Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Пропащие ребята. Глава 2


Пропащие ребята. Глава 2
Да, я вспомнил всё, но лучше бы некоторые моменты вообще не вспоминались. Хотя и моё осознание происшедшего стало каким-то иным. Поначалу я сам боялся себя, своей реакции и того, что произошло. Но позже, постепенно, пришло понимание, что в той ситуации я поступил, пусть и неправильно, но так, как того требовали обстоятельства. Может быть, я сам себе искал оправдания. Может быть, мне помог бы в этом разобраться Иван Степанович. Но ему я рассказал далеко не всё, что вспомнил.

Как не рассказал этого и оперативникам, говорившим со мной для «проформы», когда это им разрешили, и когда моё «психическое состояние приобрело относительную стабильность». Им я сказал, что обнаружил мать и её сожителя уже мёртвыми, когда вернулся домой, и отключился, впав в шок от увиденного. А что было потом – не помню. Со временем, я и сам почти в это поверил. И стал нормальным, почти.

Приближался мой четырнадцатый день рождения. И постепенно Иван Степанович начинал меня готовить к тому, что после больницы мне придётся жить в интернате. Говорил с лёгкой грустинкой в голосе, а затем неожиданно спросил:

- Валера, а ты хотел бы жить в семье? Ну, если бы тебя усыновили?

Его вопрос ввёл меня в ступор. Я не понимал – как может быть другая семья? Чужие люди, которых нужно будет называть родителями. Или не нужно? Это всё было как-то очень сложно, к тому же, я уже примирился с мыслью, что семьи у меня нет и быть не может. А здесь такое.

- Не знаю, - промямлил я, - наверное, это лучше, чем интернат?

Слово «интернат» я произнёс с задержкой, еле выговорив. Меня напрягало и само это слово, и то, что за ним стоит. Помню, как ещё в детстве мать пугала меня, что если не буду слушаться, то она сдаст меня в интернат, и вот тогда я пойму, что был неправ. А позже, уже в школе, я видел нескольких пацанов из интерната. Точнее, не из интерната, а из детдома. Но тогда для меня это были равнозначные понятия. Это позже я разобрался, что есть специнтернаты, школы-интернаты, а есть просто детские дома, где живут дети-сироты, которые учатся в обычных школах. А тогда для меня это были тождественные понятия.

«Детдомовские» учились не в нашем классе, они были на пару лет младше, и с ними я не пересекался. Но слышал, как говорили, что они все, как один, неблагополучные, от них стоит держаться подальше, и вообще, нахождение их в нашей школе - большая проблема для всех. Если происходили какие-то ЧП, драки, кражи, то это всегда приписывали им. Даже если этого не могло быть, как в тот раз, когда случился инцидент с кражей, а «детдомовские» были на экскурсии со своим классом.

Но это никого не волновало. Сказали, что украли раньше, просто, когда заметили, то класс уже уехал на экскурсию. Но я помню, что учительница, у которой пропали деньги, перед самой поездкой, когда дети уже сидели в автобусе, вытаскивала из сумки свой красный кошелёк в столовой. Кошелёк заметный был, яркий, вот я и обратил внимание. Но всем было проще считать, что это дело рук «детдомовских».

Хотя, если честно, они всё же воровали. В памяти всплыл момент, как я дежурил по школе и разносил журналы. Захожу в кабинет к третьеклассникам, а в портфелях роется пацан из «детдомовских». Помню, как я наорал на него, а он, злобно сверкая на меня глазами, процедил, что ему пофиг, потому что если не украдёт он, украдёт кто-то ещё. А спишут всё равно на него, так какая разница. Я не смог ничего ему на это сказать. Но ещё тогда подумал, что очень хорошо, что я живу с родителями. И пусть у нас бывают недопонимания и даже ссоры, но это лучше, чем вот так.

Тогда этот разговор ничем конкретным не закончился. Но на следующий день Иван Степанович огорошил меня ещё больше:

- Валера, а как ты смотришь на то, что я стану твоим опекуном? Ну, то есть я бы заботился о тебе, ты бы жил у меня, ходил в обычную школу. Со временем я мог бы оформить документы на усыновление. Просто за это время ты стал мне, как сын. А своих детей у меня, к сожалению, нет.

Если честно, я нормально смотрел. И Иван Степанович мне очень нравился. Нравилось его тёплое и искреннее общение, дружеское такое, и в то же время, он не переходил к панибратству. Нравилось, что он подробно и внимательно всё объяснял мне. Спокойно, без раздражения. Нравилась его искренность. Да, мне бы хотелось, чтобы у меня был такой отец. Но не сложилось.

Ивану Степановичу отказали в опекунстве и в усыновлении. Мотивируя отказ тем, что он пожилой, одинокий и не сможет уделять ребёнку, то есть мне, достаточно времени, когда будет на работе. Всё это я услышал из разговора санитарок в сестринской. Говорили они довольно громко, моя палата находилась напротив, дверь была приоткрыта, а мне не спалось. Не мог уснуть, потому что не понимал, почему Иван Степанович больше ко мне не приходит. Он вообще не появлялся на работе, и санитарки говорили, что теперь вряд ли выйдет, так как ему «стыдно людям в глаза смотреть».

- Ты слыхала, Семёновна, - говорила одна из них, - Степаныч-то по собственному написал.

Я придвинулся поближе к двери и замер, обратившись в слух.

- Да ну? Это из-за пацана?

- Ага, ему ж в опеке отказали, так он в суд подать хотел, закона же нет такого, что мужику запрещает ребёнка усыновить. Закона-то хоть и нет, но все ж не дураки, и понимают, что может за этим стоять. Потому и отказывают чаще всего. Только вот и с судом он обломался. Лариса видела, что он малого к себе домой брал, после работы уже. А она забыла документы какие-то, вернулась и увидела их.

- И что с того?

- А чего он его домой-то водил?

- Ты думаешь?..

- Сама посуди – одинокий, не женатый, что ему мешало жениться и детей завести? Так нет, жены не надо, а дитё подавай. Правильно ему отказали.

- Валентина Петровна, ну что вы такое говорите? – послышался голос медсестры, которая сегодня была на дежурстве. Из новеньких, она недавно пришла на работу после медучилища. - Вот сразу вы самое плохое видите. Может, Иван Степанович как лучше хотел. У Валеры и так судьба сложная. Он только в себя пришёл, думаете, ему в интернате лучше будет?

- Ты, Анюта, молодая ещё, вот поживи с моё, тогда и говори, - отрезала Петровна, - уж в интернате-то всяко лучше чем с «голубым».

Кровь прилила к моему лицу, бросило в жар. Они что, с ума посходили? Чего они так думают об Иване Степановиче? Он же ничего мне... никогда. Это у меня было, что парни нравились, так то парни, а Иван Степанович... он же мне... я ж его, как отца воспринимал, а он меня, как сына. И ничего такого... А вдруг это из-за меня? Вдруг потому, что это во мне что-то есть? Было же. Осталось? Не знаю, я как-то забыл обо всём этом. Но всё равно...

