пока он все не отдаст, – то ли всерьез, то ли в шутку рассуждал липовский князь.
– А хочешь, я так это дворовым Рогана и передам?
– Ну, передай, – чуть подумав, разрешил Дарник. Было любопытно, что из его шутливой угрозы может получиться.
– Передал? – спросил он у Корнея немного погодя.
– А как же! – широко ухмыльнулся тот.
Князь Роган вида не подал, дошло до него это нашептывание или нет. Зато Всеслава уже за свадебным столом так впрямую и спросила:
– А правда, что ты за меня требуешь огромное приданое?
– Больше серебряных дирхемов я люблю только золотые динары, – тихо отвечал он.
Она изумленно покосилась на него: разве можно своей невесте признаваться в таком? Дарник едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Миловидная, кукольнолицая княжна напоминала ему детскую игрушку, с которой хотелось забавляться по ее детским правилам. Слишком рано став взрослым, он в последнее время все чаще ощущал в себе потребность в озорном ребячестве. Одной из таких отдушин являлся Корней, теперь точно так же по-свойски смотрел князь и на Всеславу.
Да и смешно выглядело княжеское понятие приданного. В его родной Бежети никто никогда не помышлял ни о приданом, ни о выкупе невесты. Переходя жить в дом суженого, молодая брала из отцовского дома телушку или козу, чтобы рядом было второе близкое живое существо, и на этом все заканчивалось. Даже постельные принадлежности брать не разрешались, предполагалось, что их она должна изготовить сама в доме мужа. Если же молодые в свекорском жилище не уживались, то молодой муж сам выстраивал себе дом, и опять помогали ему не родичи, а бывшие товарищи по детским играм, так же, как и он сам потом не мог отказать им в подобной помощи. Ну и конечно никому в голову не приходило говорить молодому парню, кого именно он должен брать себе в жены. Это здесь в городах, да у князей все почему-то боятся прогадать себя, указывая своим сыновьям и дочерям, с кем им надо соединяться и на каких условиях.
– Я ведь ни о какой свадьбе вовсе не думал, – откровенничал с зятем князь Роган перед самым пиршеством. – Просто хотел показать дочери каганскую столицу, а тут ты как медведь из берлоги. Ну и какое бы ты хотел приданое, только честно? Много дашь – плохо, но и мало дашь – уже мне чести не будет.
– У тебя есть ромей-каменщик Серапеон, пошли его. Если совсем щедрый, добавь еще оружейника Бобряту.
– Да они вольные люди, как я их насильно пошлю?
– Верно, насильно послать не можешь, – согласился Дарник. – Но сделать их жизнь в своем городе невыносимой любому воеводе-наместнику, не то что князю, под силу.
– Хорошо, подумаю. Но учти, что теперь и ты по рукам и ногам повязан моей дочерью. Не смотри, что она румяная и стыдливая, стержень в ней даже не мой, а ее деда по матери, его когда-то зарезали в Хазарии за то, что он не преклонил колена. Я слышал, ты одну свою наложницу чуть не повесил. С Всеславой этого у тебя не выйдет, так и знай.
Дарник и сам предчувствовал, что особо горячей любви у него с короякской княжной не получится. Дворовые люди Рогана успели донести ему, что за нее уже четырежды сватались другие князья и воеводы, и всех их Всеслава отвергла. Здесь, в Айдаре он как следует рассмотрел этих предыдущих неудачливых женихов, побольше выведал и о самой княжне, и стало более-менее понятно, почему именно ему повезло с ее согласием. Главным удовольствием Рогановской дочери было скакать на лошади и стрелять из лука по лесной и полевой дичи. Наверняка не один раз в воображении примеривала на себя плащ древних женщин-воительниц, допускающих к себе мужчин на одну только ночь, а потом безжалостно убивающих их. Ну и конечно, молодой князь-поединщик был для нее предпочтительней любых пожилых толстяков.
О женщинах-воительницах Дарник подумал в качестве забавной догадки, однако к его изумлению, уже в первую же брачную ночь это предположение начало сбываться. Юная, поминутно краснеющая девственница принялась распоряжаться им, как прожженная бесстыдница, словно стараясь побыстрей избавиться от некой докучливой обязанности. Но так как настоящего опыта у нее не было никакого, то и получилось ни себе ни людям. Дарник переубеждать дурочку не стал, восторженные привязчивые возлюбленные у него уже были, почему бы не познакомиться с возлюбленной пугливой и дикой и посмотреть, как она из своей командирской глупости будет выкручиваться дальше.
Наутро выяснилась еще одна причина столь странного поведения Всеславы. Оказалось, что каждый свой день она сверяет со стариком-звездочетом и гадалкой-колдуньей, и если те уверяли, что сегодня у княжны не самый лучший день для любовных утех, значит, он и должен был стать не самым лучшим.
– Это тебе наказание за то, что ты сам ни во что не веришь, – зубоскалил по этому поводу Корней.
Дарник лишь пожимал плечами. Отчужденное поведение молодой жены ничуть не обескураживало его. По ее отдельным ответам он успел определить, что княжна, за исключением своих гаданий, достаточно умна, читает по-словенски и по-ромейски и помнит, как о своих привилегиях, так и о своих обязанностях. Об этом ему прямо сказала Нежана, гадалка Всеславы:
– Ты не смотри, что твоей невесте пятнадцать с половиной лет. Княжеский долг для нее на первом месте, а все остальное на втором. Даже жаль отдавать ее тому, кто не может полностью оценить все ее достоинства.
Разумеется, Нежана явилась в горницу к липовскому князю не только затем, чтобы сообщить это. Ее острый взгляд буравил Дарника почище коловорота: не захочет ли отважный воин сам погадать на свою судьбу. Князь ее выразительные поигрывания колдовскими амулетами встретил презрительной усмешкой, на слова же о княжне заметил со всей строгостью:
– Сейчас я тебе твою дерзость еще спущу. Наверно, спущу и на второй, и на третий раз. Но на четвертый раз ты исчезнешь, и никто не будет знать куда.
Нежана вылетела из горницы словно заполошная курица, живо вспомнив, как Рыбья Кровь сам погадал одной колдуньи, поставив ее на чурбачок с петлей на шее и дожидаясь, пока она с него сама свалится.
Поначалу предполагалось, что оба княжеских поезда двинутся на Корояк вместе. Но, представив в подробностях, как это будет на самом деле – ехать вместе с разговорчивым и властным тестем, Дарник поспешил отказаться, сославшись, что из Южного Булгара пришли тревожные вести, и ему надо возвращаться в Липов именно через это свое городище. Князь Роган было напомнил, что в Корояке необходимо передать дочери необходимое количество женского имущества, но Всеслава сама возразила отцу:
– Неужели ты думаешь, что в Липове не найдется для меня подходящих одеял и подушек.
– Вот видишь, уже прямо сейчас княгиней себя почувствовала, – посетовал тесть. – Да куда вы поедете по бездорожью, да еще по краю Дикого Поля, где тарначи пошаливают.
– У меня тоже сорок шалунов с мечами имеются, – отшутился Рыбья Кровь. – Мне бы самому как-нибудь от наскока на тарначей удержаться.
Оставшись наедине с мужем, молодая жена заговорила не так решительно:
– Мои ближайшие пять дней по звездам и гаданиям будут очень опасными.
– Ну, так это у тебя, а у меня в эти пять дней все будет хорошо, – съёрничал он.
Два первых дня от Айдара ехали по проторенной дороге, и все было хорошо: встречные обозы и всадники, теплый кров, горячая еда и истопленные бани в городищах и селищах. К удивлению князя, ничто не менялось в отношениях с молодой женой ни на вторую, ни на третью брачную ночь. Привыкнув к тому, что женщины всегда готовы бесконечно продлевать любовные игрища, Дарник с изумлением обнаружил, что они с Всеславой словно поменялись местами, это он по-женски жаждал продолжения жарких объятий, а она, как старый насытившийся муж, отворачивалась к стене и сразу засыпала.
Зато днем был полный порядок. Всеслава в свой княжеский возок почти не садилась, горделиво гарцевала рядом с мужем на горячей белой кобылке, побуждая Дарника так же скакать и красоваться. Князь ее вызов не спешил принимать, намеренно пускал своего коня шагом или легкой трусцой. Когда впереди пошел глубокий непроезжий снег, он и вовсе перебрался в возок, где читал купленные в Айдаре книги и делал вид, что думает о чем-то своем, княжеском. Но расчет поставить жену в неловкое положение не оправдался. Всеслава, мало еще зная мужа, приняла его поведение как нечто должное и, ничуть не смущаясь, вовсю болтала и смеялась со своими челядинцами. Дабы никто не подумал, будто между молодыми что-то не так, Дарник уже сам выбирался наружу, чтобы поучаствовать в общих разговорах.
Скоро князь даже стал улавливать определенный ритм ее веселости: помолчать – спросить, помолчать – опять спросить. Сейчас что-то скажет, думал он и тотчас слышал ее вопрос, обращенный к кому-либо, сейчас отъедет, загадывал он и, не оборачиваясь, слышал учащенный перестук копыт ее кобылки.
– Отец в дальние поездки всегда берет с собой самых опытных и умных дружинников и тиунов, – заметила Всеслава на третий день. – А ты набрал самых молодых гридей. Почему так, не любишь, когда рядом слишком умные советчики?
– Конечно, ведь тогда все увидят, что я на самом деле не очень умен.
Через час от нее следовал вопрос-продолжение:
– А мне сказали, что ты выбирал тех, кто никогда раньше не видел Айдара? Что это им награда за хорошую учебу?
– Просто для зимних ночевок в поле молодые подходят больше стариков.
Еще час и снова:
– А как ты их учишь?
– Да чему я могу кого-то научить? Медовуху пьем да по лесам скачем, вот и вся наука, – снова лукавил он и ждал следующего детского вопроса.
