Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XII, 65


ГЛАВА 65

Но не суждено было этому женолюбу долго нагуливать годы жизни в своё удовольствие. Вскоре жадина угодил в цепкие лапки да в голодные челюсти некоей плотоядной клопиной особы, которая далеко не отличалась «сентиментальностью». И если в обращении со слабейшими его женскими клопиными особями жадина важничал и завсегда выходил победителем, обидчиком, задиристым наглецом и попирателем чужих прав и свобод, то здесь, на седьмой и уже последней своей пассии, жадный глава семейства неожиданно для самого себя «обломал зубы». Он сам сделался жертвой некоей таинственной особы, сам угодил в ловушку, расставляемую вечно для других. Он настолько уже был уверен в своей безнаказанности и непогрешимости, что совершенно позабыл об осторожности, ему совсем «снесло голову», он утратил чувство действительности, его так и подмывало на новые «подвиги». Жадина совсем не заботился о сохранении собственной жизни: «я наглый и нахрапистый, жёны меня боятся, стоит мне цыкнуть на каждую из них, они скукожатся и не пищат», рассуждал жадный глава клопиного семейства. Его и близко не заботило душевное состояние несчастных его жертв, его вообще ничего не беспокоило, кроме накопительства, сбережения, умножения своих скарбов. Алчный клопиный папаша пёкся вечно, неусыпно, недреманно об одном лишь процветании хозяйства, ему и невдомёк были чужие нужды: он всерьёз считал, что остальные, коль скоро они прибились к его порогу, «переждут и перетерпят», коли встанут перед лицом неумолимого голода, насильно жадным папашею навязываемого в его домашнем обиходе. Шесть его жён, шесть его несчастных и бессловесных мучениц, полностью тогда в те годы разделяли его экономические «упражнения», дозволяя ему над собою «упражняться»: гаденький скупой глава семейства привык к изъявлению рабской покорности, всякое истязание называл, с оттенком иронии, «упражнениями в домашнем приращении», его несчастные пассии гибли под ярмом этих самых «приращений»: на них это имело пагубные отголоски и последствия: они бледнели и худели не по дням, а по часам, не могли радоваться жизни, завтрак и обед, полдник и ужин превращались для каждой из шести жёнок в настоящую пытку: вёлся учёт каждой ложке, каждому глотку, ни один кусочек не проскальзывал мимо глаз внимательного жадины, за каждый проглоченный шматок алчный глава семейства пилил и бранил, разражался невыносимо нудными нотациями по поводу «и сколько можно уплетать и обуживать домашнее хозяйство?» И вот наш алчный желчный глава клопиного семейства сам угодил тогда в пасть одной клопиной хищнице из породы Reduviidae, сия наглая особа набросилась на жадного папашу и живо отхватила бедолаге его глупую «экономическую» голову. Хищная тварь полакомилась жадным папашею, высосала из него все живительные соки, объела его со всех боков, обсосала все его лапки и ножки, почти ничего от него не оставив. А сама затем, изгнав на улицу его несчастное потомство, поселилась в его подземном полуподвальном домишке: у ней выработался некий лукавый план по захвату и обкрадыванию, объедению и обсасыванию всего мужского населения того края.
Алчная хищница, «кумушка» оказалась куда более жестокой, по сравнению с прежним насельником полуподвального помещения: если тот хотя бы напрямую не губил, а разве что морил голодом да вынуждал поменьше кушать, то эта клопиная особа отхватывала в первый же миг злосчастного свидания голову непутёвому жениху: «зачем она тебе нужна, головка твоя, глупенький? ― удивлялась в свою очередь хищница, ― своею головкою жить вознамерился, ну так ничегошеньки у тебя с того не выйдет: есть на свете умнейшие и сильнейшие, хитрейшие тебя, милёнок, и не тебе с ними воевать, не тебе у них оспаривать право на существование, так что уймись, заткнись и сиди себе тихонечко, а высунулся наружу, не жалуйся и не ропщи на злую долю: talis tua fortuna cimicium est! (такова бо твоя клопиная доля), никто того не избегает, на кого небо смерть скорую насылает». Алчный папаша сгинул в челюстях пожирателя клопов и отважной хищницы, ловца чужих сердчишек, искательницы благой судьбы: та скушала жадину за милую душу, и не подавилась.