- Да с чего вы взяли-то? – возмутилась Анюта, - если мужчина одинокий, так обязательно «голубой» что ли?

- А чего ж ещё? Баб мало, что ли? Полно. Даже здесь, в больнице, сколько молодок ему бы не отказало. Сама Лариса не против была, авансы ему выдавала. А он что? А ничего. Педофил проклятый.

- Но мальчик-то не подтвердил, что Иван Степанович к нему приставал. С опеки же приходили, спрашивали.

- Ой, Анька, - это уже Сnепановна, - да запугал он мальца, вот и всё. Сама слышала, как он говорил, что в интернате хуже, чем дома. А после домой его к себе забрал. Может, тогда и не было ничего, но потом бы точно было.

- Вы же знаете, в какой интернат после ПНД отправляют, Вера Степановна, вы что, хотите сказать, что там всё прекрасно?

- Ань, а ты хочешь сказать, что прекрасно жить вместе с извращенцем?

- Да с чего вы взяли-то, что он извращенец?

- А с того, что просто так с работы не увольняются.

- Да он и уволился, может, из-за того, что такие, как вы ему продыху бы на работе не дали. Вот так, хотел человек доброе дело сделать, а его во всех грехах обвинили...

- Ой, Анюта, много ты понимаешь. Им там виднее. Не разрешили, значит, в интересах малого поступали. На то они и опека, чтоб всё проверить. А ты с чего это так яро всяких извращуг защищаешь? Заодно что ли с ними?

- Вы в своём уме, Петровна? Несёте невесть что. Шли бы лучше процедурную мыть, с утра пробы на стафилококк брать будут.

- Помою, успею ещё. Вот чайку сейчас выпьем, и помою. Что там, в четырнадцатой, не буйствует?

- Да нет, после укола, как младенец спит.

- Давно надо было. Ох, как они меня уже достали, эти психи, а что делать? Работы другой нет. Муж пьёт. Не жизнь, а сплошной беспросвет.

- И не говори, Петровна, мой хоть и не пьёт, но тоже - ни рыба, ни мясо. Тюфяк тюфяком, сидит на пенсии, ничего-то ему не надо, всё бы в своих железках ковыряться. Вот, Анька, замуж соберёшься, мужика выбирай, чтоб надёжный был. А то попадётся вон, как наши или, не дай Бог, извращенец, вроде Степаныча.

Я услышал, как Анюта процокала каблуками в сторону процедурной, видать её достали эти разговоры и поучения. Сев на кровати, я задумался.

Теперь я понимал, почему Иван Степанович так резко перестал приходить ко мне и вообще не появлялся на работе. Теперь было понятно, из-за чего мне задавали эти идиотские вопросы инспекторы из органов опеки. Непонятно было только одно – почему они все решили, что Иван Степанович хотел сделать что-то плохое? Неужели только из-за того, что в мой день рождения пригласил меня к себе домой, чтобы у меня хоть немного было ощущение праздника?

Помню этот день. Тогда, уже переодевшись, он заглянул ко мне и положил на тумбочку красивую книгу с яркими иллюстрациями. Это была «Мировая энциклопедия мотоциклов». Я так радовался. Когда мы с ним беседовали, я рассказывал о своём увлечении, и как тогда, в парке, впервые смог посидеть на настоящем мотоцикле. И как играл в компьютерные гонки. И что меня очень интересует это направление. Тогда он перевёл разговор на что-то другое. Вроде бы на то, как относились к моему увлечению родители. И эта беседа как бы забылась. Но он запомнил. И подарил мне эту книгу. И запомнил, когда у меня день рождения. Я был настолько растроган всем этим, что чуть не расплакался от переизбытка эмоций.

А Иван Степанович присел на край кровати и сказал:

- Знаешь, Валера, мне бы хотелось, чтобы ты свой день рождения провёл не здесь, в палате, а в тёплой домашней обстановке. И я думаю, что коль я всё равно оформляю бумаги, то не будет большим нарушением, если я тебя приглашу к себе домой сегодня. И мы вместе отметим твой день рождения. Идёт?

- Идёт, - я радостно кивнул, - а меня тут искать не будут?

- Не будут, - он вздохнул, - медсестру я предупрежу, а остальным дела нет. А утром вместе вернёмся. Я на работу, а ты в палату.

И мы пошли. Это был один из лучших дней рождения в моей жизни. По дороге Иван Степанович купил фруктов, конфет и большой торт. Дома у него было уютно, и квартира чем-то напоминала мне бабушкину. На кухне висели точно такие же клетчатые занавески. И чай был таким же, с мятой и душистый. Мы ели торт, пили чай, разговаривали. Он рассказывал мне о своей жизни, о том, что у него была жена, они хотели детей, но всё не получалось. А потом она ушла, потому что детей у них не было по вине Ивана Степановича. Это она так сказала, хотя сам Иван Степанович был точно уверен, что не в нём проблема. Он даже обследовался, и результаты анализов показали, что с ним всё в порядке.

Но жену удерживать не стал. Говорил, что если человек сам решил уйти, отговаривать его и держать насильно – бесполезно. Всё равно, это будет уже не жизнь. Уже после её ухода он случайно обнаружил пустую упаковку от контрацептивов. И понял, что она сама не хотела иметь ребёнка, но предпочла обвинять в этом своего мужа. Да и не были они официально женаты. Просто жили вместе, откладывая регистрацию брака. Иван Степанович думал, что они распишутся, когда его супруга забеременеет. Но она ушла.

Он любил её, потому что после того, как они расстались, он так и не смог ни с кем сойтись снова. Всё вспоминал о своей бывшей. А потом стало как-то и не нужно, он научился жить сам, посвятил себя работе и даже, в какой-то степени, был рад одиночеству. Вот только очень хотел сына или дочку.

Я, в свою очередь, рассказывал ему о своей жизни. О своих мечтах и надеждах. Но не всё. Возможно, со временем, я бы и рассказал о том, что сам предпочитал не помнить. Но пока я не был к этому готов. Разговор затянулся до позднего вечера. А когда мои глаза уже стали слипаться, Иван Степанович постелил мне на диване и, оставив на подушке шуршащий пакет с новой пижамой, ушёл на кухню мыть посуду.

Я сходил в ванную, вымылся под горячей водой. Это был такой кайф. В больнице воду приходилось греть и мыться частями. А здесь – такая роскошь. Вытерся свежим полотенцем, переоделся в мягкую пижаму и, улёгшись в хрустящую постель, мгновенно уснул. Снилась мне улыбающаяся бабушка и чай с её пирогом на кухне. А потом к нам присоединился и Иван Степанович, который тоже улыбался и называл меня «сынком».