Еще более безотказно расспросы княжны действовали на гридей. Самые молодые из них просто смотрели на нее влюбленными глазами, в тех, кто постарше, она вызывала покровительственное чувство. Ни у кого как-то не поворачивался язык называть ее княгиней и с молчаливого согласия Дарника она надолго для гридей, а позже и для всего Липова осталась именно Княжной.
Двигаться по зимнему бездорожью было нелегко, поэтому в день покрывали не более тридцати верст. Кругом расстилалась ровная степь с малыми островками леса, пологими холмами и редкими оврагами. За отсутствием селений ночевали прямо в поле. Составляли в круг возки, разводили костры и косо ставили над ними на жердях широкие полотнища. Отраженное от них тепло позволяло скидывать все шубы и полушубки. Впрочем, с погодой им повезло: легкий ночной морозец днем сменялся оттепелью, и даже служанки Всеславы не сильно страдали от холода. Вскоре выяснилось, что если взятых с собой продуктов людям вполне хватало, то лошадям доставались лишь небольшие порции овса и ячменя. И стало не до веселых скаканий.
– Сядь в возок, – сказал он жене. – Посади рядом с собой Нежану, и пусть она отводит от тебя все напасти.
Всеслава молча подчинилась. Ее беспокойство передалось Дарнику. Он приказал всем гридям держать наготове оружие и смотреть в оба глаза. Беда пришла оттуда, откуда меньше всего ожидали. При переправе через очередную степную речушку лед под княжеским возком провалился и обе лошади, возница и Всеслава с гадалкой оказались в воде. Трое передних саней благополучно реку миновали, еще четверо шли сзади, но лед проломился именно под княжеским возком. Место было мелкое, мужчине по грудь, но сразу этого никто не понял, показалось, что все кончено, сейчас возок скроется подо льдом. Дарник уже переправился на другой берег и, оглянувшись вместе со всеми на шум, на мгновение остолбенел. Затем, соскочив с коня, первым бросился к полынье, на ходу скинул пояс с мечами и полушубок и, не раздумывая, прыгнул в воду. Мечущиеся в воде обезумевшие кони едва не подмяли его под себя. А Нежане от них действительно досталось, получив в бок удар, она прямо перед князем скрылась под водой. Дарник подхватил гадалку и, опершись ногами в дно речки, рывком выбросил ее на лед. Всеслава, зацепившись одеждой за верх возка испуганно била по воде руками, оставаясь на месте.
– Сейчас, сейчас, – приговаривал он, отталкивая ее руки, чтобы добраться до верха возка. Наконец одежда была отцеплена и Всеслава оказалась в его объятиях.
– Шкатулка, шкатулка там, – лихорадочно пробормотала она, глядя на него выпученными глазами.
Легко как собачонку протянул он княжну лежащим у полыньи гридям. Те живо оттащили ее на твердый лед. Дарник оглянулся. Возле лошадей в воде рядом с возницей находились двое гридей, пытаясь вытащить лошадей.
– Держи! – лежащий на льду Корней протягивал князю древко копья.
– Отойди, сам провалишься, – отмахнулся Дарник и нырнул.
Шкатулку с украшениями он нашел с третьей попытки и когда достал ее, обнаружил, что полынья от усилий многих спасателей значительно расширилась. Кинув Корнею шкатулку, князь решил спасать себя сам. Бежецкий дядя Ухват когда-то рассказывал, как можно это сделать. Теперь оставалось проверить его совет на деле. Повернувшись к кромке полыньи спиной и сильно оттолкнувшись от возка ногами, Дарник скользнул спиной по льду. Лед потрескивал, но держал. Осторожно извиваясь, он на спине отполз пару саженей, перевернулся на живот и легко встал, словно так выбираться из-подо льда для него было самым обычным делом.
Пока гриди доставали возок и разводили большой костер, служанки заботились о своей госпоже по-своему: раздев ее и себя, легли в другом возке под груду одеял и шкур и с двух сторон обогревали княжну своими телами.
Дарник быстро переоделся в сухое и плотнее нахлобучил на мокрую голову кунью шапку. Как во время холодных ливней, ветров или солнцепека сказал себе: «Я этого не чувствую», и в самом деле даже ни разу не дрогнул от холода и не особо спешил идти к костру. С почтением глядя на своего князя, гриди тоже сушились и грелись без обычного жеребячьего рогота.
– Тебя жена зовет, – сообщил Корней.
Всеслава в возке была уже одна, служанок сменили горячие камни, завернутые в холстину.
– Я же говорила, что пять дней у меня будут очень опасными, – не глядя ему в глаза, сказала она. – Ты и шкатулку достал?
– Достал.
– Я уже вся согрелась. Тут у меня тепло. Не хочешь погреться? – предложила она.
Довольное настроение Дарника вмиг улетучилось. Ему как купцу на торжище собственная жена предлагала себя в качестве награды за то, что он отцепил ее шубку от возка, да еще и шкатулку спас. Если бы она перевела свои слова в какую-либо игру, попросила поправить ей подушки, захотела рассмотреть порванное место на его одежде, вытерла бы несуществующую копоть с его лица и при этом игриво дотронулась до него, весело крутнулась, вынуждая на ответное баловство – все могло пойти совсем иначе. Тогда бы это выглядело желанием, заманиванием, не откликнуться на которые было просто невозможно. А уж после этого их отношения, без сомнения, стали бы гораздо более доверительными и близкими.
– Мне еще распорядиться надо, – ответил он и отошел, твердо решив про себя, что во всю дорогу не притронется к ней.
Но у юношеских клятв свои законы, той же ночью он ночевал с княжной в одном из селищ в натопленной горнице и ругал себя за свою слабохарактерность: дал слово не касаться, а и касался, и обнимал, да еще с большим пылом, чем раньше. Одно лишь утешало его: они все так же не баловали друг друга ласковыми словами и прозвищами, значит, их любовь по-прежнему неполная и холодная.

2
Исполнившееся предвидение Нежаны не слишком смутило князя. У него в детстве была своя шептуха, двоюродная тетка Верба. Когда он покидал Бежеть, она дала ему весьма неожиданный совет:
– Никогда не бойся дурных примет и предсказаний – только тот, кто верит в них, на того они и действуют.
Да и с матерью Маланкой они лет десять жили в землянке умершего колдуна Завея, к которой не решался приблизиться никто из их селища. Самого Дарника тоже не раз охватывали разнообразные верные предчувствия в походах и на поле боя. Однако даже это не могло заставить его поверить в какие-то невидимые силы, которые управляют его жизнью. А если они и существуют, ну что ж, он всегда готов им бросить вызов, просто потому, что ему нестерпимо думать, что он может чего-то на свете бояться. Конечно, Дарник, как и большинство окружающих словен, перед трапезой бросал в пламя очага щепотку своей пищи, но на этом все его верования и обряды сразу и заканчивались.
Другое, более важное, заботило теперь князя. Его первый учитель, старый ромей Тимолай, живший рядом с их Бежетью, любил повторять, что жизнь всякого человека делится на две половины: сначала он живет по чужой правде, потом ищет свою. Поездка на княжеский съезд показала, что он достиг вершины в чужой правде, дальше ему подниматься просто некуда. Значит, пора искать свою правду, ту самую совершенную жизнь, о которой он мечтал, сколько себя помнил. И сейчас ему надо определить свои первые шаги на этом новом поприще.
Достигнув Танаиса, их свадебный поезд вышел к городищу на правом берегу реки. Городище принадлежало Гребенскому княжеству, где уже знали о судебном поединке между Дарником и Таном и не хотели принимать убийцу именитого воеводы.
– Брат Тана Алёкма поклялся отомстить тебе, а нам велено не пропускать никакие торговые обозы из Липова, – объяснил староста городища, выехав навстречу Дарнику. – Я могу выслать трое саней с сеном и харчами к соседям, а вы их перехватите. Тогда и нам, и вам будет спокойней.
– А еще лучше, если ты забудешь закрыть ворота городища, и мои сорок гридей ворвутся туда сами. – Рыбья Кровь не посчитал нужным церемониться. – Со мной не торговый обоз, а свадебный. Как ты думаешь, могу я сказать моей молодой жене, что какое-то городище не пустило нас к себе на ночлег? В общем, поехали.
Их было четверо на поле перед воротами: староста с подстаростой и Дарник с гридем-знаменосцем. Получив такой ответ, староста тронул каблуками коня в попытке улизнуть, но князь выхватил клевец и его трехвершковым клювом намертво зацепил поясной кушак старосты. Конные гриди тут же окружили обоих гребенцев, и тем уже не оставалось ничего другого, как подчиниться. Так и въехали в городище в качестве хоть и незваных, но все же гостей. Дарник сам указал пять крайних домов, где они будут ночевать и самого старосту тоже оставил при себе в одном из домов. Корней в охотку потешался:
– Хорошо быть князем – никто ни в чем отказать не может! Давай прикажи им всем тебе сапоги целовать. А что? И поцелуют, да еще спасибо скажут.
Обеспокоенная их столь насильственным гостеванием Всеслава показала свою княжескую осведомленность:
– Это уже земля бродников, а с бродниками злом нельзя. Или яда в еду подсыпят, или вдогонку с войском поскачут.
Войска Рыбья Кровь не боялся, а вот насчет яда прислушался. Велел в общей трапезе участвовать и старосте, да еще полдюжины местных теток позвать, чтобы песни пели.
– Пускай они выпьют здравицу за молодых, – подзуживал угрюмых хозяев Корней.
– Я готов, – поднялся со своего места староста с кубком хмельного меда. – До сих пор ты Дарник Рыбья Кровь был всем известен как Орел взлетающий, Орел набирающий высоту. Но вечно набирать высоту невозможно, поэтому я хочу пожелать тебе вместе с твоей молодой Орлицей стать Орлами парящими, что видят везде и всё, без промаха бьют свою добычу и снова взлетают вверх на недосягаемую высоту.
Гриди довольно загудели от такой здравицы:
– Сказал, так сказал!
Дарник глянул на Всеславу. Та зарделась, польщенная сравнением себя с орлицей.
– А ведь староста тебя уел, – на ухо прошептал Корней. – Орлам по плечу только мелкая добыча, стало быть, крупная дичь тебе не по зубам. Да и в земных делах орел мало что понимает.
