Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Тонуть в тебе


Тонуть в тебе
Денис:

- Не надо...

- Прости, я разбудил тебя?

- Нет, я не спал. Просто не двигайся. Мне нравится ощущение твоих рук вокруг меня. Люблю такую напряжённость.

- Возможно, я смогу напрячь тебя немного больше...

- Да-а?

- Ну, если это то, чего ты хочешь... Правда, не знал, что ты об этом думаешь...

- ...нет.

- Нет?

- Я думаю об этом. Иногда.

- Правда?

- Я не могу тебе рассказать. Мне стыдно.

- Ты можешь сказать мне всё.

- Только не это.

- Я смогу тебя уговорить?

- Нет.

- А что, если я положу руку сюда – вот так, о Боже, ты и правда возбуждён, и, затем, если ты скажешь мне то, что я хочу услышать, я начну делать вот так. И чем больше ты расскажешь, тем лучше тебе будет.

- Я... нет, не останавливайся...

- Скажи мне.

- Ммм...

- Скажи, или я остановлюсь прямо сейчас.

- Я... я лежу в гостиничном номере. Уже поздно, очень темно и жарко. Я сбросил с кровати всё постельное бельё на пол, кроме одной простыни, я стараюсь заснуть, но не могу, и просто лежу, прислушиваясь к звукам ночи. Потом я слышу щелчок поворачиваемого в замочной скважине ключа, и кто-то входит в комнату. Я знаю, что это ты: я угадываю твой силуэт, и, когда, ты подходишь ближе, чувствую запах твоего одеколона. Ты ничего не говоришь... и я тоже молчу. Ты берёшь край простыни и медленно стягиваешь её с меня, она сползает, лаская мою кожу. Я понимаю, что на твоём плече сумка, только когда ты опускаешь её на пол. Ты наклоняешься надо мной, и твоя рука проскальзывает между моих ног. Я открываю рот и ты... ты вкладываешь кляп между моими зубами. Я осознаю, что если он всё это время был в твоей руке, то у тебя есть определённый план. Мне не нравится это: этот вкус, это ощущение, я испуган, но в то же время страшно возбуждён и я доверяю тебе, поэтому не сопротивляюсь, позволяя тебе поднять мою голову и закрепить кляп.

- А потом?

- О, потом ты переворачиваешь меня на живот, твоя уверенность в том что мне не трудно дышать и я не сверну себе шею, меня успокаивает. Потом я слышу, как ты открываешь сумку, ты стягиваешь мои руки за спиной и защёлкиваешь наручники на запястьях. Я чувствую их холодную тяжесть. Мне продолжать? Почему мы не можем просто трахнуться?

- Тебе придётся сказать мне всё, иначе...

- Хорошо, ладно, ты раздвигаешь мои ноги и закрепляешь ремни на лодыжках. Это дорогой отель, судя по тому, что у кровати есть столбики по углам.

- Угу, продолжай...

- Моё сердце грохочет в груди, я испуган, но мой член болезненно напряжён подо мной, я слышу, как ты скидываешь обувь, сбрасываешь рубашку, расстёгиваешь пояс. Я молюсь, чтобы ты дотронулся до меня снова, но ты этого не делаешь, и я трусь всем телом о простыню в поисках облегчения. Но ты хватаешь меня и бьёшь по ягодицам, сильно, снова и снова. Боль обжигает меня, но когда она отступает, ощущения только усиливаются. Потом... потом ты опять бьёшь меня.

- Скажи-ка, чем ты испуган больше – болью или подчинённостью?

- Ну... я не знаю точно. Я никогда об этом не задумывался.

- Хм, рассказывай, что происходит потом?

- Я не могу. Нет, не останавливайся, пожалуйста, я имел в виду, что я не знаю, на этом месте я всегда кончаю и не представляю, что происходит дальше. Что-то, подвластное только твоему воображению. Я знаю, что ты будешь мучить и истязать меня, я знаю, что в итоге ты меня трахнешь, но я не знаю, как и когда.

- Если ты хочешь, я мог бы воплотить эту фантазию... ты хочешь?

- Я... я не знаю...

- Это будет именно так, как ты представляешь, только намного сильнее.

- ...

- А сейчас я собираюсь трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь своё имя. Ты готов?

- Сначала я должен тебе кое-что сказать.

- Давай, признавайся.

- Я чувствую, не знаю, чувствуешь ли ты... я... никогда и ни с кем ничего подобного не испытывал.

- Это хорошо?

- ...Да.

- Тебя это тревожит?

- Иногда.

- Тогда позволь мне отпустить твои грехи. И ты обретёшь покой.

Валера:

Лечь на спину, прижав битое своим весом - это больно только первые пять секунд. Потом боль успокаивается - если лежать смирно, и если никакая складка на белье не впивается в тело. Я расправляю простыню, разглаживаю её обеими руками, делаю ровной, как новый бумажный лист.

...Как мы вообще ложимся? Кто-нибудь когда-нибудь задумывался об этом? Это ведь не одно движение, - вот только что ты стоял, а вот уже лежишь - это целый комплекс, и довольно сложный. Задействованы самые разные группы мышц. Можно сесть, потом опуститься на спину. Можно стать коленом на кровать, потом – на четвереньки, и – лицом вперёд. Можно присесть вполоборота и перекатиться набок...

Можно, конечно, и упасть с размаху. Но ты предпочитаешь первый путь – самый естественный выбор, когда где-то больно. Твои движения плавны, осторожны, немного скованны, лицо сосредоточенно, губы чуть прикушены – ты сейчас очень занят собственными ощущениями, ты управляешь своим телом, как сложным, чувствительным механизмом, как бы немного со стороны. По широкой, медленной дуге ты перемещаешься в горизонталь; ты сейчас поразительно похож на человека, готовящегося окунуться в ледяную воду. Пару секунд лежишь, замерев, потом коротко, судорожно выдыхаешь – и расслабляешься.

Короткий взгляд из-под ресниц в мою сторону, блеснули белки. Ты заносишь руки за голову. Я только сейчас замечаю, что у меня через локоть до сих пор переброшен твой халат. Я кладу его на кресло и подхожу к тебе.

Карабины застёгиваются с тугим, звенящим щелчком – одна рука, вторая. Я по привычке слегка дёргаю, проверяя крепления. Всё это время ты держишь закинутые за голову руки на весу, я укладываю их. Меня беспокоит металлический звук, с которым кольца креплений ездят вверх-вниз по прутьям кроватной спинки. Он слишком резок, мне это не нравится. Надо бы заменить металл на что-то другое... на что? Пластик непрочен. Если обшить металл кожей – кольца будут застревать... Подумать об этом на досуге.