И там, во сне, я считал, что он действительно может меня так называть. И радовался тому, что ощущаю себя его сыном. А утром мы вернулись в больницу. И больше Иван Степанович ко мне не приходил. Вместо него пришла Лариса Викторовна, которая была раньше. Она сказала, что Ивана Степановича больше не будет. Он уехал на какие-то курсы. А я не мог понять, почему он уехал, не попрощавшись со мной. Было обидно и воспринималось даже каким-то предательством.

Тогда я искренне не понимал, с чего мне вдруг задают странные вопросы представители попечительского комитета. Злился и кричал, что они говорят глупости, что Иван Степанович хороший и ничего плохого не хотел и не делал. А они качали головами и переговаривались между собой о том, что «у ребёнка повышенная тревожность». Но теперь понятно, почему всё так случилось.

А вот сейчас я недоумевал, почему человека, который подарил мне один из самых счастливых дней рождения, обвиняли в педофилии и смешивали с грязью его имя. Это было дико, непонятно, противно. Но я понимал, что доказывать что-то – бесполезно. Мне никто не поверит. Как не поверили Ивану Степановичу. Просто потому, что всем плевать на то, что человек хотел сделать что-то для другого. Просто потому, что выискивать в поступках грязь – интереснее. Просто потому, что каждый – сам за себя.

И зря я считал, что Иван Степанович сможет заменить мне отца. Зря мечтал о том, что буду жить в его квартире с клетчатыми занавесками, мягкими полотенцами и пахнувшим лавандой постельным бельём. Зря думал, что государство, на которое теперь возложена забота обо мне, примет решение в мою пользу. Нельзя привязываться. Нельзя доверять. Нельзя, потому что тебе же потом сделают больно, и это твоё доверие и благие намерения против тебя же и обратят.

Тем временем, Лариса Викторовна готовила документы на выписку. Завтра за мной должна приехать воспитательница из школы-интерната номер семнадцать. Места, где мне не будут угрожать опасности и «педофилы», как решило за меня государство.

В этот день с самого утра шёл снег. Крыши домов, ветки деревьев и дороги покрывались ровным белым слоем, а снег всё шёл и шёл. Крупные хлопья кружили в воздухе. Ветра не было. И от этой картины веяло какой-то спокойной торжественностью. Казалось, что вот-вот произойдёт чудо. Но чуда не случилось. Хотя, на минуту, я поверил в сказку, когда, ожидая представителей из интерната на крыльце в сопровождении Ларисы Викторовны, я увидел приближающуюся к нам фигуру. Сердце трепыхнулось и часто-часто забилось. В подходившем я узнал Ивана Степановича.

- Принесла нелёгкая, - буркнула Лариса Викторовна, кутаясь в пальто, накинутое поверх халата, - где эти с интерната, непонятно, уже десять минут, как должны были приехать.

- Здравствуйте, Лариса Викторовна, - поздоровался Иван Степанович, подойдя ближе. На его приветствие докторша ничего не ответила, отвернувшись и сделав вид, как будто бы мы здесь одни. – Здравствуй, Валера.

- Здравствуйте, - прошептал я, и еле слышно добавил - вы... вы за мной?

И тут же понял о глупости своей надежды. Понял по тому, как Иван Степанович вздохнул и, дотронувшись до рукава моей куртки, заглянул в глаза:

- Нет, Валера, к сожалению, пока нет. Но ты не отчаивайся, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы добиться твоего усыновления. И я приду к тебе в интернат, обязательно, буду проведывать, пока будет решаться этот вопрос. Я тебя не брошу, слышишь?

Я кивнул, чувствуя, как сжимается что-то в груди и становится тяжело дышать.

- Шли бы вы домой, Иван Степанович, - отрывисто проговорила вдруг Лариса, - совести у вас нет. Хоть бы постыдились...

- А мне, Лариса Викторовна, нечего стыдиться, - парировал Иван Степанович, - нечего, потому что в моих помыслах нет, не было и не будет никакой грязи, в отличие от вашего расшалившегося воображения.

- Ой, да ладно, - презрительно скривила губы докторша, - это уже ни для кого не секрет.

- Вам я не собираюсь ничего доказывать. О своей совести пекитесь. Почему вы ходатайство не подали о зачислении Валеры в нормальный интернат? Вы же знаете, что ему, после всего пережитого, нужны определённые условия для окончательной реабилитации. Вы, как психиатр, не могли этого не знать. А вы что? Да вам плевать, вы просто хотите побыстрее избавиться от мальчишки.

- А вы мне совестью моей не тычьте, - взвилась Лариса, - не надо мне здесь. Куда положено, где места есть, куда опекунский совет определил, туда и переводим. А ходатайствами всякими мне некогда заниматься. Если я за каждого психа ходатайствовать буду, мне работать некогда станет. Есть органы опеки, вот они пусть и решают. И уж в любых условиях ему всяко будет лучше, чем с извращенцем-педофилом.

- Да вы... да хоть постыдились бы при ребёнке...

Но докторша, не дослушав слов Ивана Степановича, схватила меня за руку и потащила за собой в сторону остановившейся неподалёку «Газели». Передав какие-то бумаги сидящей в кабине женщине, она быстрым шагом пошла в сторону больницы. Я забрался в салон. Усевшись у окна и прижавшись носом к холодному стеклу, всё смотрел на одинокую фигуру Ивана Степановича, постепенно уменьшающуюся в размерах и отдаляющуюся от движущейся машины. Постепенно силуэт превратился в чёрную точку, а затем и полностью исчез, потерявшись в вихрях пролетающих снежинок.

- Вот, это спальня, - высокая женщина, чем-то напоминавшая мне докторшу из больницы, толкнула дверь в одну из комнат длинного коридора на третьем этаже жилого корпуса интерната. – Твои соседи по комнате сейчас на занятиях. С завтрашнего дня ты тоже будешь посещать учёбу. О распорядке расскажет воспитатель вашей группы, Анна Сергеевна, она сейчас подойдёт.

Я шагнул через порог, очутившись в комнате, где стояло шесть кроватей. Пять из них были застелены одинаковыми зелёными покрывалами, а шестая была пустой. На её металлической сетке лежал скрученный полосатый матрас в каких-то рыжеватых разводах. Спальня тоже напоминала мне больницу – те же кровати, такой же линолеум, и такой же стойкий запах хлора.

Расстелив матрас, я уселся на край кровати. Вещей у меня было немного, поэтому «располагаться» было особо нечем. Минут через пять в комнату вошла другая женщина, невысокая и полная. Её русые волосы были собраны в пучок, а небольшие глаза изучающе разглядывали меня из-под очков. Подойдя к моей кровати, она бросила на матрас стопку бывшего когда-то белым постельного белья и такое же, как и на остальных кроватях, зелёное покрывало.

