Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

СТОЛ ОЖИДАНИЯ


СТОЛ ОЖИДАНИЯ
Ожиданию, которое часть жизни..


Белый холодный свет операционной, гудение приборов в тишине, короткие точные фразы хирургов в медицинских масках - так она представляла себе это. Если бы ее спросили сейчас как выглядит последняя надежда – её надежда выглядела бы именно так – сияющая операционная и склонившиеся над столом врачи.

I

Она сидела на улице под окном больницы. Перед операцией заведующая хирургическим отделением строго сказала ей: «Не ждите тут, идите. Я позвоню, когда все закончится».

Она покорно и быстро закивала, готовая сейчас слушаться и подчиняться любым указаниям, словно это могло увеличить ее шансы на космических весах жизни и смерти. Уходя, обернулась, не удержавшись: «Точно сразу позвоните?» Но за заведующей уже закрывалась дверь в хирургический блок, и вопрос остался без ответа.

У дверей лифта она засомневалась – может, остаться здесь, на площадке перед входом в отделение? Если ее будут ругать, она сможет сделать вид, будто только пришла. Словно ответ на ее вопрос двери лифта открылись и оттуда вышла группа людей, весело и громко разговаривавших. В руках у них были воздушные шары и цветы. «Мы на этаже! – громко говорил один из прибывших в телефон, – Выходите!»
Остальные шумно разворачивали самодельный плакат, гласивший - «С возвращением!», выстраивались у дверей, наполняя площадку нетерпеливым гомоном голосов.

Она шагнула в опустевший лифт и нажала кнопку «ВНИЗ».

Уже несколько дней стояла промозглая ноябрьская погода, с пронизывающим ветром и злым мелким дождем. Все листья давно облетели, а местами уцелевшая трава на черных газонах жадно ждала снега. Здание больницы под хмурым небом напоминало средневековый бастион, усыпанный окошками бойниц.

Она села на одну из скамеек напротив больницы, нашла глазами четвертый этаж и стала считать, непроизвольно морщась, когда капли моросящего дождя попадали в лицо – тут вестибюль, потом приемный покой, кабинет главврача, комната персонала, значит, операционные блоки — вот эти шесть светящихся окон.

Они, конечно, в первой операционной, решила она. Очень уж важна была для больницы уникальная операция, на которую решился профессор с мировым именем, светило современной хирургии, специально прилетевший ради этого в холодную северную страну. Первая операционная – для таких операций. Получается, её окно это – шестое справа.

Не отводя глаз от светящегося окна, она плотнее закуталась в куртку, натянула капюшон, засунула руки в рукава наподобие муфты и приготовилось ждать.

Противная осенняя морось сейчас ее даже радовала – никто не обратит внимания, что она сидит тут так долго, никто не пристанет с разговорами или вопросами. Можно даже разрешить себе заплакать – все спишется на колючие уколы дождя, летящие в лицо, несмотря на надвинутый капюшон.

II

С того дня, как началась их больничная жизнь, она плакала часто, почти всегда.

Она помнила, как после разговора с врачом сказала себе: «Я буду сильной и не буду плакать» – и разревелась, едва вышла на улицу.

С тех пор слезы стояли у нее в глазах постоянно – когда она заходила утром в палату, когда разговаривала с врачами, когда сидела на жестком неудобном стуле у больничной кровати, когда возвращалась домой и рассказывала новости мужу. Слезы не выливались из глаз, а просто стояли в них пеленой и текли внутрь нее. Она привыкла к этой размытой пелене в глазах, к соленому вкусу во рту, к влажному комку в горле, крадущему ее слова. Она старалась не разговаривать, потому что при разговоре комок норовил взорваться и превратиться в водопад слез и слов, который она не знала, как удержать. Поэтому в последние месяцы она в основном молчала, а говорила по необходимости и очень коротко.

В больнице нельзя было оставаться на ночь, но матерям можно было приходить ухаживать за детьми в дневное время. В маленькой обеденной комнате для пациентов стояло два стола – по обе стороны от единственного окна. По какому-то негласному соглашению стол слева называли «столом надежды». Там садились мамы тех детей, которые еще наблюдались в больнице после операции. За этим столом обменивались рецептами пирогов, контактами центров реабилитации и называли друг друга «девочки».