Рыбья Кровь даже бровью не повел – доносы, нашептывания и интриги ближних людей давно уже стали непременной частью его княжеской жизни. К тому же это было хорошим подтверждением его собственным мыслям о новом жизненном полете.
Наутро свадебный поезд покидал городище. Сдержанное поведение княжеских гридей и оплата дирхемами за постой и фураж заметно смягчили перегудцев, но осторожности ради, Рыбья Кровь заставил старосту с его помощником еще до полудня сопровождать себя. Сытые, отдохнувшие кони ходко бежали по гладкому льду Танаиса, легко без остановок покрыв с десяток верст.
При расставании со старостой Дарник протянул ему медный мытный знак.
– Ваш воевода не велел пропускать наши торговые обозы, а я даю тебе знак на свободный провоз ваших торговых обозов по липовской земле. Воеводе Алёкме можешь его не показывать.
Староста взял мытный знак молча, без всякой благодарности. Наверно такое поведение соответствовало его представлению о верноподданническом долге.
Еще день пути по междуречью и показалась Липа, левый приток Танаиса, Дарник со товарищи почувствовали себя в безопасности – кто решится преследовать их на собственной реке. Вперед в Южный Булгар послали гонца о приезде дорогих гостей.
Городище встретило молодых со всем размахом, на какой было способно. Плененные полтора года назад восемьдесят булгар с двадцатью арсами-сторожами, составляющие население этого поселения, были чрезвычайно польщены тем, что Дарник с княжной первыми наведались к ним и устроили молодым настоящий свадебный пир. Не было дома, который не принес бы в трапезную старосты ценный подарок, вкусное блюдо или питье. Даже для привычной к большим торжествам Всеславы такое безудержное поклонение и любование были в диковинку. Незнакомая гортанная речь, звучащая вокруг, заставляла ее постоянно оглядываться на мужа за помощью.
– Ты понимаешь, о чем они говорят? – снова и снова спрашивала она.
– Иногда да, иногда нет, – с улыбкой отвечал Дарник, принимая чужие восторги и приветствия как должное.
– Неужели ты нисколько не боишься, что они могут напасть на тебя?
– Арсы тоже когда-то угрожали мне кровной местью, а стали лучшими ратниками.
– А мне что делать? – совсем уже беспомощно спрашивала княжна.
– Улыбайся и кивай головой, – советовал муж.
Всеслава так и делала.
Три дня провели они в Южном Булгаре, отогреваясь и набираясь сил. Не забывал Рыбья Кровь и княжеские дела. Обошел новые защитные укрепления, оценил запасы сена и съестных припасов, рассудил тяжбы булгар с местными жителями, разобрался с будущим городища. По уговору, пленные булгары должны были летом спокойно отправляться в свою Булгарию. Заговорили и об этом.
– Ну и сколько мне для вас дирхемов готовить на обратный путь? – просто поинтересовался Дарник, готовый приятно поторговаться.
– А если мы не захотим уезжать, то как будет? – осторожно спросил староста булгар Калчу. – Мы тут уже и женами, и хозяйством обросли.
– А вы как хотели бы?
– Кто-то здесь остаться хочет, кто-то в Липов податься, кто-то с купцами до Итиль-реки проехаться был бы непрочь.
– А в ратники ко мне никто не хочет?
– Хотят и в ратники, но только если не пошлешь против своих булгар воевать.
– Ладно, приедешь в Липов после половодья, решим все как надо. – Рыбья Кровь был сама невозмутимость, но про себя ликовал: не только мечом единым хорош его Липов, раз не хотят даже домой уезжать!
Понравилось ему отношение булгар и к его жене. Сначала поедали ее глазами издали, потом, кто посмелей, стали косноязычно спрашивать, нравится ли ей в Южном Булгаре, да какие пляски и песни ей больше по душе, а хороши ли вышивки булгарских жен и наложниц, а какие меха ей приятней всего. Короякская княжна отвечала на все их, порой, несносные вопросы с поразительной мягкостью и уважительностью. Прислушиваясь к ее беседам, Дарник иногда старался представить на месте Всеславы своих наложниц Черну, Шушу, Зорьку или Саженку и вынужден был признать, что те ни за что бы не справились с таким, казалось бы, совсем незамысловатым делом.
Перед отъездом княжна пожелала взять с собой из Малого Булгара двух молодых вышивальщиц. Те оказались женами булгарских десятских, и Дарник был слегка озадачен: обычно воины переходили с места на место со своими семьями, а так чтобы жены тянули за собой мужей, такого еще не случалось.
– Я сама все улажу, – пообещала княжна и действительно двое булгар тут же снарядились в дорогу под веселое подтрунивание своих земляков.
– С первым тебя княжеским почином, княжна, – приветствовал ее успех Корней.
– Боюсь, что вторым почином будет вырвать у тебя язык, – задорно отбрила Всеслава, вызвав смех липовских гридей, не любивших нахального юнца.
Дарник тоже довольно усмехнулся – хлесткие слова всегда нравились ему.
Липов встречал свадебный поезд глухим колокольным звоном.
– Что это? – строго спросил Дарник у выехавшего навстречу ему воеводы-наместника Быстряна.
– Липовцы вечевой колокол повесили, – чуть сконфужено отвечал тот.
– Почему без спросу?
– Потому и без спросу, что боялись: вдруг ты запретишь.
– А ты куда смотрел?
– Не мог выбрать: либо всех рубить, либо уступить, – со вздохом проговорил Быстрян. – Сказали: во всех княжеских городах вече есть, должно быть и у нас.
Дарнику самоуправство липовчан не понравилось: не рановато ли почувствовали себя столичными жителями? А захочет он перенести свой двор на новое место, перед кем в колокол начнут бить?
Быстрян, старый соратник князя, тридцатитрехлетний кряжистый рус с прядью волос, выглядывающей из-под шапки, смотрел на Всеславу больше с жалостью, чем с любованием, так и читалось в его взгляде: куда ты, девочка, попала, тут всей твоей веселости и конец придет! Я уже совсем не тот, что раньше, меня даже все князья за своего приняли, – так и хотелось Дарнику огрызнуться ему.
Еще виднелась лишь макушка сторожевой башни, а вдоль дороги уже стояли первые группки липовцев с еловыми и сосновыми ветками в руках. Казалось, сам зеленый лес приветствовал князя с молодой женой. Дарник придирчиво рассматривал праздничные одежды встречающих. Конечно, своим богатством и красочностью они не дотягивали до изысканных нарядов Айдара, но мало чем уступали Корояку. Поглядывая на Всеславу, он отмечал, что и она столь же внимательно разглядывает своих новых подданных.
Когда дорога вышла на взгорок, даже у самого князя заняло дух от открывшегося вида. Ровные ряды двухъярусных домов, прямые лучевые и кольцевые проезды, вторая еще недостроенная посадская стена, знамена хоругвей, мачты лодий в речном затоне, людское многолюдство, срубы домов для перевоза в дальние поселения – все выражало некую скрытую силу и изготовку для еще большего расширения и богатства.
А ведь совсем недавно здесь стояло лишь полсотни тесных дворищ, обнесенных ветхой изгородью, которую арсы, не разрешали менять своим данникам-липовцам. Теперь же население города составляло две или три тысячи человек. Надо будет сделать перепись всего Липова, дал себе слово князь.
Высыпавшие за ограду посада горожане сливались для него в одну пеструю голосистую массу, из которой то там, то тут возникали фигуры старых соратников. Промелькнули даже лица Черны и Зорьки, укоризненно кольнув Дарника в сердце. Насколько все же эта праздная толпа отличалась от такого же количества воинов на ратном поле, думал он. Там каждый в молчаливом собранном напряжении, и управляться с ними было все равно, что с собственными руками и ногами: знаешь, как и куда выбросить свой кулак, или отбить предплечьем кулак противника. Здесь же вместо готовности проявить что-то крепкое, мужское царило тщеславное желание напоказ и громче всех выставить свои чувства, и все эти восторги летели прямо в него, в Дарника.
– Скажи, что княжне нужно немного отдохнуть с дороги, – попросил он Быстряна.
– Вечером будет свадебный пир, а сейчас не напирайте, не напирайте, дайте молодым в себя прийти с дороги! – тотчас же распорядился воевода.
Липов состоял из четырех частей: старого Городца, Войскового Дворища, Посада и Жураньской Слободы. Еще был Островец, которым Дарник гордился больше всего – низинная левобережная часть Липова, возведенная на заполненных землей деревянных срубах. Вокруг Островца был выкопан ров-рукав Липы, для прохода торговых лодий, а основное русло перекрыто железной цепью, что превращало город в полного хозяина реки.
Натянуто улыбаясь направо и налево, Рыбья Кровь с женой и дружиной, через Посад направился в Войсковое Дворище. После палат кагана руссов собственные хоромы выглядели особенно неказисто, просто вдвое больший, чем у богатых липовцев, дом и все. Пока Всеслава со своими служанками осваивалась в отведенных ей горницах, Дарник с Быстряном уединились в приемном покое. Воевода-наместник коротко рассказал о происшествиях за месяц княжеского отсутствия. Кроме водружения вечевого колокола, в Липов, как в полноправное княжество прибыло сразу два посольства: от хазар из Черного Яра и сурожских ромеев из Ургана. Дарник даже бровью не повел: ну прибыли и прибыли, давно пора.
Потом был княжеский совет-дума. Едва на лавках расселись войсковые воеводы, староста Городца с подстаростой и тиуны, как дверь приемного покоя открылась и вошла Всеслава. Советники вопросительно посмотрели на князя. Присутствие княгинь на княжеских думах была не редкость, но чтобы вот так сразу?..
Остановившись у дверей, она оглядела всех присутствующих. На дальнем конце стола было достаточно свободного места, но княжна шагнула в сторону мужа. Слева от себя Дарник услышал шум, Староста Окула с подстаростой освобождали ей место рядом с князем. Усевшись, Всеслава скромно потупила глаза, мол, собираюсь пока только все внимательно слушать. Дарник чуть усмехнулся – смелость жены ему понравилась.