- Так, Русик, меня зовут Анна Сергеевна, я воспитатель вашей группы. И личный кошмар для каждого, кто посмеет нарушать режим, - странно, но её внешность никак не вязалась с резким голосом и тем, что она говорила. – В семь подъём, сборы, уборка, зарядка, завтрак. В девять начинаются занятия в учебном корпусе. В три часа дня – обед. Затем самоподготовка до шести. В шесть полдник, уборка, мероприятия. В восемь ужин. В десять – отбой. Прогулку ещё нужно заслужить. Есть кружки и прочие интересности. Подробно в курс дела тебя введут остальные воспитанники. И ещё раз повторю: главное – дисциплина. Вопросы?

Я покачал головой.

- Нет вопросов. Очень хорошо. Кровать заправить, личное полотенце, щётку – в умывальную, в конце коридора. Одежду позже выдадут. Скоро уже ребята с занятий вернутся, в столовую со всеми пойдёшь, покажут – куда. Группу я уже предупредила, что у нас новенький, так что они знают. Так как вы старшая группа, на вас ответственность за подшефных, среднюю группу. И ещё одно, на время ремонта одного из специнтернатов к нам перевели группу умственно отсталых. У них свои порядки, отдельное помещение, но пересекаться вы будете, поэтому не удивляйся.

Она вышла, оставив меня немного в шоковом состоянии от кучи вываленной информации. Мне вообще было как-то неуютно, ощущение какой-то ошибки и того, что я здесь оказался случайно. И ещё, я волновался, реально волновался, как сложатся мои отношения с группой. Но, в принципе, с людьми я нормально сходился и ладил, так что, проблем возникнуть не должно. А с теми, умственно отсталыми, можно и не контактировать, к тому же, они ведь всё равно здесь временно.

Размышляя, я застелил кровать, отнёс щётку с полотенцем и, вернувшись, снова сел на край кровати. Все действия и движения были какими-то механическими. Я даже, как будто, наблюдал за собой со стороны. Внутреннее напряжение не отпускало, ещё более усилившись, когда я услышал в коридоре топот ног и голоса возвращавшихся с учёбы. Неосознанно я сжимал руки, впиваясь ногтями в кожу и чуть ли не раздирая её до крови. Боль помогала ненадолго прийти в себя. Вытаскивала из отупевше-онемевшего и какого-то бесчувственного состояния.

Дверь открылась, в комнату ввалились пятеро пацанов. Для меня они смешались в одну галдящую серую массу. Может быть, из-за одинаковой одежды и одинаковых рюкзаков. Может быть, из-за моего сильного волнения. Но рассмотреть каждого в отдельности и подметить какие-то присущие им особенности или, хотя бы, черты лица, я тогда не смог.

Внезапно всё стихло. От серой массы отделился один и двинулся в моём направлении. Теперь было заметно, что он крупнее остальных. Неопределенного цвета волосы, свисающие сосульками, и бледная кожа с неожиданными веснушками по всему лицу.

- Я – Сало, - прогундосил он, как будто это должно было мне о чём-то сказать. Я молчал. – Язык проглотил? Или ты из даунов, что разговаривать не умеешь?

- Умею, - огрызнулся я, но получилось не очень убедительно.

- Не заметно, - он сплюнул прямо на пол, рассматривая меня в упор, - через полчаса обед, но ты на него не пойдёшь. Надо сделать уборку в комнате.

- Тебе надо – ты и делай. Мне сказали, что я пойду на обед, и что вы мне здесь всё покажете.

- Мы тебе покажем, - Сало заржал, и его гогот подхватили остальные, - ты чё, бля, думаешь, что в санаторий попал? Ты новенький, а значит, не имеешь здесь никаких прав, усёк?

- Да пошёл ты, - я попытался встать с кровати, но меня неожиданно толкнули обратно.

А я и не заметил, как подошли остальные. Теперь они стояли, обступив мою кровать и не давая мне подняться. Перед глазами у меня плыло, а в висках явственно слышались удары пульса. Мне было страшно, но в то же время я понимал, что показать сейчас свой страх – означало дать слабину. Сломаться. И тогда я был бы обречён на вечное помыкание вот такими вот, как этот Сало и его приспешники.

- Объясняю один раз, - Сало подошёл ко мне почти вплотную, - в этой комнате я - царь и бог. Что и как тебе делать, решаю тоже я. В каждой комнате есть такой главный. Есть ещё старший группы, а есть Босс. У нас есть свой Совет, на котором решается всё. Это сделано для поддержания порядка. Воспиткам жаловаться бесполезно, они сами заинтересованы в том, чтобы мы решали между собой свои вопросы и не канали их. Поэтому, если хочешь здесь выжить, будешь делать, как все.

- А если не буду?

- И не таких обламывали, - казалось, он потерял ко мне всякий интерес и отошёл к своей кровати, стоявшей у окна. За ним разбрелась и вся стая. Я так и не понял, выиграл в этом противостоянии или проиграл? – И да, с тебя по пятьдесят рублей каждый день. В общак.

- И где я должен их брать? – по ходу, проиграл, или противостояния, как такового, ещё и не было.

- Мне похуй, где хочешь.

- Через десять минут все в столовую, - из коридора раздался зычный голос Анны Сергеевны, - и чтоб быстро мне.

- Бля, сегодня Фашистка на смене, вот же непруха, ёлки-двадцать, – протянул один из парней, кровать которого стояла по соседству с моей.

- Вот сука, - спрыгивая с подоконника, выругался рыжий парень, который собирался закурить, уже открыв окно. Но при упоминании о «Фашистке» сразу спрятал сигареты. – Заебала, чё ей дома не сидится?

- Не ебёт никто, - хохотнул Сало, - вот и вызверяется да на работе сидит. Ты, Рыжий, кури, если хочешь, Фашистка тебя потом голого с душа вытянет, да шлангом отходит, чтоб неповадно было.

- Иди ты, прорицатель, - Рыжего явно передёрнуло, - она, бля, единственная, кого я здесь стремаюсь. Когда эта сука на смене, то и тебе, Сало, делать нех. Она похлеще тебя порядки наводит.

- Ты охуел? – Сало приподнялся на кровати, а Рыжий тут же сбавил тон:

- Да пошутил я, пошутил, чё ты пенишься-то сразу? Не, ну Анна, рили, ебанутая. Слышь, новенький, она тебя ещё не успела построить? Ты ж тут вроде полчаса один на один с драконом провёл.

- Нет, она только вещи принесла и сказала, что вы мне здесь всё расскажете.

- Оно, может, и надо рассказать, - задумчиво произнёс Сало. Было видно, что он и сам побаивается этой Анны. – Шнырь, на тебе новенький, поднатаскаешь.

Парень на соседней койке кивнул. Остальные разбирали свои рюкзаки молча, время от времени кидая на меня цепкие взгляды. Через пару минут комната опустела - все ушли на обед - остались только я и Шнырь. Он пересел на мою кровать:

- Тебя как зовут? – спокойно спросил он.

- Валерка, - я ответил, думая о том, что с этим парнем можно нормально пообщаться в отличие от остальных. – А тебя?

- Ты же слышал, - передёрнул плечом тот, - Шнырь.

- Так это кличка...