Я укрываю тебя до пояса, присаживаюсь рядом, поглаживаю твою грудь. Гладкая, почти безволосая. Маленькие тёмные соски. Твои глаза закрыты, ты вздёргиваешь подбородок, подставляя мне горло, как побеждённый зверь; сглатываешь, шумно дышишь сквозь зубы. Я вижу, как вздрагивают под одеялом твои бёдра. От этих движений исполосованные, воспалённые ягодицы трутся о простыню, сбивая её в складки, но сейчас тебе нравится эта горячая, щиплющая нервы боль – ты возбуждён, тобой всё ещё владеет эйфория освобождения. Жаркие бесы бродят под твоими веками.

Мне хочется приникнуть к твоей выгнувшейся шее, крепко, больно, влажно целовать, впиться зубами до крови... хочется обшарить всё твоё тело грубыми и жадными руками, грубым и жадным ртом, чтобы захватить каждый сантиметр кожи, чтобы в самых сокровенных местах от тебя исходил запах моей слюны; ясно и бесстыдно, без недомолвок обозначить мою власть и твою принадлежность; рывком раздвинуть твои ляжки и войти одним ударом, сильно, глубоко, достать до самой сердцевины, до самого корня – и любить тебя, разорванного болью, вопящего, умирающего – страшно, исступлённо, невозможно любить...

Я понимаю, что это необходимо прекратить. И немедленно.

- Посмотри на меня, мой мальчик.

Твои глаза, горячечные, тёмные от желания.

- Ты ведь знаешь, что мы ещё должны сделать?

- Может, не сейчас?..

От пощёчины твоя голова дёргается так резко, что слышно, как хрустнули позвонки; ты бы, наверное, перевернулся, если бы не прикованные руки. Я успеваю заметить почти детское изумление в твоём взгляде.

- Мой мальчик, - спокойно говорю я, пока ты пытаешься отдышаться. – Разве я предложил тебе самому принять решение?

- Прости... - выдавливаешь ты. Твоя правая рука рефлекторно вздрагивает в попытке схватиться за горящую щёку. Опять этот скрежет. Я невольно морщусь и потираю виски. Потом протягиваю руку и глажу тебя по лицу. Ты опускаешь ресницы, твои лукообразно изогнутые губы твердеют.

- Смотри на меня; я велел тебе.

Ты не сразу повинуешься; я отнимаю руку и жду, считая про себя – три... два... один. Если ты не послушаешься, я снова тебя ударю.

Ты всё-таки слушаешься – на счёт «один» ты превозмогаешь себя и поднимаешь на меня глаза. Ты ничего не можешь поделать с выплёскивающейся из них обидой и поэтому к ней подмешивается вызов – делай, что хочешь, говорит мне этот взгляд, ты ведь можешь. Я опять тянусь к твоему лицу – отшатнуться ты не смеешь, но шея у тебя напрягается. Я снова поглаживаю тебя, очень нежно, очень мягко; склоняюсь над тобой низко-низко и шепчу, касаясь губами твоих губ:

- Ты должен слушаться, мой мальчик, понимаешь?

Я трогаю твои губы языком и чувствую, как они теплеют и размыкаются. Ты одним выдохом отвечаешь:

- Прости... - я угадываю слово только по движению тёплого воздуха, ласкающего мою кожу; это «прости» отличается от первого, как поцелуй от удара по лицу.

Я обхватываю ладонями твою голову; мы медленно целуемся, надолго замирая, слушая дыхание друг друга. Потом я слегка отстраняюсь, но не отпускаю тебя; я смотрю в твои глаза, меняющиеся от любого моего движения, как водная гладь под ветром. Я пытаюсь вспомнить, как я смотрел на тебя раньше, и не могу. Если иной раз в твоём взгляде сквозит тёмная горечь, если ты начинаешь думать, что понимаешь мои побуждения, объясняя их для себя жаждой мести – нет, мой мальчик, ты ошибаешься.

Я не хочу тебе мстить и никогда не хотел. Я хочу быть твоим наставником; хочу научить тебя забывать и обретать, забывая; научить ничего не знать и не понимать, просто смотреть, бездумно и бесстрастно проникая взглядом в самую суть вещей; тебе пока не знакома тихая, совершенная радость, заключённая в отказе от себя и растворении в тёплом, медленном потоке бессознательного бытия; ты слишком рассудочен, мой мальчик. Слишком европеец, возможно? Слишком русский. Мы страшно зависимы от нашего так называемого опыта; наши беззащитные души изранены его острыми углами.

Я излечу твои раны, мой мальчик, и не дам нанести новые; я буду твоим охранителем; я буду беречь тебя от тебя самого.

Я шепчу:

- Ну, ты же помнишь?..

- Да... - отвечаешь ты. – Даруй мне терпение...

- Даруй мне покой...

- Покой... Очисти, освободи и прости...

- Аминь.

Я целую тебя в лоб.

- Я люблю тебя, мой мальчик.

Грохот закрываемой входной двери способен, кажется, разбудить целый город. Я прикрываю глаза и жду, когда этот гул уляжется в моём запульсировавшем мозгу. Я до сих пор вижу твоё опрокинутое лицо, надломленные в запястьях руки над ним, нежно и беззащитно белеющие в темноте, перечёркнутые браслетами; я погасил лампу, прежде чем уйти; косой, призрачный неоновый отсвет из окна лёг на стену прямо над твоей головой; и тонкие, хрупкие тени от твоих пальцев легли в этот блик; и я готов был целовать даже эти тени.

Почему я ушёл?..

Твоё молчание давило меня безысходностью – я слышал в нём твою скорбь, твою жажду, твою бессильную ярость. Ты не задал вслух вопроса – почему я, милосердный, никогда не могу быть милосердным до конца? Нет, лучше бы ты протестовал, орал, бился, сквернословил; лучше бы разгневал меня и дал повод снова тебя избить.

Когда ты бесишь меня, я становлюсь холоден и уверен в себе; но чтобы тебя любить, я должен, как Одиссей, привязать себя к мачте – не потому, что боюсь за себя, а потому, что не знаю, не сверну ли однажды тебе шею, желая только обнять – просто оттого, что слишком, слишком, слишком хочу обладать тобой целиком, до конца, и слишком хорошо понимаю, что, пока длится земное существование, этого не будет.

Ведь на самом деле я – не Господь. И я болен, болен тобой.

Вкусный запах машины, вкусный скрип кожи, первая, щиплющая язык, затяжка, слабый ночной ветер, кудрявящий сизый сигаретный дым. Это должно помочь. Локоть в форточку. Зажигание, педаль газа в пол. Сразу – жёсткий и прохладный покой внутри, я чувствую, как наливаются крепостью руки, твердеет челюсть. Да, это поможет. Всегда помогает.

