Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Путь шероховатых молний




ЛОРА ЭКИМЧАН

ПУТЬ ШЕРОХОВАТЫХ МОЛНИЙ


О творчестве поэта Александра АРЫКОВА


«Поэзия – это постоянное сотворение мира»
Елена КАЦЮБА.
«…как различны поэзия и рациональный подход…
…стихотворение существует вне смысла».
Хорхе Луис БОРХЕС

«Если тебя невзначай современники встретят успехом,
знай, что из них никто твоей не осмыслил правды:
правду отплатят тебе клеветой, ругательством, камнем».
Макс ВОЛОШИН. «ПОЭТУ».



1. ПОЭЗИЯ АЛЕКСАНДРА АРЫКОВА


Такая красивая книжечка – в твердой обложке. Оригинальная обложка художницы Дарьи Олейник : луна, полоса света на темной воде. Камень посреди лунной дорожки. Слева вертикально – название книжки: « ДЕТИ ОСЕНИ». Справа – на небольшой веточке три небольших желтых листа. А внизу некрупным шрифтом имя поэта: Александр Арыков.
Любители поэзии, которые часто заглядывают на литературный портал Стихи.ру, хорошо знают это имя и своеобразные стихи этого автора.
Мы доверяем цифрам. Так вот, страница открыта в 2011 году. За эти восемь лет на ней накопилось 226 стихов, их прочли 8367 читателей. Если учесть, что это только читатели, а не прочтения, многие читатели прочли не по одному стиху, а по несколько, то эти 8 тысяч читателей удваиваются, утраиваются, а, может быть, и удесятеряются. Причем, в последнее время эти цифры заметно завязли. Это не значит, что автор ничего давно не пишет. За эти годы он написал десятки верлибров – они размещены на другом сайте , а также десятки публицистических работ, которые представлены также на других ресурсах.
Сегодня мне хочется рассказать об этой книжке, с которой я начала разговор, потому что она - некоторый итог его творческой работы предшествующих лет. Ранее Александр выпустил миниатюрную книжку, где собраны хокку – он большой ценитель японской поэзии и сумел глубоко погрузиться в культуру Востока. Его трехстишья легко переносят нас в страну Восходящего Солнца, поражают тонкостью стиля и глубиной содержания.
Кроме этого Александр участвовал в немалом количестве сборников, авторских и коллективных, возможно, числом около десятка. Из них наиболее интересна подборка стихов в коллективном сборнике 2014 года под названием «Астрея». Об этой книжке мы также поговорим, поскольку стихи интересны и заслуживают внимания.
Итак, «Дети осени». В книжке собраны ранние стихи автора, а также работы более зрелого периода, когда Александр уже вполне мог определить свой поэтический стиль, а также круг творческих интересов, наиболее характерные для себя темы и особенности своего видения окружающей действительности. Уже в самом начале почувствовалась предрасположенность автора к философским размышлениям, духовным исканиям и своеобразным художественным средствам раскрытия этих тем.
В книге более 120 стихотворений, поэтому мы постараемся рассказывать о стихах, ограничиваясь отрывками, а полный текст каждый может прочесть на портале Стихи.ру. https://www.stihi.ru/avtor/aleksiv, и если при цитировании какого-то стиха вы видите точки – значит, часть стиха пропущена или опущена.

Ничего удивительного нет в том, что первой темой поэта стала природа, уже в первых стихах возникли мотивы ощущения жизни как общего планетарного организма, порой и космоса, а также главные вопросы любого человека – о жизни и смерти, о силе внутреннего мира человека, который, развиваясь, определяет индивидуальную судьбу.
Первое стихотворение сборника без названия( у Арыкова много стихов без названия), но ему предпосланы такие слова: «Посвящается тем, кто, обнаружив пустоту внешней жизни, уже возвращается к Себе»:
Снег падает оттого, что дует ветер,
Ветер гонит стада седых облаков,
Облака нежным пухом ложатся на землю.

Хорошо, что есть ветер –
Крылатый художник зимы.

А люди, ждущие поезда,
Стоят на перроне.
Они живут потому, что трепещут их сердца.
Сердце боится смерти -
Смерти любить, ненавидеть,
Смерти того, чтоб не быть,
Идя средь других потухшим огарком свечи.
…………………………….
Как не хочется мне в одиночестве ждать поездов
Этой самой зимой.
И поэтому я попрошу у старухи седой:
Пусть пригонит весенних ветров
На оттаявший берег любви.

Я убрала из середины картину природы, но оставила то, что в будущем обозначило основные мотивы мыслей, чувств поэта, а следовательно, и стихов. А вот следующий стих, который хотелось бы привести полностью, но объем эссе станет слишком перегруженным, если вместит всю книгу. У нас задача иная: мы хотим не просто воспроизвести все работы автора, а рассмотреть наиболее выразительный рисунок его стихов, их краски и оригинальность сотворенных из слов образов.

Далее – стихотворение об осени, мы возьмем только три последних строфы – самые живописные, яркие:
…Дождливо, ветрено, туманно.
Табун игривых лошадей
По полю мчится утром ранним
Под крики озорных детей.

И лисий хвост в кустах метнулся,
И в небе журавлиный крик,
И в сердце ярко встрепенулся
Былого детства светлый миг.

Вот скоро захрустит у дома,
Как очень тонкое стекло,
Осенний лед. И снова, снова
С небес свинцовых потекло.
Так и видится лесная опушка, охваченная межсезоньем: хотя и дождливо, и ветрено, но звонкие голоса озорных детей, бегущих следом за табуном, делают картину живой, динамичной. Поэт свободно пользуется красками: нам навсегда запомнится этот летящий рыжий лисий хвост. Включены все чувства: и слух ловит с небес говор журавлиного клина, и со звоном крошится первый лед, и – непостоянство природы – на границе осени и зимы полощется свинцовый занавес дождя.

Созвучно осеннему настроению возникает грусть:

Я не знаю, есть ли у слез повелитель,
Я не знаю, есть ли у горечи маг.
Сохрани, мой незримый Спаситель,
Каждый, каждый мой жизненный шаг.

Навстречу дождю, к небу летит молитва-мечта о бессмертии, бессознательно обращаясь к неведомому властителю нашего существования.

В большинстве ранних стихов устанавливается четкость и ясность формы:
Первых заморозков скованное слово
Облетело ширь великую полей.
Всюду стало холодно и ново
С песнями последних журавлей.

Там, на ветке вербы золотистой
Синева морозов улеглась
И туманной пелены искристой
Белизна кострами вдруг зажглась.

Как и Пушкин, да и почти каждый поэт, Александр неравнодушен к осени. Вот она, осенняя грусть – о ней можно говорить бесконечно:

Как желта, как желта моя грусть,
Как светла, золота, ну и пусть.
Листопадом в реке уплывет,
Лист осенний в руке…Он зовет,
Он зовет не в последний полет –
Окрыленный наследник, вперед!
За прозрачную высь хрусталя,
В необъятную жизнь – пой Земля!

Какая-то грусть беспечальная, она незаметно переходит в необъяснимую радость жизни, когда все впереди, все достижимо и прекрасно. И вот уже поздняя осень, ноябрь, зима на пороге – круговорот времен года, и в этом ничего нельзя изменить:

Белой простыней поля укутаны,
В серебре дорожные кусты.
Холодом ноябрьским дни опутаны –
Стали как стеклянные цветы.
И роса на травах, как алмазы,
Леденея бисером своим,
Мне наведывала хрупкие рассказы
О любви, которой не храним.
И дорога бледно-серой лентой
Все скользит в морозные поля,
А на сердце в песне недопетой
Что-то шепчет, веря и моля.
Скоро, скоро застучат, завьюжат
Злые ветры, в споре говоря,
А пока лишь легкий ветер кружит
На полях и сутках ноября.

Не боюсь сказать, что из этой четкости слова и мысли, из стройной магии слов, это же надо так сказать – «скованное слово», а эта белизна вспыхнувших костров? Читаешь и чувствуешь – 19-й век. И таких стихов у Александра немало, где природный пейзаж неуловимо, но властно открывается пейзажем человеческой души. И разрывает сердце грусть о недоступности полета: « И жаль мне всех людей – они не властны /летать подобно птицам на ветру. /В осенней тишине небес ненастных /Смотрю их недоступную игру».
На той же грустной волне случается верлибр. Тогда, в 90-е годы, Саша и слова такого не знал:
Наконец-то я понял, как мудра смерть.
Как ни холодны, ни теплы объятья того,
что нельзя потерять.
Как прозрачны, прохладны слезы грусти
и радости из глаз, что умрут.
Как текут эти струйки дождя по лицу, что когда-то умрет…
Как мудра эта смерть разделения
глупых и умных, добрых и злых.
Поцелуй, леденящий сознанье и сердце.

МНОГООБРАЗИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО МИРА

От эпиграфов к этому объемному эссе на нас нисходит пугающее недоумение: магия искусства, да, вдохновение, но, как всегда – у медали две стороны: аверс и реверс, награда и искупление. Как будто отдавшись своему таланту, ты неизбежно вступаешь на опасный путь: по собственной воле покидая рай, ты оказываешься на земле, которая, может быть, не ад, но весьма близка к этому.
…Музыка это, конечно, чудо, но нужен инструмент – рояль, скрипка, арфа: много забот чисто материального и технического свойства. Живопись – судьба фанатиков: еще больше забот: аренда мастерской, холсты, картонки, рамы, краски.
И совсем другое – у поэта: все мое ношу с собой: стихи. В стихах поэт может озвучить музыку, может и написать картину. Словом. Нет, это не универсальная замена живописи и музыки. Конечно, все на свете – материальное, духовное, можно описать словом. И в этом смысл поэтического творчества – в многообразии восприятия мира и в многообразии его отражения в душе человека.
Некоторые искатели прекрасного, ругая нынешние времена, говорят, что вместе со всей литературой поэзия умерла, встала на коммерческий путь. Однако это поверхностный подход. Просто люди, которым в жизни случилось встретиться в школе с Пушкиным, Лермонтовым, а потом случайно познакомиться с Ахматовой, искренне хотят, чтобы стандарты искусства, сложившиеся один – два века назад, оставались неизменными. Они даже не допускают того, что время не стоит на месте, что в недрах новой жизни зарождается новый язык искусства, который изменяет и обогащает наше эстетическое восприятие мира.
Каждый имеет свое мнение. Да, но, желательно, чтобы мнение это было построено на хорошем знании предмета, а главное – человек, который судит об искусстве, должен иметь тонкий слух, острое зрение и глубокие чувства, чтобы воспринимать реальный мир и его отражение в искусстве.
Безупречным экспертом относительно современной поэзии стал известный поэт и критик Евгений Степанов. Вот какими мыслями делится он в журнале, который он издает, «Дети Ра» № 9 за 2008 год: да, как ни странно, расцвет поэзии наблюдается просто в огромных масштабах, причем, в самых разных городах страны; но, к сожалению, критерии оценки новой поэзии отсутствуют или же они откровенно субъективны, последнее он честно относит и к себе самому.
Настоящая критика появляется редко, а в основном, считает Е.Степанов, ее взяли «в свои натруженные руки» сами поэты. В принципе, в этом нет ничего страшного, потому что гораздо хуже, когда критика вырождается в журнальную PR- раскрутку. Причем, как он точно подметил: как грибы после дождя, самопроизвольно создаются и растут «локальные референтные сообщества», которые пропагандируют определенные литературные тенденции. Эти сообщества формируются вокруг издательств.
Теперь в каждой районной типографии, а также и в крупных полиграфических объединениях любой может за свои деньги издать абсолютно бесспорную ахинею, по сравнению с которой, скажем, Игорь Губерман или Лариса Рубальская - просто гении. Как говорит Е.Степанов, экспертом нередко становится издатель.
Да ладно, экспертом становится кассир издательства, выдавший квитанцию об оплате заказа. Да и Бог с ними, этими покупателями полиграфических услуг. Главное – свобода: плати деньги и издавайся, только ненароком не допусти оскорбления вельможных лиц и пропагандистских догм, навязанных ими. Но к этому я отношусь точно так же, как к явлениям природы: не будешь же проклинать природу, если она где-то устраивает небольшое торнадо, а где-то - полнейшую пустыню. Так что приходится самому разбираться, где гении, где халтурщики, а где совсем люди пишут просто потому, что знают грамоте.

2. ПОЭЗИЯ АЛЕКСАНДРА АРЫКОВА

Не только печальная философия царит в сердце поэта Александра Арыкова. Часто его посещают поэтические картины, никак не связанные с житейскими заботами. Они привлекают его светлой грустью, которая давно поселилась в его сердце:
Умолк играть трубач в вечернем свете.
Над городом прохладная печаль.
В домов многоэтажном силуэте
Мной грезит фантастическая даль.

Путь к лабиринтам, где горят огни,
Открыт моим невысказанным словом.
Раскройся ввысь, замри, умри, усни,
Стань в этот миг освобожденно новым!
…………..
Над городом, где тысячи страстей,
Стада безумств, бесплодных рассуждений,
Умолк играть печальный лицедей,
Преемственник ночи – и шут, и гений.

Я помню, как болезненно реагировал на этот стих один областной предводитель поэтического дворянства. Он зло выдавил из себя:
- Нельзя так писать – «умолк играть»! Прекратил играть, закончил играть, или умолкла скрипка. Черт-те что понапишут! Да, областное светило, власть имел «держать и не пущать». Меня же это нестандартное нарушение стандартов как раз поражает тонким изяществом новизны, никак не нарушающим эстетики стиха. Сравните: «умолк трубач в вечернем свете», где не нарушен привычный стиль, но как много теряется от этой пустой правильности! Наверное, этому знатоку и «прохладная печаль» режет слух, мол, прохладным может быть ветер, вечер и т.д. Как надоели эти номенклатурные мудрецы!

Необратимо забирают в плен душу эти стихи:

Отпусти свои дожди
В час, когда никто не ждет,
И свечу души зажги –
Ту, что ветер не найдет.

Отпусти всех лебедей!
Даль подлунная чиста,
От волнующих страстей
Сердце манит высота.

Над землей светло, светло!
Струны, звуки, голоса,
Видно сквозь окна стекло -
Неба звездная слеза.
Этот стих продолжается дальше строфами, которые повторяют первую строку, но уже с новыми призывами: «Отпусти своих зверей», «Отпусти свои снега», «Отпусти свои ветра», «Отпусти свои слова»… Это развертывание картины захватывает своей постепенностью, удалением от начала этих волшебных видений и заканчивается стих неожиданно, взволнованно:
Отпусти своих коней
На четыре стороны
По весне твоих полей.
Скачут!.. Цепи порваны!

Вся суть стиха – порыв к освобождению: от рутины повседневности, от цепей будничных тревог.

А вот и любовь:

Я сегодня ходил по потолку,
Я смотрел, как капают слезы с крыш.
Чуть ниже плыли облака,
А с крыш мне плакала весна,
Улыбаясь сквозь слезы…
Глупая девчонка в зеленом пальтишке
С облаками в своих волосах,
Распущенных по ветру страсти.
Она всегда смеется сквозь слезы,
Как вечный ребенок…
Я люблю её.
……
Черный кот пьет слезы ее на асфальте…
А я хожу по потолку…
Она спасла мое раненное зимой сердце,
И я узнал, что снова умею любить…

Вот скажите, какой поэт от любви ходил по потолку? (Маяковский от любви хотя бы рубил дрова до ночи грачьей – и то оригинально.) И в каком стихе черный кот пил с асфальта слезы девушки?! Никто и никогда такого не писал.
У Александра Арыкова любовь явно получается с горьким привкусом, но опять же, он не стенает, как это принято в любовной лирике. У него мы находим что-то похожее на оперную сцену, что-то из «Паяцев» Леонкавалло:

Давай придумаем любовь!
Давай обманем наше время,
Чтоб в существо – и в плоть, и в кровь
Легло ее святое бремя.

Давай придумаем мечту
Под каменными небесами,
Где неземную высоту
Распяли злыми голосами.

Давай зажжем мильоны свеч
В подлунном мире одиноком
И обоюдоострый меч
Давай поднимем мы до срока.

Да, бремя-то святое, а небо над головой каменное. Давит ощутимо. И любовь под таким небом – это обоюдоострый меч, которому не место в бесхитростном простеньком арсенале обыденного счастья.

А еще я люблю стихотворение со столь же оригинальным видением вроде бы обычного, знакомого мира:

Я листок газетный,
Как безродный сын,
Грешный, незаметный,
В воздухе один.

Оборванный, растрепанный,
Что в лице моем?
Миром слез растроганный
Мыслей водоем.
……………………

Волочась по линии
Тротуаров пыльных,
В небо темно-синее
Крыльев взмах бессильных.

Я – листок газетный –
Вольный, неприкаянный,
Разный, несекретный,
Гневный и отчаянный.

Александр может виртуозно перевоплощаться не только в предмет вроде газетного листка, но и в животное. Есть у него чудесное стихотворение, может быть, самое причудливое в своем рисунке чувств и мыслей:

Я – кот рыжей масти, с ободранным ухом,
Я встречаю весну во дворе и на крышах домов,
Я ее тороплю и, как будто бы, чувствую нюхом.
Я – бродячий бездельник, на мусорках рою улов.

И, как всеми презренный, гонимый собакой,
Я скрываюсь на дереве или во тьме чердаков.
В клочьях шерсть, как всегда; за добычей и дракой
Я ищу всё страну, ту страну чудаков.
…………………..
Я кот подлой масти, с ободранной шкурой,
Я бегу среди луж перебранками плачущих дней
Под небесной и темною ношею хмурой.
Что же высказать жизни кошачьей моей?
Ясно каждому, что не просто так поэт превратился в кота. Просто ему очень знаком мир одинокого существа, каждый миг рискующего потерять и свою небогатую добычу, и, возможно, жизнь – все странное и страшное может случиться в этих джунглях ненадежного бытия.

МНОГООБРАЗИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО МИРА

Вообще с самого начала человеческой цивилизации отношение специалистов к поэзии как к товару ничуть не отличалось по изучению его потребительских свойств от прочих товаров: мебели, тканей, градостроительства или цветоводства. Например, великий философ античных времен Аристотель не мог удержаться, чтобы не создать некоего технического руководства по созданию поэтических товаров и назвал его «Поэтика». В нем нет ни слова о высоких материях – животрепещущих истинах или вынимающих душу чувствах, просто регламентируется технология стихосложения.
Древний философ выделяет два поэтических жанра – эпический и сатирический и сюда же добавляет два рода драмы – трагедию и комедию. Обращает внимание на слог, который избирает автор. Самый ясный слог - тот, который состоит из общеупотребительных слов, но это слог низкий. А возвышенный слог и свободный пользуются чуждыми обыденной речи словами: это глосса или метафора. Из глосс состоят варваризмы, проще – просторечия. Они нужны для изображения речи простолюдинов и пригодны больше для комедии и сатиры. А вот метафора – это уже высокие технологии, с помощью которых соединяется возможное с невозможным, строятся они на использовании сходств или различий в предметах или явлениях.
Вот, видите, как просто – вполне можно освоить в профтехучилище, ныне колледже. Но вот проходит каких-то две тысячи лет, и современные филологи и особенно семиологи строят свои лекции о поэзии ничуть не менее научно, чем исследования по математике или ядерной физике. Вот, например, Юрий Лотман (1922 – 1993) в своих «Лекциях по структуральной поэзии» провел такие исследования, которые, действительно драгоценны для гуманитарных наук, но совершенно, казалось бы, излишни для понимания самих, если так можно выразиться, «практикующих» поэтов.
Этот академический ученый поражает тем, что в своих работах он сумел объединить филологические, лингвистические аспекты с эстетическими и даже касающимися психологии поэтического творчества. Он заглянул в мастерскую поэта и прекрасно разобрался в самой сути поэзии как таинства, магии мастерства, что далеко выходит за границы научной формулы творчества. Иначе как бы он мог сделать такое открытие:
«Заумное» слово в поэзии не лишено содержания, а наделено столь личным, субъективным содержанием, что уже не может служить цели передачи общезначимой информации, к чему автор и не стремится». Лотман рассматривает стих не только как словесное, но и как мелодическое единство, которое даже не приближается к полюсу разговорной речи, но отгораживается он него. Причем, он не упускает из вида такое явление, когда поэт намеренно читает стих монотонно, это он делает с той же целью – отделить поэзию от обыденности. В этом понимании парадоксальности стиха Лотман сходится вплотную с Борхесом, который также считает, что «стихотворение существует вне смысла», вне «общезначимой информации».
Итак, от Аристотеля до Лотмана мы пробежали на всех парах, только для того, чтобы сказать: да, но это все интересное и ценное для науки настоящему поэту совершенно не нужно. Это нужно для науки, для рационального понимания творчества, сам же поэт рождает свои творения бессознательно, хотя при этом ему открывается мудрость отнюдь не фантастического свойства, а касающаяся многосложной жизни земного человека.
Надо признать, что как раз в древности, в средние века поэзия служила развлечению. Античная аристократия и так не сильно утруждала себя земными заботами, но все же считала поэзию более легкомысленным занятием, чем, скажем, математика, философия или медицина. Интеллектуальные досуги – и не выше - это было место поэзии в жизни общества, к философии поэзия не имела отношения. У японцев, например, было заведено обязательное и регулярное проведение конкурсов среди придворных чиновников на лучшее хайку или танка, этим поэзия наделялась прикладным значением.
В Европе средних веков и Возрождения были сильно развиты различные музыкальные вечера и театральные представления, прямо сказать, они входили в штатный регламент, а поэзии отдавалась так же, как и на Востоке, роль прикладного искусства. Причем, для поэзии были разработаны, так сказать, производственные стандарты. Во Франции в этом преуспел со своими обязательными указаниями Никола Буало. В 1764 году он написал главный труд своей жизни – трактат в стихах «Поэтическое искусство». Это произведение долго оставалось чем-то вроде конституции для поэтов. Причем, основное требование «закона» было полностью противоположно нашим современным канонам, но имело сильное сходство с канонами соцреализма:

Невероятное растрогать неспособно,
Пусть правда выглядит всегда правдоподобно:
Мы холодны душой к нелепым чудесам,
И лишь возможное всегда по вкусу нам…

Будь то в трагедии, в эклоге иль в балладе,
Но рифма не должна со смыслом жить в разладе…
Всего важнее смысл…

То есть, поэт – рационалист, настоящий Декарт от стихотворчества. И одновременно секретарь – мастер по протоколам событий жизни. Конечно, каждый волен исповедовать свои творческие принципы, но ведь стандарты Буало принудительно навязывались всему обществу. Поэты-еретики отлучались от королевских милостей. Вам это ничего не напоминает? Родной Союз советских писателей?

Но каковы превратности истории! Где сегодня Буало? Где соцреализм? Кому это все нужно? Разве только студентам-филологам, да и то, чтобы сдать зачет и забыть навсегда. А вот Франсуа Вийон, который родился, считай, на три века раньше Буало, точно в тот год, когда англичане казнили Жанну Д.Арк, - в 1431 году, и по сей день известен гораздо более, чем инспектор от литературы Буало. Но самое интересное – то, что Вийон известен как раз тем, что, как писал о нем Илья Эренбург, он «был первым поэтом, который жил не в небесах, а на земле и который сумел поэтически осмыслить свое существование».
В чем же дело? Буало ведь тоже стоял «за истину»? Да, но истина Буало была предписана «высшим обществом» титулованных вельмож, а Вийон впервые заговорил на языке свободы, без почтения к дворцовому этикету, а просто рассказывал поэтическим слогом о том, чем жив человек на земле со всеми его большими бедами и маленькими радостями. Вот этот «закон» поэзии жив до сего дня. Правда, с хорошо потрепанными крыльями после полетов над полями соцреализма.

3. ПОЭЗИЯ АЛЕКСАНДРА АРЫКОВА

Те стихи Александра, которые мы прочли, уже отличаются значительным своеобразием, но остаются пока в рамках традиционной лирики – осень, зима, любовь, трубач под небесами. Но наступает момент, когда в жизнь поэта врывается «постороннее» для многих людей видение большого мира с его болью, страданиями, нелепостями, и появляются вопросы, которые уводят поэта далеко от безопасной эстетики маленького, частного уголка, из которого немного видно.
Природа и любовь отодвигаются на второй план. И тогда у поэта появляется необходимость выяснить для себя очень важные вопросы. Александр начинает разговор ни много, ни мало – со страной, которую до того он видел глазами большинства, страдающего близорукостью. И тогда появляется стих, обращенный непосредственно к стране и не отличающийся верноподданнической робостью:

Эй, страна! Как дела?
Закусила удила,
Да в дела,
Да в бегах ждала
Того, кому не дала,
Того, кого обделила,
В живой мат творила,
Сажала на трон,
Дарила свет,
Глупая баба!
«Не надо! Не надо! Не надо
Света!» - мы ей снизу.
И делим ризы, и рвем клочками,
Гордимся значками
Истории пасынков.
И делаем фиги
В пестрые лики –
Глядя на правительства,
Его величества
Кремлей и стада
И коррупционного зада,
И новогодней елки.
А игрушки – в осколки,
В брошенные поселки,
В брошенные старости
И самогонной сладости,
Кирзохромовой радости
Необъятной страны.
…………….
Дальше – о том, как дети видят придуманные сны, но приехали во сны чужой своей войны. Страна все играла в трубу, в кровь кусая губу,
Кровь пуская тому,
Кого долго ждала,
Кому долго лгала
У камней пьедестала.
Время настало
Богу хлебное жать,
Время Бога рожать,
Собирая немые камни.
Где поэтическая правильность? Где размер? Где угождение читателю? Вместо этого видим гнев против того, что долго пряталось за декорациями сцены, за неторопливым гипнозом телевизора, за орденами и медалями героев невидимого фронта. Настало время прощания с азами политграмоты и захотелось понять себя в окружении новооткрытых истин.

Как хочется соврать
Расчетливым умам
И фигу показать,
Где точен даже срам!
……………………..
Как хочется сорвать
Чертеж шаблонных фраз,
И, как дитя, солгать
В прицелы острых глаз;
Как хочется шутить
Среди квадратных ртов,
Собой, как небо, быть
Над тайнами цветов.
Ведь мир почти готов –
Мир денежных углов,
Мир ледяных голов,
Штампованных умов,
Пластмассовых сердец,
Мир масок вместо «я»,
Где голосом свинец
Поет для воронья!

Уже другие ветры загудели в стихах поэта. Как ему хочется быть собой, как небо, разгадывать тайны цветов, но в жизнь стучится другое –долго-долго все вокруг рассказывали, как прекрасен мир, а оказалось, что в этом мире нельзя верить сказочникам с квадратными ртами, ледяными головами и пластмассовыми сердцами, не говоря уже о штампованных умах. Как случилось, что упал занавес, и обнажилось то, что за сценой? Точно, как в книге Светланы Алексиевич «Время секонд хэнд»: на сцене сказка, а «сразу за занавесом- обломки каких-то досок, тряпки, недорисованные и брошенные холсты, бутылки из-под водки…остатки еды… Сказки нет. Темно…грязно…». Больше нет лебединого озера, а есть смертельные песни свинца, поставляющие пропитание воронью.

И возникают новые открытия о том, что такое жизнь здесь и сейчас:

Мы мучимо научены,
Шурупом в доску вкручены,
Стезёй в полоску свьючены,
Судьбой почти приучены
К безвидным берегам,
В бесследный шум и гам.

Это оказывается очень больно – проснуться в другой стране, с другой правдой и другими путями в будущее. И совершенно ясно, что розовые очки потеряны навсегда:
Помнишь, ты был другим –
Молодым, золотым, дорогим
Гостем на чай и общенье,
Был, словно дитя в прощеньи.
А теперь словно заглох,
Скрутился улиткой, засох,
Остался сомнений выдох.
Уж лучше б ты в луже вымок!

А вот еще одно стихотворение на ту же тему – как трудно, когда все вокруг тебя меняется, и вместо милых житейских уголков ты оказываешься в разгаре непогоды в незнакомых местах и перед тобой незнакомые дороги. Осознание болезни перемены жизни сначала повергает в состояние близкое к панике и отчаянию:
Полечите меня, полечите,
Полетите со мной, полетите,
Оправдайте бескрылый полет,
Если даже птице не влёт.
…………….
Поднимите меня, не стыдите,
Вашим холодом не студите,
Я такой же, почти не дышу,
Вою в небо, потом грешу.

Обольстите отъявленной ложью,
Выдавая за таинства Божьи,
Вместо ликов рисуя рожи,
Так куда же мне деться из кожи,
Которую сшили вы мне –
И мне, и себе, и стране?
Не дышите мне в рот, не дышите,
Не строгайте судьбы, не крошите.
……………
Полечите меня, помогите!
И таким, какой есть, получите:
Стоящим на краю крыши,
Вот весь я подался… и вышел.

