Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XIII, 42


Великая Клоповия, том XIII, 42
ГЛАВА 42

Ещё многая дива видели глаза очевидцев и современников давних тех событий. Наряду с умалишёнными мамками и няньками жили-ворожили в ореховой общине самодуры-отцы и самодуры-дяди, от бесчинного произвола которых стоном стонала земля клопиная, от блажи коих ударялись в бега несчастные племянники и внуки. А в самодурах-отцах да в самодурах-дядях разве что желчь в такие дни растекалась по протокам от ярости и бессильной злобы: нередко те побеги сопровождались тотальным обворовыванием жадного дяди или скупого до слабоумия папаши. Ореховые общины не всё тогда одними бабами заправлялись: порою случались на сто семей некие особи мужеского полу, перед которыми дрожмя дрожали жёнки да няньки, сводни и кумушки. Скупцы имели обыкновение подолгу, в течение половины жизни просиживать верхом на сундуке, сторожа свои накопления. И не приведи боже потомству заикнуться неловко в присутствии дяди о выдаче некоей ничтожной суммы денег:

                       Они тотчас: разбой! пожар!
          И прослывет у них мечтателем! опасным!!

(Грибоедов. Горе от ума. 2, 5) «О чём вообще изволишь лепетать? ― в тот же миг вскочит и подпрыгнет жадина, как ужаленный, услыхав от племянничка смиренную просьбу о подаянии, ― я здесь деньги не для того накапливаю, чтобы вот так вот попусту их растрясти за одни сутки! Совсем очумели?» Племянники, окончательно сбитые с панталыку, стоят, точно в пол вросши, а дядюшка посмеивается:
― Едва ли сыщется на свете недоумок, что по своей слепоте вам денежки согласится ссудить, шаромыжники! На что надеетесь? уж не на старческое ли слабоумие дядюшки вашего уповать изволите? Ну так знайте: я далёк от кончины, я ещё в самом соку, вам долго, очень долго придётся сидеть голодными и без подаяний, потому я, любезные мои, никому ни копейки денег не ссужаю, ибо дети суть такие обманщики, что на них деньги затратишь, а они, по бедности да по нищете своей, никогда тебе те денежки назад не выплатят.
― Хотя бы под лихву, дядюшка, потом отблагодарим, выдай нам денежек, самую малую толику, вот наименьшую горсточку, какую, дядечка, в твоём обиходе встречалась. Племянники твои голодны, а тебе один смех. Пощади нашу юность, милый дядечка, ссуди... и сам увидишь, сам убедишься: мы у тебя в долгу не останемся.
― Много у меня родни, много вас, мелюзги, ко мне приплывает, нешто я для каждого стану этак сундучок свой отмыкать да деньги оттуда пригоршнями целыми извлекать? Шутить сами изволите, а? я вроде как на шутника не похож, зачем вы потешаетесь над дядей да над болезнями его? И вроде бы как мамке вашей невдомёк, она, тупая бестия, никак всё не усвоит одной важной истины: дядюшка своих денег родичам из принципа не ссужает, одним чужакам, ибо чужаки на то и чужаки, что ни капли их не жалко, а с племянников как дядюшка долга затребует? Племянникам нечего делать в доме, где происходит сухой расчёт, ступайте забавляться в куклы, я вам, любезные, грошика ломаного не выдам, вот так и запомните!
   Обиженные, обездоленные племянники молча переглянулись: ну и жила! Затем тайком сошлись и сговорились обокрасть жадного и помешанного на сбережениях дядю. Сговорившись, проникли они в дядюшкин домишко и обчистили его сверху донизу. Раным-рано встал дядюшка не с той ноги, пятикратно запнулся туфлями о пол, крепко выругался на подлоги. Затем спустился к себе в кладовую и остолбенел от ужаса: хранилище опустело! Ну вот как есть пустое! И кто причастен? кого притянуть к ответу? Глухо. С горя жадина в ту же минуту разбежался да тюк башкой об стену! Из дядюшки на ту пору дух вон не вылетел, зато паралич разбил основательно: вот так жадный дядюшка и остался лежать на ледяном полу в кладовке и постанывать, и покряхтывать, зовя на помощь отнимающимся от