Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Праздник новой луны


Праздник новой луны.

Глава первая, которая начинается с появления странника.
Некто вошел в кузню и тронул занятого работой Кабиса за плечо. Кабис, охваченный инстинктом страха, едва не хватил руку вошедшего тяжелым молотом, только что плющившим железо в тонкий ободок для крошечного деревянного колеса.
-Заказчик, - пронеслось его голове, вместе с основательным бедуинским ругательством, не произнесенным, однако, вслух -- ему хорошо платили. Через две секунды до Кабиса дошло, что заказчик его о чем-то спросил, и, продираясь сквозь арабские свои мысли, он быстро перешел на иврит, сперва отвечая на ничего не значащие приветствия "бокер тов" и "каха, каха" (доброе утро, так себе), что позволило ему сосредоточиться на вопросе.
- Дело продвигается? - спросил вошедший. - Когда ждать?
- Скоро, - ответил Кабис. - Хотя ваша задача под силу одному шайтану.
- Некоторые говорили о тебе, - ответил вошедший, - что ты -- шайтан среди кузнецов.
- Вам говорили правду, уважаемый, - сказал Кабис и усмехнулся. - Арба ваша будет к вечеру готова. Но зачем вам такая арба? Забава для детей?
- Все так, - ответил заказчик, утвердительно кивнув. - Они будут разгоняться и стоя на ней кататься по дороге. А еще мой ослик будет перевозить на ней небольшие грузы.
- Вы слишком тратитесь, уважаемый. Не проще ли сделать обыкновенную арбу и учить детей держать равновесие стоя, при управлении?
- Ты задаешь много вопросов, уважаемый, - протянул вдруг заказчик подражая голосу Кабиса.
- И меня учишь, - добавил он сонно взглянув на кузнеца.
От этого взгляда Кабис почувствовал, что у него что-то оборвалось в животе. В эту минуту, лицо заказчика утратило всяческое выражение.На мгновение кузнецу показалось, что стоящий перед ним человек превратился в белоглазое существо, с совершенно конкретным умыслом на уничтожение любого, кто помешает его планам. Кабис понял, что лучше молчать и жестом предложив гостю присесть, с новой силой начал мять метал. Остальные три часа, когда кузнец прилаживал друг к другу детали миниатюрной арбы прошли в совершенном молчании. Наконец арба оказалась полностью собрана и оснащена четырьмя маленькими колесами с железными ободками. Предстоял полный расчет. Кабис стоял перед белоглазым гостем, дрожа всем телом. Он понимал, что не успеет обрушить свой тяжелый молот , если его решат убить. Просто не успеет.
Пришелец погладил колесики арбы и неожиданно улыбнулся во весь рот.
- Ну, пока, - сказал он и обрушил на наковальню мешок с деньгами. Кабис не двигался, пока заказчик не ушел за пределы иерихонского рынка. Он открыл мешок. Деньги были в том количестве, о котором договаривались и деньги были настоящие.
Потом гость Кабиса вынырнул на другом конце рынка возле хлева. Маленькую арбу он аккуратно упаковал в большой бесформенный мешок. Он договорился с хозяином, ударил с ним по рукам и получил тощего и худого осла. Не садясь на осла, он навьючил мешок с арбой на животное, и плотно замотав лицо от дорожной пыли, как это делают бедуины, пошел вместе с животным по дороге, ведущей в Иерусалим. Путник зря заматывал себе лицо. Это был месяц, предстоящий празднику рош ходеш - празднику новой луны,месяц, в который не бывает песчаных бурь.По дороге он шагал не один. Дорога в Иерусалим была заполнена людьми, лошадьми и ослами, которые шли одинаково, в одну сторону. В сторону Храма.

Глава вторая, в которой появляется юная непослушная девица.
Немногим позже загадочного человека со странной арбой, по дороге, ведущей из Иерихона в Иерусалим среди сотен других двигалась настоящая, нормальная, самая обычная повозка - меркаба. Ей управлял немолодой мужчина, одетый в праздничные и довольно недешевые одежды, в повозку были впряжены два ишака.Из повозки то и дело раздавался недовольный голосок. Пассажирами немолодого возницы были две женщины, одна - уже в летах, вторая уже была почти взрослой, на вид ей казалось лет одиннадцать. Недовольный голос принадлежал ей.
- Мы не едем, а тащимся! - ворчала она в спину вознице. - Ну сколько можно? Уже вторая ночь!
- Прекрати, - ответила ей женщина. - Мы едем ровно столько, чтобы успеть к первой молитве в Храме.Отец все верно рассчитал, да и не в первый раз.И я не понимаю тебя, Тавифа. Что произошло? Ты с таким весельем ездила в Иерусалим на праздники,сколько тебя помню. Что же с тобой случилось в этом году?
- Надоело всё, - сказала Тавифа и поджала губки. Это была хорошенькая девочка, которую еще не волновали настоящие подростковые проблемы, но по всему чувствовалось, что ожидали они ее в совсем недалеком будущем. Ее мозг как бы проверял еще не врученный товар - взрослое тело, но его -то и еще и не было. Так, обычная девчонка среди моря людей.
- Вот почему, - продолжила она, - ну почему мы опять должны тащиться к этому Храму, а не праздновать там, где живем??
- Идиотский ребенок, - вдруг со злобой сказала мать. - Погубит нас такими речами. Ты слышал Соломон, что говорит эта сумасшедшая? Это твоя тетка сглазила меня -- вот что. Смотрела всю беременность на живот глазами своими черными.
- Прекрати трогать мою родню, Сельда,- ответил возница не оборачиваясь.- Девочка лишь повторяет то, что говорят ее умные греческие друзья, с которыми ты вдруг стала водиться, дорогая.
- Не понимаю, - высокомерно ответила женщина, - какое отношение к ребенку имеют греки.
- Такое, - ответил Соломон. - Пока ты маслишь у них волосы и красишь их от седины, девица носится с их детьми. Особенно с мальчишками. Особенно с одним мальчишкой, - и он, слегка хлестнув ишаков, немного развернулся назад и покосился на дочь.
- Ну и что, - с вызовом ответила Тавифа. - С ними обо всем можно поговорить, не то, что с нашими.Они знают кто живет на севере, кто живет на юге, и кажутся ужасно образованными. Их боги живут также, как наши цари и военачальники, и молиться им можно повсеместно. Их храмы в Греции везде, где есть люди.
- Их боги - суть обычные явления природы, - объяснил Соломон дочери. - Настоящий бог один, и он - наш. Он всемогущ и всевидящ.