- Здесь у всех клички. И у тебя будет. Распорядок ты знаешь, и мой тебе совет: делай всё, что скажет Сало, иначе будешь тырей отгребать постоянно.

- И что, думаешь, я с ним не справлюсь? Вас четверо, чего вы его терпите? Могли бы и вместе отпор дать.

- Дурак ты, Валерка. Сало – шестёрка, но шестёрка козырная. Его Совет поставил, ёлки-двадцать.

- Какой ещё совет?

- Здесь всё решается Советом. Во главе стоит Босс, у него есть ещё несколько заместителей: Лорд, Скупой и Барыга. Это старшаки, главная каста, следящая за порядком. В каждой группе есть свой старший, которому докладываются старшаки комнат. В нашей группе это Белый. Каждый день нужно сдать определённую сумму денег в общак. Не сдашь – зачуханят, житья не дадут. Бить будут. Вообще, будешь нарушать правила – попадёшь на Суд.

- Куда? – я вообще не понимал, что творится, и о чём он говорит. Суды, советы, бред какой-то.

- На Суд, - спокойно повторил Шнырь, - он по ночам бывает. Нарушишь ты что-то, или баллы из-за тебя снимут, старший комнаты докладывает старшему группы, а те уже в Совет. Ночью собирается Суд, тебя там судят и объявляют приговор. Самое простое – побьют, но может быть гораздо хуже.

- А что за баллы ещё?

- А это воспитки придумали. Каждая комната должна соответствовать сотне баллов. Если не убрано, снимается пятьдесят, нарушения, замечания, по десять, короче, за всё снимается. Вечером подводят итоги. Если по итогам выходит меньше, чем шестьдесят баллов, то комната дежурит вне очереди. А те, кто в этих нарушениях виноват, потом на Суд попадают. Никому неохота всю работу делать. А если каждый день по сто баллов, то попадаешь в передовики. Передовиков на экскурсии возят, в кино водят, разрешают вечером телек посмотреть, ну и подарки, что гости приносят, тоже им в первую очередь.

- Зона какая-то, - буркнул я.

- Хуже, - откликнулся Шнырь, - попасть или нет на зону – это от тебя зависит, а когда тебя отправляют сюда – от тебя никак и ничего не зависит.

Я промолчал, потому что здесь он был прав. Не зависит. Ровным счётом никак и ничего.

- А ты сам сюда как попал? – спросил я у него.

- Мамка у меня одна, работает сутками, денег мало платят, не хватает и некогда ей со мной. И бабка лежачая, тоже ухаживать надо. Но она меня скоро заберёт, ты не думай, - он говорил так, как будто бы сам себя убеждал в этом, - у меня мамка хорошая.

- Да я не думаю, - уверил я его.

И действительно, в моих мыслях было совсем не то, что его мамка может и не приехать за ним. Думал я о том, что за мной приезжать некому. Разве что, Иван Степанович, но и эта надежда была совсем призрачной. Хотя, он же пообещал.

Помимо этого, у меня оставалась ещё целая куча вопросов, но Шнырю уже, видно, надоело разговаривать. Он вышел в коридор, но быстро вернулся, притащив с собой ведро, тряпку и веник:

- Давай, убирай, быстро справишься, может, ещё на обед успеем.

Я хотел возразить и возмутиться, но не успел. Дверь в комнату распахнулась, и на пороге появилась Анна Сергеевна:

- Русик, Ширяев, почему не на обеде?

- У меня живот болит, - буркнул Шнырь.

- А больше у тебя ничего не болит? – зло переспросила воспитательница, - а то я мигом устрою. Марш на обед, оба! Тряпка здесь чего с ведром? Вы что, с утра не убрали? Просила же Михалёву проверить. Ничего нельзя никому поручить, за всем самой смотреть надо. Плевки на полу. Охренели уже совсем? Минус пятьдесят.

Она вышла, что-то помечая в своём блокноте.

- Курва, - злобно прошептал Шнырь, - идём на обед, а то ещё снимет.

Мы вышли в коридор, направляясь к лестнице. Столовая находилась на первом этаже. В коридоре, как и в комнате, стоял стойкий запах хлора. Уже почти дойдя до лестницы, я обратил внимание на какие-то крики с другого конца коридора.

- Опять обоссался, сучонок, - орала какая-то тётка в синем халате, державшая в руках скрученную простыню и молотившая этой простынёй какого-то пацана, лет десяти на вид. – Я педагог, а не прачка, ссанки твои стирать. Дрыхнешь, сволочь, без задних ног, проснуться лень в туалет сходить. Будешь знать, как обссыкаться. Будешь знать.

С каждым «будешь» она хлестала простынным жгутом малого, который закрывался руками и быстро бормотал:

- Простите, Наталья Петровна, простите, я больше не буду.

- Не будешь, конечно, не будешь. Каждую ночь, вот мне делать больше нечего? У меня работы своей нет? Вот я тебя удавлю этой простынёй, дрянь такая.

- Чего орёшь, Петровна? – снова голос Анны Сергеевны, и мы мигом слетаем по лестнице, чтобы лишний раз не попасться ей на глаза.

Добежав до столовой, мы сели за край длинного стола у стены. Столовая вмещала в себя шесть таких столов. За каждым сидели разновозрастные парни. Начиная от мелких и заканчивая почти уже взрослыми. Странно, что девчонок нет. В углу столовой, в противоположной стороне от входа, стоял отдельный стол, за которым сидела четвёрка, снисходительно наблюдавшая за всеми.

- Совет, - шепнул мне Шнырь, кивнув на них головой.

Я покосился взглядом на их стол и сразу же отвёл глаза. Все четыре взгляда уставились на меня, рассматривая. Мне стало не по себе. Стараясь не обращать внимания, я принялся за обед. В больнице кормили даже хуже. Быстро проглотив жидкий суп и комкатую кашу с котлетой, я потянулся за компотом. Лежавшую на стакане булочку ухватил какой-то парень.

- Не понял? – я смотрел прямо на него, а он, ни капли не смущаясь, собрал булки со всех стаканов своего стола и отнёс сидевшей в отдалении четвёрке.

- Не рыпайся, - снова слышу шёпот Шныря, - это Белый, старший группы.

Я молча наблюдал, как четвёрка рассовывает булки по карманам и небольшим сумкам, висевшим у них на поясах. Затем окинул взглядом стол. Сдоба была только у самого Белого, у Сало и ещё у троих парней, сидевших за нашим столом. Из этого я сделал вывод, что эта троица тоже, как и Сало, старшие по комнатам. У них было по две булки, у Белого четыре. Остальные достались Совету. И что самое интересное, никто, ни один человек из присутствующих, не высказали своего недовольства по этому поводу. За остальными столами происходило то же самое.

В столовую вошли воспитательницы. Анна Сергеевна, Наталья Петровна, которая орала на пацана в коридоре, и ещё две каких-то, которых я раньше не видел.