Стол справа пациенты и врачи называли «столом ожидания».

Когда она первый раз вошла в столовую, она, конечно, всего этого не знала. Взяла поднос с едой на раздаче, огляделась - за столом слева сидели две девушки с чашками чая и о чем-то негромко разговаривали. Женщина за столом справа сидела напряженной спиной ко входу и ела торопливо, не глядя по сторонам.

Она села в дальний угол за стол справа. Заходили другие пациентки, брали подносы и садились кто куда. Она боялась, что кто-то из обедающих начнет для поддержания разговора расспрашивать - почему она здесь, с кем, какой диагноз. И ей придется из вежливости отвечать, вскрывая рану, говорить все эти страшные слова, держа в горле рвущийся наружу комок.

Но, к ее облегчению, за столом ожидания почти не разговаривали – здоровались, просто желали приятного аппетита и ели молча, почти не глядя друг на друга.

Тут сидели матери, перед которыми была неизвестность, и глядеть в нее было страшно до чертиков. Они находились в безвременье, в режиме ожидания – кто-то ждал назначенной операции, кто-то – просто ждал, потому что операции назначали не всем. Легких случаев тут не было, не тот профиль у больницы.

У каждой за плечами история походов по врачам, надежд и отчаянья, свободное владение непроизносимой медицинской терминологией и история болезни с сотней исписанных магическими письменами страниц. Но кому нужна эта история, когда за твоими плечами – такая же? Они не могли дать друг другу ни ободрения, ни сочувствия - первое было бы фальшиво, второе неуместно.

Поэтому, в редких встречах за больничным обеденным столом, они дарили друг другу все что могли - молчаливое понимание. Кивали друг другу и разбегались торопливо по палатам, каждый к своему ожиданию.

В их палате, палате ждущих, было три кровати. Справа лежала девочка с почти прозрачной кожей. Ее мама до больницы, видимо, была хохотушка – ее большой красивый рот и рыжие веснушки были словно из другой вселенной в этих белых больничных стенах. Они сидели на стульях рядом, каждый у кровати своего ребенка, и иногда перебрасывались парой слов. В один из дней соседке сказали, что их случай неоперабельный и что через несколько дней наблюдения их выпишут домой. Она не стала уточнять у соседки подробностей того, чтоб будет после выписки - испугалась.

Слева была кроватка с малышом, которому было месяца два-три. Он лежал один.

Она слышала, как старшая медсестра рассказывает новенькой, что у его матери еще две годовалые близняшки и сама она из далекого маленького городка, поэтому заберет малыша после выписки.
- Но ведь… – сказала новенькая, и добавила что-то, видимо из диагноза.
- Наше дело – ухаживать, - строго прервала ее старшая и разговор закончился.

Одинокий малыш был необычайно тихий, большую часть дня он или спал, или смотрел своими светлыми глазенками в оконный проем. Немного оживлялся, когда медсестры приходили его мыть или менять пеленки, жадно ел смесь из соски и снова смотрел в окно, за холодным стеклом которого на ветру колыхались мокрые ветки. Иногда ему заводили музыку из карусели над кроваткой, тогда он слушал озадаченно и всматривался в кружащие фигурки. Но как только музыка переставала играть, а карусель кружить – он снова возвращался к сосредоточенному всматриванию в белый квадрат окна.

Как-то она неожиданно для себя самой спросила у медсестры, можно ли немного подержать этого малыша на руках, походить с ним по палате. Причем спросила почему-то у самой грозной из сестер, которая постоянно отчитывала ее то за внеурочное пребывание в палате, то за невовремя собранные анализы.

- Нет, нельзя, – обрубила медсестра жестко, с хирургической точностью закончила пеленать, сунула соску в рот, положила в кроватку, все это в одно движение. Посмотрела прямо ей в лицо, сжалилась: «Ему же потом снова захочется всего этого – людское тепло, на руки, и чтобы обнимали. Сейчас не знает и не страдает. И не надо приучать».

III

Дождь стал сильнее, а наступающий вечер заявил о себе заледеневшими пальцами на ногах. Она встала со скамейки и стала переступать с ноги на ногу, растирая руки и поеживаясь от пронизывающей сырости.

