Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XII, 68


ГЛАВА 68

Обратимся же теперь к летописным свидетельствам из клопиного Хронографа: повествование наше вполне историческое, для того с прилежанием надлежит придерживаться принципа историзма, ибо малейший просчёт грозит романному дому обрушением сюжета и созданию несуразиц и глупейших, вопиющих несоответствий.

Великая Клоповия при новом этом клопином князе заблагоухала и выпрямилась: давно уже мельчайшие, нижайшие клопиные подданные не ощущали себя в такой безопасности, как сегодня, осенью 1585 года. Добродушный владыка не любил наказаний, не терпел никакой жестокости, опричь необходимыя, но зато очень любил шутить и балагурить, никого не отпускал от себя без подарка, всякому просителю лично утирал слёзы и сопли, для всех и каждого находил свои особенные слова утешения. Земля под его лёгким правлением воистину испытывала блаженство, никого не было обиженных на его клопиное величество, не было также и тех, кто затаил бы на князя злобу и заточил зуб, quia erat bonus, и никому от его клопиного величества никогда не бывало никакого унижения, ни ущемления, ни утраты, ни поругания. Мокий XXV являлся воплощением владычной доброты и милости. (IV, 67)

Начался голод из-за стойких неурожаев. Несчастные подданные, коих добродушный владыка от всей души мечтал осчастливить, принялись околевать целыми сёлами, города и городишки опустели, трудиться было некому, рабочих рук не хватало. Все те помянутые события весьма удручали психику столетнего клополюбивого князя, Мокий XXV ежедневно стенал и заламывал свои лапки, умолял жестокое небо сжалиться над его подданными, однако же безучастное небо никак не желало отвечать на его истые мольбы, оно молча истребляло всё живое, не щадя ни старого, ни малого. Добрый князь, видя такое несчастье, дострадался до такой степени, что мало-помалу взял, да и съехал с катушек, молвя яснее, свихнулся на почве удручающих народ обстоятельств. (IV, 68)

Сойдя с ума, великий клопиный князь взялся чудесить: то он подожжёт свои личные покои, и его, безумного, гг. советники едва чудом вытаскивают из горящего помещения; то он запрокидывает назад голову, имея намерение подавиться пищей, и, естественно, ею давится, и его еле-еле отхаживают после этого лейб-медики. «Одна забота с этим владыкой, вечно он что-нибудь учудит такое, что потом полгода за ним приглядывай», жаловались на нестабильность ветхие гг. военные советники. То их венценосец ходил по дворцу и плевался в каждого встречного и поперечного, а плюнув, заливался весёлым, беззаботным смехом: после того, как ум у него повредился, владыка совсем перестал печалиться, нет, напротив, он хохотал, как малое дитя, ему всё вокруг было смешно, его отныне совсем ничто не отягощало и не заботило, никакая печаль его уже не глодала и никакое горе народное его уже совсем не трогало. Он весь был одна сплошная, беззаботная радость, цвета детской неожиданности. (IV, 68)

1586-й год выдался особенно тяжёлым: с ранней весны зарядили каждодневные нудные дожди; трава, зазеленевшая, было, вначале, вскоре сгнила и пожухла, и не осталось на прокорм ни единой мало-мальски сочной травинки, отчего в клопином народце разразился голод, и мнозии погибоша от глада того. (1586) Ещё хищники кое-как перебивались с хлеба на квас, заламывая и поедая отощавших доходяг, но вот растительноядным клопикам совсем уже не повезло: нападать они на себе подобных считали безнравственным и преступным злодеянием, это было на них табу, они б никогда себе этого ни за что не позволили, да вот иной какой пищи нигде не было, и бедняжки гибли тысячами, либо околевая с голоду и после своей кончины становились объектами кулинарного внимания хищных своих собратьев, либо ещё при жизни попадались на зубок плотоядным клопам и клопикам и попадали в их голодные утробы безвременно. (IV, 69)