- Но почему мы не можем ему молиться возле дома? - упрямо спросила Тавифа. Она была единственным ребенком, и ей многое позволялось. И она об этом знала.
- Потому, что только в Храме находятся Святая Святых. А еще потому, что это указ.
Отец показал Тавифе спину, явно не желая продолжать этот разговор. Мать, находясь на возвышении из одеял, начала какой-то нравоучительный монолог об одной девушке, которая после молитвы в Храме, родила семерых первосвященников, но Тавифа её уже слушала вполуха. Мерное качание меркабы и ночь наконец утомили ее и она заснула, разглядывая во сне своего хорошенького греческого приятеля. Ее разбудил утренний холодок. Стуча зубами Тавифа выглянула из повозки и еще раз удивилась медленному людскому морю, сонно колыхающемуся вокруг. Вдруг она увидела что-то знакомое. Через несколько повозок впереди двигалась сильно разукрашенная меркаба, с сооружением сверху, напоминавшим балдахин. Под ним сидела девочка ее возраста, управляла повозкой и одновременно ела фиги.
- Ирис, - заорала она, совершенно не обращая внимания на спящих - привет!
- Привет, - негромко ответила Ирис. - Тише, соседей разбудишь.
- Да ну, это дорога, их кимвалы не разбудят. Пошли, пробежимся вперед! Посмотрим на другие повозки.
- Я не могу, - глубоко вздохнула Ирис. - Мои спят.
В это время из повозки вытянулась крепкая рука и дала Ирис подзатыльник.Это оказался разбуженный воплем Тавифы отец Ирис.
- Иди, погуляй вперед, - хрипло сказал он дочери. - Все равно возница из тебя..никчемушная.
Тавифа посмотрела на спящую мать и умоляюще глянула на отца. Тот ответил ей осоловелым взглядом, который в принципе мог сойти за разрешение, и спрыгнув с повозки со всех ног побежала к повозке Ирис. Та уже спрыгнула с повозки и стояла на ногах.
- Побежим вперед, все повозки будем разглядывать, - снова предложила Тавифа.
- А родители не потеряются? - предусмотрительно спросила Ирис.
- Да ну, тут все такие медленные. И в конце концов все равно все идут в Храм.
Девочки начали обегать повозки, их тщательно разглядывая. Некоторыми, особенно изукрашенными, им хотелось обладать. В них ехала городская знать, одетая в невероятно красивые и легкие хитоны из египетских холстов.Девчонки начали вслух мечтать о новых нарядах, которые у них появятся, разумеется сами собою, когда они выйдут замуж. А еще, я бы хотела танцевать, как Саломея, говорила Ирис, обегая повозки.Чтобы каждый мальчик целовал мне мои ноги.Тавифа пожала плечами.Ей не очень нравилась перспектива быть обслюнявленной, но в идее танца что-то было.
- Давай в ту рощу сбегаем, - сказала она подружке, указав на маленький пальмовый оазис, видневшийся за высоким песчаным холмом.- Если там нет людей, можно попробовать, как Саломея.
Ирис, обрадовавшись, побежала за подругой, но подвернув ногу, упала. Пока она растирала ушибленное место, Тавифа, снизу обогнув холм, скрылась за ним, скрылась за ним из ее глаз.
Тавифа-Саломея оказалась с другой стороны песчаного холма. Она уже видела вход в рощу, скрывающийся за небольшим веселым ручейком и, пытаясь перейти через него без ущерба, выискивала глазами брод. В это время что-то загремело возле нее, затем последовал мощнейший удар по правой лодыжке, она упала на песок и от боли потеряла сознание.
К лишившейся чувств девочке быстрым шагом с холма спустился человек. Он поднял на руки стоящую рядом маленькую арбу, которая и служила причиной удара. Она резво скатилась с холма и также резво нашла свою жертву.
Человек, о чем -то раздумывая опустил на землю арбу, и немного постоял возле девочки, ничем не стараясь ей помочь; в сознание она не приходила.Затем он наклонился и взял на руки ребенка. На его лице играла смесь волчьей улыбки с каким-то наивным детским выражением.
- Ну и извини, дорогая, - сказал он вслух. - Я, честно - не хотел. А тебя может шакалы сожрут, но в любом случае, тебе сегодня крупно повезло.Он мощно перекинул девочку через ручей в высокую траву, широко разросшуюся возле него.

Глава третья, в которой странник оказывает самое настоящее благодеяние.
Итак, засунув арбу в мешок,и перекинув его через плечо, человек взял под уздцы ослика, который ни о чем не подозревая щипал неподалеку траву, и пройдя тропинку под холмом вновь очутился среди бескрайнего людского моря. Однако его движение на этот раз казалось затрудненным. Если по краям дороги повозки еще более - менее двигались, то в ее середине образовалась самая настоящая пробка с невыясненным эпицентром. Очевидно, что ее вызывало недавно образовавшееся препятствие. Передние повозки, наткнувшись на него повернули было в сторону, но на них наехали те, кто шли по своей колее. Постромки запутались, часть меркаб перевернулось, образовав дополнительные заторы, в которых не молча разбирались люди. Слова, которые они произносили, мало соответствовали идее праздника, о чем неустанно напоминали им из повозок жёны. На дороге стояли гвалт и полный раздрай. Человек, не обращая внимание на творящееся вокруг, почти не разбирая дороги шел туда, где, собственно и началась вся неразбериха. Найти это место ему помогал то ли безошибочный инстинкт, такой как у птиц, находящих места корма, то ли другое знание, которое имеют некоторые люди, имеющие понятие откуда берутся толпы, а человек этот по всем параметрам, такое знание имел.
Пройдя несколько десятков локтей всеобщей ругани, человек, наконец, обнаружил её причину: пробку образовала повозка, возле которой лежали два мертвых осла. Над ними, зажав уши, стоял удрученный хозяин, неустанно повторяя: "горе мне, горе", и не делая, собственно, ничего, чтобы убрать ослов и повозку с дороги.
- Приношу вам соболезнования, уважаемый, - заговорил незнакомец, тем не менее весело заглядывая несчастному в глаза. - Такое горе в такой праздник. Что же приключилось с этими ослами?
- Я..э..не знаю, - горестно ответил человек. - Ночью они были бодры и веселы и дом могли своротить, а сейчас сами видите. Я ненадолго заснул, а проснулся..И человек снова сжал уши.
Замотанный по глаза незнакомец опустился на колени и внимательно рассмотрел мертвых животных.
