Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Часть четвётая


Утро. Кержаев сидит возле стола в каморе станционного дежурного. Временами всхлипывает, платком вытирает слёзы. Софронов читает газету, Хорев поддерживает Кержаева:
— Поплачь, отец… Плакать надо не только с горя…
— Понимаешь, Натоль Николаич, как заново родился… В ступор впал первый раз в жизни. Помню, как в лоб стрельнуло, думал, не выйти уже. Хорошо, растолкал ты меня. А слёзы… это слёзы радости… Жив Шунька где-то…
— Да… Задача оттого удвоилась… Подойдёт майор, узнаем подробности…
— Угощусь хлебушком? — спросил Кержаев у дежурного.
— Конечно, кушай, Сан Милентич, не стесняйся… Колбаску, чай вот не остыл, и сахарком прикусывай…, — пододвинул дежурный, что было на столе. В камору вошёл Шалтаев, следом милиционер Гурьяшов, с порога с докладом:
— Товарищ Хорев…
— Михал Викторыч, давайте своими словами …, — осёк Хорев, и представил майору незнакомца, — Кержаев Сан Милентич, отец пропавшего… Расскажи все подробности…
Милиционер подал руку Кержаеву:
— Гурьяшов Михаил Викторович, видел вас прошлым утром. По виду сразу понял, что родственника искать будем.
— Сан Милентич, — привстал Кержаев.
Милиционер расслабился и продолжил:
— Мне проще по вопросам, задавайте. Но сначала обращу внимание на существенную деталь. Возле моста через Керженец у насыпи, товарищами осодмил Маркичевым и Тарасовым обнаружены следы деятельности неизвестных лиц.
— Своими словами, Михал Викторыч, — напомнил Хорев.
— Извините… так вот… осодмильцами обнаружено место задела волокуши. Свежие порубы деревьев и ивового куста, разброс листвы… Следы волочения уводят в северном направлении в леса, а места там, надо прямо сказать, дикие.
— Жив…, — Кержаев смахнул слезу, майор продолжил:
— Мои измышления такие: если до сих пор нет сигнала, и не доставили, поиск может быть долгим. Либо старообрядцы нашли сына вашего, а неучтённых деревень по верховому заволжью до наших дней великое множество, либо иной неучтённый элемент из вольных или беглых от нашей власти людей…

Кержак проснулся с первым лучом солнца, сел на краю лежака. Услышал какие-то звуки, осмотрелся, в окошке что-то мелькнуло. На ослабленных ногах вышел из избы, на пороге зажмурился от ярких солнечных лучей. Подошёл бородач, взял парня за руку, но Кержак опасливо одёрнулся.
— Не полошись, милче, нема лиха…, — бородатый снова прихватил за руку, Кержак поддался на знакомый голос. Бородач подвёл к скамье, усадил и заглянул в глаза:
— Осядь, осядь вона… Зычешь… али нем?
Кержак, помаргивая, медленно открыл глаза. Смотрит на бородача, еле заметно улыбается. Осмотрел местность, остановился взглядом на овраге и растянуто произнёс:
— Нем… Нем…
— Зычешь, охо-хох, — бородач обрадовался, отпустил руку. Сел рядом, приложил к груди ладонь, — Мя Тихон… а ты?
Тихон приложил ладонь к груди найдёныша, ждёт ответа.
— Тихон…, — повторяет Кержак.
— Ни-ни-ни… мя Тихон, — снова прикладывает ладонь к своей груди, затем переносит ладонь к груди Кержака, — ты?
— Кержак? — переспросил найдёныш.
— Охо-хох, — удивился Тихон, — Во бреду, а слухал мя?..
Кержак встал, повёл рукой и разговорился:
— Дерево, дом, солнце…
— Твоя правда, — радуется бородач.
— Небо, трава…, — Кержак переводит взгляд на бородача, — Всё вижу, узнаю, но Кержак ли я – нет понимания…
— Охо-хох. Охоч до слов, до инших. Нашёл тя околя железного пути, и нейму, кто и аки вона очутился…
— Слова твои понимаю, а как чужие, как не слышал таких… Говорю… потом думаю, то ли сказал? И в голове пусто…
— Былое осинка отымала. На издохе лежал, обойти не от прави шло… Денно и нощно опекал, травью опаивал. Кержаком тя нарёк, как участь повела…
Кержак выдержал долгую паузу, сознавая услышанное:
— Оставь меня при себе, Тихон?
— Оставлю… сгинешь иныче…, — Тихон показал на голые ноги Кержака, из сеней вынес лапти, — Вона лапотки сплесть успел… Поиду, силки озыркаю… може курку аль тетёрку половлю… Осилиться нати, и к насельникам путь озьмём…

В горнице небогатой деревенской избы в отгороженной кухоньке возле печи копошится старуха. Стол, тройка стульев, короткий иконостас, в углу сундук. Шкаф, застеленная кровать: покрывало, пирамида в три взбитые подушки. Через сени летняя комната бобыля. Неприбранная койка, комод, этажерка, стол по стене, вокруг три стула. Отдельная тумба с керогазкой, над тумбой полка с ложками и плошками.
С крыльца в летнюю проходят Сыс с Кычей. Кыча открывает дверь в горничную и с порога голосит старушке:
— Мать, бульба осталась? Набери, сварю себе на керогазке…
— Молоко в крынке, кортошник уж в печи, Герка. Скоро готово будет, подам, если черти изнова не унесут, — отвечает старуха.
Сыс выкладывает из котомки кирпичик ржанухи, консервы, тушёнку, кулёк с конфетами, второй с пряниками. Заходит Кыча с четвертной бутылью самогона, ставит на стол. С полки берёт пару плошек, говорит Сысу:
— Раскидал? Где ложки знаешь… В погребок дойду, с кадушки грибов черпну, да капёра с луком надёру…, — из кульков откладывает горсть конфет и несколько пряников, остатки забирает, — Это матери отдам… к молоку…

Сыс с Кычей закрылись в летней. Стол заставлен, в глиняной плошке картошник. Едят, пьют и тут же курят, говорят:
— Сыса, что знаешь про староверов всяких?
— Чай по россказням… Народ, говорят, ловок да боек. Нашего брата не привечают и со своих угодий гоняют…
— Это и я знаю… Как пацана будем искать?
— Мошну на базаре тряхнуть или житника присмотреть – тут словчу, а думать… ты голова, ты и думай.
— Отсидеться надо день, обстановку пощупать…
— Што потом?
— Потом сберём узелок в дорожку, скажем до Нижегорода, сами сойдём на Керженце и пойдём по следу волочки.
— Ровно толчёшь. Кады найдём, што делать будем? — боится своих догадок Сыс.
— А кады найдём, Сыс… тады и решать будем…
— Чай завсегда. В лагерях, Кыча, грят, ноне туго жмут, шобы им сказиться… Заход всяко нежелательный…
— Поутру дуй к старосте, выведай про купчишку. Не прямо, а как-нить без особых интересов, — научает Кыча, — Больше слушай и запоминай, потом обскажешь… А мне золотишко скинуть самое время… да в дорогу прикупиться…