немощи языком. Но поелику дядюшка проживал в одиночестве, он не был никем спасён, ни одна живая клопиная душа не услышала в те дни невнятного лепета и завывания сражённого параличом дяди и не поспешил к нему на помощь. Алчный дядя так и помер вскоре от различия желчи, отравившей ему всю внутреннюю среду брюха и выжегшую громадные язвы изнутри желудка и печёнки. Грабёж выдался на славу! Племянники быстро разбогатели и подались в те дни в бега, покуда по их души не выслали погони: скупцы тогда не были ни у кого в презрении, за их гибель заводили уголовные дела и дотошно привлекали к ответственности причастных к их смерти, хотя бы даже и в силу естественных причин. А что может быть, по правде говоря, более естественным, чем подохнуть от жадности?
   Ещё видели современники некоего помешанного папашу: так тот годами высиживал, словно каменное изваяние, у двери в ледник да неусыпно сторожил провизию: как бы кто из родных не осмелился поживиться за папашин счёт охраняемыми продуктами питания! И вот однажды, после безуспешных попыток воздействовать на отца, сыновья подмешали папаше в кушанье сонное зелье, и, покуда сей доблестный стоглазый воин дрых безмятежно, растянувшись возле дверцы на полу, сыновья похитили у папаши ключи от кладовой и, отомкнув дверцу, ворвались в помянутую кладовку и поснимали с крюков много всякой всячины, и затем только их и видели. А чуть их папаша очухался, он уставился осовелыми зенками на дверцу в кладовую, и увидели зенки его, яко ледник растащен и расхищен в часы его блаженной дремоты. «Ахти, грабёж!», завопил папаша, а поскольку он в тот день оказался во всём здании один, зло сорвать оказалось не на ком, и папаша от ярости принялся пожирать самого себя, доколе не скушал сам себя дочиста, одни зенки остались в леднике лежать, жены своей дожидаться. Повезло вдове: ибо будь она в тот час, как обычно, в доме, с неё бы хозяин кожу содрал, от несчастной жёнки остались бы тогда одни рожки да ножки. Очень повезло и детям-грабителям: полиция их искала, да на след никак, увы, не напала. Разбогатели вечно голодные сыновья, напитались, не знавши вкуса пищи, за неделю на пять лет впрок. «И скуп отец: и зачем это он столько лет стерёг ледник? ― удивлялись дети той отцовской глупости, коренившейся во спёкшемся мозгу скупца, ― нешто пособила папаше его жадность? Вот посеял скупость, плод его же скупости полное разорение». Напились и наелись детушки, у половины из них стенки живота не выдержали и лопнули: после долгих лет жизни впроголодь сытное питание тоже губительно. Но сыновья и дочки того не ведали: они ели и ели, набивая себе щёки, пуза и кишечники, поглощали натасканное из папашина ледника и делили промеж себя, и поедали без передышки. Половина лопнула и погибла. Другая половина, прихватив с собою недоеденное, быв научена горьким опытом своих неразумных соплеменников, бежала куда подальше: из опасения, как бы их полиция не настигла, как бы их суд не обвинил в умышленном и преднамеренном убийстве, в закармливании насмерть своих родственников. Таковая чудеса в те годы видели свидетели жадности отцовой: «до зела много див и блажи на белом свете деется, всего не перечислить и не поддаются никакому исчислению глупости скупцов помешанных», отмечал в те дни очевидец и летописец, наблюдая гибель жадин, сидящих по полжизни кто на сундуках своих, кто на порожке кладовки своей.