Великое княжество опять лежало в руинах. То там, то сям попадались группы одиноко бредущих миролюбивых цветочных клопиков, за которыми неусыпно шли по следам голодные хищники: плотоядные клопы, жуки, etc., выжидающие сзади, на кого бы напасть, кто из цветочных доходяг послабее прочих. Нападать или поедать дохлятину, всё это зависело от соотношения величин голодного хищника и его жертвы: если цветочный клопик оказывался на порядок крупнее своего хищника, тот выжидал, когда цветочный клопик, назначенный им самим в жертву, свалится с ножек и околеет, и тогда маленький хищник пожирает его ещё теплёньким; если же хищник сам был намного крупнее своей жертвы, тогда ему вовсе не было никакой нужды дожидаться, когда его жертва околеет от голода, такой наглый, уверенный в себе хищник просто заламывал свою добычу, загрызал и волок её к себе в кусты, где, ревниво озираясь по сторонам, тихонько прибирал свою «еду», не желая ни с кем делиться своей добычею. (IV, 69)

Тогда всякий думал только о самом себе, позабыв о чувстве локтя, «я против дележа», такая мысль ежеминутно пульсировала у каждого хищника в его мозгý. Нередкими в тот год бывали случаи взаимного пожирания хищниками друг друга: это происходило, когда один хищник заламывал свою беззащитную жертву, затаскивал её в укромное местечко, а то место, к сожалению, оказывалось не до такой степени укромным, чтоб уберечь хищника от посягательств на его добычу со стороны чужих, излишне любопытных лиц, и тогда один хищник, приволокший к себе в уголок свою добычу, поглощал, заодно с цветочным клопиком, ещё того хищного клопиного собрата, которому не посчастливилось забрести в этот самый уголок и попытаться на халяву поживиться чужой добычею. (IV, 69)

1586-й год оказался ужасен ещё и тем, что даже сквалыгам пришлось весьма туго: те помянутые господа, невзирая даже на свою доведённую до маразматического абсолюта экономию во всём и на всём, не избежали-таки посягательств на своё накопленное добро со стороны хищников: те хищнные клопы, когда закончились у них живые запасы, возжаждали сквалыговых накоплений, они развязали настоящую войну против сквалыжных домоседов, они вламывались целыми оравами к ним домой, вычищали все их продуктовые запасы, и если какой жадина не желал делиться со своими незваными гостями своими домашними припасами, его, бедного, съедали вместе с его собственными припасами. Спорить с дикими компаниями хищников было крайне рискованным занятием: эти хищники не останавливались ни перед чем, и, если им было оказано хотя б малейшее сопротивление, они безо всяких лишних разговор вонзали свои жвалы в живот своей очередной непослушной жертве и на месте высасывали из неё до последней капли всю гемолимфу. Сквалыг в Великом клопином княжестве, без утайки, было великое множество: почти каждый паразитический клоп являлся сквалыгой, жадиной, каких свет не видывал. (IV, 69)

«Лечение» клопиного владыки, предложенное 80-летним циником Афодием, состояло в сводничестве: невесть откуда он раздобыл одну пригожую клопиху, привёл сию особу в княжеский палаццо, представил её впавшему в детство клопиному владыке, познакомил их двоих и, ради любопытства, оставил вскоре их наедине друг с другом, а сам принялся наблюдать в глазок, что же там будет дальше. (IV, 71)

Но дальше никак не продвигалось, оно всё застыло на одной мёртвой точке: впавший в раннее детство клопиный владыка гулил и агукался, молодую особу он, как и предрекали советники своему собрату по канцелярии, восприял в качестве нянечки, потянулся к ней приветливо, подарил ей двух солдатиков и пролепетал: «беѝте, они васи». Молодая особа уж и так его обхаживала, и этак, а всё без толку: впав-ший в детство дедуля не нуждался ни в каких женщинах, и потому сия особа, оказавшаяся не у дел, с громким рыданием выскочила из княжеских покоев: «он на меня не глядит как на женщину» и убежала к себе домой. (IV, 71)

Такая вот канитель со впавшим в детство великим клопиным князем тянулась около 14-ти лет, за это время великий владыка всё глужбе и глужбе скатывался по наклонной плоскости в омут бессознательного тумана, под конец жизни сей владыка и вовсе разучился даже лепетать, а только хныкал, когда бывал голоден или же под ним образовывалась жёлтая лужа, понеже князь был не в состоянии удерживать свои выделения по причине слабости ума. (IV, 72)