Тугое шуршание резины создаёт ощущение какого-то праздничного ожидания. И одновременно – тоска и неприкаянность, как такое может быть?.. Внутри – лихорадочный жар, снаружи – холод. Хочется поёжиться, хочется закрыть форточку, но я опускаю стекло ещё ниже, снова закуриваю. Веду одной рукой, что безобразие. Сквозняк бьёт в лицо, огни расплываются – сморгнуть быстрые, стылые слёзы. Светофоры и вывески отражаются в мокром асфальте – шёл дождь? Когда?..

Долго, долго еду. Уже не знаю, где я. Похоже, окраина.

Стекляшка ночного супермаркета сияет во влажной темноте, поражая неожиданной, досадной, даже пугающей яркостью – ощущение вопиющего несоответствия усиливается тем, что вокруг царит мёртвая, по сравнению с дневным временем, тишина. Ни машин, ни людей – ночь... И завтра – наверное – будний день... Я как-то отвык от календаря.

Я ошибся, люди всё-таки есть. Но они так сливаются с фоном, что вполне можно принять их за часть этой сюрреалистической декорации. Горстка ночных созданий – бледных, яркогубых, наряженных в тряпки ядовитых цветов – притулилась у входа.

Торможу. Одна тут же отделяется от стены, – легко, не дёрнувшись, как отлично отлаженный и хорошо смазанный автомат – идёт к моей машине. На ней розовая юбка, без которой честнее было бы обойтись; она сосёт леденец на палочке. Бессознательная, полудетская грация в движениях – если прищуриться, чтобы её силуэт расплылся, и смотреть в сторону, зацепив её самым краешком взгляда, и отвлечься от тщательно, вымученно виляющих цыплячьих бёдер, в ней можно увидеть чуть-чуть жизни.

В каждой женщине можно увидеть чуть-чуть жизни. Даже в этой чудовищной пародии на женщину. Но главное – я сейчас забыл о том, что дома. Забыл, забыл.

Подошла, нагнулась, заученным движением выставив тощий задик; облокотилась о форточку; равнодушно глядя мне в лоб, делает несколько ошеломляюще вульгарных движений ртом и щеками; меня обдаёт резким запахом дешёвой цветочно-фруктовой химии. Потом вынимает леденец.

- Чего хотим, дядя? – её голос неожиданно чист и даже красив.

В холодных, неподвижных, неряшливо подведённых глазах невозможно прочесть ни единой мысли. Очень может быть, что их просто нет. Очень может быть, что она по-своему счастлива.

Я испытываю странное ощущение – я вижу себя, как будто со стороны и при этом не вызываю у себя никаких чувств, кроме ленивого любопытства. Я очень редко не анализирую и не оцениваю себя – сейчас, как раз такой случай. И ещё вот что – у меня мощнейшая эрекция.

Не знаю, почему, но мысль заговорить с этим существом вызывает у меня ужас – я обхожусь без слов. Незамысловатым жестом обозначив прямую между её губами и своей ширинкой, я слегка дёргаю шеей, выставив подбородок – это означает «сколько?». Она понимает и после секундной заминки отвечает:

- Пятьдесят.

Думаю, на самом деле, дешевле. Но не буду же я с ней торговаться.

После всего, чувствуя себя высосанным и обгаженным, стараясь подавить глубинную, нутряную дрожь, я сижу, склонившись лбом на руку, и хочу, чтобы она испарилась из моей машины, как можно скорее и забрала с собой раздражающий запах ядрёного подросткового пота и мой позор.

Девочка возится между моих ног, завязывая узлом презерватив, в котором плещется, наверное, худшая часть меня.

- Почему так долго?.. Тебе же не нужно одеваться, - бормочу я, не выдержав, и сразу чувствую на себе этот холодный, цепкий, ничего не выражающий взгляд.

- Что-то не так, дядя?

Я не отвечаю. Я боюсь разрыдаться.

Она вдруг спрашивает с заговорщической, совсем детской интонацией:

- Слушай, можно, я тут у тебя покурю? Я быстро. А то мой кот увидит, у меня будут проблемы.

Странно, что её кот не разрешает ей курить, думаю я со слабым удивлением, неужели забота о здоровье?.. Я протягиваю ей свои «Лаки Страйк». Потом тоскливо жду, пока она пускает дым, сидя на корточках и опёршись о моё колено – мне хочется стряхнуть её руку, как что-то грязное и липкое – и шипит на меня: «Сам-то закури, а то он поймёт!».

Но я не могу курить, от первой же затяжки меня вырвет. Тошнота клубится на подступах к горлу.

Наконец-то.

На обратном пути мне хочется вдавить педаль газа до самого асфальта, но я не могу – меня трясёт от слабости, дорога плывёт перед глазами. Я чуть не заблудился... Подъехав к дому, смотрю на бесстрастно мерцающее электронное табло – прошёл всего час. Всего час?..

Я поднимаю глаза на окно, за которым не спит, ждёт меня, громко дышит в темноте мой мальчик – тёплый, утонувший в отчаянии, израненный мною, до боли мой. Я быстро плачу, уткнувшись лбом в баранку.

В моём доме темно и тихо. Так тихо, что я слышу, как ты затаил дыхание.

В душ. Тряпки, комом – в барабан стиральной машины. Воду погорячее. Я остервенело намыливаюсь, я хочу содрать с себя этот последний час вместе с кожей.

Но ты ничего не узнаешь об этом.

Быстро выпить. И идти к тебе.

Ты неподвижен и тих, твои глаза закрыты – наклонившись, я целую их. Потом вытягиваюсь рядом с тобой, поднимаю руки, на ощупь нашариваю карабины, отстёгиваю. Ты не выдерживаешь – руки затекли, теперь тебе больно, и ты мычишь сквозь зубы. Приподнявшись над тобой, я целую твой искажённый гримасой рот, твою шею; широкими, мягкими движениями разминаю твои плечи. Их я тоже целую. Снова массирую и снова целую, напитываясь твоим запахом.

Я беру тебя за руку и целую твою раскрытую ладонь. И тут тебя начинает бить дрожь.

Я сразу понимаю, что это не любовная лихорадка – это истерика. Впрочем, истерики иногда бывают полезны; иногда они просто отмечают переход страждущей души на новый, более высокий уровень. Я снова ложусь, подвожу одну руку под твои плечи, второй притягиваю тебя к себе, прижимаю, глажу по затылку – твои волосы у корней ещё влажные, как мало времени прошло! – по тёплой, гладкой спине. Тебя колотит с ног до головы, ты цепляешься за меня, приникаешь ко мне лицом, жарко дышишь и шепчешь прямо в мою грудь – как будто хочешь, чтобы я услышал тебя сердцем:

- Прости меня, прости меня... Валерка... Я никогда не был так добр к тебе... Никогда не был так добр к тебе, Валера... Никогда не был так добр...