- Третья комната старшей группы сегодня на дежурстве в столовой, - отрывисто произнесла Анна Сергеевна, - остальные на самоподготовку, живо.

- Чё третья? – начал, было, Сало, но Анна Сергеевна быстро оборвала его.

- Потому что у вас минус пятьдесят за отсутствие уборки в комнате. И ваши подшефные из средней отличились. Знаешь, поди? Так что, без разговоров, Сальников. Тряпки в зубы и вперёд.

Пацаны гурьбой вывалились из столовой, а наша комната осталась. Воспитательницы сели за стол, за которым до этого сидел Совет. Обедая, они покрикивали на нас, указывая, где нужно ещё дотереть или домести. Сало испарился непонятным образом, но воспитательниц это, похоже, не волновало. Закончив обедать и оставив на столе грязные тарелки, они вышли. Анна Семёновна задержалась у двери:

- Как закончите, в комнату самоподготовки. А ты, Русик, пойдёшь к завхозу учебники получать. И одежду. Всем вас обеспечивают, выродки неблагодарные. - Она вышла, чуть не столкнувшись в дверях с входившим Сальниковым. – Тебя где носило?

- В туалете был, живот скрутило.

- Ещё один с животом. Вы чего это, сговорились все? Один ныл, что живот болит, второй. Вам, может, по клизме каждому поставить? Чтоб животы не болели, а?

- Не надо, уже не болит, - оправдывался Сало.

- Быстро заканчивайте и на самоподготовку, - уходя, распорядилась воспитательница.

- Сука недоёбанная, - бросил ей вслед Сало и повернулся ко мне, - ну чё, Русука, в первый же день отличился?

- Моя фамилия Русик, - глядя на него исподлобья ответил я, - и баллы она за твой плевок сняла.

- Ты у меня, сука, этот плевок языком слизывать будешь, понял? Шнырь, я тебя оставлял, чтоб ты проследил, ты хуи пинал?

- Мы хотели убирать, - начал оправдываться Шнырь, - я даже ведро принёс и веник, а она припёрлась, ёлки-двадцать, и давай орать.

- Ладно, хуй с ним, Русик вылижет, баллов только жалко, неделю по сотке брали, а тут облом, всё из-за него.

- Пошёл ты, - я начинал заводиться, - не буду я ничего вылизывать.

- Ещё как будешь, или на Суд захотел?

- А что, сам не вытянешь? – с презрением протянул я, стараясь изо всех сил, чтобы он не почувствовал в моём голосе, насколько мне страшно. – Стучать побежишь?

- Слышь, ты, - он подошёл ко мне вплотную, - ты у меня щас всю столовку языком полировать будешь, и помойку сожрёшь заодно, я тебя, падла...

- Шухер, Фашистка, - крикнул один из наших, стоявший у двери на шухере, и тут же по коридору послышался стук каблуков Анны Сергеевны.

- Ну ничего, сочтёмся ещё, - процедил Сало, отходя от меня.

- Убрали? – воспитательница придирчиво осматривала столовую, вертя в руках длинную указку. – Могли и лучше постараться, криворукие. Марш на самоподготовку. Русик, за мной.

Развернувшись, она стремительно вышла. Я кинулся следом. Не оборачиваясь, Анна Сергеевна шла к лестнице. Я догнал её на ступеньках. Поднялись мы на наш этаж, но свернули в противоположную сторону коридора. Туда, где Петровна отхаживала малого. Сейчас здесь была тишина, которую нарушало тихое всхлипывание. Чуть сместившись в сторону, чтобы за шедшей впереди воспитательницей видеть коридор, я замер.

Прямо посредине коридора, на табуретке, стоял этот пацан, полностью раздетый и стыдливо прикрывался листком формата А4, который держал в руках. На листке крупными корявыми буквами было написано красным фломастером: «Я чмо патаму что писаюс в кравать».

- Чего ноешь, Загорский? – спросила Анна Сергеевна у парня, остановившись напротив. – Как обссыкаться, так все молодцы, энурезники проклятущие. Ошибок-то в предложении. После «чмо» запятая должна быть. В слове «потому» - две «о», а не «а». После «с» - мягкий знак, и в слове «кровать» первая «о», а не «а». Безграмотность тупорылая.

Пацан молчал, продолжая всхлипывать, а я не знал, куда девать глаза. Заметив мой бегающий взгляд, Анна Сергеевна развернулась ко мне:

- Что замер, Русик, как девица на сватанье? Смотри, видишь, что бывает с теми, кто в кровать ссытся? Ты так не делаешь?

- Нет, - промямлил я.

- А вот Загорский так делает. Верно, Загорский? – она снова повернулась к пацану. – Не слышу!

- Да, - прошептал тот.

- Громче!

- Да, - уже громче сказал парень, - но я же не специально, Анна Сергеевна, пожалуйста, отпустите меня, я больше не буду. Мне на самоподготовку надо, Наталья Петровна ругаться будет.

- И правильно ругаться будет. Мягко она с вами, Петровна ваша. Ну ничего, пока я здесь методист, я вас научу уму-разуму. А что это ты листок опустил? Тебе как сказано было стоять? Руки поднять! Живо!

Пацан не шевельнулся, тогда воспитательница обошла его сзади и со всего размаху ударила указкой по ягодицам. Он чуть не свалился с табуретки, взвизгнув от неожиданности. Анна Сергеевна снова ударила:

- Руки поднял, живо, я сказала! – пацан поднял дрожащие руки, комкая листок.

- Не надо, Анна Сергеевна, - вновь вскрикнул он, когда на него обрушился очередной удар.

- Что не надо? Ровнее держи!

- Указкой... не надо, - давясь слезами, бормотал парень.

- Указкой не надо? А обссыкаться надо? Я тебе эту самую указку в задницу сейчас засуну. Скажи спасибо, что матрас твой обоссаный тебя держать не заставила, не надо. Ишь, ты. Или тебя, может быть, надо было в девичий корпус вот так поставить, пусть бы девочки на тебя посмотрели.

- Не надо, - выл пацан.

- Не надо, поговори мне ещё. Я тебя научу, как надо. Быстро пошёл одеваться и на самоподготовку в группу. Ещё раз узнаю, что обоссался, будешь с матрасом на вытянутых руках перед девочками стоять. Пошёл, живо, свинья малолетняя.

Парень соскочил с табуретки и быстро исчез за одной из дверей. Я продолжал стоять, словно в каком-то ступоре, и не сразу услышал, как Анна Сергеевна обращается ко мне:

- Что застыл, как соляной столб? Русик? Оглох? К тебе обращаюсь.

Включившись, я последовал за ней в кабинет завхоза, где мне выдали учебники, рюкзак, два комплекта одежды и обувь. Вернувшись в комнату самоподготовки, я застал всю группу, сидевшую над учебниками. Но присмотревшись внимательнее, понял, что каждый был занят чем угодно, но только не уроками. Кто-то рисовал на полях, кто-то писал записки, пуская по столам. Кто-то тихо переговаривался, кто-то просто сидел над раскрытой книгой, глядя невидящим взглядом куда-то между строк.