Рассеянно подумала о том, что надо было бы взять с собой термос с чаем. И зонтик.

В телефоне пискнуло сообщение от мужа: «Какие новости?»

«Пока никаких», - быстро написала она в ответ и убрала телефон.

Она не могла позволить занимать линию. Прошло почти два часа, а операция, по словам заведующей, будет недолгой – пара часов, максимум три.

Она не могла вспомнить, когда последний раз была на улице так долго. Каждый день уже поздним вечером уходила из больницы и ехала домой. Дома ела приготовленный мужем ужин, коротко рассказывала ему как прошел день. Он сидел за столом – большой и широкоплечий человек с темными волосами, местами уже припорошенными легкой серебристой проседью. Мужчина, который привык, что он все знает и все может. В конце он всегда спрашивал: «Что-нибудь нужно сделать?» - а она качала головой.

Потом они занимались домашними делами, изредка перебрасываясь дежурными фразами, изображая нормальную жизнь. Ложились спать и делали вид, что заснули. Она чувствовала напряжение, идущее от его спины, и лежала, боясь пошелохнуться, чтобы не выдать свою бессонницу.

В прошлой жизни они все время ходили за руки, муж поднимал сына своими большими руками к небу, а она пекла по утрам блинчики. Сын был похож на мужа – такой же крепкий и сильный. Даже в больничной палате, с руками, утыканными проводами и датчиками, с трубкой во рту, он был самый красивый.

В какой момент они с мужем почти перестали разговаривать?

Когда в очередной раз раз прозвучало «мы ничем не можем помочь», или раньше, когда она превратилась в существо без имени, в обезличенное нарицательное «мать», идентифицируемое по ребенку?

Сначала они читали все на свете про поставленный диагноз, вместе ходили вместе на все консилиумы и консультации, беспомощно глядя друг на друга на выходе.

Потом она стала ходить одна, а он стал готовить ей ужины и спрашивал, нужно ли что-нибудь.

Иногда она отправляла ему фото сына из палаты, но муж никогда не говорил, нравится ли это ему.

IV

Она смотрела на свет окна, считая про себя – скоро два часа, возможно, уже все заканчивается. Возможно, приглашённое светило мировой медицины со звучной и откуда-то смутно знакомой фамилией Буэндиа, сейчас спокойно снимает перчатки, буднично раздает поручения младшим хирургам, а восторженные медсестры уже несутся в кабинет заварить ему свежего чая.

Образ был таким ярким, что она зажмурилась, чтобы прогнать его.

Соседку по палате с прозрачной дочкой выписали через несколько дней. Врач тихо и торопливо говорил, что если продержаться годик, то можно рискнуть и прооперировать, а сейчас никак. Рыжие веснушки покорно кивали в ответ. Она пошла провожать соседку к дверям отделения и зачем-то спросила телефон: «Позвоню, узнаю, как у вас дела». Они обнялись и даже попытались улыбнуться друг другу.

Вечером старенькая уборщица мыла пол, окающим речитативом бормоча себе под нос: «Отож и правильно, коли отмаяться - так лучше дома рядом с матерью, не на больничной-то койке».
И, охваченная ужасом от этого спокойного журчания под равномерное шарканье тряпки по полу, она трясущимися пальцами стерла номер соседки из памяти телефона.

По меркам больницы она уже была засидевшейся – она понимала это по новым лицам за столами в больничной столовой, по сначала усталости, а потом легкому раздражению в голосе врачей, в очередной раз объясняющих ей положение вещей. Они не решались браться за операцию, рассылали письма в ведущие клиники других стран, но никто не хотел брать на себя такой риск.

Она стала вздрагивать каждый раз, когда консилиум приходил в их палату с обходом, сжимаясь от ожидания приговора «неоперабельно». Иногда от страха она, услышав приближающийся шум шагов, уходила в столовую и забивалась там за стол ожидания, прислушиваясь к звукам в коридоре. Там-то на прошлой неделе ее и нашла заведующая.