Денис:

Свободный выбор...

- Порка или фистинг?

Я стою на коленях, а он спрашивает меня. Я должен выбрать. Сам выбрать. Интересно, он хотя бы иногда думает о том, как он жесток? Испытывает жалость? Не ко мне – вообще, хоть к кому-нибудь? Ему бывает страшно?..

Лёгкий тычок в зад носком ботинка.

- Ты будешь отвечать, или я тут весь день простою?

Я выдавливаю:

- Порка.

- Отлично. – Тон противоречит сказанному. Он разочарован. Но чтобы я сам выбрал второе, меня сначала следовало бы накачать наркотиками. Дело даже не в боли, хотя боль чудовищная – дело в опустошённости и омерзении к себе, которые – я знаю – последуют за этой кошмарной процедурой. Я совершенно перестаю себя контролировать, когда со мной делают такое.

Извини, что не смог порадовать тебя верным ответом. Но не надо было спрашивать.

Он обходит меня, теперь он передо мной. В поле моего зрения попадают его ботинки. Безукоризненно вычищенные. Но не так безукоризненно, как ему бы хотелось. С этого, собственно, и началось. Никак я, мать твою, не научусь чистить ботинки. Кто меня, ети его в душу, воспитывал. И так далее. И так далее...

Он задаёт новый вопрос:

- Плеть или стек?

Отвечать надо быстро. Он злится. Плеть – это очень больно потом. Битые места опухнут. Задницу будет дёргать, как пульпитный зуб. Стек – это очень больно сразу. Вопрос в том, разрешат ли мне орать.

Его злость издаёт особый запах, острый и едкий. Не любит ждать. Я невольно повожу плечами.

- Плеть.

- Так. С голосом или без?

А вот в этом вопросе – подвох. Если выбрать «с голосом» - будет «бункер», звукоизолированная комната, я очень не люблю там бывать. При отсутствии сдерживающего фактора он уделает меня, как Бог черепаху. Поэтому я говорю:

- Без голоса.

- Ты сам выбрал, - напускное безразличие.

Мы понимаем друг друга: он постарается заставить меня кричать, я постараюсь терпеть молча. Нам обоим придётся нелегко.

Пытка «свободным выбором» ещё не закончена, он вошёл во вкус. Боже, как ему нравится мучить меня.

- Связывать или не связывать?

- Не связывать.

Я знаю, что, когда не связан, терпеть труднее. Проблема в том, что он тоже это знает. Поэтому, если я выберу быть связанным, он будет бить меня до кровавых соплей. А так – пощадит. Возможно. Всё просто. Простая логика.

Я с некоторым ужасом смотрю на себя со стороны – как легко я обо всём этом думаю. Как я смакую свою роль. Хуже всего то, что я далеко не всегда уверен в своей любви к нему. Временами мне кажется, что я его использую. Всю сознательную жизнь я втихомолку дрочу свой комплекс вины. И балдею от этого. Кто он сейчас для меня, мой мучитель? Господин, Хозяин, Мастер? Фига с два. Он – инструмент. Мой инструмент. Мне мучительно стыдно, я хочу сказать – Господи, Валерка, спусти с меня шкуру к чёртовой матери, хоть на ремни меня порежь, если тебе от этого станет хоть чуточку легче.

Я поднимаю на него глаза. Он стоит, расставив ноги на ширину плеч, заложив большие пальцы в шлёвки джинсов. Смотрит на меня, губы кривятся. Он чувствует. От меня пахнет предательством. Он не знает, что с этим делать, и делает единственное, что ему доступно. Единственно правильную вещь. От оглушительной затрещины я чуть не заваливаюсь набок. В ухе звенит. С трудом удерживаюсь от того, чтобы схватиться за щёку. И снова балдею. От одной мысли, как я сейчас выгляжу со стороны, у меня встаёт.

Какая низость. А ведь он всегда мне верил.

Я облизываю пересохшие губы и спрашиваю:

- А передумать можно?

- Ну? – отрывисто бросает он.

Я сглатываю. Снова облизываю губы.

- Выбери сам, пожалуйста. Делай со мной, что хочешь. То, что хочешь ты. Я всё приму, если это будет от тебя. Пожалуйста, Валера.

Он коротко, гневно вскрикивает. И снова бьёт – кулаком в лицо. Потом снова и снова. Мир теряется в чёрно-красных вспышках под веками. Это продолжается, пока я в самом деле не падаю.

Некоторое время лежу, заново осознавая своё лицо. Трогаю языком передние зубы. Во рту кровь. Из носа течёт. Машинально подтягиваю руку, утираюсь, взглядываю на пальцы. Здесь тоже кровь, конечно. Он стоит надо мной, дышит тяжело.

Чтобы вернуться в прежнюю позицию, мне приходится упереться в пол обеими руками. Он молча ждёт, пока я медленно, неуклюже выпрямляю себя. В голове бухает. Свет режет глаза. Я зажмуриваюсь. И говорю, с трудом шевеля разбитыми губами:

- То. Что. Хочешь. Ты. Валера. Пожалуйста.

Его дыхание сбивается, он замирает на секунду. Потом придвигается вплотную и крепко прижимает мою голову к своему обтянутому грубой тканью бедру. Лицо пронзает боль. Он гладит меня по волосам. Потом спокойно говорит:

- Тогда вставай и иди в «бункер».

И я встаю и иду.

Валера:

- Терпение и покой - вот и всё, что тебе нужно.

- Что это значит?

- Мой мальчик. Ты не спросил разрешения задать вопрос.

- Прости...

- Вот в этом весь ты. Ты всегда забегаешь вперёд. Ты слишком нетерпелив. Ты слишком страстен. Ты весь - как баллон под давлением. Это плохо. Плохо для тебя. Повернись на живот.

Ты ложишься лицом на скрещенные руки - этот жест получается сам собой, автоматически. Ты сам не сознаёшь, сколько в нём покорности.

Моя левая рука ложится на твою поясницу, правая в замахе.

Несколько сочных шлепков открытой ладонью. Просто не верится, что они могут быть такими оглушительными. Как выстрелы.

Сдавленное шипение.

- Ты снова напрягаешься. Тебе так больнее. Расслабься. Разомкнись.

- Я не могу.

- Сможешь. Я тебя научу.

- Прости...

- Ну-ну. Уймись. Я тебя не виню. Всё хорошо, мой мальчик, всё будет хорошо.

Ещё несколько ударов - сильных, наотмашь. Всего лишь рукой, но каждый удар отдаётся болезненным звоном во всех нервах.