- Их кто- то зарезал ночью, уважаемый, - сказал он, снизу глядя в лицо собеседника. - У вас есть недоброжелатель.Вы, вероятно, с кем-то поссорились, здесь, на дороге.
- Я ни с кем не ссорился, - растерянно ответил человек.
- Тогда это могут быть мальчишки. Здесь полно нищих из Иерусалима, промышляют воровством и так..Забавляются с людьми. Шутят.
- Бог всевидящий, - простонал несчастный, - что же мне теперь делать?!
- Вы меня бесконечно тронули, уважаемый, - ответил незнакомец. - Ваше горе велико, и бог, действительно милосерден, коли послал нашу встречу.
Я иду налегке, а у вас скарб. Берите моего осла, недорого, а я вам помогу убрать ваших мертвых ослов с дороги.
- Сколько? - спросил пострадавший.
Человек назвал цену. Пострадавший, слегка изменившись в лице, залез куда-то хитон и достал оттуда деньги. Незнакомец, не мешкая, наклонился над первым ослом и уверенно взвалил его к себе на плачи.
- Дорогу!! - заорали те, кто стоял рядом, пропуская незнакомца с его ношей. Несколько сот людских глаз следили, как он пронес осла к обочине и так же спокойно сняв его с себя положил на землю. Всем, кто это видел, было ясно, что этот человек обладал чудовищной силой, хотя и не производил на первый взгляд подобного впечатления. Возможно в этом была виновата одежда, в которую он был замотан до головы. Как бы то ни было, он управился и со вторым, но не стремясь к особой популярности, он ни с кем не разделил приглашения выпить, и быстро затерялся в толпе на дороге, которая выдохнув, вновь задвигалась к Иерусалиму и ее движение было ускорено праздничным трублением, услышанным в толпе. Это пел Храм.
Он звал всех евреев на праздник. На праздник новой луны в новом наступающем году, и это пение труб, доносящееся на дорогу заставляло людей сильнее напрягать ноги и понукать животных, чтобы получить порцию божественного нового года и уйти с ней в свои дома и прожить с ней еще триста шестьдесят пять дней.
Но незнакомец, шедший уже почти в первых рядах колонны, вдруг вновь прервал свой путь. По краям дороги уже не было песчаных холмов, к ней примыкали небольшие холмистые участки со спаленными солнцем высоченными травами. В один момент незнакомец вновь свернул с дороги и затерялся в высокой траве. Тем не менее, казалось, он четко знает, куда идти.
Пройдя травяные заросли он оказался на небольшой возвышенности с двумя одинокими деревьями. Увидев деревья, он удовлетворенно хмыкнул, подошел к ним и словно растворился в воздухе. На самом деле он нырнул в хорошо замаскированный шурф старой, принадлежащей Храму каменоломни. Пройдя некоторое время по подземному ходу, он ударился о каменную кладку. Для него она не составляла никакого препятствия - человек быстро и умело разобрал камни и вошел подземное помещение. Там он зажег факел, размотал лицо и завалился на кровать. Перед праздником оставались считанные часы.

Глава четвертая, в которой некоторые неразрешимые вопросы разрешаются
Часами тремя ранее отхода ко сну господина с маленькой арбой,в пальмовой роще, находящейся неподалеку от дороги, ведущей из Иерихона в Иерусалим,вдоль крестообразного,заросшего ряской озерца взволнованно ходил человек. Рядом, на лысой лужайке сидел юноша, одетый в праздничный хитон, и не спуская глаз с встревоженного о чем -то ему осторожно втолковывал.
- Они не придут, я повторяю тебе, они не придут! - восклицал бегающий, судорожно сжимая себе локти. - Ночь уже почти прошла, а их до сих пор нет как нет! А ведь договаривались!
- Учитель, успокойтесь! Пожалуйста, не надо так волноваться. Их могло задержать все, что угодно - какие сейчас времена! Мир не стал лучше!
- Ты повторяешь родительские слова, - хмыкнул тот, кого называли учитель. - Откуда ты знаешь, каким был раньше этот мир..И потом, мне не совсем понятно - если он не стал лучше, значит раньше был еще хуже, немного изменился в лучшую сторону, но тем не менее, лучше не стал..да..
- Ну вот, вы уже и шутите,- заметил молодой человек. - Не беспокойтесь, они придут.
- Они придут, да только времени у нас уже нет. Мы же договорились успеть заявить о Спасителе перед первой молитвой первосвященника, тогда, когда мы можем успеть обратить всех евреев в веру Христову.
На этих словах он приподнялся. Глаза его загорелись как два горячих угля.
- Все эти куры, бараны..Только одна жертва была во имя всего человечества, одна! И это был мой учитель, мой друг..
Человек будто бы в забытье повесил голову и ученик очень осторожно дотронулся до его плеча, полагая, что истовое отчаяние его учителя сменилось грустью. Однако человек снова вскочил на ноги и отчаянно закричал, адресуясь озерку:
- Кайфа! Кайфа, говорил мне он, мы теперь дети Божии! Будем подобны ему, потому что увидим Его как он есть. И мы будем едины, едины..Упрекал Он меня, что я больше люблю Сына, чем Отца, веры лишал, пытал сомнениями.Но все это разом ушло, два месяца назад. Когда я увидел Его в славе, когда он возвратился, откуда невозможно - я стал другим. Теперь со мной, что хочешь делай - вера моя крепка, ибо он нас не оставил - не можем же мы, не уподобясь ему оставлять других..А эти, эти..Все видели, все знали и до сих пор не пришли!
- Но они не меньше вашего любили Христа, учитель.
Кайфа опустился перед учеником на колени и заглядывая ему в глаза раздельно произнес:
- Так почему же они не пришли?
Ученик испуганно попятился. Впервые с его учителем ему стало не по себе. Учитель был добр, справедлив и великодушен, а в этих словах слышалась ревность. Кроме того он впервые испытал рядом с этим человеком чувство одиночества. Рядом с ним не было человека. В зрачках его учителя горело по костру и он это пламя видел.
- Но учитель, кто же бы слушал вас в Храме? Молитвы первосвященника освящены веками, как и священнодействие. Неужели вы полагаете, что кто-то услышит кучку сумасшедших и вежливо не сопроводит их на кресты?!
- Это все равно,- ответил Кайфа, - продолжая гореть. - Значит так Ему угодно.
- Нет, - закричал юноша, - это неугодно мне!!
Кайфа хмыкнул, прикрывая глаза.
- Наверное зря я взял тебя в ученики. Ты - греческий мальчишка, не наигравшийся в любовь. Ну вот учитель я. А полюби ты Саломею, какую веру обретешь?!