В летнем приделе избы Шалтаевых завтракают Кержаев, Кочнев и Шалтаев. На столе самовар, чашки с блюдцами, сахарница с кубиками пережжённого сахара, пироги. Кержаев вприкуску сахаром пьёт чай из блюдца, обращается к Хореву:
— Натоль Николаич, ночь не спал, думал группу на поиски организовать… С вашим, если не откажете, содействием.
— Решай, Сан Милентич, поддержим…, — ответил Хорев.
— Мне тоже не спалось, мысли одолевали. Дело нелёгкое по местным лесам человека сыскать, — поддержал Шалтаев.
— Отзвонюсь в Котельнич, — продолжил Кержаев, — Попрошу неделю отсрочки. Пообещаю управиться – не откажут?..
— Давай усилим позиции, — ответил Хорев, — Выйду на Головача, обрисую обстановку и попрошу дней десять… Торфяники не сгорят, не военное время…
— Не военное…, — загадочно обронил Кержаев.
— День людей подобрать, и на прочие сборы, — сказал Шалтаев, — Надо деревни поблизости обойти, желально с проводником.
— Милицию трогать не станем, пусть смертника отработают. Дам тебе человека, помощника своего. Молодой да прыткий, это раз…, — предложил Хорев.
— У нас дед есть, прозвище Леший, поговорю с ним и со старшим своим. Думаю, два и три…, — поддержал Шалтаев.
— Я четвёртый, — напомнил Кержаев, — Группа есть…
— Провизией обеспечу, кое-что на рынке тоже справим. Поди, не осудят, если временно воспользую партийную кассу? — сам у себя спросил Шалтаев.
— За тебя слово скажу, если отчёт понадобится, — поддержал Шалтаева Хорев, — Сапоги, порты и тужурку тебе из обмундировки выправлю, Сан Милентич…
— А я возмещу позже, — сказал Кержаев.
— Не думай об этом, отец… Тебе сына главное найти…

К месту возле железнодорожной насыпи, где Тихон нашёл Кержака, подходят Сыс с Кычей. С сидорами на плечах, у Сыса в руках длинная в плечо палка с рогатиной на конце, ножичком подтачивает, украшает её резьбой.
— Узнаёшь место, Сыс? Вон и тряпкой уже отметили…, — спросил Кыча, показав на стволе ленту белой материи.
— Чай как не позабыть?.. Мильтоны сюда наведались… Слышал от старосты, гепеу за дознанием следит пуще прочего.
— Про купчишку были толки?
— Чай разведали… кто таков есть…
— Неровно дело… Перекурим давай…
Присели к дереву, закурили папиросы. Сыс режет узоры.
— Кыча, что… как на медведя наскочим? Не удерёшь же?
— Зверь по эту пору сытый, на людски запахи не охоч…
— Не охоч… а коли лес сведёт, не пропустит же?..
— А ты, кажись-ка…, от медведя палку точишь?
— Може ево… Дед сказывал, лещину драл, не заметил, как медведь подстерёг… Дед ткнул рогатиной в зенки и драпача… так вот и цел остался…
— Леший твой, полоумный, треплет, как метлой метёт… Щука двухметровая утопила, еле с заводи выволокли, то волк в болоту загнал, два дня искали… У него, что не байка, то дыхло залихватом… Дети малые только и верят…
— Снова собирается, а куды… молчит как сыч… Дело серьёзное, бает, нашего глупого мозга сия оказия не касаема…
— Молчит? Жди геройских россказней… Баламошка, он и есть баламошка…
— Может и баламошка, а с палкой в лесу сподручнее…
— Смотри, Сыс, с чем в лесу сподручнее…
Кыча достал из мешка свёрток. Размотал тряпьё, там два нагана и пачка патронов:
— Где тако добро наладил? С двадцать второго в руках не держал…, — удивился и потянул руки Сыс.
— Где наладил, со мною останется… Патронов двадцать восемь штук всего… Пулять тока по прицелу, просто так не дам, — Кыча вскрыл пачку, из сорока семи ячеек заняты патронами двадцать восемь.
— Гадал, пугач прихватить, а ты вона чем владешь? — Сыс осмотрел наганы, — А машинки старые, Кыча, хоть и в масле…
— А где новые добыть? Не военное время…, — пробубнил Кыча, — Ступаем… неча тут языки чесать…
Зимовье, утро. В горниле печи вокруг чугунка тлеют угли. Кержак в рубахе и штанах, до половины голеностопа намотаны суконные онучи, на ногах новые лапти – сидит, рассматривает. В избушку входит Тихон, направляется к печи:
— Охо-хох… Не сбёгла курка-то?
— Тихон, а лапти я носил раньше? Смотрю на них, в голове ничего… На стол, понимаю – стол… печь – печь, керосинка – зажжёшь фитилёк, светить будет…
— Не свычен к керосинкам, лучинку вона жгу…
— А за лапти что скажешь? Ты вон в сапожках?
— Охо-хох… Лапоточки мя заплёл, видел надысь… Нашёл тя в обутках, а волочил, отымали одную…
— Вторая куда делась?
— Отбросил за притвор, поди, и лежит тама?
Кержак вышел в сени, пошвырял в углах, нашёл ботинок:
— Тихон, мой чёботок?
— Правда…
— Получше лапотков-то?
— Охо-хох… ноги не воймёшь в одный-то?
— Это верно… А мне где сапожки добыть?
— За богомоленкой обитель, у доброго люда справим…
— Далеко туда?
— Утром сойдём, до потьмы поспем. Ты вона не хром ужо, осилел дюже?