Обсуждали накопившиеся хозяйские дела, но чувствовалось, что советники смущены присутствием княжны и не решаются говорить с привычной раскованностью, поэтому Рыбья Кровь быстро распустил думу, решив говорить позже с каждым по отдельности.
Свадебный пир в трапезной княжеской гридницы прошел легче и проще, чем он ожидал. Три сотни гостей вели себя сдержанно и достойно лишь в самом начале застолья, а потом хмельные меды и ромейские вина проявили свое обычное коварство, и можно было уже подзывать и говорить с кем угодно, не обращая внимания на общий гул сотен голосов. Это создавало ощущение домашности, некоего собрания родовой общины у теплого зимнего очага, где он, восемнадцатилетний Дарник, являлся главным старостой. Гриди свадебного поезда уже успели рассказать всем, как он вел себя в Айдаре, не забыли и про его ныряния в речной проруби, и гостевание у гребенцев, и это имело среди липовцев большой успех. Выходило, что и без особых битв можно заработать себе дополнительное уважение и почет.
Доволен Рыбья Кровь остался и Всеславой, как она вела себя на пиру: ни от чего ни разу не поморщилась, ничему чрезмерно не возрадовалась и казалось совсем не замечала, как все присутствующие прямо или тайно пожирают ее своими взглядами – словом, в полной мере выказала свое княжеское достоинство. Ночью в опочивальне все было как раньше: объятия может быть более жаркие и раскованные, но ее душа и сердце по-прежнему безмолвствовали. Впрочем, Дарник находил в этом уже свои приятные стороны: не надо отвлекаться на несносное нежное воркование, и можно больше говорить с женой только по делу, как с кем-нибудь из воевод. Так и вышло, что после первой своей ночи в княжеском доме они проснулись уже не беспокойными ищущими верного поведения молодоженами, а успокоенными высокородными супругами, постоянно помнящими, что им нельзя уронить себя в глазах окружающих.

3
Недолгое пребывание в столице каганата и мысли о новой жизни вызвали в молодом князе настоящий зуд преобразовательства, многое хотелось изменить и поменять. Написать законы, заложить новые селища вдоль дорог, установить твердые цены на торжище, внести изменения в собственном войске.
Разговаривая в Айдаре с князьями и воеводами о воинских уложениях, Дарник лишний раз убедился, что придуманный им войсковой состав оказался самым лучшим. Двадцать воинов – ватага, пять ватаг – сотня, пять сотен – хоругвь и четкий порядок замещение убитых и раненых командиров были то, что надо. Не мешала и некоторая сложность при группировании подразделений. Каждая ватага состояла из 6 щитников, 4 лучников, 2 тяжелых конников-катафрактов, 4 легких конников-жураньцев, 3 колесничих-камнеметчиков и вожака с личным оруженосцем-гонцом. Вместе неразрывно держались на поле боя только щитники и лучники, все остальные, покинув на рассвете ватажные палатки, тут же присоединялись к своим собственным подразделениям, чтобы вечером снова вернуться в свою исходную ватагу. Сделано это было чтобы лишить соперничества воинов между собой по видам войск. Хорошо проявило себя и численное соотношение друг с другом этих пяти видов войск. Правда, не все они порой участвовали в сражениях, но зато в каждой ватаге всегда было за кого волноваться и чьей доблестью гордиться.
Жалованье для гридей было самым больным местом князя. Больше двух лет он каждое утро вставал с одной и той же мыслью: где взять обещанные воинам дирхемы? Иногда даже казалось, что если бы три года назад ему кто-то объяснил, что в военной службе главное – не умение махать мечом, а вот такое изнурительное добывание серебра – он бы ни за что никуда не двинулся из родной Бежети.
При своем появлении в Липове Дарник опрометчиво пообещал липовцам, что за свою безопасную жизнь они будут ему платить ровно половину того, что платили разбойникам-арсам: по мешку пшеницы и овса с дыма. Тогда все его войско составляли полсотни бойников, и было как-то неловко молодым здоровым парням требовать что-то большее себе на прокорм, тем более что с самих арсов в тот момент уже была получена приличная вира. Каждый новый поход тоже приносил внушительный прибыток, но росло и войско, тут же само пожирая любые доходы. Купцы еще только осваивали дороги и торжища нового княжества, заведенные мастерские пока обслуживали только собственные нужды, заселение пустующих земель шло бойко, но переселенцам в первый год-два даже один несчастный мешок с зерном оторвать от себя было в тягость.
Когда на следующей княжеской думе обсуждали это, впервые слово взяла Всеслава:
– А если взять у купцов в долг?
Князь со своими советниками лишь с улыбками переглянулись ее наивности.
– Уже взято больше, чем можно отдать, – пояснил княжне Быстрян. – Только и делаем, что занимаем, отдаем и снова занимаем. И все с четвертным ростом в год.
– А если я сама одолжу без роста? – простодушно обронила она.
Все присутствующие слегка оцепенели.
– Ты?! – не мог сдержать своего изумления и Дарник.
– У меня в Корояке осталась шкатулка с золотыми динарами и есть еще мое собственное дворище и рыбные ловли, которые можно продать. Ты же говорил, что любишь динары больше, чем дирхемы, – с подковыркой напомнила она мужу.
Еще Дарник уловил в ее словах намек на то, что при всех он постесняется зариться на приданое жены, поэтому отреагировал с нарочитой невозмутимостью:
– Хорошо, завтра напишешь грамоту, и отправим в Корояк гридей за твоим золотом.
И в самом деле на следующий день так и поступил.
Выждав по возвращении для приличия три дня, князь с княгиней занялись и посольскими приемами. Так как первым прибыл хазарский посол, его первым и принимали. Помимо княжеской четы на переговорах присутствовали Быстрян и дворский тиун ромей Фемел – знаток тысячелетних ромейских государственных хитростей.
Против ожидания, хазарин ни словом не обмолвился о захваченном Дарником прошлым летом пограничной хазарской крепости Турусе. Говорил лишь об угрозе степняков-кутигуров, пришедших с востока к Итиль-реке:
– В Черном Яре мы собираем большое войско из гурганцев, булгар, сарнаков, тарначей и бродников, чтобы переправиться на левый берег и нанести упреждающий удар. Тудун Нахум предлагает тебе возглавить это войско.
– Сколько будет войска? – деловито осведомился Дарник, словно ему каждый день поступали подобные предложения.
– Десять или двенадцать тысяч копий.
Такое число впечатляло.
– Как мы переправимся на левый берег?
– С понизовья придут тридцать хазарских лодий. Все купеческие булгарские лодии тоже помогут переправлять воинов и лошадей через Итиль.
– Какая оплата моя и моего войска?
– Пятая часть всей захваченной добычи войску, и десятая часть тебе.
– Хороша будет добыча от голодранцев-степняков: подушки с шерстью вместо седел и костяные наконечники стрел! – Дарник настроен был скептически. – Мне войско снарядить казна нужна. Задаток в десять тысяч дирхемов прямо сейчас.
– Этот задаток слишком велик, – возразил посол. – У меня нет с собой столько серебра. Думаю, ты сможешь получить его уже в Черном Яре.
– Сейчас в Липове два торговых каравана, торгующих с Остёром и Черным Яром. Займи дирхемы у них, иначе мое войско пойдет другим путем.
По смуглому лицу хазарина пробежала чуть заметная тень: он понял, что Рыбья Кровь намекает на поход в саму Хазарию.
Ромейский посол из Ургана вел себя иначе: кроме обычных посольских просьб о защите и льготах для ромейских купцов, попросил князя о тайной встрече, на которой посулил две тысячи золотых солидов за новый поход на хазарский Калач. Дарник ничуть не удивился такой сделке – закрыть водный путь по Танаису друг для друга было главной целью соперничества между ромеями и хазарскими иудеями.
– Две тысячи солидов будет стоить только сам поход, – отвечал послу Рыбья Кровь. – Если возьму Калач, заплатите еще пять тысяч, если смогу разорить лишь калачский посад хватит и двух тысяч.
– Ты же вроде грозился, что сам в походы ходить больше не будешь? – напомнил князю Быстрян, после переговоров.
– Я бы не пошел, да жена заставляет, – сокрушенно вздохнул Дарник.
– Вовсе я тебя не заставляю! – обиженно воскликнула Всеслава.
– Это у него шутки такие, – решил поддержать княжну Фемел. – Ни один рус не откажется, когда его в чужие земли воевать позовут. (Для дворского тиуна разделение всех липовцев на словен и русов было просто: рус – это тот же словенин только с мечом.)
В маленьком Липове все было на виду, и тайные переговоры в том числе. Поэтому через три дня в княжескую казну легло семь тысяч дирхемов – все, что успел собрать хазарский посол. Днем позже туда же попала и тысяча золотых солидов от урганских ромеев, что соответствовало восьми тысячам дирхемам. Дарник был доволен: наконец-то в его казне не одни лишь мыши бегают. Всеслава удивленно допытывалась:
– И кого из них ты собрался обмануть?
– Обоих, чтобы им не обидно было, – посмеивался Дарник.
– А они потом липовских купцов схватят и будут держать пока весь долг не отдашь?
– Очень надеюсь, что схватят, а то с каждым годом все меньше и меньше причин для моих походов.
Едва черты летнего похода определились, жизнь в городе сразу сильно оживилась. Всё и вся принялись старательно готовиться к этому главному событию липовской жизни. Отставлены в сторону посторонние развлечения, бодрей пошла любая ежедневная работа, примолкли со своим брюзжанием старики, девушки наполовину утратили свою привлекательность, дети и те стали меньше капризничать. Даже далекие от военных заказов ремесленники пришли в легкое возбуждение, пополняя запасы товаров, которые будут охотно раскупаться щедрыми после удачного похода воинами и их наложницами.