Анна Сергеевна сидела за столом у входа и что-то писала в толстой тетради, время от времени бросая из-под очков взгляд на группу. Когда становилось чуть более шумно, она требовала тишины, ударяя указкой по столу. И тогда все, втянув головы в плечи, замолкали на время.

По прошествии двух часов, когда самоподготовка закончилась, воспитательница приказала всем одеться и выйти на улицу, отгребать снег. Уже смеркалось, но из-за снега казалось, что на улице светло. Во дворе я увидел девочек, которые жили в соседнем корпусе. Они что-то живо обсуждали, сбившись в небольшие группы. Как только мы появились на улице, в девчоночьей среде наметилось явное оживление. Кто-то хихикал, некоторые отошли подальше, к своему корпусу, другие же, наоборот, подтягивались ближе, общаясь с парнями.

Каждому из нас дали свой участок, который мы должны были расчистить. Я принялся за работу, но заметил, что многие наши парни и не думают выполнять задание. Вместо них это делали пацаны из средней группы. Кто-то из наших наблюдал за работой, основная масса разбрелась по двору. Белый, в сопровождении старших комнат, пошёл к беседке, позвав с собой девчонок. Там уже сидела компания из Совета, и сейчас оттуда разносился смех и пошлые шутки. Девочки хохотали над ними вместе с парнями. Казалось, здесь вообще никто и ничего не стесняется.

Рыжий из моей комнаты с двумя пацанами курили за корпусом, прячась от всевидящего ока Анны Сергеевны. «Старшаки» же, не стесняясь, курили прямо в беседке. Из средней группы по нескольку человек исчезали в дыре забора.

- Куда они? – спросил я у Шныря, показывая на пацанов.

- На работу, - буднично ответил тот.

- В смысле?

- В прямом. Бабки на общак пошли просить. Ну, или воровать. Как пойдёт. Ну, а что? Сдавать-то надо. Вот они и себе и нам приносят.

- А если не смогут?

- А не смогут – выгребут, - зло бросил Шнырь, уходя в сторону корпуса, - ты достал уже, ёлки-двадцать, лучше б сам подумал, где бабло брать будешь.

Он ушёл, а я пытался переварить полученную информацию. Попрошайничество, воровство, поборы, общак, издевательства... что ещё? Решив подумать обо всём позже, я снова взялся за работу, но какое-то шевеление в глубине двора привлекло моё внимание. В отдалении, между беседкой и кустами, я заметил, как Сало и ещё трое парней окружили того мелкого из средней группы, позор которого я сегодня наблюдал в коридоре. Судя по всему, ситуация накалялась. Пацана теснили в сторону кустов. Прихватив с собой лопату, я пошёл в ту сторону. Не знаю, почему я это сделал, но как потянуло что-то. Подходя, услышал короткий сдавленный крик. Ускорился и, уже перейдя на бег, увидел, как, повалив на снег, парня бьют ногами.

- Вы чего творите, уроды? – закричал я, подбегая к группе и огрев одного из них, кажется, это был Сало, лопатой по спине. – Не трогайте его. Вы за что его бьёте?

- Ты чё, бля, Бэтмен? – развернулся ко мне Сало, - защитник выискался, тоже мне. За дело бьём.

- А ты точно слабак, - я переводил дыхание, крепко сжимая в руках держак лопаты и глядя ему прямо в глаза. К месту нашей заварушки не спеша подтягивались остальные. – На малолетку толпой накинулись, как шакалы. Один на один слабо разобраться?

- Ты, бля, Робин Гуд грёбаный, ты меня заебал уже, понял? Где ты выискался, охуевший-то такой?

Сало, сжав кулаки, стоял напротив меня, забыв о малом, который быстро ретировался с места событий. Со всех сторон меня окружали, подталкивая ближе к Салу. Я смотрел на их озлобленные лица и понимал, что против всех не вытяну. Здесь была вся наша комната вместе с неизвестно откуда материализировавшимся Шнырём и ещё несколько человек из группы, которых я видел в столовой. Белого не было. Он наблюдал из беседки с остальными членами Совета. Кто-то рванул из рук лопату. Удерживая её, я поскользнулся на снегу и, потеряв равновесие, упал на бок. Моё падение словно послужило сигналом всей этой стае, тут же на меня набросившейся.

Закрывая руками голову и пытаясь увернуться от ударов, я старался отползти в центр двора, чтобы меня увидели, помогли, но мне это не удавалось. Мат, глухие звуки ударов, обрывки серого неба и чёрных веток, грязный затоптанный снег, попадающий мне в рот, в нос и за воротник. Боли не было, что странно. Может быть совсем немного, тупая и отдалённая.

Голову я закрывал, а удары амортизировались одеждой. Тем не менее, я понимал, что дальше будет только хуже. Внезапно грозный мужской окрик заставил свору остановиться. Отплёвываясь снегом, окрашенным моей кровью из разбитой губы, я приподнялся, опираясь на руки. Затем встал, отряхивая одежду. В нашу сторону приближался крепкий мужик, одетый в спортивный костюм, куртку и плотную вязаную шапку, надвинутую почти на глаза:

- Снова старшая отличилась, и, я гляжу, на манеже всё те же, так, Сальников?

- Чё Сальников сразу, Семён Кузьмич? Он сам упал.

- Как же, сам. Где ваши воспитатели?

- Что здесь? – к нам уже спешила Анна Сергеевна, - что случилось? Здравствуйте, Семён Кузьмич.

- Вечер добрый, Анна Сергеевна. Да вот, вышел на пробежку, гляжу, а они кучей тут пинаются. И чего не поделили?

- Разберёмся, Семён Кузьмич, разберёмся.

- Вы уж получше за ними следите, Анна Сергеевна, и в школе творят беспредел, помните же, как недавно с Сагаровской получилось? Теперь вот драка.

- Разберёмся, Семён Кузьмич, разве ж за ними уследишь? – и уже в нашу сторону, - быстро все заканчивать работу. Русик, жди здесь, сейчас в медпункт тебя отведу. Пусть осмотрят на всякий случай, сам-то как чувствуешь, ты в порядке?

- В порядке, - буркнул я, но меня уже не слышали.

Анна Сергеевна была занята беседой с моим неожиданным спасителем, который был, как я уже узнал позже, учителем физкультуры.

- И творят, что хотят, и сладу с ними нет. Ну, вы ж понимаете, трудные дети. Русик этот вообще после психушки, Сальников бродяжничал, какая там культура может быть? Стараемся, прививаем, да толку? На всех не разорвёшься, - разговаривая и держа Семёна Кузьмича под локоть, она отводила его к дальнему корпусу.

Я поднял свою лопату, валяющуюся в сугробе и почти присыпанную снегом. «Хорошо, что снегопад усилился, и её присыпало, - пришла неожиданная мысль, - а то бы, может, и...» Додумать я не успел, вернулась Анна Сергеевна.