Такие стихи нельзя читать равнодушно, бесчувственно. Здесь не над чем эстетизировать, строить рациональные размышления. Здесь обнаженная боль человеческого сердца, которое взбунтовалось против новых своих открытий. Существует большой соблазн принять этот мир как опасную игру, лишь бы только заглушить боль познания. Можно выбрать обезболивающую модель представления о мире, близкую к театральному представлению, которая отвлекала бы от необходимости выбрать более радикальное решение.
Об этом следующее стихотворение, герой которого как бы заглядывает за кулисы, где можно найти актеров без масок и без грима:
А мир – то есть, а мир – то нет,
Дрожащий в лужах силуэт.
Ботинки сношены давно,
И в сотый раз экран кино
То черно-бел, то в крап, то в крест,
В театре пусто, но нет мест,
А ты лишь тень в своем ряду –
Паяц и Чайльд Гарольд в бреду.
И смутных сумерек вино
Согреет кровь, свечу, окно
И сердце времени, мой друг…
Средь суеты притворных слуг,
Среди обыденности зла –
Судьба-шкала, песок-зола
Куда-то выла, все звала,
Ждала, любовью жгла дотла…
…………………..
В конце стиха – горький конец: вчера юнец, сейчас старик, уставший играть дрожащий в лужах миф, уже готов отказаться от этого сизифова труда – искать себе пьедестал средь сцены и ее зеркал. Зыбкий, зыбучий мир – пустота жизни, пустота пронизывающей ее глупости. Магия слова, которая приоткрывает неверную реальность, подобную дрожащему свету фонаря, отраженного в осенней луже под ветром. Невольно вспоминается Лермонтов: «И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, такая пустая и глупая шутка». И, кстати: имя байроновского героя буквально переводится с английского как «ребенок, дитя» - чайльд.



МНОГООБРАЗИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО МИРА

Может быть, и можно было избежать этих необязательных заметок о теории и об истории поэзии, но вряд ли тогда стало бы ясно, что такое поэзия сегодня и какая в ней сложилась система ценностей. Честно говоря, каждый пишущий стихи, рано или поздно задумывается: «Поэт ли я? Хороший ли я поэт? Вот я опубликовался на нескольких порталах в Интернете, вот меня прочитали, скажем, за 4 года 25 тысяч читателей? Желая быть не хуже Арбениной или Быкова, я также издал три – пять книжек со своими стихами в районной типографии – слава Богу, сейчас и вправду это нетрудно. Вот что плохо: 25 тысяч книжек не продам ни за что, это явно. Без Интернета – никуда. Значит, я плохой поэт? Или – хороший на интернет-ресурсах, а плохой на рынке печатной книги? Все, больше не напишу ни строчки, какой толк неизвестно перед кем бисер метать!»
А что сегодня сами друзья по перу имеют в виду, когда хвалят? Или когда ругают? Поэтому гораздо надежнее оглянуться вокруг себя, не боясь шагнуть за границы города или городка и посмотреть: а что сегодня пишут вообще, не только на берегах своего куликова болота? Не лучше ли заглянуть на просторы самого громадного болота – в Интернет? И очень интересно, что там сегодня делается. Посмотрим, какая там погода.
Вернемся к уже упомянутому сегодня Евгению Степанову. Он не просто поэт, критик и издатель. Евгений Степанов – президент Союза писателей ХХ1 века. Издает журналы «Дети Ра», «Футурум АРТ», «Зинзивер», газеты «Литературные известия», «Поэтоград». В литературной журналистике 20 лет.
О его окружении можно судить по книге интервью с известными российскими поэтами «Диалоги о поэзии». Из этой книги мы можем узнать много интересного о поэзии и о поэтах наших дней. Представлены поэты уже не юные, заложившие основы современной поэзии, о которых знают только, если можно так выразиться, «профессиональные читатели», хорошо разбирающиеся в том, кто мастер, а кто – только ремесленник. Кстати, ремесленники изредка встречаются очень даже неплохие.
Так вот, существует понятие «культовый» - поэт, писатель, музыкант, кинорежиссер. Я бы сказала, в целом это правильное явление. Однако и оно – не самое надежное мерило таланта обожествленных мастеров. Когда началась перестройка, некоторые пытались честно высказываться об этих культовых стандартах, но получали от почитателей литературных культов ощутимый пинок. Например, в 70-х годах если посмеешь сказать, что не молишься на Булгакова, тебя могут или интеллигентно оскорбить (много есть способов), или даже совсем вытеснят из кружка «тайного общества» фанатов от литературы. А если кому-то бог от поэзии не нравится, хоть помирай!
Правда, сейчас свобода мнения все же утверждается. Например, Хосе Борхес, он, правда, сам «культовый», не побоялся сказать, что Джеймс Джойс, конечно, величина, но он потерпел, все же, творческую неудачу, потому что дочитать его до конца и даже до середины можно только по профессиональному долгу критика. Раньше за такое суждение можно было схлопотать по меньшей мере бойкот.
Или, например, сегодня - Харуки Мураками: сначала фанатично преданные ему читатели кривились от презрения, если кто-то что-то смел неподобострастное что-то о нем сказать, а сегодня уже в районной библиотеке можно услышать даже от сильно подкованных читателей: «Исписался. Некоторые книги действительно великолепны, а другие – просто черт-те что. Кстати, в Японии его терпеть не могут, вот он и живет то в Америке, то в Европе…». Свобода мнений.
И все же творческие эталоны есть, и вполне справедливые. Конечно, не для всех обязательные. У Евгения Степанова есть книга «Диалоги о поэзии». Там он собрал интервью с теми поэтами, которых он уважает и ценит. И не случайно они почти все состоят членами в Союзе писателей ХХ1 века, в котором он сам избран президентом. Вот тебе и референтная группа. Прошу учесть, что это сказано мною без ехидства и неприязни, мало того, я принимаю критерии творческого мастерства этой референтной группы, хотя кто-то отдельный мне может и не очень нравиться. Но в целом это настоящие киты океана поэзии.
Степанов рассказывает о группе «СМОГ», о лауреатах премии им. Андрея Белого. «СМОГ», как рассказывает Евгений Степанов, стал паролем, девизом поколения поэтов, отторгнутых официозными писательскими организациями СССР. Его просто громили в 60-х годах. Слово это придумал Губанов, о котором я уже писала в эссе «Пространство точки» - оно опубликовано здесь же, на этом портале. Около «СМОГ»а крепко держался один из его основателей Владимир Алейников. Степанов интервьюирует Алейникова в этой книге и спрашивает:
- Кого из интересных молодых поэтов (до 30 лет) ты мог бы назвать?
- Никого из этих молодых я не знаю.
Прошу эти фразы запомнить, потому что чуть ниже я познакомлю вас с одним из Интернет –ресурсов, который просто бьет наповал неопытного пользователя заголовком: « ДЕСЯТЬ СОВРЕМЕННЫХ ПОЭТОВ, КОТОРЫХ НАДО ЗНАТЬ В ЛИЦО». Наберитесь терпения, узнаем, что это за гении – чуть попозже.
Еще в «Диалогах о поэзии» можно узнать о Юрии БЕЛИКОВЕ, который живет в Перми, о Сергее КУЗНЕЧИХИНЕ, Сергее БИРЮКОВЕ, носящем громкий титул Председателя Академии Зауми. А уж Геннадию АЙГИ вообще выделяется особое место – «экстраординарный поэт современного русского авангарда». К нему примыкают уже ушедший ог нас Леонид АРОНЗОН, Елизавета МНАЦАКАНОВА, обратите внимание: Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ, которого также уже нет с нами, известный немногим умерший недавно Виктор СОСНОРА, оставившая нас в 2014 году Ры НИКОНОВА. А еще есть Константин КЕДРОВ,смело покушающийся на гениальность Пушкина, Бахыт КЕНЖЕЕВ, Константин КУЗЬМИНСКИЙ, Арсен МИРЗАЕВ, Слава ЛЁН. Был еще такой Алексей ПАРЩИКОВ, один из основателей российского метареализма, умерший в 2009 году, о котором Е.Степанов не упоминает, но это, может быть, потому, что он говорит, в основном о футуристах. Вот это все, в основном, русский авангард.
Наверное, даже школьники сегодня знают об авангардных направлениях разных видов искусства. Это такие направления, которые создают новые художественные формы, рождают новые идеи, которые кажутся чуждыми поэтам и художникам слова традиционных направлений.
У Евгения Степанова есть хорошая статья – короткая и ясная- опубликованная в его журнале «Дети Ра» № 9, еще за 2008 год. Она называется «Современная поэзия: тенденции начала ХХ1 века». Мы уже обращались к этой статье, когда говорили о бурном развитии поэзии в наше время, о критике и ее проблемах, об издательской сфере.
В той же статье Евгений Степанов коснулся и творческих аспектов. В частности, он говорил о том, что по-прежнему поэзия разделяется на два противостоящие друг другу направления: традиционное и авангардное. Надо признать, представители их друг с другом не церемонятся, как это было и ровно век назад. Особенно агрессивными порой бывают авангардисты, потому что их эстетические противники все время стараются сделать вид, что авангард – это просто каприз, дурь, черт-те что и не имеет права на жизнь.
Евгений Степанов придерживается взвешенной позиции, он справедливо считает, что «В настоящее время в нашей стране работают десятки первоклассных поэтов, пишущих силлабо-тонические стихи и, к сожалению, обделенные вниманием критики и литературоведения». Он называет ряд имен сильных, ярких, глубоких по содержанию поэтов и сожалеет, что ни одно из этих имен не попало в поле зрения опытных критиков.
Есть, правда, и несколько известных поэтов, для которых славы не жалко: это Игорь Иртеньев, Дмитрий Быков, а также любимый всеми Орлуша. Можно назвать еще немало имен поэтов, пишущих в традиционной манере именно сегодня и заслуживают широкого признания, о которых говорил Е.Степанов, но и они не получают своей доли успеха в стране, которая находится не в лучшем положении, когда господствуют и политический, и экономический, и культурный кризисы. Музы, если не совсем молчат, но существуют в стесненном состоянии.
Тем более, авангардисты по-прежнему остаются на окраине, в противоречии с названием своего направления, в арьергарде славы. Шокирующая новизна их стихов отпугивает порой даже некоторых своих поклонников. В такой ситуации авангардисты защищаются главным известным способом – нападением. Они резко выступают против общепризнанных канонов и авторитетов, не стесняются в выражениех, даже низвергая классиков. Вот что, например, запальчиво и агрессивно выкладывает Константин Кедров о …Пушкине:
«Пушкин – гений банальности, если гениальность и банальность в чем-нибудь совместимы. Он все время ломится в открытую дверь… В открытую дверь за Пушкиным вломились Тютчев, Фет, Некрасов, Надсон, Брюсов, Блок… Слава Богу, пришли футуристы, и дверь захлопнулась, больно ударив по носу легкописцев…Пушкин – это наше ничто».
Я понимаю, что у некоторых читателей это вызовет шок и встречный выплеск агрессии. Но в этих слова в резкой форме Константин Кедров восстает, скорее, не против названных классиков, а против советского народного просвещения, которое гвоздями вбивало в головы учащихся указания, кого надо любить и почитать и что не выполнять эти указания опасно.
Лично я очень хорошо понимаю революционеров от авангарда, но в этом случае даже и мне хочется защитить Пушкина, конечно, он большой мастер красивостей, да, но нельзя забывать, что даже в «банальной драме» Онегина Пушкин находит место словам о своем герое:
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом.
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.

