Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XIII, 40


ГЛАВА 40

     И где не воскресят клиенты-иностранцы
     Прошедшего житья подлейшие черты.
                           Грибоедов. Горе от ума. 2, 5

Ѣдуну же влáствующу, стекашеся в общину его калецтво многое, и бяше посрѣдѣ убогих гул дюж: яко же подобаше учителеви морить гладом стадо клопиное? (1685) Многих привлекало и приманивало услышанное о милостивце: сколь добродушен и радетель зело для немощных, что советом учительским целые толпы убогих спасаются и что множество обрело спасение духовное в пучине бедствий житейских (но о тех, кого постигла неудача и потопление, ни слова не просочилось в те месяцы: ревнитель зорко отслеживал и отсеивал сплетников, с подачи коих весть о неисцелимых неудачниках вполне могла тогда долететь до ищущих спасения, и отшатнулись бы ищущие, отпали бы прилепившиеся к общине учительской). Едуну было выгодно в те месяцы такое стечение к нему в общину громадного количества нищих и убогих: Едун замыслил показать себя добреньким если не для своих изначальных духовных чад (костяка общины), то хотя б в отношении пришлых. Гости мало что смыслили в таинственных происках «дядюшки-благодетеля», им невдомёк было, что ради их благополучия отец вознамерился обдирать своё стадо до последнего лоскутка, до последней ниточки. Гостям было хорошо и сытно в незнакомой им общине: тепло, солнышко не жарит, самочувствие, как водится, у всех замечательное. Если кто и голодает, гостям это неведомо, сведения о голодоморе находились для гостей за семью печатями: ни один гость не мог заподозрить в общине что-либо не совсем вяжущееся с привычными представлениями об общинах, то была поистине балаганная община, где ради праздника припрятан голодный и убогий и выставлен напоказ жирный и дебелый клоп с самодовольной ухмылкой. Едуном велено было: отобрать десяток, откормить его на славу, чтоб общине было чем похвалиться, было бы что предъявить гостям: поглядите да полюбуйтесь, любезные и долгожданные гости, каково пропитание в общине, каково здесь о всяком чаде духовном пекутся, во сколько вот фёнов обходится во всякое время содержание воспитанников и воспитанниц. Общиной овладело лихорадочное стремление к показухе: Едун, как русские, разблаговестил о своих непомерных затратах о немощных братьях, о неустанных и неусыпных заботах об их здоровье и благополучии (если таковое вообще можно обозначить подобным именем): гости свято уверовали, по наивности своей, в искренность благодетеля и в его действительные заботы о благополучии и благоденствии паствы. «Поглядите, сколь велик и милостив учитель и наставник, ― елейно провозглашало скопище глашатаев, наёмные хлопальщики господина общинника Едуна, ― поглядите, вникните, каково отец и благодетель старается о повышении уровня жизни общинников и примазавшихся к ним!» И гости умилялись, видя воочию дебелые, рассыпчатые телеса откормленных ради такого представления чад духовных, и воспевали великую щедрость отца-благодетеля. Они б и половины ноты не пропели, когда бы только узнали правду о том ужасающем положении голодных и тощих соплеменников, их же к показу не допустило правление общины в лице наставника Едуна.
   Сытые «выставочные» туши откормленных общинников свидетельствовали всем гостям: «глядите, каково нам всем тут живётся, каково мы питаемся, каково наше преуспеяние!» А гости пялились на выставочные телеса подслеповатыми зенками, разглядывали их через стёклышки моноклей, приходили в неподдельное восхищение от увиденных ими чудес: «воистину замечательно устроились! нет слов, сколь благ ваш отец, он действительно благодетель, и вы совершенно правильно нарекаете отца вашего благодетельным, он, милостивец, постоянно печётся о благоденствии общины своей, вы под его защитою денно и нощно все без остатка пребываете!» Едва умолкала хвала в одних устах, моментально принималась греметь, словно пустая бочка, похвала из других десяти-пятнадцати глоток: «наш великий воспитатель бесконечно благ и милостив к детям, он не заснёт, доколь не убедится в сытости каждого из вверенных ему духовных чад!» Остальные пятнадцать глашатаев возвещали этим гостям заученные назубок истины: «в общине каждому обеспечена сытая жизнь, любимые занятия, никто никого не принуждает, если занятия не по душе воспитаннику». Гостям то казалось в диковинку: они приплелись туда, стеклись из разных уголков Скифии клопиной, им странно было слышать подобные откровения о добрых, милостивых распорядителях, о вполне демократичных обществах, они ведь сыздетства свыклись со всяким дремучим деспотизмом и с трудом себе представляли самоё возможность иного порядка, что может быть несколько иначе, нежели они привыкли видеть, что на белом свете множество непознанного, но это непознанное ― разве для невежд, застывших в своём тупоумном ослеплении. Гости изо всех сил пялились на дебелых выставочных толстяков: складчатые толстяки белели своими телесами, переваливались с боку на бок да посапывали от переедания и задыхались от одышки. Сладкое такое существование весьма пришлось