У тех, кто работал на военные припасы, вообще шел дым из ушей. Первые годы, когда хватало самого простого вооружения, уже миновали, сейчас бывалые воины и воеводы требовали всего самого лучшего. Вместо двухгранных наконечников стрел и сулиц хотели трехгранные, простые шишаки дополнялись забралами и бармицами, к палицам, клевцам и кистеням предъявлялись такие же повышенные требования как к мечам и палашам, железные «орехи» для камнеметов красились в белый цвет, чтобы потом их легче было собирать, остроконечные рогатины и лепестковые копья приобретали все более хищный вид, а доспехи, теряя в весе, становились прочнее. Хватало работы также шорникам и тележникам, портным и сапожникам, кожевникам и бондарям.
Особо попытались отличиться конники-катафракты. Вошедший в один из дней на княжескую думу катафракт был с головы до ног закован в железо, даже на коленях и локтях красовались складывающиеся при сгибании металлические пластины. Дарника интересовало одно: как это железо держит удар стрелой из дальнобойного степного лука. Сотский катафрактов Сечень утверждал, что двойной толщины нагрудник и наспинник свободно выдерживают. Быстрян пренебрежительно высказался о складывающихся пластинах, мол, любой удар мечом или палицей, и они складываться перестанут, а будут только мешать в бою. Другие думные советники помалкивали.
– А что скажет княгиня? – развлечения ради, спросил князь у жены.
Все, пряча улыбки, глянули на нее. Скучающая на подобных обсуждениях Всеслава вспыхнула, словно ее застали за предосудительным занятием.
– А он сможет, без чужой помощи снять доспехи, а потом надеть? – немного подумав, нашлась она.
– Раздевайся! – приказал Рыбья Кровь катафракту.
Тот, сильно копаясь, принялся раздеваться. В конце концов, ему удалось все снять, но, глядя на его возню со шнурками и застежками, всем стало очевидно, что назад все это он самостоятельно надеть не сможет.
– Ты все понял? – холодно бросил Дарник Сеченю.
– Ну они всегда с кем-то в паре друг другу помогут, – стоял тот на своем.
– Это я еще не смотрел, как твой молодец в одиночку на коня влезет, – князь последнее слово оставил за собой.
Когда воеводы выходили из покоя, Рыбья Кровь отчетливо расслышал голос хорунжего пешцев Бортя:
– Ай да княжна!
Удачное вмешательство жены Дарник посчитал за случайность, которая может произойти с каждым самым недалеким человеком. Но буквально на следующий день его еще больше поразила новость, сообщенная Корнеем.
– Узнай, что именно пророчат княжне ее колдунья и звездочет, – попросил он шута, как бы между делом.
– Зачем? Я и так знаю. Звездочет предрек ей первый княжеский год очень тяжелым. А если она хорошо проскочит его, то потом будет как сыр в масле кататься. Колдунья, как и положено, намешала ей приворотного зелья.
Рыбья Кровь пренебрежительно хмыкнул.
– Да не для тебя, а для самой Всеславы, – поправил мальчишка. – Чтобы она целый год была засушенной женой. На князя, сказала Нежана, никакие приворотные зелья действовать не могут, поэтому будем действовать на тебя.
Дарник внутренне даже содрогнулся. Какова, однако, Всеслава! Это же надо такое удумать: в самом начале супружеской жизни притушить все свои чувства и живость поведения, чтобы когда-то потом получить все полной чашей! Да и какая вообще потом будет полная чаша, если всем известно, что самые горячие влюбленности всегда со временем охладевают. Через год она проснется со своими пылкими чувствами, а он уж точно от них окончательно избавится. Понятны теперь и ее пожертвование своим приданным, и старательное участие в княжеском управлении. Ты можешь упрекнуть меня, что я плохая возлюбленная, зато как надежная помощница я выше всех похвал, – вот что значило все ее поведение.
Ну что ж, проверим, какая ты на самом деле засушенная жена, решил князь и в тот же вечер отправился к Зорьке.
– Я уж думала, что ты никогда не придешь, – радостно встретила его наложница.
Она жила в Посаде, в маленьком дворище, с сыном и старой служанкой. От всех других княжеских полюбовниц ее отличала полная непритязательность и редкая уравновешенность. Казалось, что ей совершенно неизвестны обычные женские ухватки, как привлечь и подчинить себе любимого мужчину. Спустя три года Зорька держалась все также застенчиво и сдержанно, как и в первый день, когда она вместе с двоюродной сестрой Черной отважно покинула свое селище Тростец, чтобы присоединиться к их ватаге вольных бойников и в первый же день стать его наложницей. Позже она, испросив у Дарника разрешение, вышла замуж за его десятского. Потом десятский погиб, и Зорька вернулась под княжеское крыло.
С некоторой оторопью Дарник обнаружил, что у его любимой наложницы синие губы и белесые ресницы, придававшие ей чересчур простоватый и обыденный вид. Раньше ничего подобного он в ней не замечал. Двухлетний сын, игравший в уголке с глиняными лошадками, смотрел на него каким-то совершенно осмысленным взглядом.
Если с дочерьми Шуши и Саженки князь любил повозиться-поиграть, то с сыновьями от Зорьки и Черны вел себя иначе. У них в Бежети отцы сыновей лет до пяти никогда не ласкали – это считали притягивает к ребенку несчастья. Когда же малыш начинал уже что-то делать по хозяйству, тогда можно было уже и похвалить, и потрепать по голове. Похоже, как он теперь знал, поступали и князья, забирая пятилеток от наложниц на свое дворище, чтобы воспитать должным образом и хорошо пристроить, когда те вырастут, но до пяти лет они оставались в полном распоряжении матерей.
Зорька суетливо металась по горнице, собирая на стол угощение и выставляя кувшин ромейского вина. Мальчика унесла из дома понятливая служанка.
Это было как возвращение в прежнюю бойникскую жизнь, когда он не имел еще опыта в отношениях с наложницами и считал, что все, каким-то образом само сложится и притрется. И вот вроде бы взрослая жизнь наступила, а он все так же не ведает, как распорядиться любящими его женщинами.
– Ты там еще себе нового мужа не присмотрела? – пошутил князь, чтобы избавиться от неловкости.
– Если прикажешь – присмотрю, – сказала она с улыбкой.
– Тебе хватает тех дирхемов, что я даю? Или добавить? – перевел он разговор на другое.
– Я и этих-то не заслужила, – с неожиданным вызовом ответила наложница.
Но разбираться в оттенках женских слов было не в его привычках. Гораздо проще и приятней, допить кубок вина и протянуть руки, в которые Зорька послушно впорхнула.
– Ты будешь еще ко мне приходить? – спросила она, чуть позже, когда, лежа под одеялом они приходили в себя после «делов неправедных», как их называл ромей Фемел.
– Конечно, почему ты об этом спрашиваешь? – заверил Дарник.
– Она же княжна, тебе с ней интересней.
Сколько до этого князь о Всеславе не думал, он никак не мог определить, что больше всего его в ней привлекает, и вдруг произнесенное Зорькой слово открыло ему: действительно, ему с княжной просто все время интересно, и этот интерес не только не уменьшается, а еще больше возрастает.
– Зато у нас с тобой есть что вспомнить, – почти честно выкрутился он.
– А помнишь, как в лесу было, а потом на лодии? – тут же оживилась Зорька.
Дарник поморщился. Плаванье на лодии, когда они с Быстряном перебили девятерых, захвативших их в плен пьяных хлыновцев вспоминалось им всегда без особого удовольствия. И запечатлев Зорьке на устах поцелуй благодарности, он поспешил домой.
В княжеской опочивальне горели сразу два подсвечника на десять свечей. Всеслава, лежа в постели, читала свиток о ромейских церемониях, который он ей дал. Увидев входящего мужа, она отложила свиток в сторону и медным наперстком потушила свечи. По повисшему тяжелому молчанию Дарник определил, что про Зорьку ей все уже известно. Поэтому свою одежду и оружие он положил на лавку так, чтобы можно было сразу подхватить их, когда понадобится покидать опочивальню.
Но покидать не пришлось. Всеслава не произнесла ни слова упрека. Потушив последнюю непогашеную свечу, он лег к ней под пуховое одеяло. И снова ничего. Обнял жену за безжизненные плечи и встретил ее застывший глубинный взгляд, казалось проникающий в него до самого затылка. Поцеловав княжну в лоб, он убрал свои руки и откинулся на спину, злясь на то, как все-таки женщины умеют из-за пустяков вселенское горе устраивать. Долго прислушивался к ее дыханию рядом, но так и не дождался ни слов, ни рыданий.
Получив столь убедительное доказательство, что его жена, несмотря на свою высокородность, состоит из той же плоти и крови, что и остальные женщины, Дарник почувствовал себя значительно свободней, чем прежде. То, что Всеслава может сильно страдать из-за своей ревности, его не слишком беспокоило. Все свое детство он прожил вдвоем с матерью за пределами родового селища. Но каждое лето он неделями ночевал у дяди Ухвата, чтобы вволю играть с двоюродными братьями. Такое «гостевание» позволяло ему более ярко и свежо впитывать сам уклад жизни селища. Особо его изумляло, почему все женщины изо всех сил держатся за своих мужей, хотя им случается получать от них и побои, и ругань, и насмешливое пренебрежение. Ромей Тимолай из соседней Каменки объяснил любознательному подростку это так:
– Давным-давно, когда люди были еще полуживотными, потеря мужчины означала для женщины верную смерть. Вот и стало их главным законом прилепиться к самому надежному мужчине. В этом их женская слабость и сила.
– А почему сила? – не понимал Дарник.
– Сила, потому что вся их сущность бьет всегда в одну эту точку, чтобы как можно сильней привлечь к себе нужного мужчину. И никакие мужские законы, и своеволия не могут этому противостоять. Самые большие грубияны и насильники и те в конце сдаются и привязываются к одной какой-то женщине.
Дарник не возражал, хотя пример собственной матери говорил ему об обратном. На протяжении многих лет Маланка столь успешно добывала для себя и сына дары леса, что потом, слушая у костра рассказы других бойников о себе, Рыбья Кровь даже стыдился того, что за все детство ни одного дня не голодал.