В общем, ясно, как день, что Онегин у Пушкина также был своего рода авангардистом и не боялся бранить Гомера.



4.ПОЭЗИЯ АЛЕКСАНДРА АРЫКОВА

Шок от прозрения не может быть вечным, особенно у поэта. Он начинает осваивать мир, который уже не кажется таким дружественным и добрым. Внимательно вглядываясь в то, что происходит вокруг, Александр начинает искать точку опоры.
Мне понравился табак.
Что-то в жизни все не так.
Захотелось вдруг чихнуть,
Табакеркой мир встряхнуть.

А ты прости нас, Богоматерь,
Протяни нам руки – скатерть,
Скатерть самобраную –
Даль для всех небранную,

Чтоб за стол уселись вместе
(Черти, к ангелам не лезьте!),
Простолюдины и власти:
Все мы – карты одной масти.
…………..
Люди, боги сели в сани,
Сани едут, едут сами,
Едут, едут в чьи-то дали…
А кони на дыбы вставали,

От лихой езды с чертями,
От такой беды с гостями
Мир шумит-стучит костями,
Прахом, ветками, вестями

Из неведомо откуда.
Знаешь, я тебя забуду,
Мой давно крапленый мир:
Пурпур, порох, шорох лир…

Уже нет страха и боли, поэт уже сам распоряжается крапленым миром, где вместе успешно сосуществуют ангелы и черти. Это не все стихотворение. Дальше – сани съехали в кабак, где пьяно пляшут люди и черти,как самые заклятые друзья. И поэт снова обращается к Богоматери, потому что опасливо озирается вокруг и побаивается, не упасть бы из-за этого кабака. Заключительная строка потрясает дерзкой глубиной: «Крещусь, крещусь трефовой мастью». То есть поэт видит кошмар, в котором трефовая масть заслоняет святой крест.
Такого же рода следующее стихотворение:
А выросло бревно.
А бревну все равно,
Что его пустят на доски –
Для театра в подмостки,
На чей-нибудь эшафот,
На мачтовый пароход.
………….
А выросло бревно,
Лучше б ушло на дно,
Но его окрестили вином,
Сучки обрубая взрастили,
Умелые руки пустили
В ход столярного дела.
……………..
Ну, вырастили бревно,
А бревну барабаном одно:
Что война, что порохом мать.
И мы продолжаем стоять
Средь бревен этого леса
Для государственного интереса…
………….
Для деревянных детей,
Для выструганных идей.

В самом деле, когда внимательно глянешь вокруг, подобно Лермонтову, то, к сожалению, видишь, что в этом лесу Человека найти чрезвычайно трудно. И кто в этом виноват? Что спросишь с выструганного чурбана? Ответ содержится в другом стихотворении – «Дети осени», давшем название сборнику. Только он в форме вопроса: «А куда нам идти, детям осени?», если -
В желтый шорох легенд ее вышли мы,
Сладкий шорох дождей ее слышали
И читали стихи увядания,
И листвой ее опадали мы
И наивно творили гадания,
Мнимо веря в свои предсказания.

Тема призрачной жизни среди деревянных легенд продолжается с явной злостью в стихотворении о слове «нормально»:
Я знал это слово: «нормально» -
Как разбавленный кофе и чай,
Стоя в строю номинально,
Слева направо считай.
Ящики наших мнений –
Комоды и зеркала.
Стандартно-умеренный гений,
Рассчитанная шкала.

Сдерживая дыханье,
Равняясь на принятый бред,
До плесени эпохально
Мы штопаем клетчатый плед,
Где каждому – своя клетка,
Свой статус, прореха, грант.
На скатерти норма – салфетка,
На стульях – Ницше и Кант.

О, сколько нормальных – нормальных
Дверей, лабиринтов, углов!
Как хочется быть ненормальным
В чужих шестеренках умов!

Борьба с убийственными стандартами, бунт против абсурдности окружающего мира мы находим и в следующем стихотворении. Попытки вписаться в конформистский образец удаются с трудом:
Вылез из косяка гвоздь,
Да понадеялся я на авось,
Вроде б с умом не врозь,
Да судьба все вкривь, все вкось.
А из колеса полетела ось,
Да попала мне в черную кость.
Ах ты, ворон, залетный гость,
Ты печаль мою в поле брось,

Чтобы вырос колючий куст,
Словно оклик усталых уст,
Словно падшего ангела груз
Вне спасительных крыл и уз…
Их терновника сделаю трость,
Чтоб из сердца вытащить гвоздь,
И с небес просветленных весть –
Я бы выпал дождем ее днесь.
…………
Кольми паче и я, и народ
Ищем в море спасительный брод.

Буквально вопль протеста рвется из железных джунглей современного мира:
Запах шпал, поезда, шум вокзала,
И невольно мне сердце сказало,
Стучали суставы составов
И мне повторяли устало:
«Мы сделаны из стали,
Мы больше, чем люди устали,
Хотели б мы быть с ногами,
Хотели б махать руками,
Снегами летать, лебедями,
Над безднами, над страстями,
Над каменными мостами…
Устали, устали, устали…
А хочется выпасть из ритма»,-
Стучали колеса молитвой.
………………..
А я – человек, воробей,
Фараон сам себе, скарабей,
Я пляшу пантомиму себя,
Запах шпал и весну полюбя,
Запах шпал и ветра впереди
И бескрайняя пристань пути.

МНОГООБРАЗИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО МИРА

Трудно не согласиться с Евгением Степановым в том, что авангард – «это высокая поэзия в рамках нового версификационного приема». К новым приемам такого рода он относит прежде всего верлибры, (о них я писала в эссе «Зови меня Эль-Ниньо», опубликованном здесь же, на Прозе.ру.),которые не следует путать с плохой короткой прозой, разбитой непонятно почему на строки, и утверждает: «…энергичный спрессованный верлибр, усиленный элементами отстранения», написать труднее, чем силлабо-тонический стих или прозу. Кроме верлибра сейчас нередко можно встретить и стих, написанный в комбинаторной манере – визуальная поэзия, палиндромия, анаграмма, брахиколон -однодольный стихотворный размер, когда стих состоит из одних ударных слогов – например, у Н.Асеева: «Бей тех, чей смех! Вей,рей, сей снег!».Это все авангард, который заставляет нас отвыкать от штампа и стереотипа. Нелишне обратить внимание и на то, что авангардным может быть силлабо-тонический стих, построенный на системе сложных, непривычных и шокирующих образах, которые невозможно свести к привычному смыслу, нельзя объяснить, пересказать, как музыку.

Давайте познакомимся с поэтами, которые отважились вступить на путь авангарда. Немногие знают их. Они, по степени известности в России, вполне могут сравниться с англичанами Китсом, Йейтсом, американцем Фростом и шведом Транстремером.
Мы возьмем совсем немного, чтобы получить хоть малейшее представлении о поэзии, которая режет по сердцу словами, собранными в причудливые гроздья, как китайские иероглифы.

Вот отрывок из Геннадия Айги:

Как будто сквозь кровавые ветки
пробираешься к свету.
И даже сны здесь похожи
на сеть сухожилий.
Что же поделаешь, мы на земле
Играем в людей.
…….
И мы здесь говорим голосами
и зримы оттенками,
но никто не услышит наши подлинные голоса,
и став самым чистым светом,
Мы не узнаем друг друга.

Стихотворение Айги «Война» вообще шокирует бредом:

- а самое для меня постороннее
пятнистая моя хохотушка
дочь моя ничтожная стенка
майнкампфова жена.

Я специально выбрала эти бессвязные строчки, потому что весь стих для неподготовленного читателя будет так же чужд и непонятен.

Немного из Бахыта Кенжеева:

Расскажи, возмечтавший о славе
и о праве на часть бытия,
как водою двоящейся яви
умывается воля твоя,
как с голгофою под головою,
с черным волком на длинном ремне
человечество спит молодое
и мурлычет и плачет во сне.

А это стихотворение Константина Кедрова, который низвергал с пьедестала Пушкина. Из этого стиха ясно, что он имел на это право. Потому что в своем стихе он действительно пишет о самой страшной болезни человечества – тоталитарном безумии.

х х х
20-й век еще не начался
Россия топчется в его начале
Еще и футуристы не звучали
И не было Ивана Ильича.