Сияя от радостного возбуждения, и растеряв всю свою обычную сдержанность, заведующая сказала, что операция будет –профессор с мировым именем, автор инновационных методик ответил, что случай «интересный» и он готов прилететь, причем оперировать будет бесплатно! Она почувствовала, что кислород перестал поступать в легкие и сидела, молча глотая воздух пересохшим ртом. Эффектная пауза, сделанная для выражения приличествующих ситуации восторгов, затягивалась и, немного разочарованно, заведующая вернулась к скороговорке об анализах, которые нужно сделать и документах, которые нужно заполнить.

В конце разговора заведующая, помешкав, все-таки сказала: «Вы должны понимать, что это, по сути, эксперимент, и шансов… Мы сделаем все что можем».

- Для новой научной работы, – зачем-то продолжилось в ее голове, и она стала себе противна.

V

Дождь почти прекратился, и на смену ему пришел предвещавший скорую зиму первый мороз. Вода в лужах стала затягиваться прозрачной пленкой намечающейся изморози. Пар от дыхания каплями оседал на ресницах и стекал в слезящиеся глаза.

Она почти перестала чувствовать пальцы на ногах, а дрожь от холода постепенно уступала место оцепенению. Окна зажглись уже почти во всех окнах больницы, и она все время пересчитывала их, чтобы не потерять то единственное окно операционной.

Третий час ожидания подходил к концу. «Три — хорошее число, - сказала она себе. — Значит, все хорошо.»

Интересно, какой чай пьет профессор после операции?

Она видела его один раз - золотая оправа уверенно блистала в окружении восхищенных белых халатов, черные лаковые туфли скромно заявляли о своем превосходстве, пока переводчик что-то торопливо и много говорил ей. Она быстро и часто кивала в ответ, ощущая накрывающее желание прекратить этот поток умных слов, и вместо этого, как на старых картинах, валиться в ноги, осыпать поцелуями эти длинные тонкие пальцы, умоляя по-животному бездумно: «Спаси, спаси…»

В вечер перед операцией она, еще не открыв дверь, поняла, что в квартире никого нет. Тишина оглушала - гулкая, как опустевший театр после премьерного спектакля.

Преследуемая эхом шагов она прошлась по вдруг незнакомым комнатам, раньше бывшими домом, а теперь ставшими просто стенами. Даже не стенами – картонным, карточным домиком. Казалось, тронь рукой - и они разлетятся осколками во все стороны и станет видно, что за этими стенами - чернота одиночества, пустота, состоящая из одно лишь бесконечного ожидания.

Не надо трогать. Сегодня эти стены - все что есть, чтоб защитить ее от этой черноты, хотя та уже просачивается сквозь щели на обоях, сквозь оконные рамы. Тихим шорохом искушает:

– Ну вот же, ты одна… Никого, совсем никого у тебя… Сдавайся уже - можно не притворятся, лечь и наконец выпустить боль и отчаяние. Выть и царапать лицо, и кричать как умирающий в одиночестве и ужасе зверь. Ты же сожжена уже внутри своими кислотными слезами дотла, ну так выпусти свое отчаяние наружу. Все что осталось от тебя — это всего лишь оболочка… Пусть остается тут - съёжившаяся, почерневшая… А мы полетим туда, где никто не видит, и не надо быть сильной, где свобода и ничего нет, а только она - см…

- Нет. Нет… Даже сказать не дам. Сука. Сука. Безглазая, стоишь за окнами и ждешь, даже не приглашения – имени своего... Хоть бы в мыслях. Нет. Даже шепотом произнести не дам эти пять проклятых звуков, даже подумать себе не дам. Не могу прогнать, но хотя бы не пущу. Не сегодня. Нет. Пусть одна оболочка, и выжжена так, что ни надежды, ни веры, но на день меня еще хватит, не смей, не твое. Сука. Уходи.

И она слышит, как чернота, шипя, уползает, жмется в тени, в углы, осторожная и трусливая как хищная змея.

Не сегодня.

Обессиленная, перед тем как провалиться в сон, она на мгновение задумалась о том, что, наверное, надо еще раз все обдумать, и позвонить все-таки мужу. Наверное, надо…

Среди ночи она проснулась от пустоты рядом, но эта пустота пахла теплом и слезами. Какой-то звук доносился из дальней комнаты, ставшей мужу кабинетом. Она на цыпочках прошла по коридору и тихо приоткрыла дверь. Свет уличного фонаря падал из окна, освещая силуэт на стуле – всхлипывающий, сгорбленный. Сломленная спина тряслась от сдавленных рыданий, которые он пытался удержать, сжав голову, сцепив зубы - но они все равно клокотали, прорывались глухим стоном, больше похожим на вой.