Дальняя комната избы Шалтаевых. Кержаев стоит возле сковороды на керогазе, перемешивает жарево. Отходит, садится за стол, на столе прибранная обеденная утварь. Берёт лист с рукописным списком нужных для поисков вещей.
— Смотрю, овощи жаришь? — входит Хорев с мешком.
— Скоро готово будет. Всё боюсь… не упустили чего?
— Что упустишь? Обмундировка, как обещал…, — Хорев свалил содержимое мешка на койку, — примерь сапоги, Сан Милентич, и штаны прикинь на пояс…
— А человека… в подмогу? — Кержаев идёт на примерку.
— Портянки вот, тужурку тебе откопали и дождевики…
— Помощник будет, Натоль Николаич?
— Люди все при деле, отрывать не ко времени. Сам пойду с тобой. Заместитель у меня толковый… сказал, прикроет, коли что… Возьмёшь меня в помощники?
— О чём речь, Натоль Николаич…
— А вот и мы…, — первым вошёл Шалтаев и пригласил из сеней невысокого мужичка, — Проходи, Макар Степаныч…
Вслед за Шалтаевым вошёл живенький старичок с походной палкой в руках, сделал шаг вперёд, снял картуз и приклонил голову:
— С миром к вам, люди добры…
— Макар Степаныч, — представил старика Шалтаев, — Местный лесообходчик, ударный заготовитель и отменный сказитель всяких достоверных историй…
— Ишь, ты… привирать-то?.., — засмущался старик.
— В лесу чувствует себя как медведь в малине. Знатный грибник и ягодник…
— Буде вам, Николай Фёдорыч…
— Оставь палку на кры́льце, Макар Степаныч, — Шалтаев открыл дверь, и когда старичок вышел, добавил, — На посёлке зовут его Леший, юродив мальца, имейте снисхождение…
Шатаев тоже вышел. Пока расставили утварь, вернулись Шалтаев с Лешим. Леший с табуретом, Шалтаев несёт большой пучок лука с укропом, тарель солёных огурцов и запечатанную сургучом бутылку с этикеткой «Водка из ректифицированного спирта». Шалтаев отколупал сургуч, разлил по лафитникам, обратился к Кержаеву:
— Меня возьмёшь в помощники, Сан Милентич?
— Интересная команда у нас собирается, — улыбнулся Кержаев.
— Да, точно, давайте тряхнём стариной… За удачу предприятия! — поддержал Хорев. Чокнулись, выпили и налегли на закусь.
— А ты, Макар Степаныч, чураешься или есть какая-то причина? — заметил Хорев Лешему, отодвинувшему водку.
— Нельзя мне горячку… Дурён становлюсь и беспамятен…
— Скажи, что кумекаешь по поводу тебе сказанного, — предложил Шалтаев.
— Дело обстоит лёгкое…, — начал Леший, закатывая глаза под лоб, — И нелёгкое… Отрок ваш принял участь чуждую, не отыщем его…
— Вы, Макар Степаныч, из огня да сразу в полымя…, — поперхнулся Кержаев. Леший как не слышал, но пронзил взглядом, что все впали в транс и забыли про еду:
— Жив отрок. Лесным людом забран… Лес таким мать и отец, и на праздник гарнец. Гонимы недругом, стали они житовать в чащобах, правду и веру свою хранили. Кондовая Русь, истовая, дружна природе, не берёт лишнего, природа добром тому отвечает. Живёт лесной народ в труде, оттого в достатке. Избы у них на камень ставлены, полы охрой крашены, горницы осветлены, печи белены. Мужики в сапогах, бабы в котах, зимою в валенках, а на тот свет в лапотках отходют…
Леший с прищуром посмотрел, все напряжённо слушают:
— Будете книжки читать, и тоже знать будете…
— От… ты… балабол, — первым среагировал Шалтаев.
— Прямо испарину выбил, Макар Степаныч, — Кержаев откинулся на спинку стула и вытер пот со лба.
— Ты читать умеешь, Макар Степаныч? Вот не знай, не гадай…, — удивился Шалтаев.
— В приходской школе грамоте обучен, письму и арифметике. Газеты обчитываю да считать, быват, поможу нашим бабам. Кады вечерком сойдёмся гнуса окормить, а надысь…, — начал было Леший.
— Почему парня не найдём? — опередил Хорев.
— Што думаю?.., — серьёзно ответил Леший, — Третий дён как оказия вышла… а толков нет, и мертвецом не видан. Ушёл с людьми… а отдысь редко по своей воле выходят…
— Или недвижимого унесли…, — добавил Хорев, — А по своей воле не уходят – как понимать? Лесные не отпускают?
— Не внимашь… Жизнь там мирна и сытна, дрязгами не разбитна. Голода, каки по нижней Волге души отымают, им неведомы. Ежели лесные восприняли человека к себе, уходить человек сам от себя желания не покажет…, — зыркнул Леший.
— Это тоже из книжек? — спросил Шалтаев.
— Это правь писания, нравов старых… веры истинной…
— Никак опять заговариваешь, Макар Степаныч? — оборвал Хорев, — Сегодня вечером Гурьяшов доложит о последних наработках, выдвигаемся с утра пораньше.

Чащобы чёрного раменья по вечерам особенно пугающие. Смотришь поверх дерев – вроде не темно, опустишь взгляд под ноги – видимость не дальше сажени. Знающий путник ищет постой засветло, если в лесу настигла ночь – жги костёр. Сам согреешься, и зверя дикого огнём отвадишь.
В плутании по тропам и поисках следов волочения Кыча с Сысом потеряли большую часть дня. Уже готовились устроить ночлег. Кычу понесло на обход взгорка с огромными елями. Хоть и смотрел под ноги, и тропа не вызывала опасений, но подстерегала неприметная кочка, с которой бандит сорвался и завалился в трясину. Поняв, что затягивает, Кычу охватила паника. За что схватиться не ущупал, силы бороться пошли на исход, пришлось громко звать на помощь.
— Сыс… Сыса… Сыса, влип я… помогай…
Сыс отстал, и на отсутствие дружка тоже являл беспокойство, боясь в ночном лесу остаться в одиночестве. Услышал зов, кинулся на помощь, нашёл сообщника затянутым до груди.
— От… ты влетел… неужто трясь не заметил?
— Рубани сук потолще… быстрее… сил уже нет…
Сыс отбросил сидор, забегал в поисках что рубануть, заметил тонкое деревце и пригнул его всем телом.
— Кыча, тя тащить иль сам вылезешь? Мокротно тут…
— Тащи… намочиться он боится…

Кычу вытащили с большими усилиями. Вязкость у болотины плотная, засасывает неспешно, но на берег тащить три пота прольёшь. Вымокли оба. В лесу темень хоть глаз коли. Развели костерок, вокруг по кольям навесили одежды, к огню подставили обувь. Сами сидят голышом, замотанные в плащевые полотна. Вприкуску хлебом едят тушёнку из банок.
— Кыча, тя пошто туда потянуло?
— Смарю, ельник на верее́, пошёл осмотреть. Думал, если рубили лапник, может, и в ночь встали…
— А в болотину што попёрся?
— Не приметил… и с кочки скользнул.
— А мне казалось, вроде как чёбот валяется, двинул проверить, а чую – потерялся што ль?
— Ну и где чёботок?
— Чай так и лежит там. Не дошёл, до тебя побёг.
— Утром осмотримся. Есть примета – правильно идём…
— Тут в овражке нашёл, ключ сочится, и дымок снюхал.
— Дымок? Деревня где-то недалече?
— Чай не выйдешь уже к ней… в темени-то?
— Чёрт дёрнул в тряси бресть… Надрать бы лапника, и на боковую…
Сыс подносит и бросает у костра несколько еловых лап:
— Надрал, воды набрал. Примут ли в деревне, а то погонют дрыном?..
— Пусть гонют… нам пацана только разведать…, — закутался дождевиком Кыча.
— Спи, коли хошь… а я полуношничать буду…, — Сыс прикрыл Кычу пиджаком.