Но мудрость старого Тимолая пошла впрок, и Дарник со временем накрепко усвоил: коль скоро мужчинам суждено выдерживать массу окружающих невзгод, то вполне справедливо, чтобы и женщины время от времени страдали от несбыточности своей единственной жизненной цели.

4
– Можно посмотреть? – спросила Всеслава, указывая на свиток.
Дарник кивнул. Уединившись в приемном покое, он составлял свод письменных законов. Перед ним лежал один из свитков с ромейскими законами, и он то же самое, только с нужными поправками на словенские особенности переносил в свой пергамент.
Всеслава взяла свиток и внимательно принялась его изучать. Минуту спустя, раздался ее тихий смех. Рыбья Кровь сердито обернулся.
– Зря ты все это. – Жена небрежно положила свиток на стол.
– Почему же? – кровь бросилась ему в лицо.
– Хочешь, чтобы все было как у ромеев, ну и напрасно.
– Я слушаю, – строго потребовал князь, откладывая перо.
– Ты сам себя загоняешь в ловушку, – продолжала она, без всякого смущения. – Если все будут знать письменные законы, то их перестанут бояться. Зато страх перед ними перейдет к тебе.
– Это каким же образом?
– Если преступление совершит твой любимый гридь, ты уже ничего не сможешь сделать для него.
– Ну и очень хорошо. Значит, такая будет и у меня, и у него судьба.
– Ты разве забыл свой собственный суд в Корояке? Если бы у моего отца были письменные законы, разве сейчас ты был бы тем, кем стал?
Напоминание было не в бровь, а в глаз, Дарник и сам часто думал о том, как ему повезло, что три года назад князь Роган не казнил его за полдюжины тяжких разбоев.
– Это все? – угрюмо выдавил он.
– Когда все будет заранее определено и записано, что помешает любому смерду совершать преступление, заплатить положенную виру и открыто смеяться над тобой? Ты хорошо со своей петлей на чурбаке придумал, но с письменными законами все перестанут бояться даже этого. Наши князья иногда бывают поумней ромейских базилевсов.
В ее голосе Рыбья Кровь отчетливо услышал скептические интонации князя Рогана. Можно было, конечно, возразить, что никакие письменные законы не мешают базилевсам казнить и миловать по своей прихоти, но это значило бы, что он воспринимает ее слова слишком всерьез.
Упрямства ради, он еще два или три раза возвращался к написанию своих законов, потом все же забросил это дело – судить всех по обычаям и по своему собственному чувству справедливости было действительно, хоть и труднее, но надежней.
Отличилась Всеслава и при посещении писарской школы. Захотела узнать, чему учатся ученики третьего года обучения. В большой горнице вдоль трех стен тянулись лавки и столы для двадцати учеников. Перед Фемелом на учительском столе лежал список тем из «Стратегикона Маврикия», по которому он на ромейском языке опрашивал учеников. Два года назад Фемел в Корояке уже обучал детей князя Рогана ромейскому языку, поэтому Всеслава немного послушав, по-свойски тоже захотела что-либо спросить:
– Пускай ответят «О войне против незнакомого народа». Вот тот, – указала она на мальчишку с совершенно белыми волосами.
– Если война ведется против незнакомого народа, – с трудом начал подбирать ромейские слова пятнадцатилетка, которого так и звали: Беляк, – а наше войско испытывает перед ним страх, то не следует стремиться к тому, чтобы сразу вступить с врагом в главное сражение, но нужно постараться, не допуская риска, за день до сражения напасть на какую-то его часть, используя для этого опытных стратиотов.
Белоголовый замолчал. Ответ был не полон.
– А зачем? – строго поинтересовался со своего места Дарник.
– Чтобы ослабить врага, – неуверенно произнес Беляк.
– Чтобы свое войско отбросило страх, – явственно раздался шепот подсказчика.
– Десять розог! – приказал Фемел.
Староста класса с помощником вывели Беляка на середину горницы, перегнули через козлы и намочили розги.
– Нет-нет! Я прошу тебя отменить наказание, – обратилась Всеслава к мужу.
– Ладно, все сели на место, – великодушно уступил ромей.
Позже князь выслушал от жены еще и целую речь по этому поводу:
– Ты запрещаешь пороть своих гридей, чтобы они больше помнили о своем достоинстве и чести. Так почему порешь тех, кто потом станет воеводами твоих дружин? Сам говорил, что тебя мать никогда в детстве не наказывала.
– Не мной этот обычай заведен, не мне и отменять, – недовольно ответил князь.
– А можно я тоже буду на эти занятия ходить, – неожиданно попросила она.
– Ну да и насмотришься на голые зады поротых мальчишек. Лучше я сам дам тебе эти свитки и книги.
– Без учителя будет совсем не то.
– Ну что ж, придет твое золото, нанимай Фемела и учись, – пошутил он.
Наблюдая за своей женой, Рыбья Кровь с изумлением отмечал, насколько ладно Всеслава влилась в новую для себя жизнь и приноровилась к Липову. Появляясь всюду не только с князем, но и сама по себе в сопровождении двух гридей-телохранителей, она своим приятным и милым обхождением с окружающими быстро стала всеобщей любимицей. Все женщины вздыхали, глядя на нее, жалея, что такая невинная красотка стала женой их неукротимого князя. Никто не слышал от нее ни разу слова жалобы или грусти по родному Корояку и родителям. Если ровное и спокойное отношение Дарника к воинам и липовцам пугало людей, потому что они не чувствовали за этим к себе сердечной княжеской симпатии, то за доброе к себе отношение княжны, пусть и не приносящего каких-либо благ, они готовы были ее горячо любить и славить.
Фемел, когда Рыбья Кровь осторожно навел его на этот разговор, объяснил странность ситуации просто:
– Все правильно. В любом городе должен быть главный человек, в котором для всех жителей сосредоточились бы большие добродетели. У нас в Романии таким человеком бывает обычно праведный священник или народный трибун, которого преследуют власти. Сам ты на это место никак не подходишь.
– Это еще почему? – обидчиво процедил Дарник.
– Ну, ты сам посуди, как тебя такого скрытного и бесконечно удачливого жалеть и любить можно?
– А Всеславу, выходит, можно?
– Конечно, – у дворского тиуна не было и тени сомнения. – Она еще горькое дитя, вырванное из теплого гнездышка – это раз. Стала женой того, кто открыто продолжает посещать четырех наложниц – это два. Будет всем защитницей перед тобой – это три.
Последний довод больше всего насмешил князя – хотел бы он посмотреть на того, кто заставит его менять свои решения. Действительно, пока что Всеслава ничьей защитницей перед ним не выступала, словно чувствовала, что встретит самый резкий отпор.
Прибывший из Корояка обоз с ее пуховиками, шкатулкой с динарами и любимой каурой лошадкой почти полностью переключил ее на хлопоты по обустройству своего домашнего гнездышка. Заодно подрядила и Фемела обучать ее ромейским воинским премудростям. Вспомнила и про княжескую конную охоту.
Дважды Дарник уступил ей, и они с ватагой арсов выезжали в левобережные леса добывать крупного зверя. Как и положено высокородным охотникам стояли на лучших местах, ожидая, когда загонщики выгонят на них лесных обитателей. В первый день выскочившая из чащи в пятидесяти шагах от них матерая зубриха подняла на рога лошадь одного из арсов и с тремя сулицами в боку умчалась назад в лес. В другой раз княжна даже успела выстрелить из лука по волку, но лишь потеряла стрелу.
– Все, езди теперь на охоту одна, – сказал он, злой за напрасно потерянное время.
– Ну почему ты не любишь охотиться? – упрекала Всеслава. – Все князья должны на охоту ездить. Отец говорит, что для воина охота самая лучшая подготовка.
– Ну да, с медведем на мечах подраться, – усмехнулся муж.
– А все-таки? Я хочу знать. Скажи, – настойчиво потребовала она.
Несколько мгновений он раздумывал, стоит ли пускаться перед ней в объяснения.
– Когда я сражаюсь с людьми – это одно, там приходится все рассчитывать и предугадывать, а простая ловкость и меткость со зверьем, это детворе больше подходит.
– А почему тогда ты сразу прыгнул ко мне в прорубь? Разве мог предугадать, что там мелко? – вдруг вспомнила княжна.
– Зато я мог предугадать, что другие не скоро прыгнут туда за тобой, а за своим князем обязательно прыгнут, – тут же с ходу придумал он. – Хотел тебя хоть больной, да довезти до Липова.
К его радости, Всеслава только один раз самостоятельно выезжала на охоту и, снова ничего не добыв, надолго забросила эту забаву. Получив в свои руки шкатулку с динарами, на которые муж после посольских задатков не собирался покушаться, она всерьез занялась княжескими мастерскими. И вот уже Дарнику докладывают, что княжна попросила делать так-то и так-то, переставила местами отдельных работников, а где-то нашла ошибки в записи.
– Ну и очень хорошо, – одобрил Фемел. – Жена, не умеющая скучать – великое благо.
С приходом настоящего весеннего тепла военные приготовления еще более усилились. Теперь в Липов через день прибывало по 10-15 парней, вооруженные топорами и рогатинами. Дарник сам принимал их на Войсковом Дворище, коротко расспрашивал, из каких они мест и строго предупреждал, что спустит с них три шкуры, прежде чем они станут хорошими воинами. Парни радостно улыбались:
– Мы лишь этого и хотим.