- Идём в медпункт, Русик. Сама вижу, что с тобой всё хорошо, мордень только расквасили. Но порядок – есть порядок. Зачем драку затеял?

Мы шли к корпусу, проходя мимо сбившихся в кучку пацанов из средней группы.

- Я не затевал драку, ему вон помогал, - тыкнул в сторону Загорского, - они его бить хотели, ни за что.

- Ни за что не бьют, Русик, - ответила Анна Сергеевна, - Загорский!

- Чего? – спросил тот, прячась за спинами своих одногруппников.

- Тебя что, Загорский, побить хотели? Отвечай давай!

- Нет, - я подумал, что ослышался. Ну как же так? Я же сам, своими глазами видел, как его... - никто меня не бил и не собирался.

- А вот Русик утверждает обратное, - Анна Сергеевна смотрела на меня, победоносно улыбаясь, - так что, кто из вас врёт?

- Я не вру, - тут же зачастил пацан, - я просто стоял и разговаривал с ребятами, а тут этот налетел, с лопатой и хрясь Сало, то есть, Сальникова по спине.

- В следующий раз они тебя забьют, а я и пальцем не шевельну, - со злостью прошипел я пацану, - нашёл, кого покрывать.

Он промолчал, а Анна Сергеевна дёрнула меня за рукав куртки:

- Идём, горе-рассказчик. И будешь знать, как против коллектива себя ставить, - Поравнявшись с нашими, она снова остановилась:

- Сальников, я ж тебя просила без рук, проверка завтра, неймётся всё?

- Да чё Сальников-то сразу? – взвился Сало, - он сам...

- Потому что ты старший по комнате, - прервала его воспитательница, - и отвечаешь за порядок.

- Так я же и так за порядок, вы ж сами говорили, а этот уебан, - начал, было, тот, но вновь был прерван.

- Выражения выбирай, с педагогом говоришь. Матами будешь в своей быдлячей гопотской компании сыпать.

Она пошла в сторону корпуса, а я поплёлся за ней, стараясь не обращать внимания на злобный взгляд Сальникова в мою сторону.

- Допрыгаешься, Бэтмен нарывистый, - прошипел он мне в спину.

Тогда я понял, что и у меня тоже появилась кличка. Ну, Бэтмен – это не Шнырь какой-нибудь, и не Сало. Я даже улыбнулся своим мыслям, хотя и осознавал, что радоваться особо нечему.

В медпункте пожилая врачиха что-то писала в журнале с клеёнчатой обложкой. Усадив меня на кушетку, она, не отрываясь от своего занятия, начала расспрашивать воспитательницу о случившемся.

- Да с крыльца упал, - рассказывала та, - поскользнулся, ступеньки пересчитал. Они ж, идиоты, нет, чтобы сразу порог расчистить. Вот и получилось так. Да с ним всё в порядке, Светлана Андреевна, так, для проформы, вы ж понимаете. Да и проверка завтра. Спросят, чего у него морда-то расквашена? Да почему не в медпункте? Я его оставлю, вы осмотрите, а там уж сами решайте, что с ним делать. А я вернусь минут через десять. Остальных архаровцев на ужин загоню, и вернусь.

- Что ж ты так неосторожно? – обратилась ко мне Светлана Андреевна, когда воспитательница вышла. – Под ноги смотреть нужно. Как ты себя чувствуешь?

- Так себе, - неожиданно для самого себя соврал я. Чувствовал я себя, в общем, неплохо, но мне очень не хотелось возвращаться в комнату к одногруппникам.

- Так себе – это как? – переспросила врач, смачивая в перекиси вату и обрабатывая ссадины на моём лице.

- Голова болит. И тошнит, - я беззастенчиво продолжал врать.

- Тошнит, говоришь? – она забеспокоилась, - а ты когда падал, головой ударялся? Сознание терял? Рвота была?

- Головой да, ударялся. Сознание вроде не терял, не помню. Рвоты не было, но сейчас тошнит, очень. И голова болит.

- Ну, в больницу на ночь глядя никто тебя не повезёт, да и проверка завтра, отписывайся потом. Полежишь пока в изоляторе. А станет хуже, тогда уж скорую вызовем.

Меня определили в изолятор и даже принесли ужин. От еды я отказался, хотя есть хотелось неимоверно. Но нужно было достойно сыграть роль тяжелобольного. В больницу я не хотел, потому что боялся, что там меня сразу раскусят. Побыть какое-то время без своих соседей по комнате – и на том хорошо.

Успокаивая сам себя, я лежал, уставившись в полумрак комнаты. Уснуть не удавалось. Мешал шум из находившейся рядом с изолятором комнаты отдыха воспитателей. Сразу голоса были приглушены, но со временем стали громче, доносился смех и звон стаканов. Наверное, что-то отмечают, или просто коротают ночь таким образом.

Я многое понял в этот день. Наверное, в обычной жизни на это нужно было бы гораздо больше времени. Но здесь всё очень быстро и доходчиво объясняют. Не высовываться, молчать, быть, как все, ни на кого нельзя надеяться. Все врут, всем на всё плевать, дружбы нет, как нет и искренности. Каждый сам за себя в попытке выжить.

Появились мысли о побеге. Но я понимал всю бесперспективность подобного «выхода». Шнырь успел рассказать, что сбежавших быстро возвращают обратно менты, а потом с ними разбираются на «Суде». К тому же, группа, в которой будут беглецы, штрафуется на месяц и выполняет самую грязную работу по интернату. Жаловаться бесполезно, обеспечат «сладкую жизнь» надолго. Персоналу нет никакого дела до воспитанников. Это я и сам уже понял. Все ЧП тщательно скрываются. Полная анархия и беспредел.

У меня была единственная надежда на то, что у Ивана Степановича, всё же, что-то получится с документами на моё усыновление. Ну не могут же все думать так, как те тупые тётки-санитарки из больницы? Тем более, что это же всё равно неправда. Иван Степанович сможет им объяснить, доказать. И он придёт ко мне, как обещал. А если я сорвусь в бега? Тогда он может прийти, а меня нет. Я должен его дождаться. Должен, и тогда всё будет хорошо.

Над мёртвою бескрайней степью вьётся чёрный дым –
Неверных пожирает инквизиторское пламя
На муки матери взирает малолетний сын,
И сердце наполняется кровавыми слезами.

Чрез стену красных языков он видит её лик
Святой огонь уже успел разъесть местами кожу
Сквозь гул и грязный смех толпы он слышит скорбный крик,
Но прекратить её страданья сам, увы, не может.

Свершилась казнь и в спешке люд разбрёлся по домам,
А там, где час назад костёр забвения горел,
Прижав горячую золу к трепещущим губам,
Несчастный сирота над прахом матери сидел.






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 2
© 14.01.2021 Человек Дождя
Свидетельство о публикации: izba-2021-2993488

Рубрика произведения: Проза -> Детектив


















1