Восторженные до умопомрачения и наэлектризованные толпою поэты также не остались в стороне от всеобщего народного безумия: они с величайшей готовностью присоединились к право-языческим восклицаниям и тоже требовали от нового князя, что тот «запретил сопредельным народам и навязал истинную клопиную веру всем и каждому, иже за межою». Всеобщее помешательство достигло такой степени горячности, что хмельные от право-языческого восторга клопиные подданные едва ли не выли от экстаза, а многие так даже и вовсе катались, валялись по площади, вопия хвалы «величайшему из величайших», истошно прославняя княжеское имя, грозя врагам отчизны и мечтая зачать от него новое потомство. (IV, 73)

130-летний князь ухмылялся, видя такое народное ползущество, наблюдая такую рабскую готовность едва ли не постелиться перед ним и едва ли не послужить ему подносами для пищи, а не то и самой пищею, только б их божество оставалось ими, нижайшими его клопиными подданными счастливо и довольно.Imperanobis!(правь нами!) Рокочущий лозунг вился над многотысячной толпою, трепеща крылами молвы, возносясь всё дальше и всё выше в воздух, в ясное и чистое небо, по которому лениво плыли облачкá, и создавалось такое впечатление, будто б этим облакам было какое-то дело до того, какое торжество имело место быть в юдоли, исполненной ханжества и спе-си. (IV, 73)

«Хочу клопят от князя Мокия!» «О, великий! я обожаю тебя!» «Самый могущественный из могущественных правителей!» «Вечная тебе слава на земле, такая ж тебе память и после!» Ветхий же князь Мокий XXVI, который, говоря по правде, мало чем напоминал могущественного победителя народов, но скорее был похож на куль с навозом, стоял на трибуне и пожинал лавры надуманной не-своей славы. То, что видела толпа, являлось лишь живописной ширмой, ведь на самом деле за этим расфуфыренным фасадом скрывалось тощее, паралитичное убожество, 130-летний ветхий дед, плохо видящий, почти что наполовину не владеющий своим телом, но качественно распропагандированный, а потому нужный своим подданным, яко глоток свежего воздухa. (IV, 73)

Стоило ветхому князю приоткрыть рот, дабы прозаично зевнуть, вся толпа благоговейно замирала, замолкала в ожидании небесных откровений: что им изречёт их божество? Вся площадь была усеяна клопиными подданными, которые ловили буквально каждый жест своего любимца, елейно вздыхали, поэтически закатывали к небу свои ханжеские бельма, «ох, он поистине великий правитель!», было слышно то там, то сям в толпе восторженных поклонников и верноподданных обожателей. (IV, 73)

Мокию XXVI то и дело приходилось вскидывать лапку во всенародном приветствии, но так как сил ему на это совсем не хватало, понеже вздымать приходилось именно правую лапку, а именно правая сторона его тела была поражена и разбита параличом, то по обе стороны от этой ветхой рухляди находились два помощника, которые сами поднимали княжью лапку в приветствии, за что дед остался им весьма благодарен: «без вашей помощи и не сдюжил бы», признался им новоизбранный князь, тот самый, что на-зывал совет нечестивым за нежелание членов совета сделать его клопиным владыкою. Помощники на то ведь и помощники, что они подобны молчаливым сфинксам: из них ни одного словца клещами не вытянешь, на них можно положиться, они вежливы. (IV, 74)

Мокия XXVI, до полусмерти уставшего, измождённого шестичасовым официозом, сволокли, точно мешок с отрубями, в его личные покои и уложили в кровать под расписным парчовым балдахином. Там, на шёлковых простынях, старенького князя и повелителя всея клопиныя земли ожидала пригожая клопиха, однако ж великий князь настолько утомился, что, даже не поглядев в сторону изюминки, захрапел на весь палаццо, так что даже толпа, стоявшая под балконом на площади, и та услышала могучий княжеский храп и, услышав оный, моментально разошлась по своим домам, дабы не попасть под уголовную статью о недозволенном шатании на главной площади столицы в неурочное время. (IV, 74)