- Но вы же сами полюбили Христа, иначе бы не пошли за ним, - сказал мальчик.
- В моей братской любви нет ничего постыдного, - возразил Кайфа. - Да мне было отрадно смотреть на него, потому, что он порождал во мне отрадные мысли. Я, наверное, был поначалу действительно похож на тебя. Так что же я тебя упрекаю?
Кайфа резко встал и быстро заговорил:
- Мы собирались не только проповедовать, но и кое-что показать. Доказать действием, понимаешь. После воскрешения, когда Он позволил прикоснуться к нему, в меня вошла часть его божественной силы. Я об этом предпочитал молчать, но первым сказал Иоанн. Мы теперь можем многое. И мы собирались это показать народу Израиля.
- А что бы вы сделали?
- Да не знаю. Накормили бы пятью хлебами, призвали бы голубей. Народу нужно чудо, как доказательство святой силы.В Храме по праздникам собираются убогие. Мы были готовы лечить больных, нехожалых одним прикосновением рук!
- Всевышний Отче, учитель, вы же знаете, что все эти убогие профессиональные нищие, настоящие подонки, которые только изображают больных. Их стенания ненастоящие!
Кайфа покачал головой.
- Ты словно пытаешься отговорить меня, Ихозеф, от того, что я должен сделать, а ведь именно на это меня сподвиг мой Господь. Отойди, сатана, говорил он мне, и я тебе скажу то же самое. Даже если у меня ничего не получится, я все равно буду говорить о Нем...
Ветер тревожно колыхнул траву и вдруг, налагаясь на усилившееся пение цикад, откуда-то с другой стороны озерка послышался слабый детский крик.
- Помогите!!
Кайфа, ни минуты не колеблясь зашагал по озерку, навстречу крику, однако не углубляясь в него. Ученик, глядя ему во след расширившимися глазами, обежал озерко по периметру и догнал учителя уже тогда, когда он стоял рядом с двумя девочками.Одна лежала без сознания на земле, вторая плача и поддерживая ей разбитую голову, хрипло плакала. "Помогите",- кричала она.
Кайфа опустился рядом с девушкой и внимательно осмотрел ее раны.
- Голова разбита, - сказал ученик, - и она без сознания.И скорее всего вряд ли в него придет , - добавил он шепотом.
- Это еще не все, - ответил Кайфа. - Правая нога сломана, и раздроблены кости на лодыжке.
- Это он, я видела! - закричала вторая девочка. - Я видела, как с вон той горы скатилась тележка и ударила ее по ноге, а он бросил ее в воду! Она ударилась головой о камень, я это заметила, когда вытаскивала ее из воды!
- Кто он? - спросил Ихозеф, стараясь не глядеть на окровавленную девочку. - Это был разбойник, душегуб? Что он от вас хотел? Ограбить..или что-то еще?
- Он меня не видел, - ответила девочка. - Но если бы увидел, он меня бы убил. Ему ничего от нас не надо было, мне показалось, что он от всех прячется из - за своей тележки. Я такой еще не видела.
- А она какая?
- Такая маленькая -маленькая, а едет на четырех железных колесах. Зачем ему такая?
Ихозеф недоуменно пожал плечами, и вдруг он увидел в глазах его маленькой собеседницы выражение невиданного изумления. Он повернулся. Ее подружка, как ни в чем не бывало сидела на земле и поясом от хитона Кайфы стирала со лба кровь.
- Откуда у меня кровь? - спросила она, адресуясь к нему, как к давнему знакомому.
- Ты упала и подвернула ногу, - сказал он, улыбнувшись. - Беги скорей к отцу. Все будет хорошо.
Девочка доверчиво ему кивнула, и не обращая внимания на подружку, побежала к дороге. Та же, не спуская изумленных глаз с этого человека встала и круто развернувшись, тоже побежала к дороге.
- Ну вот и воскресение,учитель, - сказал Ихозеф обращаясь к Кайфе, -но вряд ли этим девчонкам поверят.
- Мы пойдем в Храм одни и будем говорить там, - ответил Кайфа.
Ихозеф заглянул в глаза Учителя и увидел, что огонь, бушующий в них, погас.

Глава пятая, в которой является Коэн Гадоль
В серой дымке оканчивающейся ночи, в галерее, носящей в Храме наименование крыша Алисадра, напряженно вглядываясь в еще не ушедшую темноту стоял высокий и худой человек. Когда по галерее послышались быстрые шаги,из его лица ушло напряжение и оно сразу приобрело черты высокомерия и властности, свойственные царям или людям, достигшим в обществе значительного положения. Человек вышел из темноты и поймал за руку бегущего, которого, по всей видимости, ожидал.
- Ты опоздал, Стефан, - выговорил он собеседнику, который, будучи пойманным за рукав, остановился и склонился перед ждущим в глубоком поклоне.
-Я не мог раньше, прости меня,Коэн гадоль! – воскликнул он и заметно волнуясь, опустился на одно колено и прижался лицом к его руке.Священники не спали, а ты приказал мне быть тихим, как мышь.
- Ну так и сейчас зачем орешь? – почти прошептал Коэн гадоль, или первосвященник, Иосеф Каиафа. Стефан был его двоюродным братом, но несмотря очевидное сходство братьев было легко различить: Иосеф нес впереди себя свое величие, имея всегда на лице выражение человека надменного и умного, привыкшего к быстрому исполнению его повелений, у Стефана же лицо было безвольным , а выражение глаз мечтательным, хотя дураком он не был. А еще у него был врожденный недостаток – заячья губа. Из – за этого, а может из –за странного выражения глаз, в своем роду он считался полудурком. Хотя может ему не повезло с родом.
Из – за преданности Стефана в детстве и во время учебы в Академии торы, Каиафа, как только его назначили первосвященником, пристроил его в Храм, где он был всегда сыт и при деньгах. Стефана взяли младшим коэном,то есть священником, потому, что из- за явного физического недостатка он не мог совершать жертвоприношения. Зато он принимал и складывал дрова для растопки жертвенников, заботился о жертвенном скоте, таскал на себе непомерные грузы и по праздникам расставлял людей в Храме, так как это необходимо было для ритуалов. И еще он мог быть нем, как могила, когда Каиафа нуждался в собеседнике, а в нем он, видит всевышний, нуждался.
- Этот разговор не должен быть передан никому, - обратился Иосеф к брату. Тот поклонился, всем своим видом обещая исполнение его приказания и готовность к слушанию.
- Вчера вечером я имел разговор с Авриэлем.