Чуть брезжит рассвет, Тихон и Кержак на ногах, приводят зимовье в изначала. Кержак сматывает тряпьё, Тихон расставляет утварь. Доходит до стеклянной бутыли.
— Мёртву водицу со стеколки оменяем кричной.
— Тихон, почему уходить надо? Тут же никто не живёт?
— Зимница… охочих людей. Поди, споможи, — подзывает Тихон. Выносят бутыль, сливают содержимое к сосенке. После чего ополаскивают бутыль свежей водой с ключа.
— Охочих – охотников что ли?
— Охо-хох… Одёная избывка постойная, вторыя копотная. Одолеют косульку, вепря ли – копотят враз и от зверя хоронят.
— Как это – хоронят?
— Прятают в копотной до отхода на становья.
— А кого опасаются?
— В лета рыкаря вона, озимь эвдак лютый аль роська.
— Звери что ли какие, Тихон?
Тихон нюхает бутыль, подаёт Кержаку пустые вёдра, суёт черпак. Берёт уголёк, посох и выходит из избы. Обращает внимание к себе, косолапит ноги и, попыхивая, изображает медведя:
— Рыкарь.
— Медведь, это понял. А медведя сложно поймать?
— Пымать полдела, дело некусаным отстать! — хихикает Тихон, рисуя угольком на бревне силуэт лося, волка, рыси: — Сох… лютый… и роська…
— Заинтересно дело…
— Поди, водицы начерпай.
Кержак несёт воду, льют в бутыль и баклажку Тихона. На выходе Тихон оборачивается, смотрит на порядок, стучит посохом в пол, поклоняется помещению и ведёт Кержака в лес.

Едва Тихон и Кержак скрылись за деревьями, к зимовью вышли бандиты. Сыс сразу шмыгает в засыпушку и осматривается внутри. Кыча обходит снаружи, находит остатки волокуш, ногой швыряется в остатках лыка, проходя через сенцы, поднимает чёбот. Войдя в избу, сообщает о находках.
— Сыс, смари, чёбот как в лесу и волокуши ломаные. Парня сюда волокли…
— Зимница это, Кыча, — Сыс втянул носом, — Свежо, как с хозяйской руки… Вот-вот разминулись…
— Плохо дело, Сыса… плохо…
— Чай… што плохого, не пойму?
— Лыко лапотное. Парень без обувки, значит, лапти ему на ноги плели…, — преследователи сели, сидоры на стол…
— Не поломан, коли так? — догадался Сыс.
— То и плохо. В кою сторону подались? Как узнать? Округу надо проходить, следок и другие признаки присмотреть…
— Коли выходился парень, домой захочет? — гадает Сыс.
— Тогда не лесом пойдут. Колёвку надо смотреть. Приезжают сюда как-то?
— Ездют…, — безнадёжно выдохнул Сыс. — Откуда тока?
— Давай, Сыса, метнёмся по кугу. Я в одну сторону, ты в обрат навстречу двигай.
— Чай не впервой… кружить-то…

К месту падения Кержаева-младшего, отмеченного белой тряпкой на стволе, подходит группа поиска. Трое в обычной одежонке, Хорев в щеголеватых кожаных сапогах по коленную чашечку и в тон сапогам тёмно-красных штанах галифе. Форменный китель без знаков различия, под ним гимнастёрка, на портупее полированная кобура от пистолета Маузера. Леший в пожелтевшем плаще. Все с вещмешками.
— Сан Милентич, на месте, — останавливает группу Хорев, — Белая метка. Красной место следствия по трупу.
Трое остановились, Леший поднял и щупает стружку, идёт осматривать ближайшие кустарники.
— Натоль Николаич, ваше распоряжение на заметку? — спросил Кержаев.
— Гурьяшов дал команду… в первый же день…
— Нам тоже самое время определиться с руководителем, — предложил Кержаев, — Ежели вразнобой вдруг дело не пошло?
— А за ежели да вдруг отвечает политрук! Командуй, Анатолий Николаич, — за всех решил Шалтаев.
— Тогда привал. И слушайте заключения, что известно на вчерашний вечер, — усадил всех Хорев, — Труп опознан. Сынок семёновского тысячника по фамилии Пафнутов. Ты должен бы знать, Николай Фёдорыч?
— Помню такого… из тычников, — подтвердил Шалтаев.
— Пафнутов с сыновьями пропал в начале двадцатых. С тех пор ни слуху, ни духу. НКВД разыскивало, так как имелся признак содействия контрреволюции и всякому преступному элементу. Денежкой видимо снабжали, и укрывали на своих заводах, выдавая за работников. И вот одним старым милиционером, лично знавшим Пафнутовых от мала до велика, в найденном мертвеце был опознан его младший сын.
— Что нам это даёт в поисках моего? Не вижу связи, — оценил информацию Кержаев.
— Пока без привязки, прав, Сан Милентич, но исходные данные следующие: Пафнутов имел прикид от первоклассного портного, саквояжик пуст, но кожа отличнейшей выделки. Денюжки, значит, имел, был примечен и подвергся нападению. Догадки такие, парень стал свидетелем грабежа, за что его сбросили с поезда как ненужного свидетеля. Картина примерная и неполная… Ко всякому действию найдётся причина, и наши поиски имеют двойное основание, — ответил Хорев.
— Леший куда-то пропал, — заметил Шалтаев. Поисковики встали на ноги. Недалече в лесу зашевелился куст, вышел Леший и палкой показал направление:
— Нам туды… куды незнамый след…