Мокий XXVI блаженно отдыхал у себя в покоях, как сытый султан, уставший от своего гарема. Вокруг все ходили на цыпочках, боясь даже перешёптываться меж собой из опасения навлечь на свою голову сотни бед и напастей за нарушение дворцовой тишины. Мокий почивал, как почивают все старички: высунув язык и напустив целые лужи слюней по своей подушке. Подруга, приведённая в княжеские покои, полежала-полежала, да и вышла потихоньку их княжеской опочивальни: что там ей делать, ежели его клопиное величество даже не заметил её присутствия? (IV, 74)

Открыли II заседание и на нём поставили вопрос ребром: «как поступить при болящем князе, что полностью разбит параличом? избрать ли нового князя, а этого тихонько удушить в постельке либо же оставить болезного лежачего паралитика, но при этом самим управлять клопиными подданными?» (IV, 75)

Дума предстояла крепкая: всем старикам хотелось в одно и то же время остаться при сытной кормушке, но и соблюсти хотя бы видимость предначертанной предками законности. Задача была не из лёгких, потому прения сделались едва ли не взрывоопасными: там, где на поле битвы сталкиваются личные интересы, не ждите пощады! væ victis! здесь уж либо пан, либо пропал, tertium non datur. Старички-советники схлестнулись в титанической словесно-имущественной перепалке, тотчас же полетели во все стороны пух и перья, кому-то уж и по мордашке съездили, кто-то уж и зубиков во рту недосчитался. (IV, 75)

Моё! не дам! ― рычали деды глухими утробными голосами, будто колдуны-чревовещатели, и впивались коготками один в другого, не щадя живота своего ради сохранения льгот, имущества и власти, если и не для них самих, то хотя бы тогда детишкам на молочишко. Деды-советники зверски остервенели: подслеповатые бельма тускло мерцали, изо рта лилась густая вязкая слюна, которой они брызгали во все стороны, мотая своими трухлявыми и пустыми головами, когда не соглашались уступить своим собратьям по совету ту или иную властно-имущественную позицию.Моё! удавлю! не отдам! ни за что не поделюсь! Хлопки, затрещины, глухие и звонкие удары, в зависимости от того, по какой части тела ударили: если глухо, то по животу, а если звонко, значит, по голове. (IV, 75)

Советники утратили всякий клопиный облик, скатившись во вражеском остервенении до пожирающих одна другую амёб. Да что тут и говорить, ведь даже всегдашний миротворец, их председатель, и тот оставил прежнее своё ремесло по всеобщему примирению и тоже ввязался в эту кромешную свалку, поскольку дело коснулось непосредственно утраты его имущества, его любимого скарба, потому как же он мог упустить такой шанс намять остальным бока, ежели, смолчи он и стерпи, его могли бы лишить всего, чем он дорожил и над чем еженощно трясся от страха всё это потерять и всего лишиться? (IV, 75)

Предав забвению sua officia примирителя, степенный председатель, уставший быть таковым, утратил всякое подобие былого авторитета, пиетета и всего прочего, что относится до уважения к старшим, понеже ему тоже не хотелось уступать своим подчинённым ни йоты, ведь всякая уступка грозила ему полным разорением, а такого ни в коем случае нельзя было допустить.Имение важней, чем уважение, так рассудил недавний миротворец и вступил в общую свару меж советниками, и покалѣлечен содѣяся, и не никто же пощади господина своего. (1599) (IV, 75)

Совет как таковой приказал долго жить:
официально никто его не думал отменять, однако ж de facto его уже не существовало, вместо совета стали торги и вопли, где каждый, оскалившись, оберегал от своих соперников нáжитое непосильным трудом; там царило тотальное взаимное недоверие: старички-советники, приходя в присутствие, затаивались по дальним тёмным углам и поблёскивали оттуда своими мрачными бельмами, подстерегая всё, что движется, это учреждение уподобилось Академии клопиных наук, в которой обитало великое множество ядовитых и хищных сколопендр и многоножек, жучков и червячков, любивших полакомиться чужой плотью. Хотя академического корпуса давно в помине уж не было, но сам академический дух подозрительности сохранился в совете: казалось бы, те враждебные флюиды, покинув разрушенную Академию, переместились в госсовет, поселившись там надолго, едва ли не навсегда. Деды-советники превратились в жадных многоножек, скалящихся на каждого, кто в ничтожной хотя бы степени вызвал у них далеко не беспочвенные подозрения. У каждого из этих развалин был свой собственный угол, в который он забился, схоронился ото всех и ревниво наблюдал оттуда за перемещениями остальных гг. советников, которые тоже, в свою очередь, сидели по углам и зорко следили за тем, кто наблюдал за ними. Государственные дела встали, никто ничего уже не делал, бумаг накопилось целые кучи, но никто их даже не думал разгребать, потому они так и лежали, так и пылились, постепенно покрываясь тонким налётом гнилой плесени. (IV, 75)