Убиты все, кто жил в двадцатом веке
Убиты все или почти что все
Кто правду говорил о человеке
А те, кто лгали – те во всей красе:

Генералиссимусы и генсеки,
Творцы гражданских войн и мировых
Все эти людонедочеловеки
Как Ленин и теперь живее всех живых

У Мейерхольда и у Мандельштама
И у Цветаевой в России нет могил
Условные могилы – не могилы
И Хлебников не умер и не жил

Малевич тоже погребен условно
Расстрелян Витебск – улетел Шагал
Ушли и те, кто их беспрекословно
Расстреливал, сажал и убивал

Не начинайся, чертов век 20-й
С Гражданскою его и Мировой
Лев Николаевич! По- прежнему печатай
Про ненасилие – останься, будь живой.
(Орфография и пунктуации взяты с сайта, видимо, авторские.)

Был такой белорусский писатель Алесь Адамович. Умер в 1994 году. Он много писал о войне, но не так, как большинство писателей – они «описывали» войну. А Адамович показывал безумие войны, безумие и неизбывное горе людей, у которых не только тела, но и души покалечены остались навсегда. С такой же болью он писал о тоталитаризме. У него была такая больная мысль, что после Освенцима и Колымы не может больше быть обычной литературы. Невозможно писать о мелочах жизни после того, как покалечена целая цивилизация. И уж, конечно, не может быть лирических стихов.
Психологи знают, что механизм забывания – защитный механизм, это надо признать. Но не надо путать забывание с утратой чести и совести, с утратой ответственности за историческое прошлое. Тем не менее, о чем скорбит Константин Кедров, - кто лгали, те и сегодня во всей красе, все людонедочеловеки и сейчас живее всех живых. Поэт переживает это как личную трагедию. Но все «простые»-то люди об этом и не печалятся, они живут все в том же банальном недоумстве, которое царило в 20-м веке. Мы им не судьи, мы не хотим, чтобы после преступлений 20-го века все последующие поколения только рыдали, рвали на себе волосы и проклинали беспрестанно свое прошлое. Но зрелость какая-то после пережитого должна остаться? Но ответственность за то, чтобы не смогли прорасти новые ростки социального безумия должна запечатлеться в сознании?
Хочется хоть немного сказать о Ры Никоновой. Ее настоящее имя – Анна Александровна Таршис. Родилась в 1946 году, умерла в 2014. Она – автор огромного количества неопубликованных стихов и прозы. Американский исследователь авангарда Дж.Янечек считал ее «самым-самым авангардистом», находил в ее палитре и заумь, и абсурд, и иносказание. У нее было много визуальных стихов (в таком жанре пробовал себя А.Вознесенский).
Одно из ее ранних стихотворений подсказывает нам, что авангард в искусстве – это запредельный нонконформизм. Вот раннее стихотворение Анны:
Все идиоты в этом мире идиотов,
И каждый идет отдельно.
Все патриоты в этом мире идиотов,
И каждый патриот идет отдельно.
И каждый идиот по-каждому живет
В этом мире, в этом мире
каждый идиот. (1965 год).

Или вот пример полной отъединенности от банального, привычного нашего мира:
В лес не хожу
там серый волк с указом
Не езжу к морю –
боюсь акулы с глазом
В степь не суюсь –
там саранча все съела
Осталось только
Собственное тело –
в нем и сижу.
Я не призываю вас упражняться в подобной психоделике. Дело в том, что стихи подобного рода написаны не сумасшедшими. В них – шок разума перед реальностью, которая часто бывает намного заумнее авангардистских стихов. Это не только шок, но это и поиск границы разума и чувства. Приблизиться к этой границе дано очень немногим.
Это, конечно, мое личное пристрастие, но хочу вспомнить хотя бы кратко непревзойденного мастера игры слов, с первого взгляда, знакомых, но не соединенных со смыслом в некий конгломерат чувства – это Василий Каменский. Родился в 1884 году, умер в 1961 – почти наш современник. За свою долгую жизнь успел и увлечься авиацией – даже учился за границей летному делу. И в красной армии успел послужить. Был другом В. Маяковского и Д.Бурлюка. Есть у него стих «Жонглер». Неподражаемый образец таланта и творческой отчаянной смелости.
Начало – с места в карьер:

Згара-амба
Згара – амба
Згара – амба
Амб.

Амб- згара – амба
Амб – згара – амба
Амб - згара – амба
Амб.

Так и видищь циркового гения, сверкающего ярким костюмом в море огней арены, шарики только мелькают. И далее – довольно длинное стихотворение со звукоподражаниями незаметно переходит в поток жонглирования автора словами, чувствами:
Искусство мира – карусель,
Блистайность над глиором,
И словозванная бесцель,
И надо быть жонглером.
Верь: станет стень стеной –
Бродячий словокант
Зайдет на двор с циной
Сыграть устами мант.
И в розовом трико ниам
Жонглируя словалью
Он вскинет на престол фиам
Дурманной чаровалью.

И еще много разной «бряцальной словенты». Конечно, очередное областное поэтическое светило назовет это просто бредом. У него-то стихи – не бред, а «творческие находки» соответственно маленькому талантику – романтика его личных путешествий по родной стране, открытия из жизни «простых людей». А по мне – это он пишет бред, никому неинтересный ряд своих скудных впечатлений о бесспорной реальности в русле указаний партии и правительства. У Каменского же – гениальная игра подсознания, язык чувств, обращенных к таким же талантливым читателям, способным воспринимать чудесное в обычной жизни.
Да, это язык чувств, язык подсознания. Так ребенок, еще не умеющий связно говорить, выдает тираду из фейерверка якобы бессмысленных слогов с сияющим от счастья лицом. Он все понимает, что он сказал, так же, как его речь понимают любящие его близкие. Таким путем он выражает свое ликование от освоения жизни, радость первых несказанных открытий.

Вот такие стихи пишут люди, которых не устраивает познание жизни и ее тайн по программе средней школы. Характерно также и то, что авангардисты, как никто другой, стихи свои рождают из сердца, в котором они хранят радость и боль всего человечества. Они отдают свой талант познанию мира, где живут и счастье, и гнев, и страх, и сострадание. Их не интересует лирика повседневности, слащавые восторги, адресованные выдуманному счастью. Их больше притягивает сострадание жертвам зла.
У них планетарное сознание, планетарное, а то и вселенское восприятие жизни, где нет места игрушкам, притворным страстям и мечтам. Они просто не умеют делать вид, что «прекрасный божий мир», который Будда называл сансарой, заслуживает восхваления и воспевания и созерцания из маленького окошка своего обожествляемого потребительскими восторгами рая. Горько это. Но есть люди маленьких радостей, а есть люди истины, которым не все равно, что уже жизнью многих поколений доказано, а , следовательно, признано и одобрено, что ложь, война и насилие – это чуть ли не естественный образ жизни человека.
Вот об этом языком либо праздничной феерии, либо жестокой истины стараются рассказать юродивые нашего века, нонконформисты от авангарда поэзии, живописи и музыки. Вот какие бывают поэты и какие бывают стихи.


5. ПОЭЗИЯ АЛЕКСАНДРА АРЫКОВА

В своих лекциях о психологии писательского творчества, прочитанных в Литературном институте имени Горького, а потом собранных в сборнике «Труд писателя» Александр Григорьевич Цейтлин прямо говорил, что лишь немногие писатели, тем более поэты могли посвятить свою жизнь целиком литературному труду.
Особенно в России все знают, что стихами сыт не будешь, поэтому большинство писателей и поэтов имели «вторую специальность». И это было продиктовано не только материальной необходимостью, но и насущной потребностью сохранить свою творческую индивидуальность. Потому что в советской России, если ты работал по литературной профессии, ты был скован по рукам и ногам цензурой или руководящими указаниями литературного начальства.
Александр начинал свое творческую работу буквально на грани советского и постсоветского периодов. Поэтому наследие пролетарской культуры было еще весьма живуче, а экономический, чрезвычайно жестокий кризис даже и думать не позволял о том, чтобы жить на доходы от творчества. Александр по профессии медик, и работа его была и есть связана с медициной. И вот, в силу своего «параллельного», по выражению А.Г.Цейтлина, «ремесла» он столкнулся с проблемой наркомании.
Он много повидал этих странных и жалких существ, еще подростков, но уже со сморщенными и пожульканными личиками, которые «кололись», «ширялись», «сидели на колесах», однако с пьяной наглостью заявлялись в аптеки за шприцами, чтобы получить инструмент для вкалывания очередной дозы. Приходилось общаться и с родителями наркоманов, жизнь которых превращалась в хроническое дежурство в сумасшедшем доме.
И тогда родилось стихотворение «Нарконет», написанное от первого лица, что еще более усиливало эффект страдания людей, связанных с этой зоной несчастья.
Поплачь о нас, мама,
Мы сегодня уходим в закат…
Без этого грамма
Душа превращается в ад.

Молись о нас, слышишь!
Нервы напряжены.
Мы пока еще дышим
Надеждой бескрайней страны.

Но мосты сожжены,
От себя нас тропа увела.
Мы как блики луны,
Колдовская в вене игла.
………
Ты поплачь о нас, мама!
Ты услышишь наш призрачный смех.
Как поздно, как странно
Спасти нас.
Мы таем как снег.
………….
А мы дети твои,
Бесшабашная наша страна!
В горизонты земли
Ты уперлась, и ты голодна.

Без потоков «травы»,
Без налогов с далекой войны,
На задворках молвы
Мы уходим в закаты и сны.
…………..
Одним стихом Александр не ограничился. Далее еще возникли стихи на эту же болезненную тему. Уже тогда поэт понимал, что виновно в росте наркомании и государство, которое «борется» с этими несчастными недочеловечками, у которых в карманах, тогда еще милиция, а не полиция, ревностно искала дозы – в электричках и темных городских уголках, но свободно царствовали короли наркотрафика, которых что-то не видели ни судьи, ни прокуроры.
Все очень просто – жизнь,
Все очень просто – смерть.
Острая, острая мысль:
Иглами в вены – зверь,
Липкий, хохочущий зверь,
Как неотвязная тень,
Если ты умер, измерь
Мертвую Белую Лень.