День за обедню. Кыча сидит за уличным столом. На столе суконный свёрток с наганом, второй пистолет заряжает патронами. Коробку прячет в сидор, не оставляя на виду. К зимовью выходит Сыс, подсаживается напротив.
— Сыс, долго ходишь… Нашёл каку зацепку?
— Могу направление указать… На след пошёл, да потерял.
— Эх, растопыря… Наган готовь…, — Кыча двинул Сысу свёрток с пистолетом.
— Почистить што ли?
— Наган принял, принимай уход, чтобы сбою избежать. Пойми, найдём пацана… кончить придётся?
— Не знаю, как дело пойдёт… Ножом стушуюсь ткнуть, а с нагана, — Сыс целится в никуда и нажимает курок, — Пальну без боязни…
— А с поезда пацана швырять не тушевался?
— Быстро всё было, испужаться не успел…
— А спужаешься при случае, тогда свинтишь, поди? — подзадорил Кыча.
— Не сбёгу… В двадцатых палил по людям и не трёхался. Да не знаю вот, погубил ли кого? — Сыс без смущения снова нажал курок.
— Как ты тогда от тюрьмы отвязался, не понимаю?
— Чай как, отстреливался шибко… да драпал прытко, кады кодлой чу́хали от чека… Пафнутовых тады-сь с Семёнова вывозил. Не затеряй в Яранске, золотишко ихнее прибрал бы ешшо по ту пору. Два года искал… как в болоту канули…
Сыс достал шомпол, Кыча закончил и собрал свой наган:
— С местными урками хороводил?
— Спрашиваешь… с моим анкетом только на каторгу ходу давали… Чистить склады пошли раз, наскочили на засаду… Многих постреляли, а я ноги в руки и до дома. Батя кулаком встретил, подался на Ветлугу до дальней мамкиной родни…
— Леший, получается, родной или не родной тебе дед?
— Чай как… не родной? Приют дал, куском не попрекал – роднее нету терь. Мать с отцом знаться не желают, тока Леший остался. Слова нашёл правильны, от уголовщины всякой почти отвадил, тебя не встреть – завязал бы?..
— Вольному воля, Сыс… Слабину свою мне не вешай. Да и преступничали помалу. Тискали жирноту всякую на тюрьму недолгую. Не резали, не убили никого?..
— Верно баешь… а того не легше. Кады артельных щипали, Лексейку Пафнутова узнал… Скуперда шибче отца своего… Пройти бы надо-ть…
— Слабоват сердечком твой Лесейка стался. Как завидел ножичек, сразу поплыл… А саквояж его без узнанки было видно стоящий… как мимо пройти?
— Може ну его… пацана-то? — с надеждой спросил Сыс.
— Догадайся купчишку с вагона не швырять, парнишку к нам не притянуть… Терь, хошь не хошь, а вынь да положь…
В этот момент от копотной избы вышли поисковики Кержаев, Хорев и Шалтаев. Секундная сцена переглядом с незнакомцами, Хорев тянется к кобуре и успевает крикнуть:
— Кто такие?
Сыс срывается с места, оставляя на столе шомпол нагана, палку с рогатиной, и тикает. Шалтаев бросается за Сысом вдогонку. Кыча, недолго думая, рвётся в лес, на углу избы сбивает с ног неожиданно вышедшего Лешего и тоже не удерживается на ногах. Встреча взглядами, Кыча вскакивает и убегает.
— Ух… чертяка, — крикнул Леший, успевая прижечь ему по заднице палкой.
Хорев забежал за избу, там наткнулся на Лешего:
— Леший, ты как тут? — подал руку Хорев.
— Пошёл засыпушку кругом смотреть… а тут оказия…
— Цел? Ничем тебя не ткнул?
— Нее… толкнул больно маль…
Хорев дёрнулся продолжить погоню, Леший остановил:
— Стой, начальник, не догнать терь…

Тихон с посохом, Кержак в лаптях, штанах, заправленных в онучи, в накидной рубахе, в плетёном из лыка головном уборе по форме горшка – идут по лесной тропе.
— Тихон, колпак хорош, — вертит в руках лыковку и хвалит Кержак.
— Не приветют инше, — ответил Тихон, — Чело должно быть убрано…
— И комара тучи, — отмахиваясь и щёлкая себя по шее, бранится Кержак, — А тебя и не кусают будто?
— Авдошкины слеги да тряси нелазные… далее вторых не отступи…
— Ни… о тебя ни на шаг… А кто такой Авдошка?
— Хозяин валежи и леса дрёмного.
Замечая большой муравейник, Тихон достал отрез ткани размером с портянку. Разостлал поверх муравейника и ждёт, пока муравьи облепят ткань. После чего сворачивает суконку и выжимает, давя налипших муравьёв.
— Не возыми́те лихо, мураши, — словно как оправдался Тихон.
Развернув суконку, встряхнув и осыпав лишнее, накидывает Кержаку на голову и прижимает лыковым колпаком.
— Терь куси́ть не будет…

Внедолге возвращается Шалтаев. Сели за уличный стол, Леший с торца лавки, внимательно смотрит в лес.
— Не догнал, Николай Фёдорыч? — спросил Кержаев.
— Ретив уж больно… Скачет как жеребчик…
— Почто в погоню бросились? — спросил Кержаев у всех.
— Инстинкт охотника: они бежать – мы вдогон! — ответил Шалтаев.
— Наганы в руках были, — добавил Хорев, осматривая найденный шомпол, — Только за кобуру потянулся, а эти в драп. В пушку́, стало быть, рыльце-то?
— Может… испугались, что за маузер берёшься? — предположил Кержаев.
— Теперь-то что гадать? — Шалтаев присел за стол.
— Знаю их… Лихи жеребчики, — загадочно обронил Леший, теребя в руках рогатину Сыса, — Должны возвернутся сюда…
— Зачем? — спросил Шалтаев.
— Мешочек второпях не прибрали, за лавкою лежит…, — кивнул Леший.
Хорев сунулся под лавку, достал сидор Кычи. Распотрошили. Среди банок тушёнки, крупы, хлеба в военном котелке, тёплых носков и другого тряпья, командир выделил пачку патронов. Открыл, там двадцать один патрон на сорок девять ячеек.
— Пачка неполная. Будем считать, наганы в боекомплекте. Говори, Макар Степаныч, что за люди, как узнал и почему вооружены? — спросил Хорев.
— Макар Степаныч мне любо. Не любо лешим кликаться, — поучает Леший.
— Не обижайся, Макар Степаныч, впопыхах тебя заклеймил, другого слова просто на язык не пало…, — оправдался Хорев.
— Полад, — вроде как извинил Леший, — Жеребчики эти наши, ветлужские. Генка Маркичев и второй Николка Тарасов, мой внучатик третьего колена.
— Некие осодмильцы Маркичев и Тарасов упоминались в докладе Гурьяшова, вспомните, Натолий Николаич? — вспомнил вдруг Кержаев.
— Интересно дело складывается, — удивился Хорев, — Давай-ка, Макар Степаныч, подробно… И без сказок своих…