Затем наступила эпоха «ломки» ветхих обычаев:

Но перемены в клопином княжестве всё равно коварно подстерегали наивных дедушек-советников, даже и не подозревавших того, кем может оказаться этот самый новомодный реформатор: они паче пламени небесного боялись появления в своей среде сторонника перемен, однако ж не учли того простого факта и не подумали о физиологии и смертности всего живого: этим самым сторонником перемен поневоле выступил… сам болящий князь, который взял и умер. И что здесь началось! «Спасите! Караул! Катастрофа! Перемены!», истошно вопили, как базарные бабы, гг престарелые советники, пришибленные такой вот нежданной новостью, как молотком, раздробившим все их чаяния и надежды. (IV, 76)

I in tenebras! ― злобно выкрикивали они покойному владыке, виня его в необходимости вносить значительные, или не очень, изменения в жизнь клопиного их княжества: ступай во тьму! Советники вознегодовали: как это так? они же тут совсем не ведали забот, копили имущество, и вот нá тебе! их болящий владыка преподнёс им подарочек! умер! Такой наглости от болящего князя они совершенно не ожидали, потому совсем не были подготовлены к разительным переменам в клопином княжестве: покуда жив был князь, они ходили в присутствие, занимались, как пауки в банке, хищным накопительством, и вдруг эта их тихая, размеренная жизнь в од-ночасье рухнула, рассы́палась, раскололась, советники засуетились, как болотные гады, в чьи застоялые, зацветшие воды кинули увесистый камень и всполыхнули тину толщиною в палец. «Пожар! Горим! Ужас! Спасите наши скарбы!» (IV, 76)

В их болото вступило грозное и могущественное Изменение, оно требовало от них максимальной самоотдачи: «или изменяйтесь, или покиньте свои насиженные местечки», и гг. ветхие советники метались из угла в угол, совсем не ведая, что им надобно в таком случае предпринять, чтобы сохранить за собою нáжитые ими всеми скарбы. Изменение постучалось в дверь, оно проломило эту дверь, поскольку оно являлось самим воплощением рока, и никто не посмел этому воспрепятствовать, ни у кого не хватило ни сил, ни храбрости противопоставить этому суровому, беспощадному гостю своё veto! Гость явился, подобно статуе командора, зазванной Дон Жуаном на ужин: его приход был поистине грозен и неотвратим, гг. советники частью помешались от ужаса, некоторые даже откинули копытца от перевозбуждения. Приход этого жуткого гостя мог означать лишь одно: «князя нет, изберите нового и привыкайте жить поскромнее!» (IV, 76)

Таких изменений никто не жаждал, потому половина советников свихнулась с ума, а десятая их часть перемёрла в течение недели от печали, что кончились светлые денёчки, что пресеклась малинная лафа, что отныне все они посчитаны, что никто теперь не сможет безнаказанно и бесконтрольно хапать и присваивать себе гос. имущество, залезая глубоко в казну своими мохнатыми лапками и выгребая оттуда сверх положенного. От такого вот сердечного расстройства околело 9 советников, принеся Изменению свои тощие, почти мумифицированные жертвы: будучи богаты, деды-советники были настолько жадны и фанатично бережливы, что даже на себя, загребая чужое, боялись тратиться и потому питались мало, а только сиживали на своих сундуках и ревниво их стерегли от посторонних посягательств в лице близких и сотоварищей по совету. (IV, 76)

Состоялись выборы нового князя. Жребий пал на тихого и бесконфликтного г. Пустозвона Застольного. Тот, когда ему сообщили, что он избран всеклопиным владыкою, едва не лишился речи и памяти, и уже все начали подумывать о том, что нужно, на всякий случай, избрать ещё одного князя дополнительно, ежели этот околеет от избытка радости; но старичок этот оказался крепеньким, он не откинул коньки, остался жив и здоров, ко всеобщей благодати и милому чиновничьему ликованию. «Его величество Мокий XXVII», оповестили, выйдя чинно на балкон палаццо, советники уцелевших о тех невзгод клопиных подданных. (IV, 77)