Если прежде новички сочетали боевые упражнения с плотницкими или земляными работами, то теперь про это было забыто. По заведенному порядку больше всего опытные десятские и полусотские упирали на обучение строевым действиям: передвигаться по полю в разные стороны ровными рядами, дружно поднимать щиты, образуя «черепаху», по команде метать залпом сулицы, ножи и топоры. Стрельбой из луков, самострелов и пращей-ложек занимались отдельно. Так же отдельно рубились мечами, секирами, клевцами, осваивая самые простые приемы. Разумеется, за месяц мастерами меча и лепесткового копья стать невозможно, поэтому Дарник, наблюдая за их занятиями, не уставал повторять им одно и то же:
– Забудьте о своих детских поединках один на один. В моем войске у вас не будет такой возможности. Каждая ваша рана – это не смелость, а глупость и ротозейство, за которые я буду наказывать. Самое лучшее устрашение противника, это когда он видит, как быстро тает его войско. Волки отбивают от стада самых слабых и нерасторопных оленей. Так и вы, пока одни стоят и бьются стеной, остальные нападают по двое на одного на тех, кто отбился в сторону. Ваша главная цель не победить, а истребить противника, чтобы на вторую битву у него не было ни сил, ни смелости.
Чтобы закрепить сей навык, всех ополченцев разбили на постоянные пары, снова и снова заставляя с палками вместо мечей и копий нападать на одиночных гридей-учителей. Конные упражнения обязательны были даже для тех, кто видел седло со стременами первый раз в жизни. Одновременно шло их распределение по видам войска: кто в конники-жураньцы, кто в щитники или лучники. Пробовал Дарник их также в качестве колесничих-камнеметчиков, но результат был самый плачевный. Еще стоя на месте, они могли кое-как натянуть камнеметную тетиву и выстрелить, но на ходу, или при развороте, когда дорого каждое мгновение, – этому тоже следовало учиться не один месяц.
Следом за мелкими ватагами ополченцев, в Липов потянулись ватаги побольше из дальних городов и соседних княжеств. Зная о прошлогоднем разгоне Дарником строптивых вольных бойников, они вели себя не в пример послушней, подчиняясь не своим хотениям, а воле и выбору липовских воевод с трехлетним опытом военных побед. Из северного Перегуда пришли две сотни бойников, из Гребенского княжества – полторы сотни бывших воинов воеводы Тана, наперебой просились в поход гарнизонные войска, хазары, булгары, даже пятерка пленных гурганцев – всем обрыдла мирная скукотища. Больше всего удивило Дарника прибытие трех сотен ратников из Корояка: двести бойников и сотня гридей, последних сопровождал родной дядя Всеславы князь Шелест.
– Похоже, этот дядя думает стать твоим наместником вместе с Всеславой пока ты будешь в походе, – предположил в личном разговоре с Дарником Фемел. – И спокойно заграбастать Липовское княжество, случись что с тобой в походе.
Шелест являлся старшим братом князя Рогана и именно он должен был княжить в Корояке. Однако сильное заикание сделало это невозможным, отведя Шелесту роль главного советника младшего брата, там, где можно было обсуждать все дела с глазу на глаз. И теперь его советы, очевидно, предназначались племяннице. Рыбья Кровь прежде видел Шелеста в Корояке, но тогда заикающийся князь произвел на него жалкое впечатление, подобно всему нездоровому и ущербному.
Тем же вечером у в княжеских хоромах состоялся торжественный прием высокого родича. Шелест и не скрывал своего намерения:
– Т-твой Быст-трян, сло-ов не-ет, вое-е-евода хор-ро-оший. Но го-ород-дище уже превра-ати-илось в го-ород, и ему ну-ужно со-овсем дру-угое упра-авл-ление.
Дарник собирался дать самоуверенному гостю резкий отпор, но в ходе разговора передумал. Всеслава много раз просила взять ее с собой в поход, а присутствие дяди заставит ее остаться в Липове. Чтобы не слушать дальнейшее неприятное заикание, Рыбья Кровь сам поспешил все уладить:
– Я очень рад, что ты приехал из Корояка помочь своей племяннице в городе. Быстрян останется управлять дальними городищами и вежами, а вы вдвоем будете в Липове. Завтра я напишу список того, что надо сделать.
Быстрян таким поворотом в своем наместничестве был не очень доволен:
– А что если они тут вдвоем дров наломают?
– Очень надеюсь, что наломают. Но ты не вмешивайся, что бы не случилось! –Переедешь с гридями в Воеводину и будешь как раньше рассылать разъезды и дозоры во все концы.
Воеводина находилась на остерской дороге в полутора верстах от Липова и с ее сторожевой вышки хорошо принимались и отправлялись тревожные сигналы из города и обратно. Вместе с Быстряном захотел переехать в Воеводину и Фемел.
– А кто лучше тебя сможет все подметить и мне отписать? – возразил Дарник. – Кто будет напоминать княжне, что правит она, а не дядя? И в школе кто учить будет?
В списке заданий для наместника значилось строительство селища-лечебницы на пятьдесят домов в пяти верстах от города для воинов-калек, второй каменной башни, перепись городского населения, строительство лодий. Всеслава ворвалась в приемную палату к мужу, возмущенно потрясая этим списком:
– Ты хочешь выставить моего дядю никуда не годным наместником?
– Наоборот, Липов сильно устал от меня, нужна свежая кровь в управлении. У твоего дяди большой опыт, а ты нравишься всем липовцам. Нападать на город никто не собирается. Справитесь без труда.
– Как справитесь? Ты оставляешь казну с тремя тысячами дирхемов. Хочешь, чтобы мы без тебя увеличили все поборы, а ты придешь с богатой добычей, все отменишь и будешь для всех хорошим.
Это уже походило на свару жены смерда со своим размазней-мужем.
– Если все так трудно, то почему тебе с дядей до осени не отправиться в Корояк?
– Я могу туда отправиться и до следующей весны! – потеряв привычное самообладание, бросила княжна.
– Мне горько-горько заплакать? – ледяным тоном спросил муж.
Всеслава выдержанно перевела разговор на другое:
– Неужели ты думаешь, что хазары просто так нанимают тебя? Поднесут после победы кубок отравленного вина и ничего потом не исправишь.
– Это их законное право избавиться от меня.
– У Нежаны вышло, что в это лето тебе грозит отрава.
– Да, отрава мне действительно давно не грозила, – сокрушенно покачал он головой. – Надо побыстрей найти место для погребального костра, а то поздно будет.
Княжна возмущенно смотрела на мужа, все еще не в силах привыкнуть к его похоронным шуткам.
Не менее рьяно рвалась в поход с Дарником Саженка, бывшая ученица писарской школы, с которой он два года назад провел целый военный поход. Необычно высокая и худая, она представляла собой не самое лакомое девичье блюдо, зато никто из наложниц не интересовался так военными делами, как Саженка. Помнила по именам и характерам большую часть его воинства и об одном этом могла говорить круглые сутки, причем ее высказывания были иногда весьма полезны. Прошлым летом она не поплыла с ним в хазарский поход из-за рождения дочери Златы. Сейчас Злате было уже больше года, и Саженка считала, что вполне может оставить ее заботам своей липовской родни.
– Хочу снова с тобой в поход. Ну разве тебе было плохо тогда со мной?
Его так и подмывало бросить ей:
– Да, плохо, потому что ты и не любовница, и не боевой товарищ, а что-то третье.
Однако такое женщинам не осмеливался сказать даже он, самовластный липовский правитель. Вместо этого приходилось выкручиваться:
– Я пойду вперед с конной хоругвью, без повозок и палаток. Хочешь, чтобы я спал с тобой на глазах у всех, подложив под голову седло?
– Свой шатер ты все равно с собой возьмешь, – не дала она себя обмануть. – Просто знаешь, что арсы притащат тебе самую красивую пленницу, а я буду мешать.
– Ну вот, видишь, суровую военную правду от такой проницательной девушки никому не скрыть, – весело признался он и взамен предложил стать ей главным конюшим Воеводины – разводить и выезжать табун коней для катафрактов.
Черна, Зорька и Шуша в поход не просились, но брали другим – пылкой страстью. После прибытия Всеславы они чуточку пригасили свои любовные требования, но с наступлением тепла находили любой повод, чтобы заполучить князя к себе: то тайных гонцов засылали, то просто где-либо его как бы случайно поджидали и издали весьма выразительно на него посматривали. Ну что ж, он против этого не возражал, к тому же всегда имел перед княжной самый железный повод посещать днем наложниц:
– Навещаю своих детей и буду навещать.
– Но ведь дочь Шуши не твой ребенок, – упрекала его от имени княжны Нежана.
– От этого она меньше моей дочерью не стала, – сердито отвечал он.
Хазарский посол рвал и метал, говоря, что лето уже вот-вот наступит, а Рыбья Кровь где-то бродит и пустяками занимается. Быстрян с Бортем как могли его успокаивали:
– Пусть сначала другие полки у Черного Яра соберутся, наш князь себя ждать не заставит.

5
Хотя все воеводы продолжали ссылаться на неполную готовность, в первый день лета полуторатысячное войско все же выступило из Липова по Остерской дороге. Пройдя два дня в общей колонне и убедившись, что воеводы со всем прекрасно справляются, Дарник отделил от общей массы конную хоругвь из пятисот конников, десяти камнеметов и пятидесяти вьючных лошадей и во главе ее с удвоенной скоростью понесся вперед.
Как и говорил Саженке, ночевали прямо на земле, завернувшись в плащи и подложив под голову седло. В редких селищах не задерживались, просто проскакивали мимо, лишь предупреждая, что сзади идет другое войско, ему угощение и выносите.
Три дня скачки и вот уже он, красавец Остёр. Здесь задержались на целый день, перевести дух, узнать новости, встретиться со старым знакомым князем Вуличем и определить, стоит ли поджидать остальное войско или скакать дальше.
От Остёра до Черного Яра на Итиль-реке было не больше семидесяти верст. Все русские князья мечтали преодолеть это отрезок пути и построить на главной торговой реке свой речной город. Но железный запрет действовал, как с булгарской, так и с хазарской стороны: словен к Итиль-реке не пускать. Торговые словенские обозы на торжища как булгарского Казгара, так и хазарского Черного Яра еще как-то пускались, но даже строить там свои торговые дома можно было с большими ограничениями.
Богатый шатер булгарского воеводы Завилы хранился в одном из конных вьюков. Впрочем, входя в него князь Вулич и бровью не повел, мол, и не такие шатры видеть приходилось. Метнувшиеся на городское торжище Селезень с Корнеем сумели добыть приличное угощение, еще из хозяйского вьюка серебряные блюда и кубки достали, так что княжеская встреча была на должном уровне.