Карманы снуют – господа
В городе тонущих правд,
С откликом – навсегда
В городе андеграунд.
В городе стиль хай-тек,
Опиумный ринг, раунд.
Кто им скомандует «брек»?
………….
И смотрят куда глаза
У Марьи и дона Хуана,
Но заказаны тормоза
От дыма марихуаны.
………….
А язвы родной страны
Лижет порванный ветер…
О, дети распятой весны!
Заживо мертвые дети.

Такое же душераздирающее стихотворение – «Опийный ангел». Сначала поэт рисует ирреальную картину – белая птица, белое небо, зеркала, призрачный смех – он «где-то повсюду, и близко»:
Он – фактор смертельного риска,
И шепчет: «Поддайся, раздень
Свои беззащитные вены,
Свою беззащитную кровь!
И дальше идет монолог этого опийного ангела, от которого идет мороз по коже – настолько он устращающе откровенен, циничен и страшен:
Я ангел, я опийный ангел,
С кадилом из конопли,
Мой дым – вне законов и правил,
Мой край – до зеленой сопли.
Я где-то среди караванов
Затерян в торговых путях,
Я часть министерских карманов
И где-то почти у руля.

И я в кулуарах бомонда,
Студенты, актеры и СМИ –
Я там же, с улыбкой Джеймс Бонда,
Иль, может, из «Матрицы» Смит.
………….
Я ангел, я опийный ангел!
И шанс для тропических войн,
Я бартер, и сладкий, и гадкий,
Над морем финансовых войн…
Заканчивается стих тем же, что было в начале – иррациональные полутени наркопритона, где подруга меняет иголки, плач в безмолвии света, опийный ангел стучит в барабаны зеркал. Страшные картины. Правда, пафос их бессилен – ни наркоторговцы, ни наркоманы, ни их измученные матери не читают стихов. Поэт взял на себя эту невыразимую немую боль, которой живут тысячи и тысячи несчастных жертв наркобизнеса.
Это очень нелегко – брать на себя чужую боль, видеть непреодолимый тупик этой лицемерной борьбы. Нужны внутренняя сила и мужество, чтобы говорить о таких страшных и безнадежных вещах. И не случайно после этих жестоких экскурсов в черные пропасти цивилизации у поэта складывается отчаянно отважный стих, давший название этому эссе:
Я встал на путь шероховатых молний,
На звездный путь магических ветров,
И мчатся в небеса невидимые кони,
И мчатся на крылах в ночной покров…

На мне свою поставил Бог печать,
Убрал унынье и печалей бремя.
Всей тайны не открыть и не смолчать –
Здесь есть всему свое на свете время.

И знаю я, куда открыта дверь,
Начертан светом этот след повсюду.
Я полон этой силою, поверь,
Мой Бог. Твой голос – ниоткуда.

Во снах звезды рождаются цветы,
Они цветут, и зеленеют травы,
И мыслью сотворенные мечты
Привьются в жизнь во имя Бога Славы.

Вернется все на пройденных кругах,
Вернется все, открыта дверь надежды!
И таинство в Твоих, в моих руках.
Судьба, в тебе есть океан безбрежный.

Я встал на путь в мистический порыв.
Раскрыты два крыла – свобода взмаха.
И радость бытия ко всем мирам открыл,
С молитвой сердца для Святого Духа.

Это стихотворение публикуется полностью. Обратите внимание на последнюю строфу: там есть рифма «взмаха – Духа». Такого типа рифмы встречаются у Даниила Андреева. Я думаю, это не случайно. Я предполагаю, что к тому времени Александр этим поэтом не увлекался, скорее всего даже не читал его. Особенно его сложную визионерскую поэму «Железная мистерия», где не раз встречается такая диссонансная рифма.
Но, тем не менее, стихотворение по духу, по содержанию довольно близко подходит к творчеству этого странного писателя и поэта, который до сих пор понятен немногим.
Далее в сборнике «Дети осени» идет целый ряд стихов духовного содержания. Ясно, что увидев темные стороны жизни, пропустив их через свое сердце, поэт не мог не ощутить необходимости в обращении к высшим источникам. Есть стихи о Христе, о Кришне, есть выраженная буддийская тематика.
Понятно, что прозрев после юношеского поверхностного взгляда, вникнув в российскую историю, полную мрака и насилия, Александр ищет светлых сторон жизни в японской, китайской поэзии. В «Детях осени» опубликована большая подборка подражаний японским хокку, и немало стихов религиозной тематики. Но мы не станем сегодня говорить о них, потому что эти стихи представляют собой диссонанс по темам и мировоззрению со стихами, которые мы уже прочитали в этом эссе.
Существует несколько коллективных сборников, в которых участвовал поэт Арыков. Например, сборник «Астрея». Десять стихов в этом сборнике – и все разные. С одной стороны, автор продолжает стихи, родственные символизму. Например, стих «Облако».
Стань, если хочешь, облаком,
Когда растаешь клиентом судьбы
С бесформенно-радужным обликом,
Не зрячим, и не слепым.

Облако, словно конь по воду,
Тянется к устью реки.
Облака стать – без причины и повода,
В россыпь неги твои островки.
…………………
А вот совсем другой стих, в котором мы видим социальные мотивы:
Приняв жену, как мебель
В квартире блюз – Нью-Йорк,
Широкогруд и светел,
Он – спорт, дитя, восторг…

А женщина – красотка.
Посудный шкаф, сервант,
Фарфор, фаянса роскошь.
Она – как иммигрант,

Молчит среди посуды
И ждет землей дождя.
А муж, минуя ссуды,
Найдет забить гвоздя.
…………………………..
Здесь злая ирония о современном потребительском счастье, когда семья приравнивается к мебельному гарнитуру со всеми необходимыми дополнениями. Очень злое стихотворение о том, как люди отказываются от своего внутреннего мира в пользу материального комфорта и финансового благополучия.
Есть в этом сборнике и замечательные лирические стихи – «Психея», всего три строфы, а какая прозрачность, светлая грусть. Даже отдельные строки стиха дают представление о его мотивах: «Томилась нераскрытой почкой за ледяным зимы стеклом», и вот последняя строфа:
В художественном сумасбродстве,
Вникая половодьем в кровь,
Весны восторг и превосходство,
Весна – чарующая новь.
Стихи «Дождливый плен», «Осенняя жатва», «Журавли, «Часы». Они не проскальзывают мимо твоей души, когда ты читаешь их, а находят в ней уголок и остаются там навсегда. Или «Грусти наследник» - то же самое – чудесная картина бабьего лета, полная метафор и чувств. Какой контраст со следующей главой моего повествования, где я хочу рассказать о триумфаторах поэтического рынка. Это как в стихотворении Александра Арыкова «Поэт»: поэт старается оставаться верным миру прекрасного, истине и чувству, а мещанам это не нужно. Вот заключительные строки этого стиха:
И в вопль толпа: «Яви нам чудо,
Дай золота – что строчек переплет!».

МНОГООБРАЗИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО МИРА

Конечно, сегодняшние «калифы на час» в своем праве - отворачиваться от мудрых открытий, которые причиняют боль. Они и клоунами выглядеть не хотят, и глубина мысли и чувства их пугает. Техника простая – работать вполнакала. Поэтому всегда находятся служители муз, которые создают особый жанр: поэзия равнодушной серьезности, где все не по-настоящему, где льются театральные слезы и царят картонные радости. А славы-то хочется. Да бог с ними, считают ремесленники от поэзии, этими всеми авангардистами, которых все равно никто не знает и не читают, кроме таких же, как они сами, сумасшедших поклонников.
Вот, наконец, мы пришли к реальным «властителям дум» в области популярного стихосложения. Есть у нас двое «небожителей», чьи книги раскупаются мигом, потому что их стихи понимать не надо – в них все родное, знакомое, неспесивое и веселое. Вы уже догадались, что это король и королева книжных прилавков Игорь Губерман и Лариса Рубальская (Тексты даются в отрывках).
Вот Губерман – высокое, по мнению многих, мастерство, глубина смысла – просто Сенека!

Бывает – проснешься, как птица,
Крылатой пружиной на взводе,
И хочется жить и трудиться;
Но к завтраку это проходит.
Вся наша склонность к оптимизму
От неспособности представить,
Какого рода завтра клизму
Судьба решила нам поставить.
Крайне просто природа сама
Разбирается в нашей типичности:
Чем у личности больше ума,
Тем печальней судьба этой личности.
Бывают лампы в сотни ватт,
но свет их резок и увечен,
А кто слегка мудаковат,
Порой на редкость человечен…
Ум полон гибкости и хамства,
Когда он с совестью в борьбе,
Мы никому не лжем так часто
И так удачно, как себе.

Юмор? Нет, скорее пошлость, цинизм.

А вот неотразимая и веселая оптимистка Лариса Рубальская.

Стихотворение называется «Женщины в соку» (тоже в отрывках).

Годы идут, годы движутся,
Челюсть вставлена, трудно дышится.
Гляну в зеркальце – одна кручина:
Шея в складках, лицо в морщинах…
К мужчине в объятия хочется броситься,
Да мешают очки на переносице.
А память стала низкого качества –
Зачем легла к нему – забыла начисто.
Одно утешение со мной повсюду:
Я хуже, чем была, но лучше, чем буду.

Ну? Я никогда не была склонна к чванству советскому – дескать, такое нельзя печатать, это не юмор, это убожество, вызывающее брезгливость и даже жалость не только к «героине» стиха, но к самому автору. Деньги не пахнут – вот смысл этих любимых народом (таким же убогим)… стихами назвать язык не поворачивается. И они же к людям другого рода – к нам с вами – с жалостью относятся. У Губермана ясно же сказано: чем у личности больше ума, тем печальней судьба этой личности.
Да ведь они кичатся своим умишком – небольшим, зато судьба счастливая! Да нет, каждому свое, но не завидуешь как-то такому счастью.