Стефан попятился. Авриэль был одним из высших демонов ада, и начало разговора по всей видимости свидетельствовало, что его брат спятил. " –И из Храма теперь погонят," - возникла у Стефана следующая мысль. Видя братнин страх, Каиафа захотел сделать пояснение.
- С Понтием, я говорю, говорил, с Пилатом, - раздельно пояснил он. – Для меня, что Авриэль – демон необрезанный, что этот Понтий – суть одна и та же.
- Итак, - продолжил он, - вызывает он меня к себе. Прихожу. Этот гур развалился себе на четырех скамьях, всюду раскинул свои одежды, мне не сесть. Стою перед ним, как перед императором Тиберием. И тут он заговорил. Ах, что же он сказал!
И Каиафа кулаком двинул по мраморной колонне. Стефан, не видавший ранее брата в таком волнении, изумленно воззрился на его худой кулак.
"-Завтра,- говорит, - у вас праздник. В город придет много народу, да еще и от других тетрархий. Готов ли ты Каиафа к празднику? Все ли будет спокойно, можно ли мне не волноваться? " Заметь, Стефан, что говорил он улыбаясь!
Тут я ему и отвечаю, что как первосвященник, я готов встретить праздник с подобающими Всевышнему ритуалами, в Храме всего готово для приношения жертв и жертвенного воскурения. А что касается городского спокойствия, то для этого есть он сам и его двенадцатый фульмината, то есть молниеносный легион и дело за ним.
"- Да? – говорит он мне и смотрит на меня глазами дикого леопарда. – За это время императору Тиберию не приходилось краснеть перед евреями за свой легион. А ты мне хочешь сказать, что не краснеешь за своих людей перед императором?А как же саддукеи? "
Я ожидал этого вопроса, и ответил, что саддукеи – люди малообразованные. Они прячутся в своих пещерах и мало контактируют с людьми на поверхности, благодаря политике Рима,и его, Пилата, начинаниям.
"- Ты прав, - отвечает мне он, - поддержать их стремление к разрушению всего и вся не захочет ни один еврей. Тем более, что в не успешной войне с моим предшественником они успешно грабили и римлян, и своих же соотечественников. Но, а если к нам, вместе с ишаками в город войдет новый царь иудейский? С последним, (как его,напомни,)мы с тобой счастливо расправились два месяца назад. "
Говоря так он дернулся, словно его скрутил спазм. Я вежливо сделал вид, что этого не заметил, и спросил Пилата, а что он от меня еще хочет, если я свое дело и так сделал.
Тут он поставил чашку на стол и спросил меня, считаю ли я его дураком.
- Нет, - ответил я, - ты – игемон.
-
Тогда позволь мне задать вопрос, Каиафа, - снова заговорил он, - считаешь ли ты, что тот паренек, которого мы с тобой..распяли, действительно пытался разрушить этот Храм.
Помню, что ты в разговоре так убедительно доказывал мне, что мальчишка принес не мир, но меч в Иудею, и конечным итогом его борьбы будет уничтожение любой власти на вверенной мне территории. Помню я тогда задал ему вопрос о твоем Храме,о Каиафа, и услышал вполне любопытный ответ. Он закрыл глаза и сказал: «- Я, игемон,- говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины..» (с)
-Ты подсунул мне кумранца, Каиафа, - сказал он, глядя на меня суженными глазами дикой пантеры.- Такого ессея, которому дела нет до борьбы с римлянами. Это вопросы вашей веры, которые я вообще не хочу обсуждать! Но что я хочу обсуждать, так это нового иудейского царя. Заверяю тебя – этот не царь, как меня пытался заверить другой твой парнишка, как его там..Иуда.
- Он не мой, - сказал я, но отзвука не получил. Но демон уже летел дальше.
– Воистину (подумал я), - сказал он, - что этот Храм действительно, по настоящему, взорвут, разрушат, разобьют на камешки. И это сделают те, кто ждет нового еврейского царя. И судя по той страсти, с которой ты так хотел казнить мальчишку- они ждут тебя, Каиафа.

Я отступил назад и сказал, что за эти годы ничем себя не запятнал перед императором. И потом, совершить такое кощуннодействие с Храмом не придет в голову ни одному священнику.

- Возможно, - ответил мне этот больной. – Но при том количестве проповедников, которые призывают отказаться евреев от жертвоприношений и благ земных, какому- нибудь саддукею не сложно будет сложить два и два.Я помню, как они обнажили свои груди под мечами моих легионеров, там, при строительстве водопровода, когда я и двадцатой доли не взял ваших храмовых богатств! А как они спокойно смотрели, как горела вон та, его левая половина и обрушилась крыша, когда они измором пытались взять гарнизон Варра! Что будет, если к бесстрашию саддукея добавить эту их новую, кумранскую идеологию?"
Я молчал. Он мне же возвращал мои мысли двухмесячной давности. Я тогда боялся этой кумранской заразы, как огня. Но чего мог бояться Пилат? И тут я пришел к мысли, что он вообще ничего не боится.
- Я не понимаю, тебя, игемон. Я подал тебе человека, который мог расколоть наш мир на этой земле, человека, попирающего ногами все, во что я верю и что мне дорого. Он соответствует твоим словам и носился с теми же опасными идеями. Почему ты вновь обращаешься ко мне с какими – то требованиями и подозрениями?
"- Потому, что это не тот человек, - сказал Пилат.- Но где тот – я узнаю. А что касается тебя, Каиафа, то молись, чтобы во время праздника и после в этом Храме ничего не взорвалось и не рухнуло, ибо он является собственностью Рима. Я- ясно сказал? Тут он положил плошку с водой для омовения рук на стол и добавил:
- А теперь иди. Мне еще надо выспаться, чтобы подать твоим казначеям твои одежки из Антониевой башни. Интересно, когда твой Храм разрушится, их возьмет хоть один старьевщик? "
И я пошел, Стефан. И когда шел, мне было страшно.
- Чего же ты боишься, Коэн гадоль?
- Что во время праздника в Храме произойдет то, что станет сигналом для Двенадцатого фульминаты. Пилат отчитается перед императором и получит награду, а нас же сотрут...
Каифа замолчал, несколько раз прошелся по галерее и, подойдя к Стефану, и резко приказал:
- Гони любого, кто будет толковать во дворе Храма Библию или спорить с фарисеями. Если надо – вали дубинками. Устраивай им обыски. Не давай даже близко подходить к жертвенникам! Я ошибался, когда говорил, что Пилат ненавидит народ Иудеи. Он ненавидит меня!!
