Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XIII, 26


ГЛАВА 26

Ничуть не лучше обстояли дела в соседнем племени Мышáтии: те соплеменники едва ли не сплошь ходили помешанными на почве и фобии траты денег. Они так и встречали утро каждого нового дня: «что, мерзавцы, опять лишний фён издержали, покуда я почивал?» или: «что, негодяи, опять домашнюю кассу тайком выгребаете?» и т. п. гнусные обвинения в нечестности и вороватости, им же несть числа. Поднявшись с постели, родители принимались за порку чад своих, в чисто профилактических целях: виноваты дети или нет на них никакой вины, всё одно их колотили изо всей мочи. Родителям повсюду мерещились привидения, какие-то тени, они методически выслеживали буквально каждый шажок у своих детей, они ходили за детьми своими по пятам и подглядывали за ними: вдруг их дети посягнут на домашнюю утварь или на сбережения родительские и, набредя на эти накопления, улучат удобный момент и выкрадут те денежки до последнего фёна и растрясут по шинкам да по гнилым притонам? «Потомству бой, детям доверия никакого давать нельзя и вообще опасно вверяться детям, жить и полагаться на милость и жалость своего клопиного выводка: он продаст папку с мамкой, он сдаст папку и мамку при первом удобном случае, только бы долги свои отдать каким-нибудь сомнительным компаниям!», рассуждали папки и мамки. Сомнительные компании ― любимая отговорка у родителей клопиных выводков: эта причина универсальна, когда упоминались эти сомнительные личности, на выдачу денег деткам не стоило уже и надеяться: ни папка, ни мамка, ни дед, ни бабка их деньгами этими уж ясно, как день, ни за что не осчастливят.
― Папенька, мне бы парочку фёнов, ― неуверенно мялись дети.
― Обалдели, что ли? А почему не копеек? Не слишком ли много просите? ― ерепенился алчный папаша, ― умерьте ваши запросы! у вас чересчур жадные и ненасытные аппетиты, слишком многого и сразу хотите, это не к лицу порядочным личинкам, это стыдоба!
― Так ведь на копейку ничего не купишь, копейка ведь мало...
― Ничего не мало, а я для благовоспитанного потомства много.
― За две копейки разве что закупишь? Издеваться изволите?
― Короче, так: ни два фёна, ни две копейки от меня не ждите.
― Но почему? Чем мы заслужили отцовскую немилость?
― Чем? и вы ещё спрашиваете: чем? Неблагодарностью!
― Где вы увидели в нас такое свойство? За нами не водится...
― Уж водится или не водится, я не знаю, а вот хамы вы, это да!
   Сквалыга, гремя ключами от сундучков и ящичков, отвернулся к стене и уставился невидящим мутным взглядом в какую-то точку, в неровную загогулинку в рисунке на обоях.    Обделённые папиным вниманием потомки помялись, потоптались около папаши: папаша сидел неподвижно и всем телом выжидал, когда же его освободят, оставят в покое и перестанут донимать извечными просьбами типа «выдайте нам на карманные расходы, папочка». «Стои́те?» «Стои́м и будем стоять, отец». «Напрасно выжидаете, тщетно выстаиваете: вы терпеливы, я упрям, кто кого пересидит, кто кого перестоит, не вы меня, но я всех вас пересижу, перетерплю, пережду, вы из меня ни одной копейки не выжмете!» И, видя детей поджидающих, чтоб папаша выделил им хотя бы по копейке, папаша покинул комнату, удалился к себе в хранилище и заложил тугую входную дверцу со стальными петлями тяжёлым и надёжным засовом. Дверь папиной кладовки была такой же непрошибаемой, как и его крепкий лоб: за полвека жизни ни детям, ни внукам так и не удалось выцарапать у жадины ни одного фёна, ни одной тощей и ржавой копеечки. Отец и в юности своей был помешан на собирательстве земных благ, но когда ему перевалило за тридцать, он вконец ошалел, ополоумел и возненавидел всех своих домашних: «сын ― враг твой: он сосёт из мошны твоей деньги твои, выцарапывает из сундуков твоих фёны, накопления твои», любил повторять сквалыга-отец. А постарев, он и вовсе впал в окончательное и бесповоротное безумие: набросился на жену с ножом и зарезал бедняжку за то, что та проходила тогда поблизости от его хранилища: ему померещилось, что у жены, как и у всех его детей, роятся мысли о захвате кладовой, и озверел, и накинулся на неповинное существо, и повалил её на пол, и убил, и не сожалел, даже когда опомнился: «папочка, ты зачем зарезал в комнате нашу мамочку?» «она задумала обокрасть вашего отца».
   Половина детей и племянников сбежала от папаши-изувера: отец нагнал на них такого дикого страха, что дети и племянники просто не решались жить со зверем под одною крышей и покинули дом до лучших времён, когда папаши не останется в живых и когда они в полной безопасности смогут проживать в его доме без угрозы этой неотвратимой гибели. Такова была жизнь в помянутом племени. У каждой клопиной семьи был свой собственный домашний идол, и к нему стекались робкие, послушные чада и домочадцы, служили, всячески угождали ему, лебезили перед ним, заискивали. Идолу то нравилось, явно было по душе: он буквально расцветал от осознания собственной правоты и величия. Если что было не по нему, он выходил из себя и колошматил провинившихся: во всяком случае, как ему казалось, будто бы те перед ним провинились. А потому те чада и домочадцы, по словам Фонвизина, постоянно находились в семье перед этим домашним идолом в великом страхе и в «падеже винительном». Зависящие от домашнего деспота домочадцы тряслись перед своим идолом и постоянно дрожали мелкой дрожью: не ровен час высечет, прогневится невзначай: как и что поделаешь? И посиживали чада и домочадцы (отцовы тётки и сёстры) каждый во своём тесном углу да помалкивали, как бы не вызвать огонь гнева, лютой ярости на себя. Где условия проживания становились вовсе невыносимыми, там родственники «голосовали своими ногами».







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 3
© 08.02.2021г. Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2021-3014288

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1