Ты начинаешь дрожать. Не от боли - не так уж это и больно - а от усилий вынести боль и от страха, что ты её не вынесешь.

- Не нужно так бояться. Это же я, мой мальчик, это я. Я никогда не сделаю того, что плохо для тебя.

- Да...

- Учись терпению. Учись покою.

- Да...

Я не хочу, чтобы ты боялся моих рук. Ты должен покоряться им, но не бояться. Мне слишком хорошо знаком животный ужас, когда от одного лёгкого прикосновения кишки заворачиваются узлом, чтобы я хотел причинить тебе нечто подобное.

- Всё, что я сделаю для тебя, будет благом, мой мальчик.

Я снова замахиваюсь... но не бью. Я легко опускаю руку на твои плотно сжатые ягодицы и глажу их, почти не касаясь, ощущая всей ладонью приятный жар от воспалённой кожи. Я чувствую, как распускаются твои мышцы и слышу, как ты всхлипываешь. Я наклоняюсь и целую тебя в затылок. Провожу губами по шее, от линии волос к спине. Потом ниже по позвоночнику. Ещё, ещё ниже. Твоё тело под моими руками становится податливым, как тёплый воск. Там, где спина переходит в поясницу, я трогаю языком тонкий пух, покрывающий кожу, и чувствую, как на моих глазах выступают слёзы. Ты чуть заметно дёргаешься. Чтобы поймать момент, пока твоё возбуждение не стало неконтролируемым, я быстро отстраняюсь, ещё раз замахиваюсь и бью - уже по-настоящему.

От неожиданности ты отрывисто, почти по-птичьи вскрикиваешь. Судорога пробегает от лодыжек до лопаток, спина на мгновение выгибается горбом, потом ты весь обмякаешь и, замерев, слушаешь свои ощущения.

Я снова вожу пальцами по твоей горячей коже и невольно растроганно улыбаюсь.

- Вот, уже лучше... Но учиться тебе придётся долго. Ничего, мой мальчик, ничего. Я всегда буду рядом. А чтобы ты помнил об этом, я сейчас кое-что тебе дам.

В моих руках ошейник. Обыкновенный, собачий. Для крупной собаки. Положив руку на твой затылок, я заставляю тебя повернуть голову набок, лицом ко мне, и подношу ошейник к твоим глазам, держа его за пряжку. Ты, точно под гипнозом, следишь, как он покачивается туда-сюда, туда-сюда. Твои зрачки расширены, глаза сухо блестят.

- Ты будешь чувствовать его при каждом вдохе. Это поможет тебе помнить. Всегда помнить, что я рядом.

От сознания значительности момента твои губы складываются в почти скорбную гримасу. Я мягко провожу по ним пальцем. Я не пытаюсь проникнуть, но ты сам приоткрываешь рот. Ты опять торопишься. Но сейчас я не буду тебя наказывать. Я не должен на тебя слишком сильно давить.

Чтобы научить тебя терпению, мне самому потребуется очень много терпения. Слава Богу, мне его не занимать.

Я щепотью беру тебя за подбородок. Ты понимаешь, чего я хочу, и приподнимаешься на локтях. Ты откидываешь голову назад, чтобы я мог обхватить ошейником твоё горло. Ты стараешься дышать ровно, твой кадык подрагивает. Это подрагивание передаётся моим рукам через ошейник, который я держу за концы. Я любуюсь твоим профилем, прикрытыми глазами, тускло поблёскивающим от испарины лбом. Я полон тихой нежности. На мгновение я замираю, чтобы эта секунда, когда я держу, обхватив кожаной петлёй, твою драгоценную, хрупкую, тревожно пульсирующую жизнь, ушла не сразу, чтобы подольше ощущать её горьковатое послевкусие на корне языка.

Потом ты наклоняешь голову, и я смотрю на чётко обрисовавшийся контур плеч, на идеально ровно выстриженную линию тёмных волос на затылке. Мне снова хочется тебя целовать, губами собирать пот с твоей кожи. Уже от одного того, что ты сейчас наг, а я одет, у меня перехватывает дыхание. Меня омывает горячая волна, и в паху становится тесно. Но я сдерживаюсь. Терпение. Терпение и покой.

Я застёгиваю ошейник - не слишком туго, не слишком слабо.

- Если он становится тебе тесен, мой мальчик - значит, ты забываешь, чему я тебя учил.

Нагнув голову, застыв, ты начинаешь учиться жить, с каждым вздохом чувствуя, что я у тебя есть.

Глядя на твою склонённую шею, я думаю о трудном ученичестве, предстоящем тебе, мой мальчик; о том, в какое отчаяние тебя, вероятно, привели мои слова о твоём, подлежащем исправлению, несовершенстве - но ты сдерживаешься, ты не хочешь меня огорчать - и я восхищён тобой. Меня накрывает жалость и нежность, и ещё что-то, чему нет названия, и я должен прикрыть глаза и свести лопатки, и сжать кулаки, так, чтобы ногти вонзились в ладони - чтобы сию же минуту не обрушить на тебя всю тяжесть моих неутолённых желаний - целовать, кусать, истязать, пить твою слюну, кровь и слёзы, заставить корчиться от боли и утешать одними касаниями рук и губ; вывернуть тебя наизнанку, раздавить, лишить твоей сущности - и укрыть собой от всего мира - тебя, мой мальчик, тебя, тебя.

Денис:

- Мой мальчик...

Каждый раз, когда я слышу это твоё обращение ко мне, я чувствую странный, будоражащий стыд и прикрываю глаза от волнения. Необычные, противоречивые желания - мне хочется, чтобы ты вошёл, не входя, ласкал, не прикасаясь; хочется то ли злиться, то ли плакать от жалости к себе; хочется остаться совсем одному, но чтобы ты ни на секунду не сводил с меня глаз. Я делаю попытку отрешиться от твоего присутствия, вспомнить своё имя и собраться с мыслями, хоть пару минут принадлежать самому себе; но ты не позволяешь мне.

- Смотри на меня, мой мальчик; я хочу, чтобы ты смотрел на меня.

Сейчас ты даже не касаешься меня, но твоя мучительная любовь тяжко ложится мне на грудь, скользит сухим жаром по коже, щекочет мои оголённые нервы. Я распластан, угнетён и беспомощен; мои руки и ноги придавлены и обездвижены одним твоим словом - тебе не требуется применять силу, моя воля скована непререкаемостью твоей власти надо мной. Я лишён права даже закрыть лицо от стыда, хотя бы закрыть глаза для краткой передышки. Ты пытаешь меня; ты слишком многого от меня требуешь... Я не могу, не могу, не могу...

- Выдыхай, мой мальчик, ты снова забываешь выдыхать.