   Ещё видели соплеменники диво дивное: помер намедни богатый от голодного изнурительного поста: до жути больного было богачу распрощаться с пищевыми запасами. Он ни сам их не поглощал и ни детям кушать не давал. Провизия портилась и воняла, но этот одуревший жадина рад был издохнуть на месте, не проглотив даже ни единого шматка, только бы родным детям его не досталось. Его уламывали, умоляли, упрашивали, но всё тщетно: не сдавался этот богатей на милость победителей. «Папочка, дай поесть!» «Цыц ми, негодники! ― покрикивал на детей жадина, ― сам не ем, неужели с вами делиться стану? Очумели все вконец, словно бес вселился в детей и племянников моих!» «Папочка, нам холодно, дай одеяло», хныкали детишки. «Молчите, глупые! Сам я замерзаю, себя ничем не покрываю, нешто ради вас лоскутком каким пожертвую?!» Так вот и помер, не скушав ни кусочка от запасов своих, от голода. Его потомство, когда папаша их помер от голодных мук, задумали тогда поживиться от его запасов, да не тут-то было! Оказалось, отец, прежде чем испустить свой жалкий дух, успел уничтожить запасы провизии, сбросив их в сточную яму: ни себе, ни жене, ни детям. И когда сбросил провизию в яму, отдал концы и уплыл в мир теней с приятным осознанием победы над вечно жаждущими еды детьми, с которыми у папаши происходили колкие препирательства из-за недозволенных столовых радостей. Предав анафеме папашу, детки его разбрелись по белу свету и никогда впредь не возвращались на пепелище: дохлый папаша умудрился и сам дом спалить, чтоб его семейке не только поживиться было нечем, но и чтобы жить было, по смерти его, совершенно негде. А жена померла неприкаянной.
   Наконец, видали и таких отцов семейств, для которых истинным мучением было тянуть семейную лямку: они пытались сберегать и накапливать недвижимые богатства, но назойливые жена и дети во всех начинаниях весьма им препятствовали извечными просьбами, мольбами и упрашиваниями. Бедные папаши прямо не знали, куда податься и куда подеваться от наседающей оравы личинок. Алчная душонка восставала супротив подобного натиска, и жадины бежали к стряпчим и перелицовывали завещания с одного лица на иное и с иного ещё на третье, с третьего на четвёртое, доколе сами в той неразберихе не увязали и не погрязали по самое темя. Стряпчие же не упускали великолепной возможности нагреть на составлении да на заверениях с подписями завещаний когтистые мохнатые лапки. Бедные жадные папаши, уплачивая стряпчим за их услуги, синели, зеленели, лиловели и чернели от сыплющихся на них невзгод. Суд, целый полк стряпчих и судейских прилипал и прихлебателей тоже нагло заявляли свои права на уплачиваемые отцами госпошлины и протягивали к пошлинам свои когтистые лапки: «и мне... и мне...»
   Жили да были два братца, Зажми да Прижми. И содержали они двое по большому многочисленному клопиному семейству. А был каждый из братьев жадным до безумия: мечтал из них всякий жить для самого себя, да ничего из этого не выходило. У Зажми двести, у Прижми двести семьдесят потомков, и все кушать выпрашивают и ноют с утра до ночи: «есть хотим... дай покушать... не жадничай, не вредничай, не скаредничай!» И вот надоело этим двум братьям-кровососам терпеть нужду и тянуть каждому семейное тягло, вот и задумали они, каждый против своей семьи, дело тёмное и злобное, и один из братьев, у которого было двести клопиных потомков, им всем подсыпал яду в похлёбку, и все его потомки, заодно с женою, отравились и померли, и он их незаметно прикопал у себя дома ― и потом сетовал, якобы от заразной болезни погибло его семейство и не выжило ни одной души, и все соболезновали скупердяю в его беде, столь внезапно постигшей главу семейства, и никому даже в голову не пришло заподозрить этого нечестивца в злом умысле. За первым братиком последовал и второй: он просто взял и поджёг со всех четырёх боков свою халупу, и семейство сгорело в пламени и никто из огня того не спасся, ибо сотворено это было среди ночи в глухой час пополуночи: всё вокруг почивало, никто не заметил его тени, папаша подпалил домишко, самого же ищи ветра в поле.








Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 26.02.2021г. Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2021-3029289

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1