Стефан поклонился и побежал прочь от Иосефа, потому, что вдали крыши Алисадра показались римские воины. Каиафа знал, что за ними бежит озабоченный своей миссией казначей. В руках он нес одежды первосвященника, которые выдавались ему в Антониевой башне Пилатом для службы в Праздник новой луны.

Глава шестая, в которой является Шай.
   Что мы ожидаем от нового дня? Перемен ли, от невезучей, полной лишений жизни к окончательному достатку? Выздоровления от угнетающей болезни? Дождя или солнца – в зависимости от местности, в которой проживаешь. Нового -- того, что разорвет рутину жизни, и воцарит в душе вечный праздник. Неизменности  бытия?  На всех не угодишь. Поэтому коэны в Храме возносят молитву за сам месяц. Пусть он даст человеку все, что благословенно Всевышним. А в наше время в Рош Хадеш молятся еще и за разрушенный Храм.
   Как только коэны призвали народ на утреннюю молитву, трижды вскричав с нагретых стен Храма: «Коэн Гадоль!», в Храм полились люди, таща за собой предназначенных в жертвы коз, овец, быков. Были те, которые несли в корзинках молодых голубей. Животным полагалось умереть за людей, изничтожив ту природу, которая в них была заложена изначально. Через гибель животного соединялись коэн, Творец и жертвователь и дымном воскурении соединялись их души и светлела плоть.
   Каиафа, одетый в священные одежды первосвященника, дыша дразнящими запахами мяса и горящих костров, запаленных после первых, утренних жертв, вошел во внутренний двор и, оставаясь на возвышении перед толпой собравшихся коэнов, обвел взглядом переполненные балконы с давящими друг друга людьми, возвел руки к небу и звучно заговорил:
- Господи! Отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою! Благословен Ты, Господи, Боже наш, Бог предков наших,Авраама, Исаака и Иакова, Бог великий, всесильный и грозный, Бог Всевышний, Творящий благодеяния, Владеющий всем, Помнящий заслуги предков и Посылающий спасителя их потомкам, ради Имени Своего, Царь Помогающий, Спасающий и Щит! Благословен Ты, Господи, Щит Авраама!
- Что там? – спросила сильно загоревшая, полная, со слегка распухшим лицом женщина, стоящая у одного из входов в Храм у выходящего оттуда рыжеватого худощавого мужичка. Он был одет чисто, больше по деловому, чем по праздничному, всем своим видом доказывая честность и принадлежность к деловому сословию менял или средней руки купцов, но он им не был.
Место, где они разговаривали, предназначалось для загона крупного скота, и представляло собой вспомогательный ход в Храм.
- Каиафа разоряется, как всегда! Если кому и есть от его воплей толк – так это нам, - хмыкнул мужичок и прильнул лицом к ладони собеседницы. – Что – то ты неласковая сегодня, мамочка. Не смотришь на бедного Шая.
Быстрым движением вывернув подбородок Шая, так чтобы смотреть ему в глаза, так, которую он назвал мамочкой, спросила:
- А Шай сегодня бедный, да?
Шай высвободил подбородок и глядя куда-то за собеседницу деловито пробормотал:
- У Шая сегодня бабки стоят колом. Шай по возам ночью мухой летал, свое счастье искал. Пока вы с Ракой катались по одеялам, Шай устал считать монеты!
- Подумай, о чем говоришь, дуралей, - как-то устало отозвалась женщина. Если бы Рака был со мной, стояла бы я здесь? Я бы давно уже была на Женском дворе!* Ты то сам Раку не видал?
- Видал, - ответил Шай,все еще глядя ей за спину. – Третьего дня видал, торчал где-то здесь, за городом, а потом исчез.Какие безногие сегодня ветренные пошли, заметь, мамочка?
- Да с чего ты взял, что он у женщины? – воскликнула «мамочка». – Тому может быть сотни причин. И ты же знаешь, он не безногий. Он инвалид, паралитик, неподвижный.
- Неподвижный, да  не во всех местах, - как бы про себя заметил Шай.- Да ты оглянись, посмотри, кто сюда едет –то! И лицо его приняло крайне удивленное выражение.
    По дороге, двигаясь на очень низкой повозке на маленьких  железных колесах, сидя  коленях, ехал худо одетый человек. Повозка двигалась с помощью толчков, которые человек производил упираясь руками в землю. В руках он держал что-то вроде чугунных, обмотанных тряпками утюгов, которые защищая его руки от каменистой поверхности земли и придавали большее ускорение тележке.
Мамочка вздрогнула и оторвавшись от стены, словно девчонка, понеслась по дороге навстречу инвалиду, высоко задирая крепкие белые ноги.
Шай, провожая завистливым взглядом ее бег, прошептал про себя:
- Вот не пойму тебя, Рака, кто ты? Вроде бы и здоровый, вроде бы и больной, вроде бы и вор, а личико у тебя не наше..Хитрый, ты паренек, Рака, что я скажу. Не люблю хитрых.
И потеребив пальцами спрятанный в складках хитона нож, Шай скрылся во вспомогательном входе Храма.

Глава седьмая, в которой случается долгожданная Встреча
Мамочка добежала до калеки, и открыв было рот, чтобы высказать Ракке все, что накопилось на душе за время его отсутствия, закрыла его и не произнеся ни слова опустилась перед ним на колени.Интуиция ей подсказывала, что те язвительные колкости, которыми она обычно осыпала других своих мужчин, здесь могли ей выйти боком. Каждый раз, видя Ракку, она восхищалась им, содрогаясь до приступа от пароксизмов любви, и в то же время он ее пугал.Мамочка – от природы хваткая и верткая, вместе с приливами страсти, испытывала перед Раккой трусливый трепет, объяснение которому могла бы найти – если бы попыталась.
Ракка обладал светлыми, голубыми от природы глазами, но их цвет казался увядшим. В этих глазах светилось такое равнодушие ко всему, что попадало под их взор, что проницательный человек легко догадывался, насколько его жизнь мало интересовала и владельца этих глаз. И ему почему-то не хотелось, чтобы это пустое море вдруг зашлось в шторме. Недогадливый и непроницательный человек на это не обращал внимание и бывало, что гнул свою линию там, где другой бы смолчал. И когда Ракка обращал на такого человека свой блеклый взор более пристально, случалось, что этот человек пропадал.. Если бы мамочка сумела заняться самоанализом или пустилась в воспоминания она бы конечно вспомнила этот безразличный, ленивый и поблекший взгляд.Он был у путника, которого ее отец пустил переночевать. Утром ее родителей нашли с перерезанными горлами, нашли соседи, а ее, совсем ребенка, извлекли из подпола с закрытыми глазами Лицо ее было залито капавшей с кровати кровью. Мамочку отдали на воспитание сестре отца. Через некоторое время она сбежала от приемной родительницы и влилась в стайку уличных побродяжек, на которых так богат Иерусалим. Родственники не били ее и не издевались над ней. Но находиться в четырех стенах она больше не могла. Они больше ее не защищали.И еще ей нужен был сильный мужчина. Защитник.