– Булгарское конное войско неделю как прошло в Черный Яр, – сообщил Вулич, попивая ромейское вино. – Там уже и горцы, и гурганцы, и тарначи. Все лодии тоже там. Как ты собираешься справиться со всем этим наемным сбродом?
– В первые три дня я повешу десять или пятнадцать человек, – с серьезным видом объяснил Дарник. – И все будет как надо.
– А что ты знаешь о кутигурах?
– Когда много знаешь о противнике, воевать становится не интересно, – продолжал шутить Рыбья Кровь.
– А знаешь, у них женщины воюют наравне с мужчинами? Стоят в запасе, а когда противник начинает отступать, бросаются вперед и устраивают резню почище своих мужчин. А пленных они распиливают пилами и веревками.
Этого Дарник не знал, но теперь стало ясно, почему именно его наняли хазары против кутигуров – кто еще с таким зверьем захочет воевать.
– Я думаю, эти слухи о своей свирепости распускают сами кутигуры, – подумав, отвечал он гостю. – Нет таких людей, которые все время пребывают в ярости и злобе. Когда я попаду к ним в плен, уверен, они обязательно станут угощать и веселить меня.
– Воеводство такое дело, что пустым долго не остается. Я думаю в Черном Яре главного воеводу уже выбрали, и он вряд ли захочет уступать тебе свое место.
Возможность такой перестановки как-то не приходила Дарнику в голову. А ведь вполне может быть.
– Спасибо, что сказал об этом. Теперь не знаю даже как быть: здесь остальное войско поджидать или только с конницей в Черный Яр идти.
– Я думаю, тебе лучше всего идти к моему Вересню и ждать свое войско там. Вересень в десяти верстах от Черного Яра. Их тудун сразу узнает, что ты близко и по его действию ты угадаешь, что тебя ждет: прискачут к тебе на разговор или сделают вид, что не замечают, пока ты сам не придешь.
Совет был хорош, и Дарник решил ему последовать.
– А сам не хочешь к нам присоединиться? Или княжеская гордыня не позволяет?
– Гордыня тут не при чем, – спокойно отвечал Вулич. – Мы с тудуном Нахумом в большой ссоре. К тому же мои воеводы говорят, что при самом лучшем исходе половина людей с Левобережья не вернется. Кутигур двадцать или тридцать тысяч, все конные. Как ты за ними с пешцами и повозками гоняться будешь? Здесь надо их встречать, а не самим туда переправляться.
На следующее утро Дарник с отдохнувшей конницей двинулся дальше по дороге на Черный Яр и к ночи добрался-таки до остерского Вересня, небольшой пограничной крепостицы, где имелся отдельный огороженный стан для купцов и вуличской дружины. На нем Дарник с конниками и расположился. Неугомонный Корней тут же вызвался ехать дальше, вернее не ехать, а идти, без коня было безопасней.
– Ну иди, – разрешил князь. – Если убьют – не возвращайся.
– То-то Всеслава моей смерти порадуется.
Староста Вересня, благодаря посланному вместе с Дарником остерскому десятскому был сама обходительность, особенно, когда увидел серебряные дирхемы. В саму крепостицу пустили одного князя с парой сотских, но для жураньцев хватило и полдюжины харчевен, которые находились на огороженном стане.
Впрочем, попировать конникам довелось лишь в первый вечер, когда они и так валились с ног от усталости. Уже на следующий день четыре сотни из них были отправлены князем на большую загонную охоту, запасать мясные харчи для всего войска.
Корней вернулся на третий день с полным раскладом исчерпывающих сведений:
– Кроме нас, собралось всего пять тысяч войск. А обещали десять или двенадцать. Бродники вообще не пришли. Тебя за опоздание костерят почем свет. Уже и главного воеводу себе выбрали – Завилу, того самого, что у тебя в плену сидел. Ты же под его знамя не пойдешь? Народ собрался самый отчаянный и это не маленькие ватаги по двадцать бойников, а целые полки по тысяче головорезов.
Подтвердил юный лазутчик и слухи о кутигурах:
– Большая орда стоит на левом берегу, двадцать или тридцать тысяч, строят плоты для переправы. Сырое мясо под седлом держат, когда пропотеет, его и едят. А для питья у коня жилу вскрывают и пьют.
– Ты хоть думай, когда глупость болтаешь, – осадил его Дарник. – Какой дурак своего коня ослаблять захочет.
– А сюда они прибежали от великого мора в восточных землях.
– Не от мора они бегут, а от других степняков, – снова поправил князь. – А раз бегут, значит не такие они и сильные.
– Не знаю, только скота и обоза у них точно нет. Одни кони. Ни пленных, ни убитых даже за выкуп не отдают, после боя всех их воронью оставляют – обычай у них такой.
Рыбья Кровь уже почти не слушал. Вольница союзников беспокоила его больше, чем количество кутигур и их суровость.
Не успел Корней еще как следует отчитаться, как в дарникский стан пожаловал-таки горделивый разодетый гонец с десятью конными хазарами от черноярского тудуна:
– Почему стоите, к нам в город не идете?
– Жду остальное войско.
– Там надо решать, как быть дальше. Войско и само подойти может.
Под разными предлогами князь задержал хазар до вечера в своем стане. А вечером спросил гонца, сможет ли он своей властью достать две лодии и одну дубицу. Гонец удивился, но ответил утвердительно. Рыбья Кровь тотчас отдал распоряжение и с двумя ватагами арсов вместе с хазарским десятком поскакал по темноте в Черный Яр. Десять верст расстояния не заняли много времени.
Сонная стража на воротах сперва отказывалась впускать дарникцев в город, но гонец держал слово: прошли и через ворота, и через охрану на речной пристани. Там правда здорово пришлось гонцу попотеть, что найти нужные лодии с дубицей и объяснить кормщикам то, что он сам толком не понимал, мол, липовский князь хочет сплавать на Левобережье и издали глянуть на кутигурский стан.
Наконец все уладилось и обе лодии с дарникцами на борту отплыли от пристани.
На широкой водной глади были только стаи уток и чаек. Когда выправились на середину реки, кормчий спросил Дарника, куда дальше. Князь указал на левый берег.
– Нет, нет, мы туда не пойдем! – решительно запротестовал кормщик.
Гребцы залопотали по-хазарски, выражая согласие со своим хозяином. Дарник кивнул арсу, и кормщик полетел в воду. Арсы обнажили мечи, и гребцы покорно снова взялись за весла. Кормщику бросили веревку и подняли на судно, но больше к кормовому веслу не пустили.
Левый берег, заросший камышами и кустами, встретил лодии безмятежно перелетающими птицами – верный признак того, что людей поблизости нет. Найдя песчаную отмель, Дарник с несколькими арсами спрыгнул на берег. В густых зарослях виднелись лишь тропы, проделанные кабанами. Прошли с полверсты – никого.
– Есть охотники на сутки остаться здесь дозорными? – спросил князь воинов.
Те молчали, потупив глаза.
– Всем дозорным будет по медной фалере, – добавил Дарник.
Вперед выступило двое арсов, за ними еще двое. Оставив с дозорными дубицу и теплые плащи, липовцы поплыли в обратный путь.
– Что, прямо здесь и будем переправляться? – с сомнением поинтересовался Копыл полусотский арсов. – Ведь коней тоже придется везти, вплавь не доплывут.
В Черный Яр они прибыли, когда уже совсем рассвело. На причале их ждал обеспокоенный своим самоуправством гонец:
– Князя Дарника воеводы просят пожаловать на совет.
– Передай, что я переношу совет на вечер, – ответил Рыбья Кровь, вместе с воинами направляясь к лошадям, чтобы ехать в Вересень.
– Не успел прибыть, а уже такую обиду им нанес! – то ли восхищался, то ли осуждал Корней, идущий рядом.
– Вторая обида будет, когда узнают, что я уже и место переправы выбрал, – усмехнулся князь, по пути оглядывая хазарский город.
По сравнению с Казгаром Черный Яр выглядел гораздо беднее, что объяснялось просто: торговые пошлины хазары брали в другом городе ниже по течению Итиля. Глинобитные одноярусные постройки с камышовыми крышами лепились друг к другу, оставляя между собой лишь узкие извилистые проходы. Миновав посад, липовцы выехали за городские ворота и скоро были в своем стане, куда уже подходило основное войско.
День для всех выдался трудным, поэтому Дарник велел ратникам отдыхать и позвал в свой шатер всех воевод. Рассказал им о положении дел и спросил:
– Все ли готово к переправе на тот берег?
Последовало продолжительное молчание.
– Ну так воеводы вроде решили на тот берег не идти, – на правах старшего по возрасту заметил хорунжий Лисич. – Хотят плавать вдоль берега и не давать кутигурам переправиться сюда.
– Все ли готово к переправе? – словно не слыша, повторил свой вопрос Рыбья Кровь.
– А колесницы и повозки тоже будем переправлять? – уточнил Лисич, всегда отвечающий за все военные припасы.
– В последнюю очередь.
– Тогда все готово. – Лисич горделиво выпрямился на своем седалище.
– Вот и хорошо. – Князь по-доброму всем улыбнулся.
– А все-таки насколько велико кутигурское войско? – спросил-подставился воевода пешцев Борть.
– Оно настолько велико, что стоит кутигурским коням раз помочиться и все наше войско смоет в Итиль.
Оказалось, что любые разговоры хорошо не только начинать со смеха, но и смехом заканчивать. Воеводы выходили из княжеского шатра хохоча во все горло.
Дело оставалось за малым – нанести союзникам еще одну обиду: сообщить, что войско устало и придет вместе с князем только утром.






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 13
© 27.03.2021г. Евгений Таганов
Свидетельство о публикации: izba-2021-3052724

Метки: Приключения, фэнтези, история,
Рубрика произведения: Проза -> Исторический роман


















1