…Теперь посмотрим на тех, которых десять и которых надо знать в лицо. Первая – Вера Полозкова. Ну, да, это довольно известное имя. В 14-м году канал «Дождь» был еще бесплатным и старался рассказать честно обо всем, что происходило на политическом фронте, который тут же переформировался в боевой – с танками и ракетными установками. Честные неравнодушные люди тогда ловили каждое слово «Дождя», и вот тогда канал под горячую руку раскручивал поэтессу Полозкову, ставил строчки из ее стихов между выпусками новостей и другими передачами. Хорошие были строчки, впечатляющие.
Но сейчас – что же она предложила на такой сайт, дающий нам возможность познакомиться с топ-десяткой поэтических гениев? ( адрес: yesmagazine/ru|bill10, называется ресурс Лайфстайл, самая первая гигантская строка вверху из одного главного слова YES!). А вот что Вера Полозкова сюда предложила:
Он ей привозит из командировок
Какие-нибудь глупости: магнит
С эмблемой, порционный сахар,
Нелепое гостиничное мыльце,
Нездешнюю цветастую банкнотку…

Ну все, хватит. Да. Голос поколения. Такие счастливые, знаковые события описываются, даже до банкнотки дело дошло. И жизнь, и слезы, и любовь, конечно. Просто страшно захотелось порционного сахара и особенно мыльца.
А вот Катя Бородина. Про нее во вводке написано, что она активистка поэтического движения в Москве, создала «настоящую площадку для всех молодых и талантливых стихотворцев». Ну, до Кати всем остальным далеко с их скромными запросами простого человеческого счастья:
А у меня все никак не выходит быть хорошей дочерью,
Я прически ношу не те, и говорю нецензурной речью,
Одеваюсь небрежно, смотрю на мир не под тем углом,
Домой прихожу пьяная, со сломанным каблуком…

Достаточно. Драматизм, глубина чувств, требующая психоанализа, налицо. Хорошая поэтическая активистка, сразу видно.

Еще есть Гера Шипов. Мощный философ, экспериментирует на основе Беркли и Юма:
Внутренний я не имеет ни песен ни книг,
Внутренний я никогда не ведет свой дневник,
Внутренний я не имеет ни денег, ни лжи,
Внутренний я не идет, не сидит, не бежит,
Ему как лунный свет в ночи,
Как кораблю причал,
Причина всех причин, начало всех начал.

Нетрудно определить и прочувствовать мироощущение этого человека – человеку просто нечего делать. Ясно только, что у него нет ни жизненного опыта, ни хотя бы средненького таланта, чтобы изобразить нечто, хватающее за душу. Простое перечисление и перетасовка абстрактных понятий вперемешку с банальностями не ведет в глубину мудрости, а просто нанизывается в хаотичном виде на какую-то непрочную нить так, что слова готовы рассыпаться, поскольку они не соединены ни смыслом, ни чувством, ни образным видением.
Остальные «звезды – Ах Астахова (она, наверное, думает, что если есть Ры, то почему бы не быть Ах?), Алевтина Дорофеева… Не буду представлять всю десятку – места жалко,… да, вот еще Саша Бес… Нет, это не мальчик, это девочка.
Тут я хочу опять обратиться за поддержкой к великому писателю современности Хосе Луису Борхесу. В аналогичной ситуации он воскликнул: «…Если это одно из лучших стихотворений, то каковы те, что похуже?». Наверное, не только Гера Шипов, но и Катя Бородина, и Вера Полозкова действительно предложили на сайт лучшее, что у них есть. Только не надо говорить, что, мол, вы все стихи этих людей прочитайте, там есть чудесные строки, великолепные мысли, доказательства потрясающих талантов. Не буду я искать бриллианты сами знаете где. Что есть, то и есть – одна закваска и в этих, и в остальных их стихах.

6. ПОЭЗИЯ АЛЕКСАНДРА АРЫКОВА
Послесловие

Сначала я считала, что литературная критика – совершенно излишнее занятие, потому что само произведение говорит за себя и измышления критика не помогут читателю, а только будут раздражать его своим навязанным видением, потому что видение у каждого свое. Но несколько позже я изменила свое мнение. Часто читатель, в значительной степени ограниченный своими личными проблемами и поисками решений, своей жизненной историей, просто не в состоянии проникнуть в мир другого человека.
Неожиданную поддержку я получила, читая роман Джонатана Сафрана Фоера (США) «Вот я». У него есть такой диалог, когда герой, собираясь уезжать, оставляет текст своего сценария и вместе с ним «мануал (типа методического руководства), как считать сценарий». Тогда его спрашивают: «- Не должен ли текст сам говорить за себя? И он без колебаний отвечает:-Ничто не может говорить за себя».
Когда начинаешь читать критика, независимо от того, согласен ты с ним или нет, у тебя возникают мысли, иногда совершенно новые, эти мысли остались бы скрытыми, если бы не стимул чужого, постороннего взгляда.
Следуя своей обычной манере, я сопроводила текст различными материалами о многообразии поэтического творчества, организовав их в отдельные главы. Для чего? Для того, чтобы разобраться, какое место занимает интересующий меня поэт в мире поэзии, чтобы посмотреть, какая бывает поэзия и какие бывают стихи. К творчеству каких поэтов близок наш автор в своих стихах? И от каких поэтов чрезвычайно далек? На эти вопросы я нашла свой ответ, а теперь читатель сам пусть ищет свой ответ, прочитав стихи Александра Арыкова и других авторов.
Стихов у Александра Арыкова много. Три авторских сборника, участие в нескольких коллективных, аккаунты на Стихи.ру, в Избе-читальне. Загоняя в поисковик компьютера отдельные строчки поэта, я неожиданно нашла его стихи на различных сайтах, даже иногда соединенные с музыкой.
Мною взяты в этот объемный очерк самые интересные, самые богатые образами, мыслями и чувствами стихи. А в сборниках и на сайтах есть еще очень много стихов, не упомянутых мной и столь же интересных и ценных. Сами названия или первые строки стихов говорят о их оригинальности: «В ночь, когда мы были богами», «Вот земля: на ней страдают люди», «Черное с белым смешалось», «Это сердце умрет, если нечего ждать», и многие, многие другие.
Думаю, творчество Арыкова говорит нам о том, что он, несомненно, талантлив. Причем, талант оригинальный, самобытный и значительно отличающий его от других поэтов как прошлых десятилетий, так и сегодняшних дней. Содержание его стихов со всей ясностью представляет нам планетарное мировоззрение автора, философский склад его ума. Образность стихов не вызывает сомнений. Словесная ткань полна неологизмов, вольного обращения с синтаксисом, что не производит впечатления неумелости и неловкости стиля, а напротив, становится как бы нотной записью для нашего воображения и наших чувств.
Это странно, но возникают параллели с творчеством не поэтов, а очень интересных и сильных прозаиков – как российских вроде Пелевина или Маканина, принадлежащего уже прошлому Андрея Платонова, так и зарубежных, например, японца Харуки Мураками, которые писали или пишут так, что сразу и не угадаешь, куда они ведут и что хотят сказать своими произведениями. Вместе с этими писателями Александр Арыков вводит нас в такой неустойчивый, призрачный мир кафкианского толка, поэтому его стихи кому-то могут быть не сразу понятны своей сложностью.
Лирический герой нашего поэта ощущает себя Чайльд Гарольдом нашего века, он созерцает этот призрачный мир и ищет в нем свое место, включаясь в его странные игры. Иногда приходится входить в роль падшего ангела, оставшегося среди потерявших себя людей – игроков или актеров, почти превратившихся в кукол с пластмассовыми лицами, в муляжи людей. Его пугают люди с сердцами, сделанными из жести, но он преодолевает страх и хочет судить этот мир, забывший о небесах. Мир сползает в какую-то бездонную пропасть, похожую на дантовский ад, и это внутренняя трагедия поэта, который не приемлет надвигающегося апокалипсиса.
Его стихи – это не только разговор с самим собой, некая исповедь, но и разговор с человечеством и с каждым отдельным человеком. Есть в некоторых стихах состояние незавершенности, что вовсе не от беспомощности, а от ощущения безнадежного будущего, например, когда поэт говорит: « Я и народ ищем в море спасительный брод».Брод в море? Этот вечный вопрос: что делать дальше и «куда нам идти – детям осени».
Поэт рассказывает, как он пишет стихи:
- Игра слов возникает спонтанно, например «мы мучимо научены», я не выдумывал это, оно пришло само. Внезапно наплывает поток мыслей, которые трудно, невозможно остановить, приходится схватывать и записывать, что успеешь. Я не работаю над стихами в смысле - не проверяю алгеброй гармонию. Ну, иногда замечаю какую-то несообразность – это значит, не успел точно записать этот естественный поток слов и мыслей – тогда поправляю, но это бывает очень редко. Это как выдох – всплеск чувства, иногда возникает такой высокий накал, который иногда напоминает огненную лаву, рожденную в душе.
И вот еще что существенно в мироощущении Александра:
- Все поэты, которые не сумели состариться, остаются детьми. Есть те, которые состарились. У них все хорошо, они теряют связь со своим внутренним и с внешним миром, умирает спонтанность, начинается искусственное конструирование мыслей и чувств. А ребенок не придумывает, он просто ощущает все, что через него проходит и приходит. И это настоящее выражение жизни, или даже большего, чем жизнь.

…Большее чем жизнь. Это трудно понять. Может, даже мы этого понять не способны. Зато это поймет наше подсознание, о котором мы совсем забыли, но которое неощутимо ведет нас к пониманию окружающего мира, и, что особенно важно – к пониманию самих себя, своих чувств и устремлений. Для этого и пишутся стихи, поток которых изливается как музыка, которую невозможно и не нужно переводить на привычный обыденный язык.
1 августа 2019 года.











Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 13.01.2021 Лора Экимчан
Свидетельство о публикации: izba-2021-2993203

Метки: стихи, литературная критика,
Рубрика произведения: Проза -> Очерк


















1