Мокий XXVII сидел на троне, словно воды в рот набрав. Советники то и дело подталкивали князя: «да скажи хотя б одно словечко своим подданным, пентюх!» Его величество молчал. «Да что ты всё юродствуешь? нешто так трудно и боязно к народу своему обратиться?» Мокий XXVII молчал, будто б у него языка не было во рту. «Народ ожидает услышать ваш голос, княже, да хватит уж дуться и пыжиться, встаньте с трона и скажите хоть два слова народу, не ставьте нас в идиотское положение, не то клопиные подданные подумают, и небезосновательно, что мы опять выбрали недоумка». (IV, 77)

Но новоиспечённый клопиный владыка молчал: его умственные способности были едва ли не на нуле, если не со знаком минус, так что откуда было бедняге выцедить умную мысль, когда у него в голове вообще не было никаких мыслей? Легко сказать, «обратитесь к своему народу»! он бы и рад сказать, он бы и счастлив был обратиться к своим милым подданным, да вот что поделаешь, когда в голове гуляет ветер, когда совсем никаких слов подобрать не получается, когда даже два словца выдавить из себя мученик, заложник собственной недалёкости вообще не в состоянии? (IV, 77)

Мокий XXVII изо всех сих пытался выдумать какое-нибудь слово, но вот незадача: мозг у него основательно перегрелся, голова закипела и заклокотала, следствие чего великий клопиный князь как сидел на троне, так и свалился замертво, ничего не выдумав. Народ охватила паника: «уже в который раз такое зловещее предзнаменование!» «с этим надо что-нибудь поделать!» «это просто жутко: сколько их на троне уже перебывало, и все слабенькие!» «караул!» (IV, 77)

Советники, сами дрожа от ужаса, спешно отнесли покойника в глубь палаццо, причём по пути от балкона до постели во внутренних княжеских покоях кое-кого скрутило судорогой от невыносимой ноши, кое-кто лёг плашмя и больше не поднялся, кое-кому ударило в голову, и он упал без сознания... в результате, что и следовало ожидать, покойника уронили и до постели с балдахином так и не донесли: всё деды-советники лежали и постанывали. Несколько пронырливых сочинителей, каких везде наберётся достаточное количество, ловко прошмыгнули в палаццо, где имели счастливую возможность воочию наблюдать и запечатлеть у себя в памяти всю эту жальчайшую сценку с княжескими похоронами, о каковом курьёзе не преминули испечь хлёсткую латинскую сатиру, сопроводив её переводом на велико-клопиное наречие,ob profanos. (IV, 77)

Покойник (сочинители не лгали) на самом деле пролежал на полу с неделю, покуда советники не очухались и не сволокли его ночью в яму, где тихонечко, не привлекая ничьего внимания, сожгли его. На следующей неделе состоялись выборы, в ходе которых был избран новый глава клопиного княжества: почти слепой, совсем глухой, 140-летний дед, «пущай потешится перед околением, не всё ж ему везло по жизни», умно рассудили гг. советники, проголосовав за своего ставленника, очередного мученика всеклопиного престола, о чём свидетели и очевидцы сего знаменательного события не отказали себе в удовольствии отметиться язвительной одой на восшествие престарелого пня in thronum. (IV, 77)

Новый князь, Мокий XXVIII, немощный и паралитичный дед, слепой и глухой, страдающий недержанием мочи и кала, сам того не ожидая, оказался в роли его величества клопиного владыки, став хозяином всех клопиных земель, халупок, полей, лугов и угодий. Поскольку новый владыка ничего не видел и ничего не слышал, ему советники, как могли, втолковали эту истину, используя при этом осязательную азбуку, что он теперь не простой клопиный смертный, а великий владыка всея клопиной державы и что отныне всё ему здесь стало послушно. (IV, 78)