Отведав обитателя полуподвального жилища, «вдовица» крепко призадумалась: где бы выискать новых «женишков», пригодных в пищу? А тут ей даже искать не приходилось: любители погреться, пообщаться, гульнуть от своих жён выискалось такое несметное и бесчисленное множество, что хищница только пасть разевай, а эти любители да искатели приключений сами по себе спешили тогда к ней навстречу! «Эхма, дурачьё безмозглое! куда ж вы бежите, экие бестолочи безголовые? ― смеялась про себя плотоядная вдовица и ликовала по поводу подобной мужской безголовости, ― я вас всех до последнего скушаю, куда вы бежите, стадо вы оголтелое, всеми бесами клопиными обуянное?» Но дурачьё бежало к ней на зубок, спешило к ней в смертельные объятия, ничего не соображая, что с ними будет и как с ними эта хищница обойдётся уже на первом их с нею «милом и благодушном свидании». Гулящие папаши летели и бежали навстречу своей погибели: уходили от своих жён, бежали от своих детей и внуков (седина в бороду, бес в ребро), плоть зело отчаянно зудела, папаши никак не могли совладать с зовом похоти и стремились, убежав из дому, в незнакомые места, в погибельные тисковые объятия... Головки у папаш «отключались», плоть зудела и по телу пробегали похотливые судороги: им осточертела скука в их родных семейных гнёздышках, они устремлялись к незнакомым берегам, где чаяли обрести понимание, но, причалив к острову, уж с первого взгляда на его хищный оскал запоздало осознавали, как они грубо ошиблись, предпочтя погибель семейному уюту. И если жадный любитель домашней экономии «переварил» всего только шесть женских особей, то сия хищница изловчилась прожевать да обсосать не меньше сотни гулящих клопиных мужичков. Огромно число идейных последователей Плешивого выискалось к тех краях, они слетались, сползались и сбегались на «свежее», в поисках куда лучшей доли, а вместо этого попадали в ненасытную утробу хищной искательнице «жирной плоти». Плешивые, точно приклеенные или намагниченные, увивались вокруг помянутой хищной особы и ещё вступали промеж себя в поединки за право обладания вдовой!
«Моя!» «Нет, врёшь, она моя!» Наследники плешивых налетали, наскакивали один на другого, кололи и прокалывали один другого, кусали и прокусывали друг на друге страшные рваные раны. А эта хищная вдовица коварно пленяла их всех умильными взорами, как бы подбадривая и вдохновляя на дальнейшие «подвиги зуда плоти, пустоты головы и лёгкости мыслей». «Она моя!» «Она моя, я, а не ты, первый к ней пожаловал!» «Нет, я первый!» «Нет, я!» Горячие, пустые, не натруженные головы кипятились, воинствуя, ломая при этом копья, позабыв каждый своё родное гнездо и добрую жену со чадами неразумными (от коих мало чем отличались своим тупым, неблаговидным и себялюбивым неразумием). «Моя!» «Нет, моя!», только и слышно было вблизи жилища лукавой вдовы. Покинутые мужьями жёны плакали дни и ночи напролёт, но их слёзы никак не действовали на утративших всякое подобие ума обезумевших этих папаш и мужей: они убегали, вырывались из семейных гнёздышек, слетались и сбегались ко вдове, ища у той покровительства, защиты от своих постылых семейных обязанностей. И та хищница сначала обманчиво сулила глупышам такую защиту, но затем глотала их целиком: те ахнуть не успевали, как хищная особа оттяпывала у похотливых искателей и просителей глупые их головки и сразу же принималась высасывать и обсасывать их обезглавленные тела. Но что с головой, что без головы, а похотливые зудни мало чем между собою различались: и те, и другие одинаково были безголовы.