Теперь ты гладишь мой живот, касаешься пупка смоченным слюной пальцем. Палец проникает чуть глубже - я не выдерживаю, это как электрический разряд. Меня скрючивает. Я сам не замечаю, как одна моя рука пытается перехватить твоё запястье, а вторая вскидывается к твоему лицу в жесте защиты - я как будто хочу заслонить от себя твои глаза, полные любви и покоя.

- Мой мальчик... - о, этот мягкий укор в твоём голосе.

Мои руки бессильно падают, пальцы сами собой комкают влажную простыню.

- Валера... Там близко нервное окончание... и я...

- Молчи.

Твоя ладонь закрывает мне рот. Мгновение мы смотрим друг другу в глаза; в моём взгляде смятение, мольба и вызов, в твоём - сострадание, и ласка, и бесконечное, невозможное терпение.

Я должен принять обычное в таких случаях наказание. Ты переворачиваешь меня на живот, придерживая за плечи и бёдра. Я мог бы перевернуться сам, но тебе нравится, чтобы я был расслаблен, ты любишь заботиться обо мне. У тебя удивительно сильные руки - ты приподнимаешь меня почти без усилия. Легко, бережно, совсем не грубо. А мне хотелось бы грубости, грязи, животной страсти, звериного рычания, ругательств, пощёчин, укусов, крови. Хотелось бы сопротивляться и быть сломанным. Но ты лишаешь меня такой возможности. Ты усмиряешь и подминаешь меня своей тяжеловесной нежностью, своим терпением - это изуверство хуже любого насилия.

Я делаю попытку подтянуть руки, чтобы скрестить их под лицом - это естественная поза, когда лежишь на животе - но ты придерживаешь меня за локти, вытягиваешь мои руки вдоль тела и поглаживаешь их, указывая без слов, что я должен оставаться в таком положении. Ты гладишь мои плечи, спину, ягодицы - подготавливаешь меня к боли и заранее утешаешь.

...Почему сердце так колотится о рёбра, почему сбивается дыхание?.. Неужели меня так пугают эти почти детские шлепки по заднице? Или это опять стыд? Или я боюсь быть смешным? Или всё вместе?

Ошейник начинает давить на кадык - значит, я снова позволил себе забыть твои уроки: терпение и покой, терпение и покой... Выдыхай, выдыхай...

А может, это просто страх, что, как бы покорен и прилежен я ни был, у меня не получится так, как хочешь ты; страх навсегда остаться учеником без права голоса? Вдруг я так никогда и не пойму, чего же ты от меня добиваешься? Ты не даёшь Правил, восхитительных, чётких, красивых Правил, регламентирующих каждый шаг и дающих возможность в любую секунду сверить себя с Тем, Как Надо. Я просто должен лежать смирно, иначе буду наказан? - Нет, это было бы слишком примитивно. Я буду наказан в любом случае, потому что тебе нравится причинять мне боль? - Нет, для этого ты слишком любишь меня. Тогда что, что?.. - Я должен понять сам. Нет, не понять. Прийти. Я должен сам к чему-то прийти. Это не то, что понимают мозгом, не то, что можно сформулировать в простых или сложных словах. Я должен прийти к этому; я почувствую, когда это будет. Но сколько придётся ждать?..

Ты говоришь - терпение и покой; мне знакомо значение этих слов, но я не могу понять, какой смысл вкладываешь в них ты. Иногда мне кажется, что я достаточно терпелив и держу себя в руках, но ты всё равно недоволен, и это приводит меня в состояние, близкое к отчаянию. Ты не выказываешь гнева, не бываешь жесток - даже наказывая, ты смотришь на меня со спокойной печалью и почти болезненной нежностью. И с терпением!.. Ты чудовищно терпелив.

«Мне будет больнее, чем тебе», - эта кошмарная, лицемерная, иезуитская фраза российских родителей от тебя прозвучала бы чистой, беспримесной правдой. Но ты вообще мало говоришь.

Почему ты так мало говоришь?.. Я в этой роли говорил гораздо больше - я вообще люблю поговорить. А ты - нет. Мне кажется, ты боишься, что слова могут что-то разрушить. Твои слова, редкие и весомые, падают в моё вынужденное отчаянное безмолвие, как камни в воду. Ты роняешь их по одному, осторожно, без всплеска. Тихая поверхность скрывает тёмные источники. Под землёй таится жар...

Я почти задремал под твоими руками, точнее, впал в какую-то странную медитацию. Но тут ты отрываешься от меня, молча встаёшь и уходишь.

...Куда ты?.. Я чувствую, как на затылок будто плеснули кипятком. Куда ты?.. Ты заметил, что я всё-таки позволил себе забыть, уйти от твоего взгляда? Ты сердишься? По тебе никогда не поймёшь. Мне встать? Мне идти к себе? Ты ничего не сказал, почему ты опять ничего не говоришь!.. это же страшно - всё время окунать меня в молчание, как младенца в купель, как щенка - в бочку с водой... Я лежу, уткнувшись лицом в простыню, я слеп, глух и нем, я плыву в пустоте, потеряв точку опоры.

Ошейник врезается в горло, и тело наливается тяжестью.

Мне кажется, что прошло уже много времени, слишком много. А тебя нет.

Это - твой гнев? Ты гневаешься на то, что я не могу понять? Ты ТАК наказываешь меня?

Или ты просто отошёл выпить воды?

...Взял и оставил?.. Вот так просто - взял и оставил?..

Ошейник душит меня.

Я хочу задохнуться.

...Ты возвращаешься.

По тому, как ты идёшь, по твоим шагам я слышу, что у тебя что-то в руках. Я пытаюсь скосить взгляд, ты наклоняешься к моему лицу, заглядываешь в глаза, тыльной стороной ладони проводишь по щеке; большим пальцем оглаживаешь бровь.

- Всё будет хорошо, мой мальчик, - говоришь ты.

Я вижу эту вещь, ту, которую ты принёс, она покачивается прямо перед моими глазами. Это ремень, широкий, тяжёлый кожаный ремень, я хорошо помню его в своих руках. Ты снял с него пряжку, вот почему ты задержался. Ты снял пряжку, чтобы мне не было слишком больно.

Ты кладёшь его на кровать. Потом берёшь меня за запястья - твои прикосновения теплы, теплы и любовны, от этого мне сразу хочется плакать - и заново вытягиваешь мои руки по швам. Я не заметил, когда успел поменять их положение. Я нарушил твой приказ. Но в тебе опять нет гнева. Никакого гнева. Только терпение.

- Мой мальчик, - говоришь ты. - Будет больнее, чем до сих пор.

Валера:

Ты сидишь на столе. Ты ласковый. Почему в твоих руках плеть?