- Где же тебя носило, - делано улыбаясь спросила она калеку, разглядывая его необычную повозку.- Неужели отлеживал бока у Серны – потаскухи?
- Ну, что ты, мамаша! – так же весело хмыкнул Ракка. – Серне до тебя как до луны. Учиться ей и еще раз учиться. Честно скажу – пытался. Ты же знаешь, какой я честный. Но не понравилось мне, не понравилось. А был я.. с купцами ходил, тут недалеко в другие городки. Милостыню просил, прибарахлился. Гляжу, нравится тебе повозка?
- Еще бы. Никогда такое не видела.
- Все лучше, чем ползать в пыли перед этим вашим синедрионом.
- Когда собирается Синедрион, наши доходы возрастают вдвое, - упирая на ударение в "синедрион" возразила мамочка, намеренно опуская на дно сознания слово «ваш». Ей претило пренебрежение Раки к иудейским ценностям. Хотя Ракка мог себе позволить не быть евреем, будучи рожденным в Иерусалиме. Благодаря случаю, он стал новой достопримечательностью Иерусалима, на которую специально приходили поглазеть.
После года от его рождения родители Ракки стали замечать, что малыш не делает попыток стать на ноги, подняться. Подождав еще пару лет, они отнесли его к ученому равви Аарону, который оглядев мальчика, безутешно покачал головой, сказав родителям, что мальчик не сможет передвигаться на ногах. Часто родители выносили ребенка на улицу, смотреть как играют дети. Как –то мать Ракки чем –то отвлеклась, а когда пришла посмотреть на сына, его не оказалось на месте. По сути, его не оказалось нигде – потому, что никто не видел, куда он исчез.Безутешные родители состарились, почти уверовав, что их сын был ангелом взят на небо, тогда когда он, уже изрядно взрослый явился, опять же подобно ангелу среди дня с каким-то арабским караваном. Он помнил свой дом и показал его своим друзьям из каравана и те внесли его в дом и там выгрузили.
Родители были в не себя от счастья. Но через некоторое время отец начал заглядывать в глаза сына, и не находить там цвет, данный от рождения.
- Вроде бы карие,- говорил он – карие были у него глаза и надолго задумывался.
Старуха – мать выслушивала и поджав губы заявляла – выцвели, мол, погляди, какое в пустыне солнце! А мальчик-то все с арабами, да с арабами. И украли его арабы.
- Цыгане его украли, - говорил отец. – Ты же слышала, что он сказал.А потом он от них сбежал. Представляешь? Но глаза..Он же не мог родиться синеглазым, коли ни у тебя, ни у меня нет синих глаз?
- Он в дядю пошел. Помнишь, тот был рыжий и синеглазый? – говорила старуха и тащила Ракке хумус.
Но отец гнул свою линию, и как –то его нашли со сломанной шеей в городском рву. Предполагалось, что старик на радостях напился и не разобрав дороги, упал. Что касается матери Ракки, то она души не чаяла в сыне и плевала, какого цвета глаза. Смерть мужа она встретила стоически и тут же занялась чисткой ковров для постели новоявленного сына.
Тот вскорости объяснил матери, что не намерен бездельничать и просит его вывозить в Храм, как только предоставится такая возможность.
- Если ты будешь молиться, - возможно бог помилует меня, - нередко заявлял он ей. -А заодно и милостыней кой – какой разживемся.
Именно там и встретился Ракка с мамочкой и ее братией и быстро показал местным, что не лыком шит. Ему не было равных в силе – всех, пытавшихся посмеяться за его счет он коротким ударом сбивал с ног и душил. Паре притормозивших, одним из которых и был Шай, Ракка объяснил свое превосходство полетом ножей, пролетевшим в миллиметре от кончиков их ушей.Таким знали Ракку иерусалимские побродяжки. Для всех остальных он был Ракка спасенный.
....Въехав на своей арбе в Храм через боковой вход Рака расстался с мамочкой в Женском дворе.
Та побежала через галерею на балкон, разгружать нарядных женщин от полных тетрадрахмами кошелей и драгоценностей, которыми они украшали себя ночью. Рака же вроде бы подъезжал к людям просить, как обычно милостыню, подшучивая над собой, своей тележкой и всем миром, но глаза его – властные и холодные при этом не смеялись. В сущности, они не смеялись никогда, но люди этого не замечали. Им не было до Раки дела – люди не любят нищих, как возможны звонок из прошлого. Люди не любят нищих – но они любят силу.
Если бы кто- нибудь обратил пристальное внимание на калеку, он бы удивился тому, что мелкие монетки Рака не ссыпал в кружку, висящую на груди, а собирая их засовывал куда-то далеко, в лохмотья. Затем он с явным напряжением вытаскивал из лохмотьев руку, словно продолжая что – то держать в горсти и подгребал к следующим своим клиентам, которые уже приготовлялись вкушать отложенные жертвенные части на храмовых столах.
Рака без устали сновал на арбе по огромной территории Храма, которую с высоты галереи обозревали римляне. Правда усердия от них не дождешься – легионеры, стянув нашейные платки удирали в тень галереи и посмеивались над пиром, который задавал Каиафа. Они –то хорошо знали, кто получал лучшие куски.
Ниже во дворе сновал Стефан. Сегодня ему было позволено все, включая заглядывание в женские хитоны, но он этого не делал. Праздник тек своим чередом, не выбиваясь из праздников новой луны, которые он видал с рождения. Это было так , пока один из священников во внутреннем дворе не схватился за горло и забился в судорогах, обливаясь холодным потом, как вытащенный только что из воды утопленный.
- Отравление! – вскричал стоящий наверху в галерее римский воин. – Отравление!! – повторили его крик другие римские солдаты и обнажили мечи.
В это время во внутреннем дворе священники начали падать, как кегли, содрогаясь в судорогах и истекая потом - водой. На балконе, где стояли женщины, поднялся истошный крик.
Пилат быстро спустился во двор и мельком взглянув на нищего в арбе подошел к Каиафе и резко схватил его за грудки.
- Тебе даже на своих плевать, несчастный саддукей! – воскликнул он.