Едва ли не все потомки и последователи почтенного Плешеглáва сходились к этой лукавой клопое́дке, толклись перед её порогом, у всех горела и зудела плоть, похоть разъедала недалёкое сознание и раскалывало его на мелкие кусочки. Хищница усмехалась: больны на голову, невозможно этого отрицать! Но что б она делала, когда б этих безумцев нигде нельзя было отыскать? Однако выискивать, вынюхивать места жительства потенциальных «обедов» хищнице, к счастью, не приходилось: эти недальновидные глупцы сами сейчас шли и слетались к ней на огонёк, словно глупые мотыльки на губительное и смертоносное пламя свечи. Плешеды́рычевы внучки́ тёрлись у ножек своей «милой дамы» и заискивали перед нею: той толпе искателей счастья совсем затмило всякий рассудок, они уже вконец отучились видеть, где есть благо и где есть погибель, им не видно было, куда они сбегаются и сползаются, на что сами себя же обрекают, у них в головах одинаково стучала одна и та же глупая, опасная и зловредная мысль: «она моя, она станет только моею! ей никуда от меня не деться! я наиболее достойный кандидат на душу и тело моей милой особы!» А сия хищная особа втайне насмехалась над наивной дуростью этих искателей её ненасытной утробы: «глупыши, безмозглые, пустоголовые, мелюзга мелкотравчатая, ну куда вы на меня залезаете? нешто зубов моих не видите?» А тупые клопики ничего дальше хоботков своих и не замечали, ничего они дальше носиков своих и не видели: похоть им всё зрение застилала и весь ум последний отнимала. Они слепо стекались ко вдовице, у них у всех закипала изнутри жижица кровяной лимфы, они все без исключения жаждали обладать хищною особой, и за это их вскоре постигала жутчайшая расплата за такую недальновидность: они до последнего часа не верили в злую свою звезду, а когда видели, что поздно опомнились, предпринимать попытки к бегству было уже тщетно, ибо все они оказывались обезглавленными, с отъятыми, с откушенными головками... Заискивали-заискивали плешивые, да в конце концов шли на обед к любительнице клопиных деликатесов.
― И как же сладко покушать поутру клопиное рагу, и сытно! ― облизываясь, рассуждала сытая хищница, полакомившись очередной жертвой слепоты. ― Обожаю глупеньких гуляк, самое сытное и полезное блюда изо всех, какие только можно себе вообразить! и где бы не сбегались ко мне эти просители моих милостей, давно б я околела с голоду. Но спасибо, что существуют на белом свете да в землях наших подобные безумцы, готовые сами полезть в глотку полюбившейся им вдовице! Ох, и отлично же я попировала! Многажды отведала я мяса клопиного, досыта наелась, одно жаль: оное чувство сытости очень шибко схлынет, вновь уступив место этому гнусному сосущему голоду. Вот когда бы набить себе живот, чтоб поплотнее, да подольше ощущать приятную сытость! ― И вдова с сокрушением сердчишка задумалась, пригорюнилась, и кавалеры, видя печалящуюся даму, тоже все как-то приуныли: нешто немилы ей сделались? ― А с чего это вы все поникли головками? ― обидчивым тоном полюбопытствовала хищная вдова, ― аль не рады по целым дням здесь толочься вблизи моей особы? аль немила вашим сердчишкам заделалась? аль жён своих постылых вспомнили?
При одном лишь напоминании о жёнах и детях гулящие папаши, сплюнув через левое плечо, хором начали убеждать хищную вдову в абсолютной своей преданности её сиятельной вдовьей милости и наговорили ей кучу всяких любезностей: и какая она милая, какая беленькая да пригожая. Хищная вдова осклабилась: «знаю, знаю я, каковы ваши ветреные сердчишки: покуда не возникла поблизости иная какая-нибудь особа, я пребываю у вас в любви да в почёте, но стоит лишь объявиться иной какой вертихвостке, и вы точно ж так меня покинете, как покинули ради меня жён и детей ваших». Но её поклонники наперебой стали убеждать её в нерушимой верности и преданности своему священному «идеалу», клялись и божились, и почти что уверили... Хищница вняла их мольбам и «уговорила» за обедом каждого из нижайших просителей дамских милостей.
Так бы и пожирала вдовица гулящих папаш, когда бы пташка её в один ясный денёк не склевала: хищница, уверенная в правоте и в защищённости своей прелестной и неподражаемой особы, гуляла и разгуливала перед своим полуподвальным жилищем, да подлетела пичужка и слопала хищницу за милую душу и проглотила её сразу и в один присест. И не стало хищницы, чужих папаш поедающей и в тоску и отчаяние жён и детей малолетних тех папаш ввергающей по прихотям лукавой душонки своей. Склёвана была в наказание и перестала существовать на этом свете госпожа Ухмылка. Склёвана и проглочена за милую душу, и поедавшая многих сама съедена ко всеобщему блаженству оказалась. Небо сперва покарало неверных отцов клопиных семейств, попустив их исчезновение в утробе той хищной вдовицы, а затем покарало самоё вдову, наслав на неё эту малую пичугу: «а ты не разрушай их семьи!», как бы говорило суровое и безмолвное небо этой вечно голодной плотоядной гадине.







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 4
© 05.01.2021 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2021-2986332

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1