Ты ласковый! Брось её, она не нужна тебе. Я рассматриваю твои плечи. Мне
хочется запомнить каждый миллиметр. Боже, как болят мои запястья! Ты всегда
грубо связываешь их. Я хочу поймать твой взгляд. Мне нравится, когда ты
обжигаешь меня... Посмотри же на меня... Но ты смотришь на эту плётку. О чём ты
думаешь? Брось её! Я же вижу, что она тебе тоже не нравится! Но ты сжал её. Ты
идёшь ко мне.

- Дэн...

Ты смотришь в мои глаза. Отдал бы всё на свете за этот взгляд... Ты сел на кровать. Почему ты молчишь?

- Дэн, что случилось? – тихонько спрашиваю я, поглаживая тебя по спине.

- Ну, убери руку.

Тебе нравится. Я знаю. Я чувствую. Но я слушаюсь тебя.

- Дэн, детка... – начинаю я, но ты встаёшь и идёшь к балкону.

Ну что я делаю не так?

- Ты боишься... – внезапно сказал ты.

- Я?.. Что? Я не понимаю...

Ты повернулся ко мне. Я смотрю на плётку.

- Подними глаза.

- Дэн... объясни... я...

- Хочешь сок?

Сок? Почему сок? Ты не выспался...

- Хочу...

Зачем я это сказал?

Ты возвращаешься. Ты держишь в руке стакан сока. А в другой плётку.

- Персиковый. Пей.

Я слушаюсь. Я пью этот сок. Зачем? Ты улыбаешься...ЧТО??? Ты улыбаешься? Ты забираешь у меня стакан, ставишь его на стол. Ты берёшь меня за запястье. Я смотрю на плётку. Ты подносишь мою руку к своим губам. Ты целуешь моё запястье...

- Я больше не буду.

- ...что? Дэн, я не...

- Не буду связывать тебя.

- Как? Почему?

- Тебе это не нравится.

- Но...

- И мне тоже.

Ты целуешь меня в губы...

- Я с ума схожу... У меня кровь вскипает... Я не хочу плётку... больше никогда! Какой ты горячий... Ты сносишь мне крышу...

- Почему ты раньше не сказал?

- Что? О, Боже!!! Я сейчас всё это сказал???

- Да, детка... – сладко проговорил ты.

Что же мне теперь делать?

- Ммм... какие у тебя сладкие губы... – протянул ты, облизываясь.

Я смотрю на... где плётка? Я оглядываю всю комнату. Она там, у балкона.

- А как же...

- Может, ты мне, всё-таки, скажешь?

Я молчал. Ты ждал.

- ...Дэн... посмотри мне в глаза... – прошептал я.

Да-а-а... Да! Этот взгляд...

- Не молчи, глупый! Ненавижу, когда ты молчишь! – ты взял меня за подбородок. Ты целуешь меня. Ты повалил меня в постель. Я скольжу рукой по твоей спине, между лопаток. Тебе приятно. Я знаю.

- Дэн...

- Да, Валера?

- ...

- ...скажи мне... - жарко прошептал ты, касаясь моих губ.

- ...Дэн... я люблю...

Мы целовались всю ночь. Я не молчал. И ты не молчал. Утром ты ушёл, сказав: «Я позвоню...»

Я сидел у окна. Я не понимал до этой ночи, что значат слова.

Что-то не так. Тихо. Пусто.

Телефон напугал меня.

- Алло?

- Привет, детка... Я соскучился... Расскажи мне что-нибудь...

Это ты... Какую фигню я впариваю тебе! Но тебе приятно. Я знаю. Я знаю, что ты улыбаешься...

Предыстория...

Моя комната» у родителей – такая же моя, как Луна с неба, смешно. Нельзя постеры, нельзя врезать замок. Сам его купил – нельзя!!! Мать вашу!!! Я так часто хлопаю там дверью, что она скоро отвалится. И, наверное, так сразу станет лучше – полный обзор ещё из коридора. А я постою, руки за спину, не сломаюсь.

Вино – мне. У тебя, конечно, опять только пиво. Бутылка легла наискосок и врезалась в спину, но я не снимаю рюкзак. Так лучше. Будто прижался кто-то, обнял за плечи. Мне сегодня хреновей обычного.

Автобус, подвывая, уехал. Темно, туман. Птицы не поют. Я начинаю мёрзнуть. А до тебя ещё далеко. Дальше пешком.

Нахожу свои камешки. Специально собраны и сложены на выступе – бросать в окно. Сначала постоял, покурил. У тебя там, наверху, свет, бормочет радио. Можно подумать, Бог весть как уютно. Деревенская нора. И ты сидишь и напиваешься, как обычно.

Я ловлю ключи и обхожу дом. Замок знаю уже на ощупь, и что дверь надо приподнять, а то заскрипит, знаю тоже. Обошлось, твой папаша не потревожен. Ты, сволочь, даже не зажёг свет на чердачной лестнице. Но возражать не приходится, хорошо, что вообще пускаешь. Спасибо, блин, большое.

Мы сидим, каждый со своей бутылкой, и говорить нам не о чем. «Как дела – нормально, а твои – тоже ничего – а, ну ладно». Всё как всегда, как каждую пятницу. С высоты надувного матраца хорошо видно хлам под твоей кроватью. Мой бы старый хрен тут развернулся. Мать я не понимаю – почему с этим, почему нельзя вообще ни с кем?

- Ладно, пора спать, - говоришь ты и ставишь пустую бутылку на пол. Раздеваемся, задевая друг друга. Холодно. Даже не то, что холодно, а... более сыро, чем в городе, что ли. Промозгло. Но я всё равно снимаю всё до белья. Никогда не мог спать в рубашке, обматывается, зараза, и утром жёваная. Ты гасишь свет, вздыхаешь в темноте, и через пару минут отворачиваешься к стенке. Я не вижу этого, но ты всегда засыпаешь одинаково. Потом ещё подтянешь одеяло повыше, до носа – шорох – есть. Я ещё долго лежу с открытыми глазами. Мне не согреться, мне отчего-то очень горько. Такая горечь, выжимает слёзы. Вот, я приехал к другу. И что?

Когда-нибудь у меня будет собственный дом. Неважно какой. Первым делом я сделаю дубликаты ключей – для тебя. А вторым – прибью на дверь табличку «отчимам и собакам вход воспрещён».

...Блин, а матрац-то дырявый. Я практически на полу. То-то так замёрз. Блин, твою мать. Честнее уж просто на половицах. С досады я саданул кулаком в темноту перед собой и попал костяшками по какой-то мебели. Вот же чччёрт!..

- Дэн, что там у тебя? – сонный голос справа сверху.

- Всё нормально.

- Извини, я думал, что заклеил его хорошо... иди сюда. Я подвинусь.