Иосиф Каиафа забился, захрипел в его руках и отрицательно помотав головой выдавил из себя:
- Мы молимся за легион, Пилат..Зайди со мной в святая святых – что ты там найдешь – саддукея?!
Пилат протащил Каиафу по двору Храма, попутно дав задание двум легионерам обыскать Храмовые помещения под двором. Втащив первосвященника внутрь святого места он увидел на полу несколько сик – угловатых и коротких финикийских мечей.
Пилат взревел и вытащил Каиафу во внутренний двор Храма. К его ногам легионеры кинули несколько таких же сик, вытащенных ими из пещер – водохранилищ.В углу двора складывали умерших.
- Ну, что, Каиафа? – саркастично заметил Пилат. – Как-то все складывается не в пользу уважаемого мной Синедриона?
Каиафа, будто бы в одурении, молчал. И тут сверху, откуда –то с балкона раздался женский, вернее детский крик.
- Это он, - кричал сверху чей-то ребенок. – Вот, он! Он – убийца!
Люди расступились. Девочка с балкона указывала на Раку, который устремил на девочку свой холодный и презрительный взгляд, в котором на этот раз читалось некоторое недоумение. К девочке подошла другая девчонка и также закричала и стала указывать на него пальцем.
- Я видела, как он убивал мою подругу! – кричала она. – Он прятал эту тележку, аза то, что она ее увидела, он размозжил ей голову!
- Какую подругу, эту?! –с вызовом вдруг спросил Рака, и деланно рассмеялся. – Да она жива- живехонька.
- Жива, благодаря мне, - с вызовом ответили рядом и перед Пилатом предстал прокаженный. Он снял с головы мешок с прорезями для глаз и все узнали Кайфу – одного из спутников того молодого ессея, который года два назад вызвал в городе такой переполох.
Глаза Пилата воткнулись в Кайфу как во что-то давно и напрасно ожидаемое.
- Отпусти, - упрямо сказал Кайфа. – Он ни в чем не виноват. Это этот, Рака, как здесь его называют, он – убийца. Я вылечил девочку наложением рук.
- Ух ты, - заметил какой- то легионер. – Может ты и мертвых воскресишь?
Он говорил по латыни, но Кайфа почему - то понял и ответил ему:
- Да.
Пилат промолчал, то ли стараясь удержать Каиафу , то ли по каким – то другим своим соображениям, и Кайфа, вскочив на несколько ступенек перед входом в святая святых вдруг возвысил свой голос, который стал трубным.
- Что?! – крикнул он. – Иудеи! Два года назад вы здесь судили мессию – приговорили к смерти. Вам было мало – вы приговорили его к смерти на перекладине, как разбойника!! Скольким из вас он помог? Скольких вылечил? А ведь были и воскрешенные. Были!И несмотря на все знаки, ниспосланные от пророков, вы разочаровались. Царь не тот! Так пусть будет съеден на потеху толпе!
Так я вам скажу – тот, тот царь! Вы сидите среди смертей и воете – а он вам предлагал любовь к ближнему и добрые мысли. А будет хуже. Ибо вы его предали.
Люди потрясенно молчали. Их потрясли смерти священников, но ни один из них не понимал то, о чем лихорадочно думал Каиафа, сжимаемый лапищами Пилата – судьба Иерусалима сейчас находится в руках этого нищего.. Кайфы. Он вспомнил изучающие глаза Иешуа, которые ему так захотелось быстро закрыть. Они смогут. Эти ребята. Они вытащат для меня Иерусалим.
Кто- то негромко сказал слова на чужом, не арамейском языке и не на латыни.
- Он сказал на финикийском, - снова возвысил свой голос Кайфа, - что я пьян. – Сейчас три часа дня и я понимаю его речь.
- Так сделай же что –нибудь! – закричала одна из женщин. – Сделай во имя мессии, о котором ты говоришь!
- Ты мне веришь? – спросил Кайфа женщину.
- Да, - сурово ответила она. – Он..спас мою дочь от смерти.
- Где же ты была, когда его эти судили, - угрюмо ответил Кайфа и кивнул в сторону священников.
Затем он подошел к умершим и погладил их по лбам. Через несколько минут в затянувшемся молчании, их члены задрожали и возвратившиеся с того света люди открыли глаза. Пять тысяч человек выдохнули, как один и раздалось ликование.
- Бросьте вы все это, - снова заговорил Кайфа, проводя рукой вдоль столов с жертвенными животными. - Одна была жертва – за нас, Иешуа. Его тело – ваш хлеб, его кровь – вино.
Он мягко посмотрел на Пилата, и молча подошел к Раке, который сидел на своей арбе подогнув под себя ноги и безмятежно улыбаясь.
- Встань, - загремел голос Кайфы, - и иди!!
- На меня твои фокусы не действуют, - хмыкнул тот. – Я не хожу.
Толпа угрожающе заурчала.
- Еще как ходишь! – вдруг вскричали из толпы и пространство, где стоял Кайфа, вдруг влетел Шай.
- Ой! – воскликнул он, обращаясь к Кайфе - а вы и вправду это умеете? А научите меня? - Он, говорю, всегда ходил. Поэтому его не от чего лечить. Я сам ви..
Шай не успел продолжить, как в его грудь влетел нож, пущенный сильной, невероятно сильной рукой Раки. Но он только ударил ремень на котором держалась сумка и перебил ее. А затем нож отскочил от ремня и влетел обратно к своему хозяину, ударив в самое сердце. Мягкой куклой повалился Рака на землю со своей тележки, на которой еще оставалось пять наточенных сик.
Пилат, отпустив Каиафу, согнулся и по – стариковски шаркая ногами пошел к Антониевой башне. Ему хотелось только одного – покоя в этом странном и нелепом городе, где ничего не происходит по его указаниям.
- Мне следовать за тобой? – негромко спросил его сзади голос, который не был голосом того, которого он ждал.
- Следуй в Рим, Петр, - ответил Пилат, не поворачивая головы. – Я – остаюсь.

__________________________________
*Женский двор в буквальном смысле таковым не являлся. Это место, отделенное от внутреннего двора Храма. Женщинам разрешалось смотреть на священнодействие на балконах, расположенных над ним. Таким образом речь идет о балконах.
**Петр – буквальный перевод с арамейского имени Кайфа (Камень).






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 18
© 07.01.2021 Сибирцева Станислава
Свидетельство о публикации: izba-2021-2987868

Рубрика произведения: Проза -> Остросюжетная литература


















1