Ее накрыло желанием кинуться к нему, обнять, утешить за все эти месяцы горя, проведенные наедине только с собой... И не посмела нарушить безжалостное откровение, спряталась назад в темноту коридора, неслышно закрыв за собою дверь.

VI

Вечер быстро темнел и превращался в ночь, пронизанную тусклыми фонарями. Набухшее небо сжалилось над продрогшей голой землей и выпустило из пригоршни первый снег - мокрый и взъерошенный, как уличный мальчишка.

Она сидела одна в длинной ряду скамеек на аллее. Пальцы на ногах и руках онемели от холода до полной бесчувственности, но разминать их уже не хотелось.

Предельное время, обозначенное заведующей, уже прошло и время начало обратный отсчет. Ее охватило густое и тяжелое оцепенение.

Снова пискнуло сообщение от мужа. Онемевшими пальцами она ответила коротким «Сообщу, когда будут новости».

Не стала убирать телефон, проверила еще раз включен ли звук, раскачиваясь, стала ждать звонка, иногда нажимая кнопку включения и проверяя батарею.

В три часа сорок минут после начала операции она встала и пошла прочь от больничного входа по аллее. Прошла больничный двор, длинную череду фонарей на аллее и повернула за угол.

Парковка для пациентов была сразу за углом. Она не удивилась, когда увидела там машину мужа, всю уже запорошенную снегом.

Муж сидел внутри с руками, сжатыми на руле, и смотрел перед собой. Ей показалось что она видит, как белеют костяшки его пальцев. Она подождала, когда он заметит ее и пошла к машине. Муж вышел, с всклоченными волосами, молча и отчаянно глядя на нее, как огромный беспомощный ребенок.

Она протянула руку и коснулась его холодной ладони. Со всем отчаянием своего страдания он вцепился в нее так, что она чуть не вскрикнула от боли. Как в первый раз провела свободной рукой по взъерошенным волосам, по незаметной раньше морщинке между бровей.

Потом достала телефон и набрала номер врача. Трубку не брали. Она нажала кнопку вызова еще несколько раз и потянула его за собой: «Пойдем, нам пора».

Взявшись за руки, как в прежние времена, они шли по освещенной фонарями аллее до ее скамейки, касаясь друг друга плечами.

Только пройдя весь путь, она решилась посмотреть в сторону окна и что-то оборвалось внутри – свет в шестом окне справа был выключен. Единственной темный квадрат в светящейся гирлянде окон.

Сердце у нее забилось так громко и больно, что в ушах зазвенело.

Щелк – сказал невидимый механизм и картонные декорации скамеек, фонарей, подъездов закружились. Щелк – обратный отсчет застучал обезумевшим метрономом. Щелк – профессор за звучной фамилией Буэндиа снимает перчатки возле операционного стола.

В голове сквозь грохочущий, бьющий в виски пульс возникло гулко - Макондо.
- Что? - непонимающе посмотрел муж.
- Место, куда нельзя вернуться...

Хлопья белого пепла летели с небес.

Жизнь, которой они жили столько месяцев, исчезала, с каждым мгновением уходя в прошлое, а новая жизнь уже возникала, жила за стеклянными дверями главного больничного входа.

Она не знала, какая это жизнь, и готова ли она к ней, и куда ее приведет эта жизнь, но, стоя в центре кружащего вокруг нее мира, стираемого снегом, она точно знала — неизбежно и безвозвратно эта новая жизнь начинается прямо сейчас, оставляя позади все, что было. Осталось лишь пройти туда, в свет больничного холла.

Они крепче сжали руки друг друга и пошли к холодному белому свету, сияющему сквозь снежную вьюгу.

Последнее, о чем она подумала, входя в стеклянные двери – что больше никогда не вернется за стол ожидания в больничной столовой.






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 6
© 20.02.2021г. Ирина Дес
Свидетельство о публикации: izba-2021-3024065

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


















1