Кыча с Сысом искали друг друга недолго. Залегли за бугорком, издали следят за избами. В руках у каждого наганы.
— Сыса, ты што как драпанул-то?
— Смарю, хлыщ-красноштанник кобуру тянет, я и сорвался.
— Вот и я душа в пятки… аж сидорок бросил… Узнал кого?
— Шалтаева… да пацанёнкина отца, — ответил Сыс.
— Вишь, икспидиция? А поводырём Леший твой…
— Как так? Чай не видел я… деда-то…
— Здесь он… Хлестанул мне по заду… старый хрыч…
— Вот куда он с вечёра сбирался… Што делать будем, Кыча?
— Сдаст, поди, баламошка?
— Коли узнает, что преступничали, молчать не будет…
— Плохо… А хорошо, что наган успел зарядить, — Кыча откинул барабан, вынул три патрона из семи, отдал Сысу, — Зарядись. Порешать терь будем всех…
— Деда не тронь… Попробую переупрямить…
— С дедом сам кумекай, а комуняк жалеть ни к чему, как и пацанёнкина отца. Он ведь не отступит, узнай, что сделали?.. Пропишет нас в лагеря…
— Створим мы с тобою беду большую?.. — осёкся Сыс.
— Не ной… назад ходу нет, что сделано, то сделано… Коли в лес пойдут, подстережём где-нибудь, а так… прижмём в избе…

Группа поиска за уличным столом.
— Вот что думаю, — вслух рассуждает Хорев, — Неспроста они нам попались. Тоже парня ищут. Теперь и нас за лишних принимать будут.
— Поганцы… Человеческу душу губить?.. Нет им прощения, — вздохнул Леший.
— Твёрдый ты духом, Макар Степаныч… Не прикрываешь внука, позицию держишь праведную, — сказал Хорев.
— На каторгу убивцев слать… Не дело вольно преступничать и души губить.
— Дорог тут ни коих, — отвлёк внимание Шалтаев, — В лесу подстерегут, и пальнут… сообразить не успеешь…
— У нас только маузер, — Хорев дополнил мысли Шалтаева, — Перевес в короткий срок за ними.
— Ножи есть, — предложил Кержаев.
— Даже три клинка против одного нагана слабину дадут, — отмёл Хорев, — Следят, наверное, за нами, а мы как мишени. Давайте-ка в избушку пройдём… и будем наготове.
— Рискнут, полагаешь? — поднимаясь, спросил Шалтаев.
— По темени придут, деваться им уже некуда…

Кыча достал баклагу, отпил пару глотов. Сыс смотрит обстановку:
— Кыча, дело – табак, оне в дом подались.
— Торопиться треба, Сыса… На вот, для храбрости, — Кыча передал баклагу.
— Дрожь по хребту, как вопервой, — выдохнул и присосался к баклаге Сыс.
— Все там в сборе?
— Ух… крепко, — отпив, вздрогнул Сыс, — Четверо чай…
— Смари под ноги… Бежать надо тише тихого…

Поисковики вошли в дом. Осмотрелись, трое сели за стол. Кержаев дальше от входа, Шалтаев слева, Хорев напротив, без опаски выложил перед собой Маузер. Леший, не выпускавший из рук рогатину внучатого племянника, задержался у притвора, поднял в сенцах и всем показал найденный ботинок.
— Справный чёботок…
— Шунькин же ботинок? — привстал Кержаев.
— Значит, правильно шли, — поддержал Шалтаев.
— Не знаю, сходу ли палить начнут, но случись…, — остановил Кержаева Хорев, — Раскисать не время. Давайте угадаем события и распишем действия каждого из нас… Кое-какое небольшое время нам ещё отведено…

Кыча с Сысом бегом, и быстрым шагом подходят к избушкам. Кыча шепчет:
— Сыс, как духу: влетаем, я ору во всю прыть, ты действуешь напогляд. Смари, с порога палить не начни, и зорче следи за хлыщом…
— Ты тоже не стре́льни ране нужного, а то с испуга могу не того натворить… Чай не дёрнутся на наганы-то?
— Да кто же тебе наперёд-то скажет?

В избе не успели расслабиться:
— Трудно гадать. Кто знает, эка дурь в головах, раз на мальчонку руку подняли? — высказался Шалтаев.
— Если Шуньку шли убивать, и нас не пожалеют, — успевает сказать Кержа-ев. Вмиг распахивается дверь, в избу влетают Кыча с Сысом, с наганами на прицел. Кыча левее на Шалтаева, Сыс правее, чуть позади. Кыча блажью орёт:
— Руки… руки на стол и не дёргаться, мать вашу! Перешью всех…
— Ты тоже, дед, не кипиши, стой не дёргайся, — Сыс оттолкнул деда к стене.

Кержак замер как истукан и выпучил глаза. Метрах в сорока между деревьев стоит молодой медведь. Тоже недвижим, на задних лапах, смотрит на Кержака.
— Ав-дошка? — с трудом выдавливает Кержак. Кто перед ним парень не понимал, но инстинктивный страх сковал тело.
— Охо-хох… Рыкарь вона… трилетый…
Тихон не паниковал, не суетился, ни одним мускулом под бородой не дёрнул. Лишь встал вперёд на неполный шаг и показал парню за левое плечо:
— По нам пойдёт, держи вона за лево плечо.
Медведь пошёл на сближение. Поводит носом, познавая запахи встреченных людей. Тихон сунул посох Кержаку, снял лестовку, из одного треугольника отсыпал на ладонь крохотную кучку порошка. Убрав лестовку за кушак, ладонями растёр порошок, вернул посох, другую руку выставил в направлении медведя. Приблизившись метров до пяти, медведь снова поводил носом, недовольно зафыркал, развернулся и подался восвояси. Кержак стоит, ни жив, ни мёртв…

— И подумать не мог, что так скоро объявитесь, — выдавил Хорев, когда в избу ворвались бандиты и взяли всех на прицел. Маузер лежит на столе, но потянуть руку, хватить и дать отпор, уже нет ни времени, ни бескровной возможности.
И тут Леший, в толкотне оказавшийся за правым плечом Сыса, изловчается и захватывает рогатиной правую руку Сыса. Возле кисти, в которой пистолет. Резко толкает от себя, что ствол нагана втыкается под лопатку Кычи. В нервном перевозбуждении Сыс спускает курок, раздаётся глухой хлопок выстрела. Наган выскакивает из руки, падает на пол. Кыча стонет и оседает, успевая дважды нажать спусковой крючок своего нагана – две осечки. Кыча скорчился и пал замертво.
— Кыча! — поняв, кричит Сыс, на него в секунду набрасываются Шалтаев и Хорев. Заламывают руки за спину, валят на пол и со сторон зажимают коленями.
Сыс забился в истерике, вроде зарыдал, но быстро стих.
— Ну, Макар Степаныч, боевой ты дед. Три или даже четыре жизни спас. Постреляли бы иначе, — Хорев ткнул коленом Сыса, тот бессвязно заблажил.
— Я и моргнуть не успел, как всё случилось, — пришёл в себя Кержаев.
Хорев подобрал наганы, откинул барабаны, показал Шалтаеву:
— Смотри, Николай Фёдорыч. Убитому выпала боевая начинка, тебе из возможных пустышек холостой двойник. Такой вот розыгрыш получился…
— Это вроде как дважды родился? — догадался Шалтаев и посмотрел на Лешего, — А вдруг полный боекомплект окажись?
— А за ежели да вдруг отвечает политрук, — предовольно ответил Леший.