по вкусу пришлым гостям, им так захотелось принадлежать к этой пастве, к этой общине! Половина, даже немного больше половины, из этих гостей срочно записалась в постоянные члены ореховой общины, поступив под начало к отцу-благодетелю. Наставник, разумеется, принял от них прошения, заявления и челобитные, по сем приобщи я к тощему стаду общины своея. (1685): и когда обескураженные духовные чада, почуяв в общине себя пленниками, возопили в полный голос о подлоге, сей учитель спокойно им втолковал: «разве не слышали уши ваши, яко благодать здешняя исключительно на гостей пришлых изливается? а что вы, записавшись в число местных воспитанников, тем самым приобщили сами себя к тощему стаду голодающих?» Поздно гости осознали свою роковую ошибку, да отступать было некуда: наглая хищная община без остатка проглотила поступивших в неё глупых и зелёных неофитов, срыгнула комьями отпоротой от них вольности, сплюнув желчь своеволия, растерев сапогами понятие о личном мнении. «Гости, ― ядовито заметил наставник, ― это посторонние свидетели, которым совсем не обязательно совать носы на внутреннюю кухню общины, для того мы вас и угощали, чтобы вы чего лишнего про нас не сболтнули; но понеже вы изъявили тогда, любезные мои, желание войти в состав общины, извольте жить по уставу общинному, не выкаблучивайтесь, смиритесь с голодом, не в наших, знаете ли, правилах потчевать своих до отвала». Гости на это плюнули в самое рыльце благодетелю. «Пять месяцев голода и шесть месяцев принудительных работ», спокойно отчеканил отец-наставник, утёршись рукавом, в ответ на плевок обманутого гостя.
― Несправедливо! Я буду писать жалобы на высочайшее имя!
― Пиши, пиши, голубок, все твои жалобы пойдут на растопку.
   Трое дюжих молодцев подхватило пленника и потащило того по земле к тюремной постройке. Пленник вырывался, но убежать ему никак не удалось: один из охранников тюкнул пленника по темени прикладом от самопала, и узник обмяк, и его сволокли, без чувств, до тюремного дома и заперли в тёмном помещении, больше напоминавшем узкую высокую склянку, нежели комнатку для отсидки: в той узкой склянке нельзя было ни встать, ни лечь, ни сесть, почти как в гостинице у деда Левантиса, где неделями мариновались несчастные постояльцы. «Ну, кто ещё восстанет против меня? ― с желчной ухмылкой полюбопытствовал учитель, ― наберутся ли в нашей компании такие смельчаки?» Храбрецов не оказалось: отец-благодетель сумел нагнать на гостей сколько страху, что они живо обмякли и покорились его злой хозяйской воле. «Глядите у меня: я никому не спущу, всех пропущу сквозь моих охранников, чуть кто из вас заартачится!», многообещающе пригрозило страшилище.
   Таково обошлась община со «своими»: не такова ли и Россия? на мировой арене сия многотонная держава корчит из себя «правовое и передовое государство», раздавая гражданство за мелкие услуги, за мельчайшие пустяки, зато квасит и томит в засолах родное своё население, не давая никому из исконных россиян никакой работы, никакого достойного отдыха. В России хорошо только гостям, это государство для обеспеченных чужаков, но не для своих. Деляги к нам едут со всех уголков планеты, Россия им рада, она раскрывает перед чужаками свои объятия, но вот для коренного населения она даже снега зимой бесплатно не выдаёт, за всё вынуждая заплатить, а денег нет, и катись куда подальше, найдутся и побогаче! У нас не только дельцы, у нас и лекари «добренькие», когда России нужда в чём похвалиться перед сопредельными державами! Лекари, к коим очереди растягиваются на долгие десятилетия, так что запишется к ним на операцию дедушка, а прооперируют его внука, умеют, если надо выставить своё умение напоказ, в тот же день вылечить сотни больных и раненых из далёкого Зимбабве или Анголы! Прелестно, не правда ли? Равнодушие слетает в один миг, если нужно явиться и показаться «добренькими дядечками» перед чужаками, особенно когда России припадает нужда заискивать перед сильнейшими, не раззадорить их закипающего гнева, подлизать чью-то задницу, как бы чего не вышло, «добренькая медицина» лечит задаром, если это выгодно России, чтоб зализать языком обиду, чтоб не нападали на неё, не пнули ногами, не растащили на отдельные области. Низко, пошло, мерзко и безмерно гадливо! Едун ― олицетворение земли, на которой ломается сия комедия под названием «русская жизнь».

    Едуну сущу в начальницех клопины общины,
    Ведаше токмо размахи весомы дубины:
    Орудия того страшась, умолкнуша чада,
    Не низринется на не темна óтхлань ада.
    «Спокойтеся, духовны, на свет уповайте,
    Свет во мне убо, чада, прозревайте!
    Аз бо наставником вашим природным,
    Богом и богиням клопиным угодным».
    Мирная клопиная чада бессловесна
    Постигóша, коль область житейская тесна:
    На рожон им лезущим, учитель стращая,
    Сим жива есть община Едуна святая. (1685)







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 4
© 24.02.2021г. Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2021-3027609

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1