Только значительно позже, через много лет, я признался себе, что ждал этих слов в каждый приезд, ждал больше всего в жизни. И как я благодарен, что ты произнёс их так просто и не поставил меня в дурацкое положение.

А тогда я просто нырнул под твоё одеяло. И ты перестал притворяться, что хочешь спать, развернулся и полез через мою голову за сигаретами. Я не хотел, чтобы ты включал свет – ты его не включил.

- Мне тоже. Мои кончились.

Курим в темноте. Мне уже как-то не странно, что мы в одной постели. Нормально. Здесь тепло, ты прямо горячий, или это у меня такие холодные руки.

- Блин, Дэн, хватит щупаться, пепельница вот.

- Извини.

- Ничего, это было забавно. Я не боюсь щекотки, а ты?

Не знаю, что заставляет мой рот выговорить:

- Хочешь проверить?

Нормальные такие пацанские подколки. Через несколько минут ты меня беспощадно заломал, не вывернуться, ты намного тяжелее, и у нас обоюдная эрекция.

- И что теперь? – шепчешь ты мне в лицо.

- Ты начал, ты и продолжай, - шёпотом же отвечаю я и закрываю глаза. Я не хочу знать. Ты языком открываешь мои губы и коленом раздвигаешь шире мои ноги. Через минуту захват ослабел, и я мог бы сбросить тебя на пол, но я занят только тем, что повторяю всё, чему только что научился сам. Единственное, что ещё бьётся в голове – говорят, в первый раз это страшно больно. Чёрт знает о чём я думаю, пока мы сдираем друг с друга бельё и начинаем всё заново, с поцелуев. У тебя щетина, и представив себе возможный вопрос, допустим, найдётся такой дурак, чтобы его задать, – «это твоя девушка так тебя оцарапала?» - я смеюсь прямо тебе в рот.

...Когда я выхожу из автобуса, ты делаешь шаг навстречу из-под козырька остановки. Ты принёс зонт и резиновые сапоги для меня, потому что сегодня у вас тут целый день дождь. Автобус ушёл, и никто не видит, как мы идём по просёлку, держа зонт вдвоём, и из-за того, что ты выше, мне капает на голову.

Чтобы что-то получить, всегда нужно что-то отдать.

НИЖЕ, ЕЩЁ НИЖЕ...

Да лобзает он меня лобзанием уст своих.

Песнь песней...

Лоб. Гладкий, влажный от испарины.

Виски. Они мягче и теплее. На правом я чувствую, как бьётся спрятанная под кожей жилка.

Твёрдый абрис скул. Кожа на щеке – тонкая и нежная. Под глазами – ещё тоньше и нежнее. Ты прикрыл глаза, твои ресницы царапают мне губы.

Ухо. Упругие контуры раковины, маленькая, мягкая мочка. Металл серёжки звякает о мои зубы.

Рот. Судорожный выдох обдаёт меня теплом, и я слышу едва различимый звук, с каким раскрывается созревший плод. Хочу попробовать на вкус. На языке чуть солоно, самым его кончиком я ощущаю незаметные глазу трещинки на твоих губах, а потом трогаю их влажно-шёлковую изнанку.

Ямочка между нижней губой и подбородком. Ниже. Ниже. Медленно... Нет, лежи спокойно.

Шея. Там, где под кожей и мускулами скрывается горячий ток крови, пульс бьётся на пределе – кажется, что я трогаю губами землю, под которой текут раскалённые реки, и мои поцелуи приближают землетрясение. Сейчас, как никогда, я кажусь себе богом, создавшим тебя из собственной плоти; моё дыхание – это ветер для тебя, моё семя будет для тебя живительным дождём. Я радуюсь, глядя на тебя – ты весь, весь такой, как было задумано, и всё в тебе – моё.

Адамово яблоко, хрупкий, беспокойно вздрагивающий бугорок – я мог бы раздавить его одним движением руки, и ты ничего не смог бы сделать, чтобы помешать мне, ведь я – бог. Но я добр и не сделаю тебе ничего дурного.

Ключицы – холмы и нежные долины, здесь всё дышит, вздымаясь, и мелкий пот росой выступает в ложбинках.

Подмышка – выстеленная бархатом, глубокая, с мягкой порослью внутри. Крепкий, мужской запах, его не уничтожишь никакой парфюмерией. Я люблю его, как и все твои сокровенные запахи.

Вольно, широко отброшенная рука. Лазурный ручеёк вены, прихотливо извиваясь, сбегает по ней, и я следую языком за его течением – через излучину локтевого сгиба, минуя островки родинок, к дельте запястья. Весь, весь мой.

Лежи спокойно.

Грудь. От моего дыхания – тёплого ветра, обдающего её – твердеют и вздымаются соски, и края ареол обозначаются под моим языком бисерной строчкой. И от твоего вздоха – жаркого вздоха истомлённой земли – меня приподнимает на тебе, как волной.

Со своей высоты я смотрю на покатый склон, переходящий в гладкую равнину живота с тёмным кратером пупка посередине, от которого едва намеченная, тонкая дорожка ведёт к твоему вздыбившемуся естеству – там, в самой сердцевине, рождаются землетрясения и цунами.

Я хочу, чтобы ты лежал спокойно, потому что путь долог, а я должен пройти его весь, до конца. Не сразу к главному, ведь у нас много времени. Я хочу дойти до конца, до самого низа, хочу послушать, как бьётся пульс на твоих лодыжках, и поцеловать пальцы твоих ног.

Весь, весь мой. Созданный мной, созданный для меня. Горячий, изнывающий, покорный.

Мой.

Я так хочу сказать «ЛЮБЛЮ».
Но ты ведь в это не поверишь,
Обжёгшись пару раз пойму,
А вдруг ты чувств моих оценишь.

И словно, как угли гореть
И разгораясь пламенея
И никогда не угасать,
А я сижу и жду старея.

Раздуть большой огонь любви -
Хочу не просто стать я другом,
Твоим хранителем судьбы,
Твоим спасательным быть кругом.

Хочу мужчиной тебе быть,
Хочу быть парнем, кем угодно.
С тобой хочу, поверь, я жить -
Тобой дышать всегда свободно.

Тебе молиться, всё отдать,
И как святыне тебе верить.
Как много должен я сказать -
Года тебе отдать, отмерить.

Любовь твоя, чтоб взяв вломилась
В святилище души моей,
И чтоб ЛЮБОВЬ не устыдилась,
А только чтоб была твоей.

С тобою выросли чтоб крылья -
Хочу летать я над тобой.
Прожить с тобою без насилия,
Без слов и пошлости людской.






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 34
© 05.01.2021 Человек Дождя
Свидетельство о публикации: izba-2021-2986056

Рубрика произведения: Проза -> Эротика
















1