Новый князь с трудом осознал себя такой значительной особой, да к тому же ещё восседающей на троне, и тут дедушку понесло: оказывается, он очень даже не прочь приволокнуться за фрейлинами, которых к нему приводили десятками в покои, а ещё ветхий инвалид обожал основательно подкрепиться, поглощая в один присест по целому тазу нектарного крошева. Даром, что глухонький, слепенький и тупенький, однако ж губа у князя была отнюдь не дура, пищеварительная система у него работала, как часы, вовремя и бесперебойно, обжирался он регулярно, да так, что потом у него, бедняги, аж глаза на лоб лезли, до такой степени он переполнял свой трудолюбивый желудок. Наевшись до отвала, клопиный князь шёл в опочивальню, сопровождаем своими верными слугами, провожавшими его туда, где для него было постелено и где его ожидала некая новенькая, весьма пригожая особа клопиной породы. (IV, 78)

Его величество, хоть ничего не видел, ничего не слышал, однако прекрасно чувствовал нежные прикосновения, и даром, что ему было 140 лет в обед, от нежности он никогда и не подумал отрекаться, это был клопиный муж в полном смысле слова! «Я стар, но я силён, недаром занимаю трон», так любил повторять клопиный владыка, приходя всякий раз к себе в опочивальню. Такая его ненасытность однажды сыграла с ним весьма коварную, а точнее сказать, роковую шутку. (IV, 78)

Дело ж обстояло так: наевшись в ранний утренний час до отвала, Мокий XXVIII подумал: «а что это я так мало кушаю? нешто я такой малоежка? а сем-ка да съем-ка ещё кой-чего, авось желудок порастянется, ничего с ним такого не станется». Постановив ещё кой-чего уписать, его клопиное величество хлопнул в ладоши и завыл на весь покой: «живо! еды сюда!» Слуги, поварá, кондитеры, лакеи метнулись на зов владыки: кто с едою, кто со слюнявчиком, кто с подставками. Снова перед его клопиным величеством столик, до отказа уставленный блюдами со всякими яствами, князь опять приступает к обильной трапезе. Близ него толпится угодливая прислуга, за его спиною переминается с ножки на ножку возлюбленная его пассия, пуская слюнки от разыгравшегося аппетита. Его величество ест, на стуле сидит, тяжко пыхтит, но никак не унимается, трапеза его продолжается, пузо у него раздувается... (IV, 78)

Трах! и вместо слепого и глухого клопиного владыки пустой стул, облитый содержимым его утробы; слуги тоже на некоторое время ошалели, оглохли, настолько их выбил из колеи этот жуткий хлопóк. Стены забрызганы гемолимфой, нигде не видно Мокия XXVIII, он как будто сквозь землю провалился. Все слуги подняли хай: «владыка пропал!» На этот зов набежала уйма придворных, все начали охать, ахать, причитать да пустыми своими головами качать.«И где же его величество? прозевали, бездельники?» «Да только сейчас вот здесь сидел и трапезничал, и вдруг бах! и нет князя, и куда он подевался, того не ведаем». (IV, 78)

Советникам стыдно было признаться, что они сами, до некоторой степени, повинны в гибели клопиного владыки, ведь это ж они сами его так избаловали, то и дело поднося ему всякие яства, дав распоряжение лакеям во всём потакать его величеству, ни в чём тому не отказывать, что бы он ни попросил, чего бы он от них ни потребовал. «Ну, разорвало, так разорвало, ничего не попишешь, баста», заключили гг. сановники и советники, покачали головами и отправились думать думу, кого б ещё посадить на всеклопиный трон, чтоб не жалко было утраты. (IV, 78)

И надумали: раз уж все они старенькие и слабенькие, то не лучше ли будет, ежели они все по очереди перебывают великими клопиными владыками? Так, по крайней мере, они, правя, будут уверены, что их ветхие современники тоже купно с ними уйдут на покой, под землю, и зато потом они уж не станут волноваться по поводу засилья трухлявых пней в совете, что, умерев сами, они оставят на своих местах детей, внуков и племянников, и они уже совсем беспрепятственно будут управлять всеми делами в клопином княжестве, и никого из ветхих дедушек не останется и не будет никакого соблазна от этих дедушек, что они оспорят у тех молодых всеклопиный престол. «Ох, бедный Мокий XXVIII, и куда ж тебя угораздило так объедаться?..» (IV, 78)







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 2
© 06.01.2021 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2021-2987101

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1