Тихон подоткнул Кержака посохом, приводя в чувства:
— Охо-хох… Впрыть спужался, вижу?
— Как зажало чем… руки-ноги отнялись…
— Всё позад… Обошло лихо.
— Как ты это сделал, Тихон?
— Сбор ношу от шатуна дикого…
— А я смотрю и думаю, что за висючки у тебя на пояске? — слегка трясущейся рукой Кержак повёл на лестовку.
— Лестовка вона… богомольцами дана. Иен молитвы чтут, мя запособил под выемку. Сыпучки в путь сбираю.
— А ты не богомолец?
— Охо-хох… Идти в пору… На деревню до тьмы поспеть…

Железнодорожная станция ВЕТЛУЖСКАЯ. Людно. У вагона поезда на Нижний Новгород стоят Шалтаев, Хорев, Кержаев. Перед посадкой напутствуют в дорогу, прощаются с Кержаевым. Из поклажи у него только вещевой мешок.
— Ты уж, Сан Милентич, не держи зла на места наши, — жмёт руку Шалтаев.
— Да какое зло? Столько людей помогало, поили-кормили, и монетой не попрекнули. А по двум нелюдям судить обо всех даже мыслей не возымею…
— Картину событий после допроса Тарасова я тебе обрисовал. Надеюсь всё более-менее ясно. На подельника валит, но дай срок, разберёмся. Заявил, поганец… что Маркичева прикончил, чтобы тот нас не погубил, — рассекретил Хорев.
— Вот ведь ловкач оказался… Голь на выдумки?.. — мотнул головой Кержаев.
— Главное, опасность отвели. Пусть того не ведая…, — поддержал Шалтаев.
— Сына не нашли – так только пока. С людьми в лесу не пропадёт, а значит, отыщем или сам где проявится! — продолжил Хорев.
— Благодарность вам сердечная, — ответил Кержаев, — Думаю вот, что домашним говорить? Я же молчал о событиях…
— Большой беды не случилось. Говори как есть, живите надеждой на лучшее, — прямо высказался Хорев.
— Так и придётся сказывать по порядку…
— Найдём, в обиду не дадим… И лично доставлю в лучшем виде. Если, конечно, на должности буду…
— Да хоть в обычном. Голова, и руки-ноги целы бы, — прослезился Кержаев.
— Форму подберу, чтобы не в лаптях, — улыбается Хорев.
— Вот и я поспел на проводины…, — появился откуда-то Леший:
— Макар Степаныч, можно вас обнять? — вскинул руки Кержаев, крепко обнялись, — Будешь в городе, в гости милости прошу!
Кержаев достал блокнот и сточенный химический карандаш. Вырвал листок, наслюнявил грифель и что-то написал.
— Вот тебе адресок и под ним телефонный номер.
— В гости наведаюсь, кады сына вашего отыщу, — ответил Леший, — Назавтре и отправлюсь по деревням, по становьям…
— Там, где в лапотках ходют? — оборвал Шалтаев.
— Ну… с таким человеком кого хошь сыщем… в любом непролазном лесу, — тоже улыбнулся Хорев.
— Спасибо… спасибо всем. За содействие ваше. Пойду я, — промакивая слёзы платком, Кержаев повторно пожимает руки, поднимается в вагон. Поезд трогается, Кержаев выглядывает из открытой двери и напоследок выкрикивает:
— Обязательно найдётся!

За длинным логом лесное упятье с деревянными избами. Вход в селение обозначен резными столбами с аркой, обшитой дощечками для стока осадков. От арки в охват поселения столбцы, ряды жердей. Перед столбами бегают босые дети. По не накатанной колее в ложбину входят путники. Кержак заметил, что не чувствовал усталости. Тихон держал неспешный темп ходьбы, ноги принимали длительную нагрузку как нечто естественное. Знал, где остановиться отдохнуть, выбирал тропы, где нога ни во мхи не провалится, ни травой заплетётся.
. Дети завидели путников, подбежали гурьбой и остановились поодаль. Кержак так же в лаптях и лыковом колпаке. Дети осматривают незнакомца, смеются… Парень реагирует:
— Тихон, што на мне смешного?
— Не сумели чёботки выправить, вона и потешаются.
— На лапти смеются?
— Охо-хох… Твоя правда, лапотки издавна не носют…
— Видо-ть филина по востру уху, — дразнит девчушка.
— Како Тихона по посоху, — дети заливаются смехом.
— Каво ты нам ведёшь? — кричит бойкий пацанёнок.
— Войка, беги до старшины, дай знать, Тихон созывает…, — в ответ прикрикивает Тихон, ватага бежит в селение.
— Почему филин, Тихон? — интересуется Кержак.
— Клич мой по роду на деревне…
— Это твоя деревня?.. И название имеется?
— …Ох… Невейкин Ложок. Дюжина избищ, инши курёнки и моя мала избёнка…
— А старшина это кто?
— Старшина? Эко-ть те, Кержак… перво́й на становье…
— Начальник что ли?
— Охо-хох… твоя правда…
— Ты, Тихон, не злись… Мне всё вновь…
— Ай, — отмахнул Тихон, — Не серчаю мя…
Пока путники дошли до арки, за столбами уже собрались три бородатых мужика и пара баб. Народ подтягивался к столбам. Одеты все непривычно: мужики в широких штанах, заправленных в сапоги, косоворотках, опоясанных кушаками, в кубашках и картузах. Бабы в опашнях, сарафанах, понёвах, и повойниках.
Путники остановились метрах в пяти, наперёд вышли человек пять бородачей, из коих двое полностью седые старики.
— Здраве будь, Тихон! По́што звал? — начал бородач помоложе, одеждой отличавшийся от остальных: светлые сапоги из кожи, серо-васильковый распахнутый шабур, светлый картуз. В руке посох до груди, резной набалдашник.
— Здраве, Нечай. Отрока наявляю. Повидал в бездушье, опекал о трёх дён.
— Не отрок ужо… млад вповидах?..
— Охо-хох… Обойти не вправь шло. Сыном прижить хочу, ижно инший.
Старшина осмотрел Кержака, развернулся. Смолчали все. Нечай к путникам:
— Добро даём. Чай не кулугуры едино́шные, поганой посудой не встретим.
— Одно… без спроса хода нет, — подтверждает Тихон.
— Тыен нами знаем, Тихон. Имя иль клич младу истует?
— Кержаком назвал. Имя за былым обернётся.
— Кержак? — засмеялся Нечай, внеся в диалог одобрение, — Да все мы кержаки, эвон первый на клич…
Народ расступился, давая путникам проход. Тихон сделал пару шагов вперёд, снял картуз, ритуально приложил к груди и предупредил Кержака:
— Лыковку сыми и поклоном с подврат приветь…

На экране надпись: 1935 год.

В поисках или ожидании известий о сыне прошло уже три года. Много чего за прошедшие лета было предпринято по линии народной милиции, осодмил и местного ОГПУ, но сведений о пропавшем подростке не прибавлялось. Александр Милентиевич ежегодно снаряжал экспедиции, так он звал группы поиска, обследующие населённые пункты и земли северного поветлужья и поймы реки Керженец, но они ни к чему не приводили. Хорев, бывая в Горьком по служебным делам, навещал семью Кержаевых, но радовать мог только тем, что судьба Сан Саныча кому-то интересна. С годами интенсивность розыскных мероприятий убавилась, склонившись к обречённому настроению: «На всё воля божья!» Уповать было больше не на кого.
Новую квартиру Кержаевы давно обжили. Салфетки, половики, занавеси. На стене отрывной календарь с будней датой: среда 31 августа. Заметно поседевший Александр Милентиевич сидел за столом, просматривал разворот газеты «Известия ЦИК СССР и ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов». Зинаида ходит от стола к буфету, на кухню и обратно. Сервирует стол к обеду. По радио звучит мелодия вальса «На сопках Манчжурии».
— Зиночка, представь, три месяца прошло, как произошла жуткая трагедия с Максимом Горьким, а вопросов не убавилось…
— Какие вопросы, если пишут, у них киносъёмка есть?
— Вопросы не по факту крушения, а по причинам, приведшим к катастрофе.
— …Разберутся, всё для того есть…. Не человека в лесу искать…, — Зинаида села и всхлипнула. Кержаев отложил газету, подсел к жене, приобнял за плечи.
— Держись, мать. Самое тяжёлое это ждать.
— Сколько ждать? — зарыдала мать, — Три с лишним года ни весточки…
— Хоть всю жизнь, а ждать надо. И действовать. Вот Верушку думаю привлечь в следующем году. Может и ты с нами?
— Доживём, и порешаем…, — Зинаида всхлипнула и вышла на кухню. Кержаев обошёл стол, что-то подправил, присел, с кухни вышла заплаканная жена и бодро сказала:
— Будем ждать! Зови Ве́рушку, подаю горячее…
Кержаев послушно пошёл в комнату дочери. Она сидит за письменным столом и закладывает в портфель тетради.
— Ве́рушка, какой раз портфель перебираешь? Соскучилась по школе?
— А как же? Особенно по девочкам нашим…
— Пятый класс… Нагрузок больше… Осилишь?
— Папа! Ты в меня не веришь?
— Как не верить? Хотел вот… настрой проверить…
— Настрой самый что ни есть боевой! — по-взрослому отрапортовала Вера.
— Вижу-вижу, дочь. Идём, мать к столу зовёт…
Отец и дочь вышли, на столе парит глубокая сковорода.
— Садитесь. Сегодня картошка молодая, поджаренная с боровичками свежими, — пригласила хозяйка, — А к чаю печенье с кремовой промазкой…
— Ура-а…, — по-детски потёрла руки и воскликнула Вера.

Домашние расселись, едва наполнили тарелки, услышали треньканье звонка.
— Прошка тренькает… Ве́рушка, открой, — попросила мать. Вера ушла.
— К нам на ужин никто не звался? — спросил отец, — Подружки, наверное?
— Ну, а кто? — поддержала догадки мать, — К школе чай… посплетничать…
— Как быстро время летит? — потянув ко рту кусок хлеба, мотает головой отец, но замирает, слыша диалог из прихожей:
— Вера Александровна, помните меня?
— Да… а вы кто?
— Хорев Анатолий Николаевич. Родители дома, позволите войти?
— Вспомнила, Натолий Николаич… входите, папу позову…
— Хорев? Натолий Николаич? — удивился Кержаев.
Отложив хлеб, Александр Милентиевич встал и вышел навстречу. В притемнённом коридоре Хорев по форме: сапоги, галифе, накидная рубаха, стянутая портупеей, фуражка, походный чемоданчик в руках. На ромбовидных петлицах три отличительных ромба уполномоченного высшего звена ОГПУ. Рядом с Хоревым сопровождающий тоже в форме, но без нашивок и знаков различия. С вещмешком на плече, но под метр девяносто высокого роста – почти на голову выше Хорева с Кержаевым.
— Сан Милентич, принимайте гостей!
— Натоль Николаич, дорогой мой, всегда рад видеть, — Кержаев обнял Хорева, — Смелее проходите в комнату, как раз к обеду поспели…
Вошли в комнату, Вера юркнула за стол. Верзила в дверях, снял фуражку, теребит в руках. К нему никто не обратил внимания. Хорев не представил, домочадцы с расспросами не торопились. Зинаида поприветствовала Хорева рукопожатием:
— Здравствуйте, Анатолий Николаич. Вы снова в город наведались, не забываете нас? Год… как гостили?
— Здравствуйте, дорогая Зинаида Михаллна! В Горьком бываю чаще, к вам по случаю вхож, когда время терпит… Вижу, Вера ваша растёт и краше становится?
— Спасибо, Анатолий Николаич. Летит время. Откушаете с нами? — уважительным жестом Зинаида пригласила к столу.
— Откушаем, но сначала… вот! — обеими руками Хорев обратил общее внимание к верзиле. Кержаевы развернулись и вцепились в парня глазами. Русые посечённые волосы закрывают всю верхнюю часть головы, не видно лба и ушей, локоны до ворота гимнастёрки. По лицу прозрачная жиденькая бородка, редкие юношеские усики. Стоит, мнёт в руках фуражку, из обоих глаз поблёскивают ручейки слёз.
— Мам, бать, Ве́рушка… я это… Шуня…

продолжение ЧАСТЬ ПЯТАЯ






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 16.02.2021г. Юрий Назаров
Свидетельство о публикации: izba-2021-3020982

Рубрика произведения: Проза -> Исторический роман


















1